Деньги не пахнут 3

Глава 1

После того как Раймонд обмолвился о переманивании, воздух в комнате будто стал плотнее, напитался ожиданием. Он заговорил спокойным, ровным тоном, словно ювелир, берущийся огранить камень:

– Названия пока раскрыть не могу, – произнёс он, перелистывая бумаги и не глядя в глаза, – но речь идёт о семейном офисе одного давнего клиента. Под управлением около трёхсот миллионов долларов.

Слова прозвучали тяжело, будто упали на стол свинцовыми гирями. Семейный офис – это не просто фонд, а личная крепость богатой семьи, созданная для того, чтобы её капитал множился без лишних глаз и ушей.

В памяти скользнула безумная мысль: "Только бы не Киссинджер…" Но разум тут же отрезвил: смешно. Каким бы почётным дипломатом тот ни был, такие суммы в личных активах маловероятны. Значит, другой клиент, из числа тех, кто прячется за спиной Раймонда.

И тут раздалось новое предложение, неожиданное, словно резкий аккорд скрипки среди размеренного хора:

– Можешь полностью взять под управление портфель в сфере здравоохранения. Около ста миллионов.

Внутри всё дрогнуло. Для новичка, едва год назад переступившего порог инвестиционного банка, это звучало невероятно. Обычно путь растягивается на долгие, изнуряющие годы.

У многих сложное представление: будто каждый сотрудник банка сразу торгует ценными бумагами. Но реальность суровее. Аналитик сперва два года учится азам, потом ещё пару лет послушно выполняет указания старшего управляющего. Лишь на четвёртый год разрешается осторожно предлагать идеи, но даже тогда – без права касаться реальных средств. Всё, что допускается, – так называемый "теневой портфель": бумажная имитация инвестиций, где считаются гипотетические прибыли и убытки. И только к шестому году подбирается очередь до настоящих клиентских денег. Настоящая ответственность обычно приходит лишь спустя семь, а то и девять лет.

А теперь Раймонд словно одним взмахом срезал все ступени лестницы.

– Значит, речь идёт о полноценной позиции управляющего? – прозвучал осторожный вопрос. – Или хотя бы младшего PM?

– Начнёшь как младший, – кивнул Раймонд, – а дальше будет видно.

Скепсис, конечно, был уместен. Но Раймонд продолжал уверенно, с тем тоном, где сквозила власть человека, привыкшего открывать двери там, где другим всегда будет закрыто:

– В обычном фонде это невозможно. Но семейный офис живёт по иным правилам. Если я подтверждаю твои способности, проблем не будет.

Он не торопился, будто нарочно смаковал каждую приманку.

– Базовая зарплата – триста тысяч долларов. Это только основа. Бонусы отдельно.

Триста плюс триста – выходит шестьсот. Сумма кружила голову, как терпкое вино. Но….

– Более того, – продолжал Раймонд, – здесь можно позволить себе рискованные стратегии. Правила мягче. Полная свобода действий.

Вишенкой на торте стало последнее:

– Представление клиента на закрытых инвестиционных встречах. Туда не попасть обычному аналитику. И никакого запрета на открытие собственного фонда. Мой предшественник именно так и поступил – а клиент выделил ему сто миллионов в качестве стартового капитала.

В комнате повисла тишина, лишь часы на стене тихо отстукивали секунды. Словно в воздухе пахнуло пряностью дорогого табака, сладким и тягучим.

Предложение было подано мастерски. Всё выглядело так заманчиво, что рука сама тянулась согласиться. Но под всей этой роскошью слышался едва различимый скрип капкана.

Это не щедрость. Это ловушка.

Планы Раймонда пахли тем же холодным расчётом, что и уловки Джерарда. Тот тоже любил ставить капканы – сладкие, блестящие на поверхности, но внутри начинённые сталью и ядом. Казалось, эта привычка передавалась в их семье, как наследственная болезнь.

Конечно, Раймонд сдержал бы обещания. Он бы вывалил на стол заманчивые суммы, позволил управлять внушительным портфелем, открыл двери в мир закрытых раутов, где звучат бокалы и пахнет дорогим парфюмом. А потом, когда чувство уверенности пустило бы корни, одним движением пера выдернул бы почву из-под ног – увольнение, холодное и официальное.

Истинная цель проста: сломать карьерный маршрут.

На Уолл-стрит всё давно поделено на невидимые ступени. Инвестиционный банк – это что-то вроде обязательного двухлетнего колледжа. Отсидел срок, набрал базу – можно двигаться дальше. Не дотянул – в глазах коллег навсегда останешься выскочкой, не выдержавшим экзамена. Разве что переход в уважаемый хедж-фонд спасает репутацию – как будто выпустился досрочно.

А вот семейные офисы… В их коридорах пахнет не азартом биржевых сделок, а мягкими коврами и старым деревом сейфов. Там не слышно грохота больших денег – только шёпот состоятельных хозяев, решивших держать капитал при себе. Для настоящих волков с Уолл-стрит это нижняя ступень, почти изгнание. Пойти туда – значит поменять мечту о высшей лиге на должность тренера в провинциальной команде. Обратной дороги оттуда почти нет.

Раймонд именно к этому и толкал. Готов был пожертвовать деньгами ради одного – выбить из игры и лишить будущего, потому что угроза с его стороны по-прежнему оставалась ощутимой. Здравый смысл подсказывает: лучше отказаться. Видишь капкан – не суйся. Но разве бывают в мире вещи бесполезные? Даже ловушки иногда можно обратить в оружие.

Ведь за всем этим манёвром маячит куда более важная цель – встреча с адвокатом Мосли. Без его сведений не откроется дверь к главному: разоблачению "Теранос". Этой компании, возведённой на обмане, на лжи, прикрытой сияющей оболочкой инноваций. Но как понимаете, это десятое, здесь главное полученый имидж.

Нужно собрать доказательства, заставить инвесторов увидеть правду и перетянуть их капиталы. Итоговый замысел прост и дерзок: десять миллиардов под управлением. С этой суммой можно запускать собственный фонд и диктовать правила. Тогда никакие "два года в Goldman" не будут иметь значения – весом останется только размер активов.

Поднять жалкие сотни миллионов – всё равно что бросить престижный университет ради дешёвой забегаловки. Но старт с десяти миллиардов – это как выпуститься из Гарварда в пятнадцать лет и тут же возглавить единорога.

Для этого придётся добраться до сути аферы "Теранос". А сделать это непросто: компания не торгуется на бирже, не открыта для любопытных глаз. Доступ к её внутренностям – как охота в тёмной чаще, где зверь скрывается за каждым шорохом листвы. Информация о "Теранос" прячется за толстыми шторами закрытой компании: публике ничего не обязаны показывать, отчёты видят лишь инвесторы. Если семейный офис, управляемый клиентом Мосли, вложил туда деньги, то отмахнуться от заманчивого, пусть и подозрительного предложения было бы неосмотрительно.

– Что скажете? – Раймонд прищурился, ожидая ответа.

Пальцы коснулись подбородка, в комнате повисла пауза, наполненная тиканьем часов и приглушённым гулом улицы. Потом воздух прорезал тихий, усталый вздох.

– Придётся отказаться. Сейчас уходить из "Голдмана" нельзя. Срок ещё не завершён, а резкий поворот способен перечеркнуть карьеру….

Слова звучали откровенно, почти беззащитно. Лёгкая тень сомнения в голосе делала отказ убедительным, даже безопасным.

Раймонд, будто ждавший именно такой реакции, сразу принялся убеждать.

– Странно слышать такое от любителя риска. Разве не вами движет принцип "высокий риск – высокая прибыль"?

– Верно, но в данном случае риск слишком велик.

– Зато и награда впечатляет.

– Честно говоря, награда не соизмерима с ценой. Управлять фондами можно в любой момент.

На самом деле, управление средствами клиентов через теневую схему уже шло полным ходом, так что обещание "свободного доступа к капиталу" звучало пусто.

– Вот если бы речь шла об опыте, которого "Голдман" не даёт…, – слова повисли в воздухе.

– Каком именно? – Раймонд подался вперёд.

– Венчурное направление. Алгоритм, настроенный на нераскрученные стартапы, мог бы приносить запредельную прибыль. Но доступ туда ограничен….

– К счастью, половина портфеля как раз состоит из венчурных вложений, – заметил Раймонд. – Хозяин любит входить в "ангельские" раунды или участвовать в сериях.

Запахло "Тераносом". Вероятность, что среди инвесторов этого офиса скрываются клиенты Мосли, была слишком велика.

Последовал долгий вдох, потом – тяжёлый, почти сожалением окрашенный выдох.

– Простите… предложение заманчиваое, но риск всё же перевешивает.

– А я-то думал, что вы уверены в своих силах, – холодно усмехнулся Раймонд. – Похоже, ошибся.

– Тут дело не только в навыках. Даже при успешной работе клиенту может не понравиться стиль, и тогда – увольнение. Характер у меня не самый удобный….

Фраза звучала как отказ, но в ней оставалось достаточно щелей, чтобы просунулась рука для дальнейшего торга.

– Разве что… если бы существовал испытательный срок, – прозвучало почти невзначай.

– Испытательный срок? – Раймонд вскинул бровь.

– Скажем, полгода. Чтобы привыкнуть друг к другу, попробовать силы в качестве советника при реальном портфеле…, – мысль оборвалась, и тут же последовало энергичное отрицание. – Нет, вряд ли. "Голдман" не допустит.

– Не факт, – улыбнулся Раймонд. – Если захотеть, выход найдётся.

– Но ведь правила компании….

– Конечно, официально так нельзя. Но есть обходные пути. – В уголках губ Раймонда блеснула уверенная ухмылка.

С его связями и капиталом убедить "Голдман" – вопрос техники.

– Всё же позвольте взять время на размышления. Слишком неожиданное предложение.

– Разумеется. Но надеюсь, что ответ будет положительным.

– Подумать стоит, – прозвучало спокойно.

Внутри же решение было принято: играть в нерешительность дня три. Согласие с первого шага вызвало бы подозрение, а трёхдневная пауза – самое подходящее прикрытие.

Чтобы убедить собеседников в том, что крючок проглочен, приходилось вести себя осторожно, словно пробуя воду кончиком пальца. Всё должно выглядеть так, будто решение зреет медленно, шаг за шагом. Если условия уже расставлены как следует, можно и в "Голдмане" удержаться, и одновременно под видом советника подкармливать семейный офис. Такой двойной ход открывает дорогу к сведениям о "Тераносе", не разрушая собственную карьеру. Самая тяжёлая задача будто бы сдвинулась с места.

Значит, пора переходить ко второй – удержать Джерарда от досрочного вывода вложений. На деле это оказалось куда проще, чем представлялось: сама ловушка Раймонда словно подтолкнула в нужную сторону. Вопрос был лишь в том, как плавно подвести разговор к теме.

К счастью, инициатива исходила от него.

– Кстати, насчёт условия о выводе средств. Может, сделаем исключение хотя бы на этот раз? – голос Раймонда прозвучал мягко, но под словами чувствовалось давление, будто тяжёлый камень лег на стол. Предлагалось послабление для Джерарда в обмен на удобное кресло в семейном офисе. Но граница была проведена сразу и жёстко.

– Это невозможно. Управляющий фондом не имеет права нарушать правила ради личных связей или чьих-то просьб.

Правила остаются правилами, особенно там, где речь идёт о деньгах инвесторов. Исключения превращают их в пустую бумагу. Эта мысль была высказана отчётливо, без единой тени сомнения. Взгляд упёрся прямо в глаза Раймонда.

– Позвольте узнать, зачем вообще нужен этот досрочный вывод? – вопрос прозвучал твёрдо, с едва заметной ноткой укоризны. – Неужели кто-то усомнился в том, что фонд способен управлять капиталом в сто пятьдесят миллионов?

На лице Раймонда мелькнуло смятение. Только теперь до него дошло, как сильно подобный запрос разрушает все прежние комбинации. Приманкой ведь служил портфель на сто миллионов, а интереса не проявлено. Если в этот момент зазвучит требование о выводе, получится, что доверия к способностям вовсе нет. На таких условиях уходить из "Голдмана" бессмысленно.

Схему, похоже, приходилось срочно латать.

– Дело не в этом, – поспешил уточнить Раймонд. – Ваши способности сомнению не подлежат. Но Джерард ещё молод. Слишком много желаний, когда в руках такие суммы.

Значит, причина кроется не в сомнениях, а в юношеском желании сорить деньгами. Глаза вновь встретились с его взглядом.

– Тем более обязан противиться, – прозвучало с жёсткой уверенностью. – По моим расчётам, за год капитал может вырасти минимум на триста процентов. Тратить средства на прихоти – недопустимо для профессионального управления активами.

Повисла густая тишина.

– Конечно, если доверия к моим способностям нет, ничего поделать нельзя…, – слова прозвучали ещё раз, словно молот по наковальне, подчёркивая главную мысль: вывод средств теперь равен признанию недоверия.

Карьеру менять на пустые обещания невозможно.

Ловушки вообще редко бывают бесполезны – и эта неожиданно обернулась против её же создателя. Ситуация превратилась почти в заложничество: либо капитал остаётся на год, либо теряется возможность расставить капкан.

– Так что же будет дальше? – вопрос прозвучал холодно и твёрдо, словно последний удар в этой партии.

***

Как только за Сергеем Платоновым закрылась дверь, Раймонд медленно повернулся к Джерарду. Взгляд его был тяжёлым, словно камень, и в голосе прозвучала едва заметная усмешка:

– Понимаешь ли ты, что сейчас произошло?

Он даже не стал поднимать вопрос о выводе капитала. Само это молчание было испытанием – нужно было убедиться, уловил ли сын суть.

Джерард, не дрогнув, ответил уверенно:

– Да, всё ясно. Если Сергей перейдёт в семейный офис, мы сможем держать его под контролем. Его способности принесут нам прибыль, а в конце концов его карьера будет уничтожена.

По губам Раймонда скользнула довольная улыбка – сын уловил замысел без лишних подсказок.

– Верно, – тихо подтвердил он, ощущая в груди тёплую волну гордости.

Но в лице Джерарда вдруг проскользнула тень, словно облако набежало на солнечный свет.

– Что-то гложет тебя? – спросил отец, внимательно вглядываясь.

– Нет… просто чувство странное, будто всё сделано не моими руками, а твоей властью.

В голосе сына звучала лёгкая вина, будто тяжёлый камень придавил грудь.

Раймонд глубоко вздохнул, положил ладонь на плечо сына, тяжёлую и тёплую.

– Неправда. Это твоё решение. Ты убедил меня, ты вёл этот разговор и довёл его до конца.

– Но… – Джерард опустил голову, тень сомнения не уходила.

– Понимаю. Это всё влияние семьи по материнской линии. Не беспокойся. Для них всё будет выглядеть так, будто ты использовал меня как ресурс, – сказал Раймонд с мягкой улыбкой, словно пытался согреть этим жестом.

Но слова эти, вместо облегчения, только усилили горечь в глазах Джерарда.

– Хотелось доказать, что способен справиться сам…, – прошептал он, и в голосе проскользнула ненависть к себе.

– Не спеши, – мягко произнёс отец.

– Но….

– Знаю, о чём думаешь. Кажется, что, опираясь не на собственные силы, а на фамилию и связи, выглядишь бездарным.

Джерард кивнул, не поднимая глаз.

– Именно так. В таком возрасте всё ещё зависеть от помощи отца….

Раймонд помрачнел.

– По-другому нельзя. Представь велосипед. Большинство катается на двухколёсном, падает, сдирает колени, учится на ошибках. А тебе пока положены дополнительные колёсики.

– Точнее не скажешь, – тихо выдохнул Джерард.

– Но есть разница. Другие, даже упав, только локоть расшибут. А твоя ошибка может стоить десяткам семей работы, средств к существованию.

Обычный тридцатилетний может позволить себе пробовать, ошибаться, снова подниматься. Цена его промахов – лишь он сам.

У Джерарда же уже в руках была должность финансового директора. Одно неверное движение – и рухнут миллионы, сотни людей останутся без хлеба.

– Потому тебе и нельзя рисковать, как обычным смертным. У тебя нет права на роскошь проб и ошибок. Твои "дополнительные колёсики" должны быть с тобой дольше, и мир не простит даже единственного неверного поворота, – сказал Раймонд твёрдо.

– Понимаю, – глухо ответил сын.

В лице Раймонда мелькнула глубокая, почти отеческая жалость. Он знал, какой груз давил на этого юношу.

– Твоя дорога не похожа на чужие. И испытания твои – не их испытания. Не равняй себя с теми, кто падает и поднимается. Сравнивай только с теми, кто тоже вынужден ездить на трёхколёсных велосипедах.

Советы Раймонда звучали мягко, сдержанно, но в каждом слове чувствовалась глубокая отцовская забота и вера в сына. В кабинете стоял полумрак, плотные портьеры едва пропускали солнечный свет, и в этой тишине тяжёлый разговор тек неторопливо, будто вязкий мёд.

Вдруг дверь осторожно приоткрылась, и внутрь шагнул сотрудник клуба. Его голос, приглушённый и почтительный, нарушил размеренный ход беседы:

– Прибыл ещё один гость.

На пороге показалась Рейчел.

В тот миг весь зал будто ожил: взгляды, усталые и рассеянные, устремились к двери. Необычным было само появление женщины в таком месте, но куда сильнее внимание приковывала её красота – ясная, словно свежий весенний рассвет. Взоры присутствующих жгли кожу, и в лёгкой неловкости девушка слегка замедлила шаг, но, встретившись глазами с отцом, тут же нашла в себе силы для улыбки.

На губах Раймонда появилась теплая, невольная улыбка – словно свет, прорвавшийся сквозь тучи. Как могло случиться, что судьба подарила ему столь совершенную дочь? Но сегодняшний вечер был не временем для умиления. Лицо мужчины быстро приняло суровое выражение.

– Рейчел, правда ли, что ты привела Сергея Платонова в Фонд Каслмана? – спросил он, голосом твёрдым, но сдержанным.

Следовал долгий и осторожный обмен сведениями. Раймонд внимательно сопоставлял её слова с рассказом Платонова. Всё совпадало: именно Рейчел первой вышла на Фонд, именно она пригласила Сергея работать над созданием лекарства.

Однако в ходе этой проверки всплыло нечто неожиданное.

Причиной стал вопрос Джерарда:

– Ты ведь из-за этого и узнавала условия получения средств из траста?

Оказалось, Рейчел поделилась своими мыслями лишь с братом и собиралась снять деньги со счёта доверительного фонда.

На лбу Раймонда прорезались глубокие морщины тревоги.

– Рейчел, траст создан не для раздачи. Ты что, собираешься прожить жизнь, расточая его на других? – в голосе слышалась и забота, и недовольство.

Девушка торопливо качнула головой, будто оправдываясь:

– Нет, я не дарю деньги. Речь не о пожертвовании пятисот миллионов. Это инвестиция в Шона, шанс заработать и при этом использовать талантливого человека для собственных задач.

Её доводы были безупречны. В них сквозила холодная расчётливость, лишённая наивности. Стратегия, достойная опытного финансиста, – выгода без потерь. Рейчел вновь проявляла ту самую безукоризненность: красота, характер, ум.

Но в душе Раймонда тяжесть не рассеивалась. Он шумно вздохнул, наполнив воздух усталостью и грустью.

– Но зачем тебе непременно работать в этом фонде? – спросил он уже тише.

– Ради больных людей, ради исполнения их последней надежды. Это действительно важно, – мягко ответила она.

Слова её были благородны, и в них не чувствовалось фальши. Но вздохи Раймонда только участились.

– Ты могла бы уже начать жить своей жизнью.

Рейчел едва заметно улыбнулась – печально, с горечью – и качнула головой.

– Нет. Ты ведь знаешь почему.

И он знал. Память обрывалась резкой болью – тот летний день у озёрной виллы. Десятилетняя девочка, сорвавшаяся со скользкого настила в холодную воду, отчаянная борьба за дыхание, и старый смотритель, бросившийся в спасительный прыжок. Её вытянули на берег, но его сердце не выдержало.

– Он умер из-за меня… – шепнула она, и воздух в комнате потяжелел, пропитался вкусом вины и скорби, словно невидимой пылью.

Воспоминание о том, как каждую ночь приходилось утешать Рейчел в её рыданиях, до сих пор жило болезненным эхом. Тогда, много лет назад, в душе девочки поселилось тяжёлое чувство: жить придётся за двоих, ведь чья-то жизнь оборвалась, чтобы её собственная продолжалась. С тех пор она словно несла на плечах ношу, которую сама себе навязала, – совершать добрые дела, будто каждое из них искупало ту давнюю смерть.

В двадцать с небольшим лет Рейчел могла бы наслаждаться лёгкими удовольствиями, как её сверстницы – танцами до рассвета, беззаботными поездками, любовными интригами. Но богатая и прекрасная наследница выбрала иной путь: тяжёлый, полный ответственности, и именно это причиняло отцу наибольшую боль.

Раймонд, сдержав тяжёлый вздох, крепко сжал ладонь дочери. Его пальцы были горячими, уверенными, словно он пытался удержать её на земле, защитить от собственных демонов.

– Клифорд хотел бы видеть тебя счастливой, – сказал он с горечью и надеждой.

– Я счастлива, живя так, – прозвучало в ответ твёрдо, с огнём в глазах. – Эта работа – то, ради чего стоит жить. С первой же минуты, как услышала о ней, поняла: это мой путь.

В словах звучало не упрямство, а уверенность. И дело было не в том, что Раймонд противился её деятельности. Напротив, он надеялся, что служение другим со временем принесёт ей облегчение, вытеснит давнее чувство вины и откроет дорогу к собственной радости. Но тревога, словно тень, не уходила.

– Только держись подальше от того человека, – голос его прозвучал резче, чем он хотел.

Рейчел чуть удивилась, но быстро нашла в себе мягкую улыбку:

– Шон просто друг. Даже скорее знакомый, к которому можно обратиться за советом.

Для неё это казалось очевидным, но Раймонд видел иначе. Дочь слишком щедро делилась душевным теплом, слишком легко позволяла людям входить в её сердце.

– Этот человек не так прост, – подчеркнул он, глядя прямо в глаза.

Сомнений не оставалось: первое подозрение зародилось ещё со слов Джерарда, а сегодняшняя встреча лишь утвердила его в мыслях. Сергей Платонов был необычен. В его поступках не было ни злого умысла, ни заранее подготовленной ловушки для Джерарда. Невозможно было так тонко просчитать историю с "Генезисом". И всё же… рядом с Рейчел он оставался фактором опасности, камнем, не дающим душе отца покоя.

Это ощущение – почти физическое – походило на то, что испытывалось в присутствии самых могущественных клиентов: тех, кто вершит судьбы мира, кто одним движением пера меняет жизни тысяч. Давление, леденящее кровь. Странно и страшно было осознавать, что подобное чувство вызывается у него молодым парнем из России, едва переступившим двадцатилетний рубеж.

Именно поэтому мысль о том, что такой человек может оказаться слишком близко к его дочери, наполняла Раймонда мрачным беспокойством.

– Никогда не отдавай таким людям сердце, – сказал он глухо. – Их чувства иные, они отличаются от обычных людей.

Те, кто достиг вершины, не знают жалости и колебаний. Ради цели они используют любые средства. И если Сергей Платонов принадлежит к этому типу… то близость к нему может стоить слишком дорого.

Тяжёлое беспокойство не отпускало Раймонда: рядом с таким человеком Рейчел могла обжечься.

– Мы просто движемся к одной цели. На самом деле это он используется мной, – прозвучало уверенное признание дочери.

– Этого человека невозможно использовать, – отрезал отец.

– Всё в порядке. В детстве давно оставлено.

В голосе Рейчел звучала сила, но сердце отца всё равно сжималось.

– С работой фонда не будет никаких остановок. Ни отец, ни Джерард не вправе вмешиваться. Решение принято и останется за мной, – глаза её сверкали решимостью, которую невозможно было сломить.

Раймонд прекрасно понимал: спорить с таким взглядом бессмысленно. Оставалось лишь тяжело выдохнуть и произнести:

– Ладно. Но если станет трудно или понадобится помощь – немедленно сообщи.

С этими словами он дал клятву поддерживать дочь во всём. Но внутри зрел иной план: "Придётся самому разорвать их связь. Убрать Сергея Платонова из фонда и из Голдмана. Исключить любой контакт с Рейчел".

Утешением служила мысль, что для Платонова фонд "Каслмана" – лишь источник средств. Получит начальное финансирование, а дальше интерес угаснет. В конце концов, куда больше его должен был привлечь сам Раймонд – человек, обладающий властью и капиталом.

"Стоит только поднять этот вопрос…" – мысль, вспыхнувшая неожиданно, даже заставила его привстать. Но портить редкие часы семейного покоя ради деловой стратегии – ошибка, уже совершавшаяся прежде.

***

Вернувшись в свою комнату поздно вечером, около десяти, Раймонд не снял даже пальто – сразу открыл ноутбук. На экране замелькали документы по ключевым клиентам, вложившим значительные суммы в перспективный стартап. Холодный свет монитора ложился на его лицо, отражался в стёклах очков. Он откинулся в кресле, скрестил руки на груди.

– Уф… – сорвалось с губ.

Theranos, обещавший перевернуть рынок, тревожил его последние месяцы. Интуиция подсказывала: что-то не так. Но доказательств – ни крупицы. Прямое давление могло разрушить доверие клиентов – риск, на который идти нельзя.

В тот момент и появился Платонов. Мысль, крутящаяся теперь настойчиво: "Что если использовать его?"

Представить его как талантливого специалиста, подтолкнуть к проверке, дать возможность вскрыть истину. Да, шаг рискованный. Но даже если клиенты разгневаются – уволить Сергея всегда можно. Ведь изначально целью было именно это – избавиться от него в подходящий момент.

"Редкая карта в игре…" – промелькнуло в голове. Сергей Платонов был и вправду необычным козырем – талантливым, но лишним, законченным одиночкой. Почему бы не сыграть им?

После долгих раздумий решение оформилось чётко. Раймонд набрал письмо клиенту, быстро пробежался глазами по строкам и, не дав себе времени на сомнения, нажал кнопку отправки.

Глава 2

Ветер долгих приготовлений наконец-то донёс весть о том, что настал решающий час. Всё, к чему так упорно шла работа, начало складываться в цельный узор.

Дружба с Рейчел, бережно выстроенная с первых дней пребывания в этом мире влиятельных фамилий, открыла двери туда, куда чужаку путь заказан. Сквозь неё появился доступ к информации о "Теранос" – загадочной компании, о которой ходили громкие слухи и которую многие ставили на пьедестал будущей медицины.

Спустя три дня после встречи в "Метрополитен Клубе" звонок Раймонду расставил всё по местам. Решение принято – предложение принято: временно присоединиться к семейному офису в качестве консультанта.

– Всё хорошо, но как быть с "Голдманом"? Там совместительство под запретом…, – прозвучала осторожная реплика.

– Об этом можешь не беспокоиться, – в голосе Раймонда через телефонные щели слышалась непоколебимая уверенность.

И действительно, всё уладилось. Пути были не самые обычные, но гладкие.

Так появился "Heritage Partners Group". Формально – отдельный клиент, запросивший у "Голдмана" экспертное сопровождение. Для этого внутри банка создали рабочую группу, куда и встроили нового человека. Две недели бумаг, согласований, штампов – и двери распахнулись. Теперь можно было с гордостью перелистывать портфель "Heritage Partners", среди которого выделялось главное сокровище – досье на "Теранос".

Щелчок мыши, папка открылась – и горло предательски пересохло. Внутри вспыхнул азарт: если удастся разоблачить эту махину, то десять миллиардов долларов могут буквально обрушиться мне в руки.

Сложности не пугали. Устройство "Ньютон", их флагманский продукт, обещало невозможное: сотни диагнозов – всего из одной капли крови. Чудо-машина, о которой трубили все СМИ. Но всё нутро кричало: "Это обман". Подобных технологий в реальности не существовало. Значит, где-то должна быть щель, мелкая трещина в глянцевой оболочке. Оставалось найти её.

Ночи слились в одно бесконечное бдение: один день, второй, третий…. Страницы файлов шуршали под пальцами, словно листы старой библиотеки; глаза горели от усталости, но охотничий азарт подталкивал вперёд.

А затем – разочарование. Экран сиял сухими цифрами, а внутри холодело. Вся "техническая база" оказалась построена на двух столпах.

Первый – партнёрства. "Семь лет мы сотрудничаем с десятью из пятнадцати крупнейших фармацевтических корпораций", – утверждали документы. И это была правда. С 2006 года "Теранос" действительно вёл совместные проекты: их устройство выдавалось участникам клинических испытаний.

Пациент дома прокалывал палец, капля падала в прозрачный контейнер "Ньютона". Мгновение – и результаты уже у врача. Тот сверял показатели, вовремя корректировал дозы, предотвращал побочные эффекты, которые в иных условиях могли бы стать смертельными.

Идея выглядела безупречно. Почти как музыка будущего медицины. Только вот сама мелодия никогда не могла прозвучать в реальности. Потому что технологии, на которой всё это должно держаться, попросту не существовало.

Документы, представленные "Теранос" в качестве доказательств сотрудничества с фармацевтическими гигантами, выглядели внушительно лишь на первый взгляд. Бумаги сухо фиксировали лишь сам факт начала работы, словно парадные фотографии на свадьбе без единого кадра из семейной жизни после. Ни слова о результатах, ни строки о том, чем всё завершилось.

Сквозь строки проступала очевидная догадка: партнёры наверняка быстро поняли, с чем имеют дело, и один за другим отступили, прикрыв проект молчанием. Но догадки – не аргумент. Чтобы доказать обман, нужны были факты, а факты упорно прятались в недоступных архивах.

Один из собеседников на прямой вопрос лишь развёл руками:

– Данные по сотрудничеству с "Теранос" у нас не подтверждены.

– Значит, его вовсе не существовало? – прозвучало уточнение.

– Не совсем так. Вы говорите о документах 2006 года? Если проект тогда свернули, то через три года материалы ушли в холодное хранилище. Возможно, они там. Холодное хранилище – цифровое кладбище, где миллионы забытых файлов ждут, пока их окончательно не поглотит тьма серверов.

– Иными словами, проект провалился?

– Да, но провал не всегда говорит о несостоятельности технологии. Причины бывают разные.

Получить доступ к архиву оказалось невозможно: в документах речь шла о закрытых наработках, подпадающих под охрану корпоративной тайны. Даже инвесторы "Теранос" не имели права заглянуть туда напрямую. Дверь оказалась наглухо заперта.

Пришлось искать новый след.

Вторым "доказательством" компании оказалась ссылка на исследование, проведённое в альма-матер – медицинской школе при Университете Джонса Хопкинса. В отчёте значилось: "В 2010 году компания предоставила собственные данные для оценки перспективности технологии". Ниже шли фамилии пяти профессоров.

Попытки дозвониться до них ни к чему не привели. Секретари вежливо обещали передать контакт, но трубки так и оставались немыми. Оставалась единственная возможность – личная встреча. Но вырваться в Балтимор в рабочие часы "Голдмана" было невозможно.

На помощь пришли старшие коллеги по университету, ещё работавшие в госпитале Хопкинса. Один из них, человек любопытный и не лишённый упрямства, сумел найти профессора токсикологии и уговорил его поговорить.

Встреча оказалась плодотворной. Учёный прекрасно помнил визит "Теранос":

– Подход был интересный. Данные выглядели многообещающе.

– И всё же… технология могла быть реализуема?

– Сложно сказать. Мне показали только материалы, составленные самой компанией. Для реальной оценки нужны независимые эксперименты. Я просил прислать устройство для сравнительных испытаний, но они всё откладывали, а потом связь оборвалась.

Разговор закончился ничем.

Когда профессор узнал, что его имя уже используют в рекламных материалах "Теранос", лицо его потемнело. На следующий день пришёл документ – копия отчёта, составленного университетом. Там, среди сухих формулировок, чёрным по белому значилось: "Оценка выполнена исключительно на основе предоставленных компанией данных. Университет не проводил независимой проверки технологии".

А внизу второй страницы красовалась недвусмысленная приписка: "Настоящий отчёт не должен рассматриваться как одобрение продукта или услуги Медицинской школой Университета Джонса Хопкинса". И всё же "Теранос" вырвал из этого текста одно-единственное выражение – "высокий потенциал инновационности" – и выставил его как знак одобрения ведущего университета.

Картина складывалась тревожная: отказ от независимых испытаний, избирательные цитаты, манипуляции словами. Всё это выглядело как откровенная подмена. И хотя в руках оказался весомый кусок мозаики, ощущение оставалось странным – словно тень всё ещё закрывала главную часть рисунка.

Что же в этой истории вызывало такое беспокойство? Слишком уж небрежно всё выглядело. Обман был не из тех, что плетут опытные мошенники: ни тонкой подделки отчётов, ни подкупа исследовательских центров, ни хитроумных искажений цифр. Всё походило на наспех сработанную детскую проделку, заметную при первом внимательном взгляде.

Разве можно было обвести вокруг пальца весь мир столь топорным способом? Сомнение только усиливалось. Каким образом "Теранос" удалось взлететь до оценки в десять миллиардов долларов, имея за спиной такие шаткие доказательства? Где-то скрывался иной, настоящий ключ к разгадке.

Мысль мелькнула внезапно: "Рэймонд ведь не мог этого не понимать…" Человек, с которым довелось встретиться раньше, глупцом не был. Не мог он поверить в сказку, опираясь лишь на сомнительные бумаги. Значит, оставалось одно – разговор лицом к лицу.

Письмо с тщательно подобранными словами отправилось Рэймонду. Ответ не заставил ждать: "Завтра буду в 'Голдмане'. Ужин устроит?"

На следующий вечер ресторан неподалёку от башни "Голдмана" оказался местом встречи. Сквозь мягкий гул голосов, звон бокалов и запах поджаренного мяса за соседними столами Рэймонд, едва сделав заказ, положил смартфон на белоснежную скатерть. Металлический корпус холодно блеснул в свете лампы.

– Разрешите записывать беседу? – прозвучало его спокойное, но твёрдое заявление. – Такой принцип: все официальные встречи фиксируются.

Фраза заставила уголки губ дрогнуть, хотя наружу это не вырвалось. Слишком уж прямолинейно для юриста: кто станет откровенничать, если с первых секунд перед ним включают запись? Очевидно, собеседник полагал, будто перед ним лёгкая добыча.

Ответ прозвучал с такой же сдержанной улыбкой:

– Тогда придётся включить запись и с моей стороны.

На лбу Рэймонда лёгкая складка обозначила недовольство. Но вежливое объяснение развеяло паузу:

– Видите ли, у вас останется точная запись моих слов, а у меня – лишь туманная память. Легко может возникнуть недоразумение. Запись избавит от лишних споров.

Короткое раздумье – и согласие. Два красных огонька на экранах засветились одновременно, словно сигналы к началу шахматной партии.

Разговор начался без лишних прелюдий.

– В данных некоторых компаний обнаружены пробелы. Особенно в материалах "Теранос" не хватает самого главного.

– Как же так? По "Теранос" данных должно быть в избытке, – удивился Рэймонд.

– Бумаг действительно много, но львиная их доля посвящена рыночным перспективам.

Документы громоздились томами: договора с торговыми сетями, соглашения с Пентагоном, планы поставок, прогнозы продаж. Если верить этим страницам, к концу года компания должна была выручить сотни миллионов. Всё выглядело солидно и убедительно.

Но в сердце кипела одна мысль: "Продукта нет." Лишь пустая жестянка, оболочка без содержания. Технологии, о которой шла речь, в природе не существовало. И главное доказательство, техническое ядро – отсутствовало напрочь.

Причина всему должна была быть, иначе такой абсурд просто не объяснить. На лице Рэймонда отражался камень спокойствия, когда одно за другим выкладывались собранные факты. Сначала речь пошла о переговорах с фармацевтическими компаниями – и ни малейшего намёка на удивление.

– Если проекту уже много лет, естественно, он провалился, – произнёс он ровным голосом. – "Теранос" шёл вперёд через бесконечные ошибки и переделки. Особенно в начале провалов было немало.

Но потребовалось не прошлое, а свежие данные – живые доказательства, настоящая клиника, проведённая недавно. И тут Рэймонд неожиданно обронил:

– Несколько месяцев назад и мы просили эти материалы.

Юрист обязан был провести дью-дилидженс. Запросили документы, получили странный ответ: бумаги будто потерялись во время бесконечных переездов офисов. Мол, сейчас важнее сосредоточиться на запуске продукта, а поиск отложить.

– И что потом? – прозвучал вопрос.

– Бумаг так и не прислали. Но пришло заверение иного рода.

– Какого?

– Один профессор дал письменное подтверждение.

Вместо технических отчётов – сухое "поверьте мне". Звучало нелепо, но имя профессора оказалось весомым.

– Каррингтон из Стэнфорда. Он входит в совет директоров и числится техническим советником "Тераноса".

Имя громкое: звезда Стэнфорда, автор десятков работ, человек с безупречной репутацией. Если такой учёный заявляет о надёжности "Ньютона", сомнения уходят в сторону. Ради такого авторитета ожидание документов тянулось месяцами, пока всё не растворилось в тумане.

Вспоминался и другой профессор – токсиколог из Джонса Хопкинса, тот самый, кто когда-то оставил жёсткое условие: без независимой проверки верить нельзя. Но Рэймонд лишь пожал плечами:

– То было в 2010 году. С тех пор технологии шагнули вперёд.

– Но ведь "Теранос" использует документы с явными оговорками, преподнося их как доказательства. Это проблема.

– Может, случайная ошибка. Я ведь говорил: с самой технологией всё в порядке. Каррингтон это гарантирует.

Снова тот же круг: имя вместо факта. Но нужны были не обещания, а доказательства.

– Значит, только сам "Теранос" может их дать.

Вероятнее всего, и дальше всё утонуло бы в бесконечных отсрочках.

Взгляд упёрся в глаза Рэймонда:

– Эти документы необходимы, без них невозможно исполнить долг.

Ответ юриста прозвучал холодно и отстранённо:

– А что мне прикажешь? Я лишь представляю интересы клиента.

В словах чувствовалась осторожность. Сомнения у него были, безусловно. Но существовали и причины, о которых он не мог говорить вслух. Причины, что прятались под слоями обязательств и молчаливых договорённостей.

И если догадка верна, то прямых признаний от Рэймонда ждать бесполезно. Значит, оставался обходной путь.

В воздухе ресторанного зала висел густой аромат жареного розмарина и красного вина. Звон бокалов тонко ударял в виски. Сделав глубокий вдох, собеседник произнёс:

– Понял. Придётся решать самому. Но была ещё одна причина, по которой хотелось встретиться.

На лице Рэймонда впервые появилась искорка любопытства.

– И какая же?

– Нужна консультация по личному делу.

Уголки его губ дрогнули, возникла едва заметная улыбка:

– Хочешь нанять меня как адвоката?

– Именно так.

– Даже если это приведёт к конфликту интересов?

– Даже в таком случае.

Тогда Рэймонд молча потянулся к телефону и выключил запись. Второй огонёк на экране также погас. Наступила тишина, наполненная только тихим гулом зала и шорохом салфеток.

С этого момента разговор закрывался бронёй адвокатской тайны. Никакой суд, никакая полиция не имела права вытянуть слова из-под этой защиты.

Взгляд в упор, голос ровный, почти ледяной:

– Если вдруг окажется, что Холмс – мошенница, как поступишь тогда?

– Мошенничество, говоришь? Опасное слово, – брови Рэймонда чуть приподнялись, голос зазвучал мягко, как шелест бумаги, но с отчётливым предупреждением. Ни тени злобы, лишь холодная осторожность юриста, привыкшего к тонким граням закона.

– Без доказательств подобные обвинения могут обернуться иском о клевете. Лучше держать язык за зубами. Выиграть такой процесс сложно, но если кто-то решит досаждать, то уйдут месяцы и уйдут деньги, – слова его тянулись размеренно, будто капли дождя по оконному стеклу.

Адвокат уже был нанят именно для того, чтобы можно было говорить свободнее, прикрываясь тайной доверителя. Но вместо того, чтобы расслабиться, Рэймонд отвечал сухой юридической консультацией. Причина крылась на поверхности – недоверие. Тайна касается лишь адвоката, клиент же свободен разгласить услышанное. Разумно было ждать осторожности.

Впрочем, подобная игра тоже имела смысл. Одному можно было задавать прямые вопросы, другому – отвечать окольными путями, словно в старую игру "двадцать вопросов".

– Слышал о фирме "Моррисон и Салливан"? – прозвучал вдруг новый поворот.

– Нет, имя незнакомое.

– Это одна из ведущих юридических фирм Силиконовой долины, особенно на стартап-рынке.

Ниточка сразу потянулась к очевидному.

– Значит, работают на "Теранос".

– Верно. Их держат на постоянном окладе. В суд дел пока не доводили, но иски подают постоянно. Три-четыре случая точно, – голос Рэймонда оставался ровным, но в словах ощущалась тяжесть сведений, добытых через профессиональные связи.

Для большинства директоров иск – крайняя мера, почти отчаяние. Но у Холмс была иная привычка: первым делом звонить юристам при малейшей угрозе.

Неужели именно это позволяло афере так долго жить? Не прозрачность и не вера инвесторов, а железная хватка исков и запугивание каждого, кто задавал вопросы.

– Значит, в основном иски о клевете?

– Нет, чаще о нарушении конфиденциальности.

– Конфиденциальности?

– Утечка технологий. Собственных.

Сдержанный смешок сорвался непроизвольно. Какая уж там "собственная технология", если внутри пустая жестянка? Пустая телега громче всех гремит – выражение подходило идеально.

Лицо Рэймонда в этот миг стало каменным.

– Отнестись к этому стоит серьёзно. Стоит тебе публично назвать Холмс мошенницей – она без колебаний подаст в суд.

Решение разоблачить "Теранос" давно созрело. Иск был лишь вопросом времени, и страх не имел здесь места.

– Разве не невероятно трудно выиграть дело о клевете? – прозвучал вопрос, в голосе сквозило лёгкое недоумение.

Ведь в Америке свобода слова стоит на первом месте. Конституция сама защищает смельчака, и суды чаще всего склоняются в пользу слова, а не обвинения.

Но Рэймонд лишь качнул головой.

– В обычной ситуации – да. Но твой случай особенный. Есть шанс, что судья встанет на сторону истца.

Скользнул взгляд, и пальцы его медленно начали отсчитывать:

– Чтобы доказать клевету, нужны три вещи: ложное утверждение о факте, злой умысел и ущерб.

Голос звучал спокойно, но за этой тишиной чувствовалось давление, как перед грозой.

В комнате пахло кожей дорогих кресел и свежей бумагой, где-то на столе тлела свеча с лёгким древесным ароматом – чужая попытка приглушить сухость воздуха. Рэймонд говорил негромко, но каждое слово ложилось тяжело, как капля свинца в воду:

– Ситуация твоя особенная. Стоит заговорить о мошенничестве – инвесторы тут же выведут деньги.

В его голосе звенела та самая сухая ясность, которая не оставляет места для сомнений. Потери можно посчитать на калькуляторе: десять миллиардов испарятся, словно утренний туман над рекой. Обычно убытки – вещь расплывчатая, но в этом случае всё кристально ясно.

– Более того, – продолжал он, складывая пальцы в неторопливом счёте, – твои действия легко можно истолковать как злой умысел.

Слова резали слух, как скрежет ржавого гвоздя по стеклу.

– Но речь идёт об исполнении добросовестного долга управляющего активами, – прозвучал ответ.

Рэймонд качнул головой:

– Это справедливо, пока не случится встреча с Холмс. Если же доведётся столкнуться с ней напрямую… обстоятельства могут сыграть против.

Предупреждение прозвучало глухо, словно отдалённый раскат грома. В воздухе повисло ощущение неизбежного столкновения – каждый шаг обещал трение, повод для нового обвинения в "враждебности".

– Всё сводится к первому критерию – "ложное утверждение факта". Проигрыш грозит компенсацией за весь объём инвестиций. А это – астрономическая сумма.

Слова повисли в воздухе тяжёлым колоколом: десять миллиардов – цена ошибки.

Взгляд Рэймонда стал холоднее, серьёзнее, будто лёд проступил в его глазах.

– Суть исхода – доказательство самого факта мошенничества.

Схватка обретала форму: Холмс будет изображать жертву клеветы, другая сторона – разоблачать её как хитрую аферистку. Клевета против мошенничества. Баланс, на одной чаше которого звенели миллиарды.

– Чтобы победить, нужно доказать обман. Но это не легче, чем доказать клевету. Здесь тоже три условия…, – он вновь начал отсчитывать пальцами.

– Первое – искажение фактов. Надо показать, что Холмс заявляла одно, зная, что это не правда. Отчёт Джонса Хопкинса прекрасно демонстрирует этот обман. Любой увидит фальшь.

Доказательство уже лежало на столе, но выражение Рэймонда не потеплело – впереди поджидал куда более трудный барьер.

– Второе – намерение. Нужно показать, что ложь была сознательной. А это труднее всего.

– Можно будет сказать, что произошла ошибка, – прозвучал предположительный ответ.

– Именно. Или свалить всё на некомпетентного сотрудника: "слишком поспешил, использовал логотип университета, не заметив приписки". Юридически – это уже не обман, а ошибка. И доказать умысел почти невозможно.

В воздухе мелькнула усмешка – горькая, почти саркастическая. Смешно, но закон в таких мелочах играет не на стороне правды.

– И, наконец, самое важное – ущерб. Нужно доказать конкретные убытки, вызванные доверием к её словам. Но ты не вложил ни цента.

– Значит, решающими станут голоса пострадавших.

– Именно.

Обычно инвесторы первыми рвутся в атаку при разоблачении обмана. Но здесь всё обстояло иначе. В памяти всплыли картины прошлого: даже когда Холмс предстала перед судом, многие инвесторы продолжали защищать её, словно загипнотизированные. Другие, куда влиятельнее, предпочли молчать – слишком стыдно признаться, что их провела девчонка едва за двадцать.

Вот в чём загвоздка.

– Без их свидетельств доказать мошенничество будет крайне сложно, – не дрогнув, подтвердил Рэймонд.

Внутри повис вздох. Проблема не в том, чтобы уличить во лжи – доказательства лежали на поверхности. Проблема в том, чтобы уговорить пострадавших признаться: "меня обманули".

Уговорить гордых людей выйти и сказать это вслух – задача, сродни невозможному.

Рэймонд на секунду отвёл взгляд, затем вернул его и произнёс, уже с лёгкой горечью:

– Не беспокойся о "Теранос". Проверял бумаги, кое-что не нашёл, но ничего подозрительного там не оказалось.

Слова завершились слабой, кривой улыбкой.

Он словно сам понимал – инстинкт юриста заставил копнуть глубже, запросить документы, и тем самым невольно задеть влиятельного клиента. Возможно, самого Киссинджера. Того, кто относился к Холмс как к внучке.

И стоит лишь намекнуть, что у неё нет доказательств, старик сразу вскипает: "Не смей очернять ребёнка, дорогого моему сердцу. Не придирайся без улик".

В такой ситуации адвокат оказывался меж двух огней: клиент требовал веры, а "Теранос" упорно отказывался раскрывать данные. Даже с фактами в руках Холмс умела так ловко выкрутиться, что старик снова верил ей.

– "Теранос" – крепкая компания. Именно поэтому вложено шесть миллионов долларов, – отчеканил Рэймонд.

Эти слова вызвали невольный смешок. Для семьи Мосли такая сумма – не больше, чем мелочь, брошенная на ветер. Похоже, деньги были вложены скорее из-за давления клиента, чем по убеждению.

– Более того, рекомендовал компанию нескольким клиентам. Никогда бы так не поступил, если бы видел хоть малейшие сомнения.

Улыбка скользнула по его лицу – натянутая, с горечью.

Истина была ясна: в любом раскладе именно он подвёл тех, кто доверился его советам. Он стал человеком, который сам же создал жертв.

– "Теранос" – не мошенническая компания, – твёрдо произнёс Рэймонд, словно отрезал, и голос его прозвучал с ледяной уверенностью.

Рэймонду приходилось держаться за единственную роль – роль жертвы. Стоило ему хоть раз признать, что подозревал мошенничество, но всё равно советовал другим вкладываться, – и он сам оказывался бы в числе соучастников. Потому и отрицал всё публично, с упрямством, достойным лучшего применения.

В памяти всплыл тяжёлый щелчок кнопки диктофона в начале встречи. Стало ясно, зачем юрист настоял на записи разговора: если правда всплывёт наружу, у него будет доказательство, что он ни при чём. "Какие бы улики Сергей Платонов ни показал – всё равно считаю компанию честной" – именно такую линию защиты он готовил заранее.

Ирония заключалась в том, что сам Рэймонд, вероятно, сильнее всех хотел бы сорвать с "Теранос" маску. Но цена была слишком велика: репутация, имя, связи. Проще показаться обманутым, чем признать себя пособником. Вот почему он не мог действовать открыто и ждал, когда кто-то другой сделает это за него. Этим "кем-то" становился собеседник напротив.

Рэймонд говорил размеренно, глядя куда-то мимо, будто обдумывал каждое слово:

– Скоро начнётся раунд частных инвестиций.

В голосе проскользнула тень тревоги: слишком уж легко именно на этой стадии можно вытащить наружу неприятные тайны. Но тревога эта была напрасна – впереди компанию ждали не разоблачения, а новые триумфы. Оценка в десять миллиардов долларов станет фактом, и мир поверит в сказку ещё крепче.

Как же так получилось, что никто не видел очевидного? Документы – жалкие, убогие, склеенные из отговорок. А инвесторы, люди с опытом и деньгами, верили. Одни ослепли от сияния громких имён, другие поддались на музыку громких контрактов и обещаний будущего. Но должен был существовать ещё один, самый главный фактор, который всё перевешивал. Его знали только настоящие пострадавшие – те, кто предпочёл молчать, когда обман стал явным.

Рэймонд, словно читая чужие мысли, позволил себе чуть заметную улыбку.

– Кстати, с вами хочет встретиться Прескотт.

Имя прозвучало внезапно, но весомо. Владелец семейного офиса, человек с сетью курортов во Флориде, клиент, чьё доверие ценно. Лично ещё не знаком, но через Нью-Йорк он будет проездом и уже выразил желание поговорить.

– Я рассказал ему о ваших успехах в "Генезис", – продолжил Рэймонд. – Он очень заинтересовался, хочет пообщаться напрямую.

В его голосе слышалось больше, чем простое приглашение. Это была сцена, подготовленная заранее: возможность увидеть и услышать настоящего потерпевшего, того, кто доверился Холмс. А вместе с этим – шанс разглядеть подлинные мотивы, скрытые за молчанием.

– Как насчёт воскресенья?

Вопрос повис в воздухе, отдаваясь лёгким гулом в груди. Мгновение – и ответ прозвучал твёрдо, с готовностью принять игру:

– Конечно. Обязательно найду время для этой встречи.

Глава 3

Воскресным утром, ровно в половине десятого, шаги вывели к Северной гавани – тихому уголку у воды, что всего в нескольких минутах ходьбы от суетливой Уолл-стрит. Там, среди стройного ряда яхт, белели корпуса, пахло солью, тиной и свежей краской, слышался лёгкий скрип фалов и тихий звон тросов о мачты.

Среди десятков пришвартованных красавиц сразу бросилось в глаза название, выведенное золотыми буквами: "Serenity". Изящный катамаран с широким корпусом и просторной палубой, словно созданный для долгих морских прогулок и ленивых посиделок с бокалом вина на закате.

В воспоминаниях пронеслась картина другой жизни – та же гладь воды, та же тяжёлая прохлада утреннего ветра и собственная яхта, которой больше уже нет. Или ещё нет, смотря с какой стороны посмотреть.

– Шон? – раздался сверху бодрый голос.

На палубе стоял мужчина лет пятидесяти с лишним, с густыми серебристыми волосами и кожей, изъеденной солнцем. В улыбке светилось настоящее радушие.

– Господин Прескотт?

– Верно. Поднимайтесь скорее!

Он окинул взглядом строгий костюм и рассмеялся так, что даже чайки, кружившие неподалёку, вспорхнули.

– Ну и нарядились же вы! В таком виде – словно на яхтенный бал собираетесь.

Формальные брюки и идеально выглаженный пиджак явно выбивались из общей картины: вокруг – расслабленные морские рубашки, шорты, лёгкие куртки. Смех Прескотта звучал заразительно, и ладонь его дружески хлопнула по спине.

– Бросьте, не берите в голову, – сказал он всё с той же лёгкостью.

Ситуация была обыграна мастерски: богач, открывающий двери в свой мир, и визитёр, попавший туда впервые. Всё выглядело естественным, почти театральным.

– Впечатляющая яхта, – прозвучало в ответ.

– Моя гордость, – с удовольствием кивнул хозяин. – Хотите экскурсию? Пойдём начнём с флайбриджа.

– С чего?

– Ха-ха, верхняя палуба. Мы её так называем.

На флайбридже город казался игрушечным: небоскрёбы, словно вырезанные из металла и стекла, отражали утреннее солнце, а лёгкий ветер приносил запах моря вперемешку с бензином от соседних катеров.

Прескотт с удовольствием объяснял простые вещи, словно школьник, впервые открывший учебник географии, и эта наигранная роль казалась ему по душе.

На корме матросы готовили судно к выходу: натягивали снасти, проверяли крепления, отдавали команды полушёпотом.

– Хотите взглянуть на штурвал? – предложил хозяин, напевая себе под нос и ведя к рубке.

Внутри пахло лаком и кожей. Рука сама потянулась к блестящим рычагам, хотя за спиной чувствовался прицеленный взгляд – ждал, когда будет задан "правильный" вопрос.

– А вы сами-то рулите?

– Вот наивный вопрос, – Прескотт весело хохотнул. – На старте главное держать руль нейтрально. С таким ветром тяги хватит за глаза.

Матрос за его спиной кивнул, словно подтверждая слова, хотя именно он наверняка провёл катамаран всю дорогу от Флориды.

– А теперь – спуститесь в каюту, отдохните. Скоро отчаливаем.

Каюта встретила мягким светом и запахом дерева, смешанным с тонким ароматом полированной кожи. Мягкий диван поддался под тяжестью тела, словно поглотив его. Интерьер напоминал дорогой курорт: изысканно, но не вычурно.

Снаружи гул моторов перешёл в лёгкое дрожание корпуса, и яхта, плавно оттолкнувшись от причала, начала медленно выходить в акваторию. Сквозь иллюминатор пробивался солнечный блеск на воде, переливавшейся серебром.

Город постепенно растворялся в утренней дымке, а прохладный морской ветер то мягко касался кожи, то хлестал солёной свежестью, оставляя на губах привкус йода и соли. Пиджак и строгий галстук казались чуждыми этому простору – ткань липла к телу, сковывала движения, лишала лёгкости. Когда-то владение собственной яхтой избавляло от подобных неудобств, но теперь приходилось мириться с тесным воротом и слишком тугими лацканами.

Дверь каюты скрипнула, и внутрь шагнул Прескотт, держа в руках пластиковый холодильничек – нелепая деталь на фоне кожаных диванов, хромированных деталей и мягкого света. В его жесте чувствовался странный контраст: желание показать богатство и одновременно выставить себя простым парнем "без заморочек".

– Пиво? – с лёгкой улыбкой предложил он.

Холодная банка приятно охладила ладонь, а первый глоток разрезал сухость во рту, оставив лёгкую горчинку и свежесть. Прескотт опустился рядом, расслабленно откинулся на спинку и принялся рассматривать собеседника так, будто пытался сравнить реальность с картинкой в голове.

– Не таким тебя представлял, – проговорил он, слегка прищурившись. – Гораздо моложе и приницательнее на вид.

В его словах сквозила тень стереотипа: ожидался хилый парень в очках, ссутулившийся, тихий – будто сошедший с афиши о "компьютерных гениях". Реальность явно ломала привычную схему.

– Ты точно Шон? – усмехнулся он.

В западных глазах образ "ботаника" из россии зачастую внушал доверие: ассоциации с математикой, кодом, наукой, шахматами. Слишком живой, слишком уверенный облик вызывал у таких, как Прескотт, сомнения. Но за плечами лежал опыт и результаты – куда весомее любой маски.

– Говорят, с "Генезисом" удалось выжать шестьсот тридцать процентов? И причём поставил всё! Для такого, как ты, это дерзко! – голос Прескотта звенел откровенным удивлением.

В этих словах ясно чувствовался оттенок: "для такого, как ты" значило не что иное, как "для русского". Подобные уколы давно перестали ранить – раздражало другое: слух о том, что вложено всё до последнего, распространялся слишком свободно. В мире инвестиций такой поступок считался красным флагом, признаком безумного риска. Осторожные люди от подобных историй шарахались.

– Это тебе Мосли рассказал? – прозвучало в ответ с лёгкой тенью подозрения.

– Нет, – отмахнулся Прескотт. – Знаешь Джонатана Блейка?

Имя прозвучало впервые.

– Не доводилось.

– Неудивительно. Вы из разных отделов. Он MD в ритейл-дивизионе. Именно он возглавлял сделку, когда мы сеть продавали.

Значит, слух пошёл оттуда. Из уст управляющего директора такие истории выглядели весомо, почти как печать доверия. На лице невольно появилась улыбка – пусть информация и искажена, но источник солидный.

– И правда есть алгоритм с точностью восемьдесят процентов? – глаза Прескотта блестели любопытством.

– Хорошо осведомлён.

– Признаюсь, не до конца верю, – засмеялся он, – но Блейк клялся, что это правда. Расскажешь принцип?

Началось объяснение – сухое, чёткое, выверенное. Но на полуслове Прескотт, словно устав слушать, резко сменил тему и с жаром бросил:

– Запомни: в ближайшие десять лет весь инвестиционный мир будет крутиться вокруг медицины.

Его слова не были пустыми.

– Бэйби-бумеры, – продолжал он, размахивая рукой. – Самая богатая прослойка. А куда они понесут деньги? В больницы! Потому у нас в "Херитидже" настоятельно рекомендуют треть всех активов вкладывать в здравоохранение.

Он говорил долго, увлечённо, сыпал прогнозами и цифрами, словно сам уже строил госпиталь будущего. Слушалось это больше как лекция, чем как разговор – и казалось, что мнение собеседника его не интересовало. Ему важнее было показать осведомлённость, блеснуть пониманием трендов.

– Честно говоря, – наконец признался Прескотт, – на рынок акций вышел недавно. До этого – сплошная недвижимость. Нашему поколению с молоком матери вбивали: фондовый рынок – это казино. Родись чуть позже… кто знает, где бы был.

И в этих словах звучала истина. Воспитание, эпоха, окружение – всё это формировало стиль инвестиций куда сильнее, чем учебники или цифры на экране.

Америка просыпалась медленно, и вместе с ней оживала память о поколениях, переживших бури и кризисы. Одни когда-то держались за недвижимость, другие – за золото или облигации, а самые молодые теперь, увлечённые грохотом криптобирж, с азартом бросались в виртуальные монеты и акции технологических компаний. У каждого поколения – своя привычка, своя зацепка за стабильность.

Бумеры в Соединённых Штатах несли на плечах шрамы стагфляции семидесятых и обвал "Чёрного понедельника" 1987 года, поэтому и тянулись к надёжным активам, словно к тихой гавани. Прескотт не был исключением. Своё состояние он складывал по кирпичикам в сфере недвижимости, аккуратно и основательно, пока доходность не перестала расти. Тогда он решился войти в мир акций – поздно, но достаточно удачно, чтобы в итоге обзавестись собственным семейным офисом.

– В биотехе и фарме всё решают первые деньги, – говорил он, словно читал лекцию. – Сегодня фармгиганты практически всё начальное исследование отдают на аутсорсинг. Главное – глаз набитый. Вот глянь на мой портфель: успех тридцать процентов. Среди стартапов это почти чудо, не находишь?

– Тридцать процентов – невероятный результат, – прозвучало в ответ.

– Ха-ха, может, везение новичка. Но однажды сорвал куш – двадцать четыре раза от вложенного на одной-единственной бумаге! – Прескотт вскинул подбородок, глаза сверкнули довольством.

Здесь и крылась причина его азартного блеска. Случайная удача, внезапный выстрел, подаривший сладкий вкус непобедимости. Он продолжал уверять, что это просто интуиция, "чуйка", но за словами явно слышалось другое: "Разве не думаешь, что у меня талант?"

Так рождается опасное заблуждение. Инвестиции кажутся простыми и щедрыми к новичкам. Две кнопки: "купить" или "продать". Две дороги: вверх или вниз. Даже полный профан получает шанс – пятьдесят на пятьдесят. Ни в музыке, ни в спорте, ни в кулинарии нет такой стартовой планки. Там начинаешь с нуля и годами набиваешь руку. А на бирже неопытный игрок может внезапно разбогатеть одним точным щелчком мыши.

Но за этим скрывается простая правда: и обезьяна с монеткой достигнет того же результата.

Опасность же в другом: первые победы внушают иллюзию, будто с каждым днём мастерство растёт, и завтра вероятность успеха станет не пятьдесят, а восемьдесят процентов. Ложная мечта. Даже матерые управляющие фондами, живущие этим десятилетиями, держатся на уровне шестидесяти процентов, и то лишь благодаря колоссальному опыту и дисциплине. Настоящие профессионалы давно смирились: ошибки будут всегда, половина шагов окажется в пустоту. Но искусство не в количестве попаданий, а в том, чтобы в редкие удачные удары вложить всё, отжать максимум, пробежать дистанцию до конца.

Новички же, напротив, бросаются на всё подряд – суетливо, без расчёта, разменивая деньги на десятки ставок, словно дети, что гоняются за каждой падающей снежинкой. Конец у такой игры почти всегда одинаков – пустые карманы и горечь поражения.

Озвучить эту мысль прямо было бы верхом бестактности. Потому на лице расцвела вежливая улыбка, а из уст полились осторожные комплименты:

– Невероятный талант. С таким чутьём грех соперничать – боюсь, могу и без работы остаться….

– Ха-ха, не стоит так уж рассыпаться в похвалах, – отмахнулся Прескотт, но по блеску глаз было ясно: слова пришлись по душе.

Разговор тек плавно, словно лёгкое течение, и в нужный момент прозвучала давно заготовленная фраза:

– Кстати, видел среди ваших вложений одну интересную компанию… "Теранос".

Именно тут глаза Прескотта засияли особенно ярко.

– Ах, Теранос! Акции этой компании выбирались лично!– голос Прескотта зазвенел самодовольством, словно хруст бокала в тишине.

Сомнения, однако, витали в воздухе: слишком уж чувствовалась рука Реймонда, будто именно он подбросил богатому инвестору идею о молодой звезде, привлекающей внимание именитых фигур.

– Удалось ли познакомиться с Холмс лично?

– Нет, пока что.

– Ха-ха! Ну, когда это случится, сразу поймёшь. Вот где настоящее обаяние. Говорят, Стив Джобс обладал такой же силой – умением искажать реальность….

Сравнение с Джобсом прозвучало почти как обряд инициации. В каждом поколении находятся мечтатели, которые упорно ищут "нового Джобса". Но подобные гении появляются лишь вопреки логике, как редчайшие отклонения от нормы. Настоящий следующий "выдающийся" скорее всего окажется полной противоположностью самому Джобсу.

Размышления эти пришлось спрятать глубоко внутрь, оставив на лице лишь маску заинтересованности, с чуть расширенными глазами. Пусть Прескотт тешит свои фантазии – гораздо важнее было понять, что именно притягивало инвесторов к Холмс.

– Великие личности выделяются с самого начала. Кстати, знал ли ты, что её наставником был сам Эверетт?

– Эверетт? Неужели тот самый, основатель The Oracles?

– Да-да, именно он!

На этот раз удивление было неподдельным. Эверетт – фигура почти мифическая, человек, стоявший у истоков программных баз данных и облачных технологий. Глыба, достигшая самой вершины мировой IT-индустрии.

– Да, именно этот Эверетт каждое воскресенье встречался с Холмс, давал советы и даже стал одним из первых инвесторов. Он в буквальном смысле вырастил её в самые ранние годы.

От этого известия воздух в комнате будто стал плотнее. Оказалось, за её спиной всё это время стоял настоящий гигант.

– И это ещё не всё. Семья Ламберт тоже вошла в число первых инвесторов.

Челюсть сама собой напряглась. Имя Ламбертов в Силиконовой долине произносилось с уважением, как заклинание. За три поколения они открыли миру HartMail, SkypeZ, Teslan и Bawidu. Если уж они разглядели в девушке искру, то недооценить её было невозможно.

– И к тому же, в Стэнфорде она проходила стажировку у профессора Каррингтона.

Вспомнилось множество судебных процессов: химик мирового уровня, эксперт, чьё слово решало судьбы корпораций. Благодаря его свидетельству одна компания, выпускавшая контрацептивы, выплатила миллиарды и рухнула в пропасть банкротства. В другом деле он помог выиграть рекордные 6,6 миллиарда против табачного гиганта. И теперь выяснилось, что именно Каррингтон первым признал талант Холмс.

– Во время стажировки в Азии, во время эпидемии SARS, она увидела толпы пациентов. Тогда и подумала: "В век высоких технологий диагностика не должна опираться на примитивные шприцы и ватные палочки". Так и родилась идея объединить нанотехнологии, микрофлюидику, медицину и химию. Услышав это, Каррингтон заявил: "Эта девчонка – новый Билл Гейтс или Стив Джобс". Более того, именно он подтолкнул её основать компанию.

Истории складывались в оглушительный хор восторгов. IT-титаны, венчурные магнаты, академические светила – все говорили о Холмс с одинаковым восторгом. Это было похоже на то, как если бы юного футболиста одновременно поддерживали Месси и Роналду.

Когда разговор слегка выдохся, пришло время осторожно направить его в нужное русло.

– Потрясающе…. Невероятно, что столь влиятельные люди так рано признали её гением….

– Вот именно. Видишь ли, публика редко умеет распознать подлинного гения вовремя. Большинство замечает их лишь в подростковом возрасте. Но настоящие визионеры улавливают талант в зародыше. Вот тогда и нужно инвестировать, чтобы получить максимум.

– Ты абсолютно прав. Хотя….

Фраза намеренно осталась повисшей, глаза отвелись в сторону, будто слова застряли на полпути.

– В чём дело? Кажется, есть что-то на уме.

Прескотт, как и ожидалось, проглотил наживку.

Настал момент аккуратно вложить следующий крючок:

– Понимаешь… дело в алгоритме….

Тёплый свет лампы отражался в бокалах, наполняя кабинет мягким золотистым свечением. Взгляд Прескотта на мгновение потускнел, когда прозвучали слова:

– Алгоритм настоятельно советует вывести вложения из Theranos. Либо хотя бы значительно сократить долю.

На лице собеседника мелькнуло замешательство – лёгкая тень пробежала по глазам, как порыв ветра по глади воды. Для Прескотта эта компания была настоящей жемчужиной в портфеле, самой перспективной из всех. Но красные сигналы, подаваемые системой с точностью 80% и общей доходностью в 630%, трудно было проигнорировать. Даже если в глубине души он не доверял холодным цифрам, сомнение уже начало медленно оседать в его мыслях.

– И в чём же причина? – в голосе зазвенела сталь.

– Есть два фактора риска, способных вызвать сильнейшую волатильность.

– Какие именно?

Прескотт наклонился вперёд, в интонации прорезался нажим. Атмосфера сгущалась, словно воздух стал суше, а гул далёкого кондиционера обрёл резкость. Слишком резкий ответ мог вызвать обратный эффект, поэтому пауза затянулась.

– Ну… даже не знаю, стоит ли говорить….

– Говори.

Он не отпускал, тянул за ниточку, пока лицо его постепенно смягчалось, а в голосе появился оттенок мягкого убеждения. И только тогда слова прозвучали осторожно:

– Прежде всего – отсутствие клинических данных.

– Клинических? – брови Прескотта удивлённо приподнялись.

– Нет результатов испытаний с фармацевтическими компаниями.

Эти слова прозвучали, как удар по тишине, но Прескотт, не моргнув, отмахнулся:

– Пустяки. Наверное, формальности.

– Но отсутствие этих документов – факт. А без них риски становятся слишком высокими.

Взгляд его смягчился, в голосе появилась нотка наставничества, словно старший разговаривал с неопытным учеником:

– В нашей сфере задержки с документацией – обычное дело. Ждать бумаг – значит упускать возможности. Вкладываются те, кто действует первым. Излишняя осторожность может обернуться потерей колоссальных перспектив.

Тон напоминал лекцию, ироничное покровительство сквозило в каждом слове. Но спорить в этот момент не имело смысла – стоило лишь закрепить мысль.

– Тем не менее, для управления рисками наличие клинических подтверждений критично.

– Отсутствие бумажки не отменяет технологию.

А вот в этом и крылась опасность. Подобной технологии в реальности просто не существовало. Но напрямую заявить это – означало бы поставить себя в тупик. Доказать невозможность изобретения в тот момент было нельзя. Оставалось идти по тропе, где можно добыть веские факты, – по линии клинических испытаний.

– Но профессор Каррингтон уже подтвердил жизнеспособность технологии.

– Технология и клинические результаты – разные вещи.

Взгляд Прескотта стал жёстким, почти обличающим: "Кто ты такой, чтобы сомневаться в Каррингтоне?" Его вера в знаменитого профессора была безоговорочной, почти религиозной.

Открыто спорить было бы глупо. Пришлось выбрать обходной путь:

– Ни в коем случае. Безусловно, профессор прав. Речь вовсе не о технологии, а о проверке её в реальных условиях.

Чтобы донести мысль, потребовалась метафора:

– "Представь автомобиль. В лаборатории он работает идеально – двигатель шепчет, система безупречна. Каррингтон видел этот образец в стенах лаборатории. Но ни одна машина не выйдет на дорогу без испытаний в реальном движении. В контролируемой среде всё может выглядеть идеально, но стоит выехать на трассу – и всплывают новые проблемы. У Theranos нет этих "дорожных тестов". Нет клинических данных.

Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. В кабинете стало тише, даже часы на стене будто зашептали медленнее.

– ….

Прескотт молчал, и только в глубине взгляда мелькнула лёгкая трещина в уверенности.

Тяжёлый воздух комнаты словно задрожал от сказанного:

– Theranos утверждает, что испытания начались ещё семь лет назад. Но с тех пор – тишина. Неизвестно, завершён ли процесс и результаты спрятаны в стол, тянется ли работа по сей день, или же проект попросту похоронили на полпути. В такой мутной ситуации риск становится чрезмерным, и алгоритм отчётливо сигнализирует – инвестиции крайне опасны.

Прескотт не перебил сразу. Молчание растянулось, и в этой паузе чувствовалось, что факты задели, пробрались под броню уверенности.

– Каррингтон когда-либо прямо утверждал, что испытания прошли идеально?

Разница между лабораторным успехом и клиническими доказательствами висела в воздухе, словно острый запах озона после грозы. Наконец, Прескотт пожал плечами, стараясь говорить небрежно:

– Помнится, он больше говорил о прорывных технологиях….

– Можно связаться с ним и уточнить?

Кивок, осторожный и выверенный. Но пришлось развить мысль:

– И если получится… лучше бы получить подтверждение письменно.

На этот раз на лбу собеседника залегла складка, словно резаная тень. Пришлось добавить, почти извиняясь:

– Положение слишком скользкое. Формально числюсь в Goldman и не имею полномочий напрямую запрашивать документы у Theranos. Компания закрытая, она не обязана раскрывать детали посторонним. Но вот официальный инвестор – другое дело.

Люди не любят оставлять следы в переписке – это аксиома. Убедить его было жизненно необходимо.

– Я вовсе не утверждаю, что в компании есть проблема. Возможно, испытания идут, а отчётность задерживается. Но если всё подтвердится и риски исчезнут – тогда капитализация может спокойно достичь десяти миллиардов.

– Десяти миллиардов…? – слова прозвучали у Прескотта почти шёпотом.

– Да. Но без ясности по клиническим результатам оценка будет гаданием на кофейной гуще.

Наконец он сдался:

– Ладно. Сделаем так.

В голосе слышалась надежда – возможно, в глубине души Прескотт сам хотел увидеть доказательства.

Но тут же, сжав руки, он повернулся вновь:

– Хорошо, первый риск понятен. А второй?

Неловкая пауза снова повисла. Тема была щекотливой, будто разговор о болезни за праздничным столом.

– Ну… дело вот в чём. Любое медицинское оборудование обязано пройти сертификацию FDA перед выходом на рынок.

Прескотт моргнул, словно не понял, зачем ему напоминают очевидные вещи.

– Newton от Theranos не получил одобрения FDA.

Тишина опустилась глухим покрывалом.

– Что значит – не получил?

– Запрос в FDA дал прямой ответ. Newton не только не сертифицирован – даже заявки на рассмотрение не подавали.

Глаза Прескотта расширились, а в голосе прорезалась дрожь раздражения:

– Не может быть! Ошибка! Лично от Холмс слышал, что всё оформлено.

– Уверены?

– Разумеется! Это был первый вопрос, который задал перед вложением. Мне ответили: процедуры завершены.

– А уточняли ли, какое именно ведомство выдало сертификацию?

– Какое ведомство? – в голосе Прескотта зазвенело раздражение, будто он услышал нелепость.

– То есть, спросили ли прямо, что речь идёт именно о FDA?

Он нахмурился, тяжело выдохнул и недоверчиво произнёс:

– А чью же ещё сертификацию можно было иметь в виду?

Сама предсказуемость этого ответа вызвала лишь горькую усмешку.

– Newton прошёл только регистрацию LDT. Но это не FDA.

Слова прозвучали тихо, но в них была тяжесть приговора.

– LDT…? И что это вообще значит? – голос Прескотта дрогнул, словно он впервые столкнулся с незнакомым словом на чужом языке.

– Laboratory Developed Test. В дословном переводе – лабораторно разработанный тест. Это такие диагностические методики, которые можно использовать только в пределах одной-единственной лаборатории. Если сравнить с машинами – представь автомобиль, которому разрешено ездить лишь по заводскому треку.

В комнате повисла тяжёлая пауза, и в этой тишине гулко отозвались собственные слова.

– Другими словами – как только такую машину выведут на улицу, появятся юридические проблемы.

Прескотт резко дернулся, будто услышал откровенный вздор.

– Чушь какая-то! – в его голосе зазвенел металл, глаза сверкнули, не от недоверия к собеседнику, а от невозможности принять саму картину происходящего.

– Не веришь словам – один звонок в FDA всё прояснит. Там сразу подтвердят. Здесь нет ни малейшего смысла врать.

Прескотт сжал кулаки.

– Но если всё это правда… значит, Newton нельзя выпускать на рынок?

– Именно.

Ситуация выглядела так, словно компания убеждала покупателей в том, что можно торговать машиной без допуска к дорогам. Абсурд, но именно он превращался в реальность.

– Не может быть! У них же уже подписаны контракты с крупнейшими корпорациями, бизнес запущен! – воскликнул Прескотт, словно надеялся силой голоса разрушить нелепый вывод.

Его реакция объяснима: модель, предложенная Theranos, выглядела как чудо из будущего.

"Пройдите анализ крови, пока покупаете продукты!" – лозунг звучал заманчиво и просто.

Для воплощения идеи Theranos заключила договоры с гигантами вроде Safeway и Walgreens. Бумаги были подписаны, а Safeway вложила в проект 350 миллионов долларов, оборудовав сотни центров.

– Центры уже стоят в двух сетях! Walgreens запустил их в работу! И ты хочешь сказать, что они подписали такие соглашения, не проверив одобрение FDA?!

В самом деле, несколько десятков пунктов уже обслуживали клиентов – на первый взгляд всё работало безупречно.

Но истина была горькой: в этих сияющих центрах не стоял Newton. Людям брали кровь и отправляли образцы в лабораторию Theranos – процесс ничем не отличался от привычного анализа.

– Почему же тогда Newton не установили на местах?

Вопрос повис, как удар колокола в пустом храме. Ответ был очевиден: прибор сырой, вне лаборатории его попросту невозможно использовать. И перспектива увидеть его в супермаркетах – крайне туманна.

Лицо Прескотта напряглось, черты стали жёсткими, но он упрямо мотнул головой:

– Ерунда! Неужели такие корпорации, как Safeway, заключили бы сделку, не проверив всё до конца?

В его голосе слышался надлом – смесь гнева и недоумения. Любой оказался бы в растерянности: здравый смысл протестовал. Разве может крупнейшая сеть в США бросаться в объятия подобного бреда?

Но реальность ломала логику.

– Они наверняка задавали вопросы о сертификации. Но вряд ли уточняли прямо – FDA ли это. Возможно, посчитали, что LDT-допуск вполне достаточен.

– Вздор!

– Safeway и Walgreens – это торговые сети. Разве у них есть эксперты по медицинской технике? В таких вопросах они не специалисты.

Прескотт шумно выдохнул, но не возразил.

И здесь скрывалась главная причина обмана. Newton был уникален: первый прибор, который планировалось поставить не в больницах, а в супермаркетах. Законодательство просто не знало, как к нему отнестись. Чтобы разобраться, требовался отдельный запрос в регуляторные органы.

– И что же, они даже этого не сделали? – в голосе Прескотта дрожала злость, уже перемешанная с бессилием.

– Со своей стороны они решили, что Theranos давно прошла все этапы.

Да, вина лежала и на них – проверку никто не отменял. Но разве можно требовать подобного от сети супермаркетов? У них нет специалистов, способных отличить FDA-одобрение от LDT.

Тем более Theranos возглавляла Холмс – восходящая звезда, любимица прессы, кумир венчурного мира. Когда такой человек говорит, что LDT достаточно, сомнения кажутся смешными.

Вот в чём кроется опаснейшая ловушка инвестиций – видимость очевидного.

– Но ведь Theranos знала об этом! – сорвалось у Прескотта, и в его голосе прорезалась боль предательства.

В помещении стоял густой воздух, словно наэлектризованный перед грозой. В глазах Прескотта мелькнула догадка, но он не решался выговорить её вслух.

– Выходит… если знали и не сказали, то это было преднамеренное введение в заблуждение? – голос звучал глухо, словно пробивался сквозь вязкий туман.

– Формально обмана не было. Сертификат LDT действительно получен.

– Но продукт-то они выпустить не могут?

– Совершенно верно. Даже если подать заявку в FDA прямо сейчас, процесс занял бы от трёх до семи лет. До этого времени о реальной выручке речи быть не может.

Прескотт резко поднял голову:

– Но ведь они уверяли, что к концу года компания будет стоить десять миллиардов!

Обещание звучало красиво, почти магически. Контракты, инвестиции, сияющие планы – всё это подавалось как уже состоявшаяся реальность. Но за этими словами пустота. Миллиарды не приходят туда, где нет самой технологии. Нельзя продавать воздух, упакованный в золотую коробку.

Сомнение терзало его лицо. В глубине глаз всё ещё теплилась вера в Холмс. Не в слова собеседника, а в образ – юная гений из Стэнфорда, любимая СМИ, звезда, на которую молились инвесторы. Как могла она сказать столь глупую ложь? В этом и заключалась главная ловушка.

– Зачем же им идти на риск, который разоблачится самым очевидным образом? – Прескотт сжал пальцы в замок, костяшки побелели.

И правда – ложь слишком примитивна, чтобы верилось в неё. И именно это сбивало с толку.

– Поэтому и нужно подтверждение. Желательно не от самой компании, а от совета директоров. Их долг – не допускать подобных искажений.

Совет директоров Theranos напоминал парадный зал, увешанный портретами: бывшие госсекретари, министры обороны, сенаторы, сам Генри Киссинджер. Каждое имя весило столько, что тень сомнения в их честности казалась почти кощунством.

– Хочешь сказать, что такие люди участвовали в обмане? – в голосе Прескотта зазвучала едкая смесь возмущения и страха.

– Нет. Но обстоятельства могут быть сложнее, чем кажется. И пока не ясно, насколько они сами в курсе ситуации, риски слишком высоки.

Снова повисла пауза, тяжёлая, как колокол в соборе.

– У тебя есть прямой выход хотя бы на одного из них?

Прескотт покраснел, гнев и раздражение пробились в его тоне:

– Зачем тебе это?

– Одного звонка хватит, чтобы прояснить вопрос с сертификацией. Это самый короткий путь.

Он сжал губы в тонкую линию. Для миллиардера, привыкшего вращаться в верхах, и для него такие контакты оставались недосягаемыми вершинами. Слишком высоко сидели эти люди – даже огромные деньги не открывали прямой доступ.

– Разрешишь ли мне самому связаться с ними?

Эта просьба вызвала мгновенную тень раздражения. Лоб Прескотта прорезала складка. Само предположение, что подчинённый может обратиться напрямую к бывшим вершителям мировой политики, казалось ему дерзостью.

– Мне необходимо обсудить технические детали. Со стороны операционного уровня это будет выглядеть естественнее, – прозвучало объяснение, мягкое, но твёрдое, как шаг по натянутому канату.

В груди застывшим камнем билось ожидание. От согласия зависело всё. Чтобы сорвать маску с Холмс, нужны были свидетели, причём те, кто уже оказался обманутым. Признание от них – дело будущего. Но для начала требовалось хотя бы одно: доступ к ним.

Имя Прескотта могло стать ключом к этим дверям.

– Разреши мне выйти на них.

Глава 4

Прескотт долго сидел, уставившись в пространство, словно взвешивая каждое слово, повисшее между ним и собеседником. Тишина в комнате напоминала вязкий мед – густая, тягучая, с ноткой тревоги. В какой-то момент в его взгляде мелькнула искра согласия, надежда чуть дрогнула в воздухе… но тут же погасла.

Глаза его вдруг расширились, словно он вспомнил что-то важное, и голос резко прорезал тишину:

– Ни в коем случае! С нашей стороны делать первый шаг категорически запрещено!

– Почему?

Вопрос прозвучал тихо, но с оттенком недоумения. Прескотт тяжело выдохнул, будто стряхивая с плеч непосильный груз, и почти со злостью бросил:

– На самом деле ведь нужно одно – понять, возможна ли сертификация FDA?

– Верно.

– Так вот. Под именем Heritage Group такие вопросы задавать нельзя!

Слова резали воздух, словно холодный нож. Взгляд Прескотта был жёстким, без тени сомнения – он уже просчитал всё наперёд. Опыт, накопленный годами, дал о себе знать.

– Даже если вмешаемся, ничего хорошего из этого не выйдет. Ни для нас, ни для них, – продолжил он низким, гулким голосом.

И был прав. Каким бы ни оказался ответ, совет директоров выставлял себя на посмешище. Если их провела Холмс – значит, эти уважаемые старцы не понимали элементарного: медицинское оборудование без одобрения FDA не имеет права существовать на рынке. Если же знали и молчали – становились соучастниками нелепого обмана.

– Даже сама постановка вопроса будет для них оскорблением. Вместо благодарности получим только враждебность. Это не принесёт пользы.

Совет директоров – вершина пирамиды, люди, чьи имена вписаны в историю. Каждое слово, произнесённое неосторожно, могло обернуться для Прескотта непоправимым ущербом. Он не имел права рисковать таким образом.

Попытка убедить его прозвучала мягко, почти как надежда:

– А если они действительно не в курсе? Возможно, оценят предупреждение….

Прескотт лишь горько усмехнулся.

– Глупости! Ты слишком наивен.

Это слово – "наивен" – прозвучало непривычно, почти обидно. Он же пояснил, сжав губы в горькой улыбке:

– Большинство людей никогда не признают своих ошибок. Чем сильнее тыкаешь их в промах, тем ожесточённее они защищаются. Так устроена человеческая психика: признание собственной глупости причиняет боль, сравнимую с физической. Люди готовы часами ругаться в интернете из-за пустяка. А теперь представь, что на кону – репутация тех, кто управлял целыми государствами.

В словах слышалась усталость.

– С возрастом упрямство только крепнет. Многим из них давно за восемьдесят. Даже если внутри признают поражение, вслух никогда не скажут. Эти же люди положили конец холодной войне – как они могут признать, что их провела юная авантюристка?

Попытка смягчить ситуацию прозвучала почти шёпотом:

– Буду действовать предельно осторожно.

Прескотт резко оборвал:

– Я сказал – нет! Я сам прощупаю почву. Ты в это не вмешивайся!

Тяжёлые шаги отозвались по полу. Его широкая спина скрылась в направлении капитанского мостика, оставив после себя ощущение холодного запрета, словно захлопнутая перед лицом дверь. Исчезла вся живость, что когда-то светилась в его взгляде при первой встрече. На смену ей пришла усталость и холодная отрешённость, будто кто-то погасил лампу внутри.

Прошёл почти час, наполненный монотонным шумом волн и редкими выкриками чаек. Пустая яхта, слегка покачивавшаяся на воде, казалась приютом тишины. С палубы тянуло солёным ветром, пахло водорослями и тёплой древесиной, нагретой солнцем. Прескотт объявился лишь тогда, когда вновь ступил на берег. Голос его был твёрд, словно металл, и не терпел возражений:

– Никаких самостоятельных действий. И профессора Каррингтона не трогать.

Было видно, как быстро он изменил позицию: ещё недавно давал разрешение на встречу, теперь же отнял его, не оставив возможностей для споров.

Лёгкое раздражение вспыхнуло, но губы изогнулись в вежливой улыбке. Но ответ прозвучал ровно:

– Понял. Всё будет так, как вы сказали.

Покорность приходилось изображать. Иначе следующего шанса просто не представится. Стоило разойтись с Прескоттом, шаги сразу ускорились. Голова кипела от мыслей: "В офис?.. Вроде бы логично". Всего пять минут пешком отделяли от штаб-квартиры Goldman – короткая дорога от Норт-Коув-Марины.

Но стоило поднять глаза – и всё рассыпалось. Яркое воскресное солнце превращало город в оживлённый праздник. В парках звенел детский смех, пары прогуливались, держась за руки, туристы щёлкали затворами камер. Улицы гудели от радостного многоголосия, пахло сладкой выпечкой из уличных киосков и нагретым асфальтом.

Рабочий настрой растаял. Мысли об офисе казались серыми и чужими на фоне этой живой картины. Компромисс нашёлся быстро – прогулка вдоль Гудзона перед работой. Над водой витал запах реки – резковатый, тяжёлый, с примесью ржавчины от старых причалов. Слышался мерный плеск волн о бетонный берег, где-то вдали гудел пароход.

Вдруг смартфон вздрогнул в руке и загудел, словно пчела в банке. Экран высветил имя: Рэймонд.

"Хотели встретиться с советом директоров?"

Значит, Прескотт уже успел настрочить звонков. Вот для чего он так долго сидел в рубке.

"С сертификацией "Теранос" никаких проблем нет."

Голос Рэймонда звучал твёрдо, почти официально. Будто читал пресс-релиз. Наверняка думал о возможности записи разговора и потому выкладывал показные формулировки: "Это точно не мошенничество".

– А в чём конкретно выражается отсутствие проблем? Нужны детали.

– Сам не знаю. Только слышал, что совет уверяет – всё в порядке.

Даже ему не раскрыли сути. Слишком опасно задавать лишние вопросы: такие клиенты могли обидеться, а ссориться с ними он не решался.

Значит, встреча с советом становилась необходимостью. В отличие от Рэймонда, связей там не было, и можно было задавать прямые вопросы без страха.

Но стена оставалась непробиваемой.

– Есть ли шанс лично встретиться с членами совета?

Вопрос прозвучал скорее для галочки, чем с надеждой.

Ответ не заставил себя ждать:

– Это люди высшего круга общества. Так просто встретиться с ними невозможно.

Голос Рэймонда был непреклонен, словно железный замок на двери.

Разум подсказывал: всё объяснимо. Даже в небольшой стране простому сотруднику почти нереально добиться встречи с министром. А уж в Соединённых Штатах, где фигуры уровня Киссинджера воспринимаются как национальные герои, сама мысль о личной беседе с подобным человеком казалась фантастикой.

Рэймонд признался: Однажды упомянул о тебе. Рассказал про молодого специалиста из "Голдмана", создавшего новаторский алгоритм, и привёл в пример дело "Генезиса". Но даже эта история не вызвала отклика.

Очевидно, его возможности посредника ограничивались рамками профессии. Да, клиент и юрист могут общаться плотно, но близости между ними всё равно нет – холодная формальность перевешивает.

Однако в самом конце разговора прозвучало нечто любопытное. Через два месяца "Теранос" запускает раунд частных инвестиций.

– Уже?

– Да. Судя по всему, они остро нуждаются в деньгах и потому торопятся.

Средства у компании уходили, словно вода в песок: расширение операций требовало всё новых вливаний. Решение напрашивалось само – обратиться к крупным фондам и институциональным инвесторам, предложив участие в закрытом раунде.

– Времени почти нет.

– Понял.

После этого звонка шаги ускорились. Вокруг по-прежнему сияло солнце, шумели улицы, пестрели краски, но всё это будто поблекло. В голове клубился рой мыслей – тревожных и кусучих.

Восемь месяцев – именно столько отводилось судьбой. Два месяца до старта и ещё полгода на сам процесс. За это время нужно было разрушить миф "Теранос". Именно тогда, когда Элизабет Холмс сумеет увлечь мир обещаниями десятков миллиардов, именно в тот миг, когда восторг инвесторов достигнет апогея, следует ударить правдой.

Стоит лишь немного замешкаться – и миллиарды окажутся в чужих карманах. Потом их уже не вытащить оттуда и переложить туда, где они будут лучше лежать, себе в карман. Проще не допустить сделки, чем вытаскивать деньги из загребущих рук обманщицы.

"Восемь месяцев…" – мысль звучала как вызов. Сложно, но выполнимо. Первая и главная преграда – совет директоров. Те самые люди, чьи фамилии и титулы весили больше любого довода.

Ноги сами замерли. Перед глазами вырастала громада штаб-квартиры "Голдмана". Огромный стеклянный исполин холодно блестел под солнцем.

Для тех, кто вершит судьбы мира, всё, что внутри этого здания, – лишь наёмные руки. Даже вершина "Голдмана" для них не более чем удобный инструмент. Что уж говорить о молодом сотруднике, пусть даже талантливом. На такого посмотрят с лёгкой усмешкой – и пройдут мимо.

Нужно было заставить их заметить. За два месяца, что оставались до нового раунда, следовало обрести вес, имя, известность.

Именно слава – вот ахиллесова пята совета. Та самая слава, перед которой они дрогнули, очарованные образом Холмс.

Нужно было одно – выковать репутацию, равную ореолу Элизабет Холмс, и сделать это в течение каких-то двух месяцев. Тогда появлялся шанс снова выйти на совет директоров – но уже не в роли просителя, а как фигура, к которой сами будут тянуться за встречей. Совсем другое впечатление: не низкий поклон консультанта по инвестициям, а уважение к человеку, чьё имя уже звучит.

Мысль эта даже радовала. Первая встреча должна быть ошеломляющей. Пусть они сами ищут контакта – тогда и убедить их будет легче.

План выглядел безупречно, вопрос оставался один: возможно ли за такой срок обрести имя? В уголках губ мелькнула ироничная усмешка. А почему нет?

Слава приходит двумя путями. Первый – медленно, шаг за шагом, годами подтверждая компетентность и накапливая доверие. Верный способ, но лишённый того, что сейчас важнее всего – времени.

Оставался второй – втиснуться в громкое событие, чтобы всё внимание обрушилось разом. Это и была единственная тропа. Если всё рассчитать правильно, эффект мог оказаться оглушительным.

Случай позволял выбирать проекты. По старой договорённости с Пирсом оставалось право раз в месяц определять приоритет самостоятельно. Обычно этот шанс тратился на укрепление связей – познакомиться с управляющими фондами, с людьми, чьё влияние завтра может открыть двери. Но на этот раз выбор будет другим. На этот раз цель – не люди, а событие.

Тут же возникла проблема: в ближайшее время ничего значительного на горизонте не просматривалось. Да, индустрию биотеха потряхивало не раз, вспоминались громкие падения и скандалы, но ни один из них не ложился в нужный календарный промежуток.

Выход оставался один – создать собственный.

Задача, если вдуматься, не выглядела неподъёмной. Стоило лишь вскрыть гнойники старых компаний, давно повинных в махинациях. Коррупционные тени всегда найдутся. Но хватит ли этого? Даст ли нужный размах?

Для проверки всплыл в памяти кейс "Генезиса". У лотка с хот-догами вопрос прозвучал почти случайно:

– Знаете такую компанию, "Генезис"?

Продавец приподнял бровь и недоумённо уставился.

– Генезис? Нет, впервые слышу.

Попробовал ещё – в кафе при заказе кофе, в магазине на кассе. Ответы повторялись как под копирку:

– Был какой-то скандал?

– Первый раз об этом слышу.

В кругах Уолл-стрит дело "Генезиса" считалось легендой, но за пределами финансового мира оно растворилось, словно и не существовало. Такова природа этих историй – остаются внутри биржевых коридоров, не достигая улиц.

Совет директоров "Теранос" отреагировал бы точно так же – равнодушием. Их уровень осведомлённости оказался близок к тому же, что и у обывателей.

Значит, для успеха недостаточно устроить гром среди финансистов. Нужен удар по всей стране. Скандал, о котором будут говорить не только в деловых колонках, но и в вечерних новостях, за кухонными столами, в очередях и на улицах.

И всё это должно произойти в пределах ближайших двух месяцев.

***

Тем временем события на Украине шли своим чередом. Ситуация обострилась, когда шестнадцатого января были приняты так называемые "диктаторские законы", ограничивающие права граждан на протест. Это привело к ожесточенным столкновениям на улице Грушевского в Киеве, где протестующие начали применять коктейли Молотова.

Кульминацией протестов стали самые кровопролитные дни, когда снайперы открыли огонь по демонстрантам. В эти дни погибло более ста человек, которых стали называть «Небесной сотней».

После массовых убийств и под давлением международного сообщества, Янукович и его соратники поспешно покинули Киев. Верховная Рада Украины проголосовала за отстранение его от должности, сформировав временное правительство и назначив досрочные президентские выборы. Революция победила, но ее последствия были тяжелыми.

С американской точки зрения это революция. Да в принципе и ленинской, тоже если протестующее победили, значит революция, если проиграли, то переворот. А они победили, но, тут образовалось историческое окно в результате решения США протолкнуть резолюцию о независимости Косово и соответствующего решения ООН, о том, что часть государства, желающая получить независимость, может класть большой и толстый на мнение центрального правительства.

В результате все этих действий американцев и европейцев Россия приняла решение признать это переворотом и провести референдум в Крыму, который ещё не состоялся. Так что украинцам надо говорить спасибо именно США и Евросоюзу, за то, что с их страной потом случилось. Но это другое.

А пока суд да дело войска туда уже ввели, которые там по договору и так были, и допустимая численность их этим действием не нарушалась. Просто до этого теми пунктами не пользовались. Ох, как тут всем от этого пукан порвало…. В общем всё шло к тому, что именно по закону, продвинутому американцами, Крым уйдёт в родную гавань. Исключительно по закону, согласно того самого международного права, к которому потом будут взывать.

В общем, всё шло своим чередом, в мире, но не у меня.

***

В самом конце совещания Пирс бросил короткую фразу, не терпящую возражений:

– Разметку поручите Шону.

Под "разметкой" подразумевался каркас будущего файла Excel – схема с намёком, где должны расположиться графики, каким образом распределятся данные, своего рода черновой набросок. На основе этой схемы Добби и Сергей Платонов должны были собрать готовый файл, тот самый, который безупречно удовлетворит придирчивого Пирса.

Обычно такие черновики составлял Джефф – правая рука и вице-президент компании. Но сегодня обязанности перекочевали к Сергею. Видимо, Пирс собирался обсудить с Джеффом что-то куда более серьёзное.

Пока Сергей разбирал каракули, оставленные Пирсом на клочках бумаги, до слуха донёсся обрывок их разговора:

– Сделка со Свонсоном по-прежнему требует нашей поддержки.

– Речь о Epicura, сэр?

– Именно. Медальон наращивает долю и требует встречи….

Услышав название Epicura, в памяти вспыхнуло странное чувство узнавания. Где-то это уже мелькало. Знакомый оттенок тревоги щёлкнул в голове, как если бы кто-то провёл ногтем по стеклу.

"Epicura… где же это было?"

Не каждое название компании откладывается надолго, даже у тех, кто проживает рынок как собственную кожу. Но интуиция била тревогу – здесь скрывалось нечто важное.

И вскоре в разговоре всплыл ключ:

– Похоже, даже Epicura не находит себе места. Спешно распродают Harbor Lobster и требуют переоценки Toscana Garden.

Toscana Garden. Знаменитейшая итальянская ресторанная сеть в США. Стоило прозвучать этим словам – и всё сложилось. В уголках губ заиграла сдержанная усмешка: наконец-то всплыло, откуда шло знакомство.

Неудивительно, что воспоминание задержалось. Дело-то не из области биотеха, а из ресторанного бизнеса, и потому раньше не связывалось напрямую. Но это был именно тот случай, что мог сотрясти не только Уолл-стрит, но и весь континент.

Скандал, который не ограничится сухими колонками деловой прессы, а прольётся горячими дискуссиями на кухнях, в барах, в студиях телешоу. Именно такой поворот событий открывал возможность прославиться громче любого "Генезиса".

***

– Разрешите взять этот проект под свой контроль?

Фраза Сергея Платонова упала в тишину, словно камень в воду.

Разговор Пирса и Джеффа оборвался. Ещё секунду назад оживлённо перебрасывавшиеся словами, оба теперь замерли и уставились на Сергея. Выражения лиц сказали больше любых реплик: Пирс словно окаменел, а у Джеффа кровь отлила от щёк, оставив лицо мертвенно-бледным.

– Этого не может быть…, – сдавленно выдохнул Джефф.

Но Сергей ответил твёрдо, не оставляя места сомнениям:

– Да. Хочу использовать своё право выбора именно на этом проекте.

Глаза Джеффа закрылись, будто перед лицом смертного приговора. Он прекрасно понимал, к чему приведёт это решение.

Договор между Пирсом и Сергеем был секретом, но ему было известно всё. Один раз в месяц Сергей получал право самому назначить проект, а взамен приносил сведения с фантастической точностью – до восьмидесяти процентов предсказаний подтверждались. На этой информации Пирс выстроил карьеру, показав рекордные результаты и приблизившись к креслу топ-менеджера.

Всего несколько месяцев оставалось до того момента, когда Пирс официально поднимется на ступень выше – в кресло топ-менеджера. Для Джеффа это означало бы и собственное повышение до уровня MD: свобода от роли вечного помощника, возможность действовать самостоятельно, без чьих-либо указок. Всё складывалось гладко, как по нотам, и финал казался уже предрешённым. Но в самый решающий миг Сергей Платонов выкинул карту, которую никто не ожидал.

В голове Джеффа промелькнула тревожная мысль: "Неужели Пирс действительно позволит это?" Он украдкой метнул взгляд в сторону начальника, пытаясь угадать реакцию. На лбу Пирса легли тяжёлые складки, словно от боли или глубоких раздумий.

И всё же голос его прозвучал удивительно ровно:

– Ты понимаешь, что Epicura – это индустрия общественного питания?

– Да, в курсе.

– Она никак не связана с твоей сферой….

Секрет успеха Сергея заключался в восьмидесятипроцентной точности прогнозов. Но это касалось исключительно биотехнологий. А Epicura – совсем иной мир: компания по управлению сетью ресторанов, живущая в атмосфере интриг и схваток между менеджментом и агрессивными хедж-фондами. Там медицинские знания и вычислительные алгоритмы были пустым звуком. Зачем же лезть туда?

Ответ прозвучал спокойно, почти буднично:

– Хочу набраться опыта в другой отрасли.

– Опыт, значит… Только ли в этом дело?

– Признаться, есть соблазн поработать с брендами, известными на всю страну.

Сдержанность Пирса нарушил Джефф. Голос его сорвался, стал резким:

– Epicura – не такая уж крупная рыба! Это всего лишь компания из Fortune 300!

Под этим возмущением скрывалось иное: выбор Сергея казался недостаточно "весомым" для использования столь ценного привилегированного права. Но Платонов парировал мягко и холодно:

– А разве моё право ограничивалось только биотехом?

В этой фразе слышался укол – напоминание обо всём, что уже сделано для их общего успеха. О том, как благодаря Сергею Пирс шагнул к вершине, о рекордных показателях, о стремительном продвижении вверх.

Джефф знал: спорить тут бессмысленно. Всё это правда. Но чем ближе становился его собственный шанс на MD, тем сильнее сжималось сердце: рисковать не хотелось. Мысленно он молил Пирса отказать.

Однако ответ оказался противоположным:

– "Разумеется, никаких ограничений нет. Можешь выбрать любую сферу."

Эти слова стали приговором для надежд Джеффа. В груди похолодело, словно под ребра влит лёд.

– Просто любопытно узнать, какая у тебя настоящая причина.

– Я же сказал: опыт.

– Этот проект не из обычных….

Работа в департаменте M\A делилась на два русла. Слияния и поглощения – процесс относительно прямой: покупатели и продавцы уже интересовались друг другом, оставалось лишь сблизить позиции. Даже ценовые споры обычно решались переговорами.

Совсем иное – консультации. Здесь приходилось становиться щитом против враждебных поглощений, вступать в схватку, где нож у горла менеджмента, а исход предельно ясен: победа или поражение.

Epicura оказалась именно в такой мясорубке. И хуже того – она не была даже клиентом Пирса. Проект достался ему от другого MD, которому он показался слишком тяжёлым и опасным.

Проект, о котором шла речь, был сродни хождению по тонкому льду в разгар весны: малейший неверный шаг – и трещина моментально превращается в бездонную пропасть. Ошибка здесь могла означать катастрофу не только для компании, но и для карьеры каждого, кто окажется замешан.

И именно в этот момент Сергей Платонов заявил о своём намерении вмешаться.

У Джеффа закружилась голова, словно кто-то резко сорвал с потолка люстру, и та теперь раскачивалась над ним. Слова сорвались сами собой:

– Для клиента это вопрос жизни и смерти! Здесь нельзя действовать из простой любознательности.

В реплике Пирса сквозила холодная отповедь, но Платонов не отступил ни на шаг. В его голосе не звучало ни капли сомнения:

– Это не праздное любопытство. С самого начала работа в департаменте M\A была выбрана ради опыта. Об этом говорилось открыто. Право выбора проекта предназначалось именно для таких случаев. До сих пор подходящей возможности не возникало.

Прозвучало так, будто всё было задумано именно ради этого момента. Даже договорённость с Пирсом изначально имела целью открыть дверь в подобные авантюры. Отказать теперь значило нарушить слово.

"Этого просто не может быть…" – мелькнуло у Джеффа, но взгляд Пирса выдавал: тот всерьёз размышляет над предложением.

Джефф резко выдохнул, ударил словами, как кулаком по столу:

– Ни в коем случае! Назначить зелёного новичка на дело о корпоративном контроле – это безумие! Это не просто ошибка, это преступная халатность! И особенно, особенно – если речь о Сергее! Именно он-то тут наименее уместен!

На лице Платонова появилась тень недоумения.

– Почему именно я?

Вопрос прозвучал так искренне, что Джефф почувствовал себя загнанным в угол. Но останавливаться было нельзя.

– Ты и так уже натворил достаточно бед!

– Я? – брови Платонова слегка приподнялись, голова склонилась вбок.

Он явно не понимал, о чём речь. После короткой паузы добавил:

– Ты ведь, наверное, про ту историю в самом начале? Но разве это не Пирс сам предложил ту ставку?

Слова повисли в воздухе. Джефф не сразу нашёлся с ответом. И правда – инициатором спора с Брентом был сам Пирс.

– Тем не менее, именно ты превратил невинную затею в пожар по всей компании! И только ты!

И это было правдой: искра, брошенная Сергеем, разрослась в пламя, охватившее весь "Голдман". Тогдашний скандал вошёл в историю фирмы как самый громкий и разрушительный. "Ринос" покинул компанию, целый ряд MD из других департаментов бежали в страхе перед расправой Пирса, перебежав к конкурентам. А ведь в ближайшие месяцы сам Пирс должен был занять кресло топ-менеджера. И новая волна чисток грозила компании неминуемо. Искра, ставшая костром, была заслугой именно Платонова.

Но он лишь равнодушно пожал плечами:

– Разве это не было больше полугода назад?

Грандиозный кризис, стоивший "Голдману" десятков влиятельных фигур, для него звучал так, будто речь идёт о давней мелочи.

Джефф задохнулся от возмущения:

– Полгода?! А более свежие беды?

– Ты о деле с Genesis? – Платонов нахмурился, но в его тоне слышалась искренняя невинность. – Я всего лишь сделал инвестицию по-своему. Остальные подняли шум. Какая тут моя вина?

Слова обрушились на уши Джеффа, как издевка. Ведь все помнили: именно Сергей втянул крупнейших инвесторов, выкачал огромные суммы, а потом рванул ва-банк, вложив всё в одну-единственную бумагу. Более того – сам же и проболтался о планах, превратив "Голдман" в неистовую рулетку.

И теперь он утверждает, что "это всё чужая реакция"?

Голос Джеффа сорвался на крик:

– Неужели все они просто так сходили с ума? А игра на выживание среди аналитиков? Не помнишь, как устроил цирк под видом сбора средств в липовый фонд?

Тот самый "рекрутинг", обернувшийся жестокой грызнёй между сотрудниками, был плодом Платонова. И никто в комнате этого не забыл.

В комнате повисла тягучая тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом кресел и приглушённым гулом кондиционера. Казалось, воздух в себя вобрал напряжение и даже не решался шевельнуться. Сергей Платонов сидел спокойно, словно речь шла о чём-то совершенно обыденном. В его голосе звучала невозмутимость, когда он напомнил:

– В тот раз ты сам сказал, что всё в порядке. А теперь вытаскивать это против меня… нечестно.

Эти слова словно ударили Джеффа по нервам. Он, почти задыхаясь, выпалил:

– Твоё… твой характер – вот беда! Ты тащишь всех в хаос, куда бы ни сунулся!

Слова его дрожали, будто огонь готовился вспыхнуть из малейшей искры.

Сергей всегда был похож на человека-бурю. Маленькая искра рядом с ним превращалась в пожар, выжигающий всё вокруг. И вот теперь такой человек собирался шагнуть в спор о контроле над корпорацией – в пламя, где искры летели во все стороны. Одна только мысль об этом холодом прошила грудь Джеффа.

Но Платонов, как и прежде, оставался невозмутим.

– Всё это было за пределами работы. Скажи честно – когда я хоть раз подводил в самом деле?

Рот Джеффа раскрылся, но слова застряли. Горечь подступала к горлу: ведь, как ни странно, Сергей в самом деле всегда работал предельно чётко. Доклады готовил быстро, безупречно, в них не находил ошибок даже Пирс.

Да, он устраивал сумасшедший цирк снаружи, но внутри отдела был тихим и безупречным исполнителем. И именно это сводило с ума – Платонов приносил блестящие результаты, и его шалости неминуемо приходилось терпеть. Всё-таки вот оно – время, которого так боялся Джефф. Сергей больше не собирался оставлять свои игры за дверью департамента.

– Значит, ты отказываешься от моей просьбы? – в голосе Платонова слышался едва уловимый вызов.

В этот миг Джеффу показалось, что дьявол пришёл за обещанным долгом.

Пирс, молчавший всё это время, наконец поднял глаза. Его голос прозвучал холодно и отчётливо:

– Участвуй, но с условиями.

На лице Сергея промелькнула едва заметная улыбка.

– Условия?

Пирс поднял руку, загибая пальцы один за другим:

– Первое – все твои материалы проходят мою проверку. Второе – на встречах с клиентами молчишь, пока тебя не попросят сказать. Третье – к делу подключаешь одного опытного ассоциата, без него – никак.

Каждое слово звучало как звено цепи, намеренно наброшенной на слишком свободного зверя.

– Нарушишь хоть одно правило – вылетаешь. Согласен?

Ответ последовал мгновенно:

– Согласен.

Платонов поднялся и покинул кабинет, оставив за собой лёгкий запах одеколона и ощущение, будто в комнате прошёл порыв холодного ветра.

– Ты серьёзно собираешься это допустить? – тихо спросил Джефф, повернувшись к Пирсу.

Тот уже собрал лицо в привычную каменную маску, но мимолётная усмешка на губах была замечена.

– Не тревожься. Он под контролем, – бросил Пирс. – К тому же настоящую работу возьмёт на себя опытный сотрудник.

Джефф хотел возразить, но Пирс продолжил, прищурив глаза:

– Тут всё слишком странно. Помнишь встречу с генеральным "Эпикуры"? Уже тогда всё казалось подозрительным, но мы так и не нашли зацепку.

В его голосе прозвучала странная уверенность: возможно, именно дерзость и прямолинейность Сергея смогут вытащить наружу то, что другим оставалось невидимым.

– У него особое мышление, – произнёс Пирс, глядя в окно на мерцающий город. – Может быть, он заметит то, что ускользнуло от нас.

В воздухе пахло кофе и металлом кондиционера, и эта смесь тревожно щекотала ноздри. А вместе с ней – ощущение, что в игру вступила сила, с которой придётся считаться.

Глава 5

Весть о том, что выбор пал на "Эпикуру", будто громыхнула в воздухе. Лицо Добби исказилось удивлением – брови взлетели вверх, взгляд застыл в недоумении.

– "Эпикура"? – слова сорвались с его губ, как будто имели горький привкус.

Скрипнув зубами, он прищурился и уставился так пристально, что взгляд буквально прожигал.

– Почему именно туда? – в голосе звучала смесь растерянности и досады. – Там ведь нет ничего такого, ради чего стоило бы тратить свой выбор….

Тон был тяжёлый, полный сомнения. И в этом не было ничего странного. Выбор можно было обратить в билет куда угодно – хоть в самую желанную точку на карте мира. Добби же давно вынашивал собственный план. Всё уговаривал: "Анфл". В его речах слышалась страсть, глаза горели, словно угли в камине. Казалось, что если дать волю, он готов был прыгнуть с места и размахивать руками, доказывая выгоду и блеск этого пути.

И снова те же слова, произнесённые с горячностью:

– Подумай ещё раз! Это шанс, который потом будешь вспоминать всю жизнь!

Желание его было кристально ясно – заветный "дил-той" с логотипом "Анфл". Эти стеклянные или металлические сувениры, напоминающие маленькие трофеи, вручали в инвестиционных банках за завершённые сделки. Добби хотел держать в руках такой знак. Хотел, чтобы в разговорах можно было небрежно бросить: "А знаешь, я встречался с финансовым директором 'Анфл'…" И если вдруг возникли бы сомнения, достаточно было бы вынуть сияющий сувенир – неопровержимое доказательство. Но решение уже было принято.

– Выбор сделан, – прозвучало твёрдо и окончательно.

Плечи Добби осели, как у человека, на которого опустили лишний груз. Он недовольно пробормотал что-то себе под нос, уставившись в пол, словно там скрывался спасительный ответ.

– Всё равно "Эпикура" какая-то…, – голос его стал тише, будто он стеснялся собственных мыслей.

– В чём дело? Компания числится в списке Fortune на 324-й строчке.

Добби замялся, поиграл пальцами, словно взвешивая слова.

– Да просто… образ у неё какой-то старомодный.

Эти слова повисли в воздухе, и в голове закралось странное ощущение. В памяти "Эпикура" действительно выглядела пережитком прошлого, компанией из другой эпохи. Но ведь речь шла о 2014-м… Неужели уже тогда на неё смотрели как на устаревшую?

Сеть ресторанов – вот чем занималась "Эпикура". В девяностых она блистала, словно гигантская вывеска в неоновых огнях, манившая толпы семей. Но годы шли, и кривая успеха ползла вниз. Причиной был не слабый менеджмент – просто мода на еду менялась. Люди тянулись к необычным маленьким заведениям, к особым вкусам, к индивидуальности.

Франшизы-исполины начали терять почву. Время больших сетей уходило, уступая место уютным кафе и авторским кухням.

В этом и заключалась слава "Эпикуры" – в падении сильного. Когда поверженный великан начинает шататься, вокруг собираются хищники, почуявшие запах крови. А если схватка обещает быть зрелищной, зрители тоже не заставят себя ждать.

В комнате, пахнущей разогретым пластиком принтеров и терпким кофе из дешёрых стаканов, Добби всё ещё надувал губы, хотя кивнул в знак согласия.

– Перестань спорить и обнови материалы. До собрания по кадровым вопросам осталось три часа, – прозвучало сухо, безапелляционно.

– Ну… ладно… – голос Добби прозвенел сдавленно, будто проглоченный ком мешал говорить.

Взгляд его всё ещё цеплялся за воздух, полный детской обиды. Будущее, однако, уже прятало в себе горькую усмешку: благодарность придёт позже. Лицо Добби через пару месяцев можно будет описать одним словом – ошарашенное.

"Эпикура" собиралась стать гвоздём года.

Даже воображение играло с мыслями – какой выйдет памятный "дил-той"? Стеклянная скульптурка в форме бумажного пакета, из которого торчат длинные золотистые багеты? Или прозрачный куб, внутри которого застыл батон с хрустящей коркой? Ведь вся суть предстоящего скандала сводилась к хлебу.

Не к акциям, не к технологиям, не к медицинским инновациям – а именно к хлебу, запаху тёплой корки, крошкам на столе и горячему воздуху, вырывающемуся из печей.

Корпоративные войны редко попадали в вечерние новости для миллионов. Обычно о них говорили только скучные деловые каналы с заунывным голосом ведущего и бегущей строкой котировок. Но "Эпикура" ломала привычный порядок. Скоро каждая газета, каждый телеканал будут греметь заголовками: "Хлебная война".

И название не выглядело преувеличением. Причина битвы была до абсурда проста – хлеб. Точнее, франшизы, что кормили этим хлебом Америку.

История закрутилась с того дня, когда "Эпикура", управлявшая целой сетью ресторанов, объявила о продаже своего флагмана – бренда "Harbor Lobster". Акционеры приняли новость в штыки. Пусть бренд и терял позиции в последние годы, но узнаваемость оставалась огромной – имя знала вся страна. Такой актив был слишком ценным, чтобы сбыть его на скорую руку.

Но руководство, словно не слыша протестов, продавило сделку. Более того – продало дёшево, так, что сделка тут же угодила в список "Десяти худших сделок года". Флагманский бренд – за бесценок. Это выглядело как безумие.

Ситуацию лишь усугубляло то, что менеджмент откровенно игнорировал акционеров. Такое случалось редко, и один обозреватель даже написал: "Это всё равно что показать акционерам средний палец". История наделала шума, но пока оставалась на уровне деловой хроники.

Всё изменилось, когда на сцену вышел разъярённый акционер – хедж-фонд "Shark Capital". Агрессивный, с хищной репутацией, его прозвали "Большая белая акула". Именно "Shark Capital" выложил в прессу отчёт под броским названием "Спасение Toscana Garden".

Эта сеть итальянских ресторанов была вторым драгоценным камнем в короне "Эпикуры". В отчёте фонд разнёс руководство в пух и прах: некомпетентность, ошибки, предательство интересов акционеров. Звуки этого удара эхом разнеслись по Уолл-стрит, как гром среди ясного неба.

Отчёт, выпущенный "Shark Capital", оказался не просто громким – он был написан с такой дотошностью, что местами походил на дневник сварливого гурмана, озлобленного на всё подряд.

Страницы пестрели придирками:

"Паста отваривается без соли – явно экономят на кастрюлях."

"Ни одно блюдо в реальности не соответствует картинке в меню."

"Вегетарианская лазанья? Какая же она вегетарианская, если сверху посыпана куриным мясом?"

Заметки выглядели настолько мелочными, что даже самые капризные тёщи ахнули бы в изумлении. Но главное – отчёт растянулся на три сотни страниц.

Именно он стал искрой.

На следующее же утро документ разлетелся по всем каналам. Поздневечерние шоу, обычно далекие от сухих отчётов хедж-фондов, выстроились в очередь, чтобы обсудить сенсацию. Как можно было пройти мимо сцены, где суровые финансисты Уолл-стрит диктуют рестораторам: "Посолите-ка макароны!"?

Шутки посыпались одна за другой:

"С этого дня мы – Музей кастрюль. Самые старые экспонаты – прямо на вашей кухне!"

"Хотите еды? Ну, иногда можно и еду, но вообще-то мы коллекционируем кастрюли. Клиенты подождут."

Сатирики раздували историю до абсурда, заливая её острым юмором. Телезрители, смеясь до слёз, тянулись к самому отчёту – хотя раньше мало кто вообще открывал подобные бумаги. Теперь же люди выискивали самые смешные цитаты и пересылали их друзьям, читали вслух в офисах, обсуждали на кухнях. Для большинства документ стал источником веселья. Но была группа, которая восприняла всё происходящее без тени смеха.

Постоянные посетители "Toscana Garden". В отчёте нашлось место и для их больной мозоли. Неограниченный хлеб – "расточительство".

Фонд решился посягнуть на святое.

Бесплатные бумажные пакеты, набитые ломтями тёплого, ещё пахнущего печью хлеба – вот что отличало "Toscana Garden" от других. Хрустящая корка, мягкая середина, горячий пар, вырывающийся из разорванного пакета – ради этого люди приходили туда снова и снова.

И вот – предложение "Shark Capital": прекратить безлимит.

"Ограничим одним кусочком на человека, добавку – только по запросу. Экономия – пять миллионов долларов в год."

С точки зрения бухгалтерии – безупречно. Логика прозрачная, как стекло. Но дело касалось не цифр. Это было нападение на маленький, но дорогой сердцу ритуал. Никто ведь не идёт в пивную, чтобы платить за кружку воды к пиву. Никто не позволит в какой-нибудь забегаловке убрать половники и бумажные стаканчики для бесплатного бульона.

Посетители взорвались.

Почтовый ящик "Shark Capital" завалило письмами, полными ярости:

"Да кто вы такие, чтобы отнимать наш хлеб?!"

Гул негодования разнёсся по форумам, соцсетям и газетам. Пахнущий коркой батон вдруг превратился в символ народного сопротивления против холодного расчёта.

Толпы негодующих клиентов подняли бурю – не сотни писем, а десятки тысяч гневных сообщений обрушились на почту компании. Звон уведомлений стоял непрерывный, словно грохот шквала по крыше. Электронный шторм получил имя – "почтовый террор".

Менеджмент "Epicura" не заставил себя ждать и выступил с громким заявлением:

"Безлимитный хлеб останется. Мы не склоним головы перед хедж-фондом и будем защищать хлеб до конца."

Так и возник фронт: с одной стороны – фонд, требующий убрать бесплатный хлеб, с другой – руководство компании, обещавшее защищать его как национальное достояние. Газеты тут же дали звучное название: "Хлебная война Уолл-стрит".

Но за этим хлебным дымом скрывалось иное. Сражение шло не за батоны и не за хрустящие корки. В действительности это была битва за власть. "Shark Capital" стремился вышибить менеджмент, а тот вцепился в кресла до белых костяшек пальцев. На кону были не булки, а контроль над империей ресторанов.

Финал этой схватки потряс всех. Фонд вышел победителем, сметя не только генерального директора, но и весь совет директоров – всех двенадцать человек. Это походило на взятие дворца: головы катились, не оставили даже придворных советников. На их места "акулы" посадили собственных людей, подчинив себе компанию целиком.

И самое поразительное – доля фонда составляла лишь десять процентов. Всего одна десятая акций – и этого оказалось достаточно, чтобы завладеть корпорацией из списка Fortune 500. Событие вошло в учебники и закрепило за "Shark Capital" репутацию безжалостного хищника.

Но что, если в эту бурю вломится новый игрок? Не просто сторонний наблюдатель, а человек, сумевший переломить ход битвы? Речь ведь шла не о скучной бухгалтерии, а о хлебе, который любят все. О том самом пакете, наполненном горячими, ещё пахнущими печью кусками, что всегда рвётся по швам на столе в "Toscana Garden". Народ продолжал следить за этой историей, пересылал друг другу шутки и мемы, смеялся над новостными заголовками.

В подобной борьбе победитель автоматически становился героем. Защита хлеба превращалась в защиту простых людей, их маленьких радостей. И противником в этой драме стоял не кто иной, как "Shark Capital" – фонд первого эшелона, в одном ряду с самыми именитыми акулами мировых финансов. Победить их – всё равно что обыграть чемпиона на глазах у всей страны.

Если в этой истории триумф достанется новичку с Уолл-стрит, вчерашнему аналитику, которому и двадцати пяти нет, – страна получит нового кумира. Юноша, смело бросивший вызов акулам, станет сенсацией, легендой, именем, которое будут шептать в кулуарах биржевых залов. И тогда, когда кто-то вроде Рэймонда шёпотом напомнит директорам "Theranos", что этот молодой человек всегда восхищался их собраниями, вряд ли они решатся встретить его взгляд с прежней осторожностью.

***

Ровно пять часов вечера. В коридорах офиса, пахнущих свежесваренным кофе и холодным металлом кондиционеров, настала пора совещания по кадровым вопросам. В переговорной комнате, где тихо гудели лампы и шелестела вентиляция, уже сидел Добби. Через несколько минут дверь отворилась, и внутрь вошёл Джефф, ведя за собой светловолосого мужчину.

– Это Крис, – произнёс он, представляя нового члена команды.

Фигура оказалась до боли знакомой. Шумный тип из отдела слияний и поглощений, тот самый, кого обычно старались обходить стороной. Всегда с готовым советом, даже когда его не просили. Всегда с жаждой доказать, что его мнение единственное верное.

– У Криса большой опыт, вам будет чему у него поучиться, – торжественно сказал Джефф.

Крис подошёл ближе, дружески хлопнул по плечу и с широкой улыбкой произнёс:

– Биофарма – твой конёк, но в этой области ты новичок. Если что-то непонятно, смело обращайся. Научу, расскажу, помогу.

Слова его были сладки, но прятали иной мотив: в будущем можно будет с гордостью заявлять направо и налево – "Того гения из Goldman я сам наставлял".

Ответ последовал вежливый, но холодный, с акцентом на каждое слово:

– Если возникнет необходимость – обращусь.

На лице Криса мелькнула тень раздражения. Намёк был ясен: ни наставника, ни покровителя здесь не требовалось.

Джефф прищурился и перешёл в наступление:

– Проект касается чувствительного конфликта в управлении. Шон, у тебя нет опыта в подобных делах, поэтому никаких самостоятельных решений. Всё согласовываешь со мной, а в моё отсутствие – с Крисом.

Хитро расставленная иерархия. Под благовидным предлогом "опеки" навязывался старший, которому надлежало стоять над всеми. Но уступать в этой расстановке сил никто не собирался.

– Свою позицию? – прозвучал вопрос.

Ответ вышел твёрдым и отчётливо холодным:

– Если чего-то не знаю – спрошу. Но тратить время на вопросы по тому, что и так очевидно, – пустая трата сил и ресурсов.

Это был отказ, завуалированный под рассудочность, но предельно ясный: никакого подчинения чужому "старшинству".

И тут – резкий звук.

Бах!

Дверь конференц-зала с грохотом распахнулась, и в комнату уверенным шагом вошёл Пирс. Ни секунды не потеряв, он бросил:

– Все в сборе.

Его голос, сухой и властный, рассек воздух, заставив всех напрячься.

– Материалы просмотрели? – спросил он, окинув стол быстрым взглядом.

Глаза его задержались на Сергее Платонове.

– Да, – прозвучало уверенное подтверждение.

– Тогда изложи всё одним предложением.

Суть. Квинтэссенция. Острие всей аналитики. Взгляд Пирса горел внимательностью – он проверял не просто знания, а способность вытащить из кипы ресторанных отчётов одну-единственную жилу истины.

Хотя тема ресторанного бизнеса и не относилась к привычной сфере, знания и опыт, накопленные за десять лет на Уолл-стрит, позволяли смотреть на ситуацию не глазами дилетанта, а глазами человека, умеющего нащупывать суть.

В зале стояла тишина, только кондиционер гудел в углу, а страницы папок шелестели под пальцами. Голос прозвучал уверенно, словно разрезая густой воздух:

– Нас тянут вниз две гири.

Пирс приподнял уголки губ – этого было достаточно, чтобы понять: проверку пройдено.

– Подробности, – коротко велел он.

Речь полилась ровно и размеренно. Семейные рестораны, когда-то олицетворение уюта и стабильности, давно скатывались по нисходящей кривой. "Эпикура" уловила этот тренд и последние годы пыталась перестроить модель, скупая заведения нового формата. Стейк-хаусы, рестораны морепродуктов, пабы с крафтовым пивом – все эти направления бурно росли, опережая рынок почти вдвое. Управленцы действовали прозорливо.

Проблема крылась в другом. Два флагмана – "Тосканский сад" и "Гавань лобстеров". Минус восемнадцать и минус двадцать девять процентов роста, и при этом именно на них приходилось более семидесяти процентов выручки. В прошлом они тащили компанию вверх, теперь – тянули на дно, как камни, привязанные к ногам пловца.

Пирс кивнул, глаза его блеснули холодным пониманием.

– Вот из-за этих гирь вокруг "Эпикуры" закружились акулы.

Слово "акулы" прозвучало гулко, будто запахло морской солью и кровью в воде. Так на Уолл-стрит называли фонды-рейдеры, почуявшие слабость. Стоило компании дать течь, как круг сомкнётся.

Акулам нужно будет противопоставить силу. Настоящая цель – выследить и свалить белую акулу, самую хищную из всех. Только тогда можно будет считать победу настоящей.

Пирс продолжил, голос его звучал как сухой скрип пера по бумаге:

– Первым появился "Спир Кэпитал". Сначала купили полтора процента акций, потом встретились с директором и выдвинули три требования: отделить зрелые бренды от растущих, перевести недвижимость в формат фондов REIT и сократить расходы на сто миллионов.

Такие фонды называют активистами: вроде бы акционеры, но по сути – чужая рука в управлении. "Спир" действовал мягко, его успокоили обещанием "рассмотреть" и отпустили. Только теперь доля выросла до почти трёх процентов.

Современные акулы не рвут жертву прямым захватом, как в девяностые. Им не нужны контрольные пакеты – достаточно щепотки акций, чтобы на собрании акционеров зажечь толпу и протолкнуть своих людей в совет директоров. А дальше всё пойдёт само собой: продать неприбыльное, купить перспективное, выкупить акции и надуть котировки. Дёшево и сердито.

– Вчера ещё один акционер запросил встречу с директором, – бросил Пирс. – "Медаллион Партнерс".

– Что? – изумился Добби. – И они туда же?

Имя этого фонда резало слух – ещё одна акула, известная своим напором. В комнате пронеслась волна удивления. А вот в сердце теплилось иное чувство – разочарование. Не та, не белая. Настоящий хищник ещё не показался. Но это лишь вопрос времени. И потому вместо ярости – лишь ленивый кивок, словно признание: "Пусть пока кружат, скоро прибудет тот, ради кого стоит поднимать гарпун".

Вдруг Джефф ткнул пальцем прямо в грудь собеседнику, словно остриём пики, и бросил в воздух вопрос, будто камень в воду:

– А знаешь, почему акулы нападают?

Слова прозвучали насмешкой, и в комнате повисло напряжение. Тонкая улыбка на лице выдала истинный умысел Джеффа. Он не спрашивал – он расставлял сети. Хотел подчеркнуть неопытность в глазах Пирса, выстроить невидимую лестницу, где верхняя ступень отдана Крису, а новенькому оставлена роль ведомого. Кнут и поводок – вот что пытался он накинуть. Но подчиняться такой привязи – глупость. Нужно было показать, кто действительно шагает впереди.

Ответ родился быстро, словно запах сырой крови в воде, мгновенно приманивающий хищников:

– Слишком много недвижимости.

Вот что тянуло акул к "Эпикура".

"Гавань Лобстеров" не развивалась по франчайзинговой схеме. Все рестораны стояли на собственной земле, а земля эта – на полтора миллиарда долларов. Лакомый кусок. Пусть бренд умирал, но земля оставалась твёрдой валютой, манящей и пахнущей наживой.

Хищники требовали простого: выньте этот жирный кусок, упакуйте его в инвестиционный фонд недвижимости, и пускай он кормит нас. "Не умеете зарабатывать едой – продавайте землю".

Пирс едва заметно кивнул. Лицо Джеффа потемнело.

– "Эпикура" решила пойти ещё дальше, – произнёс Пирс. – Если уж избавляться от обузы, то окончательно. Отделили команду, нашли покупателя, проверка уже почти завершена.

Так прозвучал первый выстрел этой войны – официальное объявление о продаже флагмана. Но в этом решении таились странности. Клиент требовал закрыть сделку к маю, во что бы то ни стало, до июньского собрания акционеров. Сроки пахли тревогой – слишком уж торопились избавиться от ноши.

Ещё один штрих вызывал недоумение. Продать собирались не только землю, но и сам бизнес "Гавани Лобстеров" – единым пакетом. А ведь сумма в два с лишним миллиарда делилась на две очевидные части: земля за полтора и бизнес за восемьсот миллионов. Обычно такие сделки дробят: так проще найти покупателя. Мало тех, кто готов выложить всё сразу. Но "Эпикура" упиралась, будто настаивала на странном "один плюс один".

– Есть догадки, почему так? – снова вскинулся Джефф, его голос звенел, как удар по стеклу.

Он снова пытался загнать в угол, снова сравнивал и взвешивал. В воздухе пахло вызовом и холодным азартом. Мысль уже витала рядом, требовалось лишь ухватить её за хвост.

В этом деле слишком многое отдаёт странностями – словно комната, где на каждом углу висят вопросительные знаки. Лучше уж признать пробел, чем лепить домыслы на пустом месте.

– Узнать истинные причины можно только от самого директора, – прозвучал ответ, сухой и осторожный.

Джефф едва заметно скривил губы, пряча самодовольную усмешку, и перевёл взгляд.

– Крис, а что скажешь ты?

Разумеется, у того едва ли было больше знаний, но уверенности хватало на двоих. С довольной ухмылкой он подался вперёд и заговорил:

– Обычно такие активы продаются порознь. Но нынешнее состояние ресторанного рынка не позволяет ждать быстрых покупателей. Слияния и поглощения почти замерли, понадобится год-два, прежде чем появится реальный интерес.

Крис метнул в сторону соперника взгляд – словно победитель на ринге, и снова повернулся к Пирсу.

– Совсем иначе обстоят дела с недвижимостью. На рынке полно игроков, готовых вложить два с лишним миллиарда. Клиент явно метит именно в них, а бренд прицепом идёт к земле.

Суть была проста: покупателей на рестораны нет, значит, целились в девелоперов. Но те, разумеется, хотели только землю. Тогда в ход пошёл приём: "Хочешь участок? Забирай вместе с рестораном". Нечто вроде сделки "один плюс один", где недвижимость – приманка, а обременение – сам бренд.

– Думаю, так они торопятся закрыть продажу до собрания акционеров, – закончил Крис, сияя от собственной догадки.

Тишину прорезал тяжёлый взгляд Джеффа. В его глазах плескалась холодная укоризна.

– Это же элементарные вещи. В M\A обязаны понимать такие механизмы….

Внутри заскрежетал сухой щелчок раздражения. Промах. Та же ошибка, что случалась раньше: пропуск промежуточных шагов, уверенность в том, что очевидное известно всем. "Разве можно не знать о пакетных продажах?" – казалось естественным, поэтому деталь осталась не озвученной.

Но сейчас идёт экзамен, и даже мелочь становится оружием. Следовало уточнить сразу: речь шла не о самой схеме, а о сроках сделки.

– Вопрос именно во времени, – прозвучал новый ответ.

Слова ударили в цель. Лицо Джеффа напряглось.

– Логичнее ведь было бы завершить продажу уже после собрания акционеров, а не до него, верно? – спросил он, и в голосе мелькнула нотка удивления.

Да, он тоже видел в этом неладное. Только не ожидал, что кто-то способен уловить странность так быстро.

– Время?.. – переспросил Крис, морщась, будто не понимал, о чём речь.

Смешно и горько было видеть, что соперничать приходится с человеком, который даже таких очевидностей не в силах ухватить. Но именно ради таких моментов и стоит расставлять границы. Потому что без чёткой иерархии всегда найдутся те, кто превратит всё в хаос.

Взгляд скользнул на Криса, и прозвучало с лёгкой усмешкой:

– Пожалуй, объяснить это толком не получится. Может, старший возьмётся?

Глава 6

Крис сперва даже не понял, что его выставили вперёд. На лице мелькнуло замешательство, словно школьник, которого внезапно вызвали к доске. Но вскоре он выпрямился, скрестил руки на груди и, собравшись с духом, заговорил с напускной уверенностью:

– Ты не понимаешь. После собрания акционеров сделка станет невозможной. Пока вопрос не вынесен на голосование, совет директоров имеет полномочия. Но стоит большинству сказать "нет" – и всё, никакие решения сверху не помогут. Поэтому спешим заключить сделку сейчас. Разве непонятно?

Голос звучал наставительно, в нём слышалось снисхождение, будто перед ним стоял неопытный новичок. На губах снова появилась его фирменная самодовольная ухмылка. Но в воздухе уже витала иная энергия. Взгляд встретил взгляд, и в уголках губ мелькнула насмешливая тень:

– Это верно только для обычных случаев. А этот – совсем иной.

Если бы речь шла о рядовой продаже, можно было бы действительно торопиться, завершить всё до собрания и пожать плечами: "Сделка уже состоялась". Недовольных акционеров потом успокоили бы мелким выкупом акций или временным ростом котировок. Но с "Harbor Lobster" ситуация иная.

Акционеры давно требовали выделить недвижимость в отдельное направление, чтобы получать с неё прибыль напрямую. Но руководство решило иначе – использовать эту недвижимость как приманку, чтобы сбагрить убыточный бренд.

– Потому что так можно привлечь лучших покупателей, – не выдержал Крис и вставил, – а в перспективе это создаст фундамент роста.

Ответ прозвучал красиво, но тут же был перехвачен, словно нож, обернувшийся против владельца:

– С каких это пор акционеров интересует перспектива? – раздалось жёстко и без тени сомнения. – Долгосрочная стратегия – забота руководства. А акционеры всегда жаждут мгновенной выгоды.

Слова ударили, как пощечина. В комнате повис запах напряжения – сухой, металлический, как перед грозой.

– Акционеры – как избалованные дети. Терпения у них нет, аппетиты безмерные, капризы бесконечные. Им подавай сладкое здесь и сейчас, а не обещания на потом. И они ясно сказали, чего хотят: выделить недвижимость и получать с неё доход.

Лицо Криса начало меняться, привычная самоуверенность таяла, словно лёд под прямым солнцем.

– А руководство же решило поступить как безответственный родитель: взять конфету и отдать её чужим.

Фраза ударила прямо в сердце сравнения.

– Если уж сладости раздают, разве не естественно в первую очередь накормить своих детей? Но "Epicura" сунула эту конфету посторонним. Это и есть плевок акционерам в лицо.

Кто-то тихо фыркнул, словно от изумления. В памяти всплыло старое определение из одного аналитического отчёта: "Кто бы мог подумать, что лобстеры умеют показывать средний палец?"

И именно это и происходило – не просто спор о сделке, а сознательное игнорирование прямых требований владельцев акций.

– Так значит… это не обычный случай? – вмешался Пирс, и в его голосе впервые за долгое время прозвучал настоящий интерес.

Пирс сидел напротив, внимательно вглядываясь, будто хотел уловить малейшее колебание в голосе или жестах. В воздухе стоял запах крепкого кофе, чёрного и горького, а за окном медленно капал дождь, постукивая по стеклу, создавая ровный фон для тяжёлого разговора.

– Всё верно, – прозвучало твёрдо, без колебаний. – Подобные шаги только раздирают отношения с акционерами, оставляя после себя чувство предательства. Ни выкуп акций, ни сладкие обещания не смогут заглушить этот гул ярости. А если в разгар такого настроения собрать собрание акционеров… результат очевиден.

Взгляды пересеклись, и слова повисли в комнате, будто острые осколки стекла.

– Все проголосуют против.

Разъярённые владельцы акций не станут разбираться в деталях – они с радостью примкнут к любой силе, готовой проучить руководство "Epicura". И значит, все голоса уйдут к "стайке акул" – к тем, кто мечтает вырвать контроль у действующего совета.

А дальше события покатятся лавиной: новый совет первым же решением потребует головы генерального директора. Даже успешная продажа "Harbor Lobster" не спасёт – руководители потеряют места, власть исчезнет. Такой финал едва ли устроит клиента – нынешнего директора "Epicura".

Здравый смысл подсказывал иной путь. Раз уж игра затеяна против акционеров, то следовало бы сперва усыпить их бдительность: пообещать всё, что они требуют, дождаться голосования, укрепить власть, а потом, когда всё уляжется, тихо провернуть сделку.

– Зачем злить избирателей перед самыми выборами? – хмыкнул Пирс, чуть откинувшись в кресле. – Любой политик сперва обещает золотые горы, выигрывает, а уж потом делает по-своему. Но они не поступают так. Вот что странно.

– Однако чем сильнее обман, тем сильнее будет ответная ярость, – заметил кто-то из-за стола. – На следующем собрании акционеры просто проголосуют за увольнение.

Фраза прозвучала скорее испытанием, чем сомнением. В ней чувствовался вызов: "Посмотрим, как выкрутишься".

– Безусловно, нарушенные обещания чреваты местью, – последовал спокойный ответ. – Но впереди целый год. Со временем гнев осядет, словно пыль на подоконнике.

– Слишком уж оптимистично звучит.

– Когда ненужный балласт будет сброшен, показатели улучшатся. А если всё это время напоминать акционерам о растущих цифрах, память о предательстве постепенно сотрётся.

Повисла тишина, нарушаемая лишь мерным тиканием часов.

Вся суть сводилась к простому правилу: подними цену акций – и получишь прощение. Даже самый обиженный ребёнок, потеряв конфету, быстро забудет слёзы, если дать ему новую.

– Важно лишь одно: когда именно отбирать сладость. И чем дальше этот момент от даты собрания, тем безопаснее. Но генеральный директор упорно настаивает на обратном – на том, чтобы действовать прямо перед выборами. Это решение противоречит здравому смыслу.

Слова были произнесены твёрдо, и в этот момент взгляды снова встретились. Пирс нахмурился, и в глазах его блеснуло напряжённое ожидание.

– Руководитель корпорации не может не понимать последствий. Но он торопит продажу так, будто готов принести себя в жертву. Почему? – прозвучал вопрос острым лезвием.

В голосе чувствовалась надежда – словно Пирс ждал неординарного ответа, догадки, которая расставит всё по местам.

Но плечи слегка качнулись, и последовал холодный ответ:

– Неизвестно. Именно поэтому с самого начала и говорилось: единственный способ понять – встретиться с самим директором.

– Понятно… – в голосе Пирса послышалось разочарование, тяжёлое, как глухой удар.

Он какое-то время молчал, потом собрался, выпрямился и перевёл взгляд на Джеффа. В комнате снова запахло деловой рутиной – бумагой, чернилами, пересохшими кружками из-под кофе.

– Подробности обсудим после командировки, – произнёс он наконец. – А пока займись проверкой отчёта, который предоставили "Medallion".

В конце совещания Пирс разложил всё по пунктам, голос его был сух и рублен, словно удары молотка по наковальне. Заключительная фраза прозвучала особенно отчётливо, перекрыв даже слабое гудение кондиционера:

– Поедут двое. Шон и я.

Джефф, не теряя ни секунды, вскинул голову и вставил своё:

– Может, и Криса взять?

На миг в лице Пирса промелькнуло недоумение, будто мысленно он спросил: "Крис? А это ещё кто?" Забавно… Казалось, недавно соперничество строилось на противостоянии двух фигур, но теперь одна из них растворилась, словно тень на закате.

Пирс решительно покачал головой:

– Нет. В офисе работы предостаточно. Кому-то придётся остаться и разгрести бумаги.

– …Понял, – неохотно согласился Джефф, хотя в его голосе сквозила досада.

А вот лицо Криса побледнело, будто с него мгновенно стекла кровь. Всё стало окончательно ясно. Картина сложилась: мелкая канцелярская возня остаётся за Крисом, а встреча с генеральным достанется другому.

Поездка была назначена на среду – два коротких дня на подготовку. Времени мало, задач слишком много. И самой насущной оставалась одна: разгадать загадку генерального. Зачем он так отчаянно бросает вызов акционерам перед самыми выборами? Ради чего идёт на риск, словно сам стремится подрубить сук, на котором сидит?

Личная встреча могла бы пролить свет, но превращать командировку в простую разведку не хотелось. Ехать следовало вооружённым доводами, готовым убедить, прижать фактами, впечатлить, произвести сильнейшее впечатление.

Предстояло выступить не просто участником, а человеком, чьё слово может изменить исход. В "войне за хлеб" полумер не бывает – нужно было выстрелить ярко и громко.

Беда лишь в том, что формально значился лишь аналитиком первого года, младшим винтиком в огромной машине. Но чтобы занять место у боевого штандарта, требовалось завоевать доверие генерального полностью, без остатка. Только тогда "король" поднимет из солдат в генералы и даст право вести наступление.

Цена вопроса была огромной. Нужно было докопаться до настоящих мотивов.

Зачем так упорно настаивать на продаже? Что движет директором?

С одной стороны, объяснение лежало на поверхности. "Harbor Lobster" давно утратил блеск – семейные рестораны превращались в архаику, тяжёлое наследие прошлого. Ветхий фасад, запах жареного масла, уставшие интерьеры – всё это больше напоминало музей ушедшей эпохи.

Тем временем отрасль менялась на глазах. По улицам витали ароматы свежих буррито, звучали звонкие рекламные слоганы новых брендов, а очереди у модных закусочных тянулись до самого тротуара.

– Chipotle Burrito – новая звезда ресторанного бизнеса.

– Shake Shack – сеть, которая заново изобрела фастфуд.

Будущее стучалось в дверь, а "Harbor Lobster" всё сильнее отдавал прошлым.

На ресторанном рынке запахло новой модой – стремительно набирали силу так называемые fast casual заведения. Шумные, яркие, пахнущие свежей кинзой, обжаренными перцами и подрумяненными тортильями, они ворвались туда, где ещё недавно царили тяжеловесные семейные рестораны с потускневшими люстрами и запахом прогорклого масла.

Fast casual – это не привычная фастфудовская булка с котлетой, а что-то посередине между скоростью и комфортом, между дешёвым перекусом и ресторанной трапезой. Продукты свежее, подача изящнее, интерьер современнее. В меню – миски с киноа, мексиканские буррито, мясо с дымком прямо с гриля. В воздухе витала лёгкая уверенность в собственной "трендовости".

Рост этой ниши после кризиса оказался стремительным, сравнимым разве что с тем, как искусственный интеллект взлетел в сфере технологий. Сначала аналитики пожимали плечами – зачем люди тратят больше на еду, если кошельки пустеют? Но ответ пришёл быстро: дело было не в тех, кто раньше жил на "Макдональдсе", а в посетителях семейных ресторанов. Они массово перебегали туда, где дешевле, свежее, интереснее, моднее.

Логика подсказывала: эпоха семейных брендов уходит, от них нужно избавляться, пока они не потянули на дно.

И всё же что-то не сходилось. Если речь только о смене тенденций, можно было спокойно подождать пару месяцев, дождаться собрания акционеров, выдать обещания, а после – тихо провернуть сделку. Зачем же такая спешка?

Ответ напрашивался мрачный: "под капотом" скрывается мина замедленного действия. Такой груз не тянут долго – его сбрасывают, пока не рванул. Возможно, генеральный просто решил отсечь гниющий кусок, чтобы не отравить весь организм.

Но где же сама бомба? Скандал? Фальсификация отчётов? В памяти не всплывало ничего подобного, что было бы связано с "Harbor Lobster". В прошлой жизни бренд и вовсе был продан без катастрофических последствий. Значит ли это, что мина была, но её успели передать другому, даже не дав фитилю догореть?

Мысль упиралась в тупик. Как мог взрывчатый груз вдруг стать безвредным только потому, что перекочевал в руки нового владельца? Логика здесь буксовала.

Чтобы понять истинную причину этой поспешности, следовало докопаться до сути. Только тогда можно было перестать быть рядовым исполнителем и выйти на первый план – из пешки превратиться в фигуру, которая задаёт ход всей партии.

***

На следующий день, когда воздух в офисе был тяжёл и густ от скопившейся усталости и запаха пересушенного кондиционером пластика, перед глазами вдруг легла стопка бумаги – свежий, едва тёплый от принтера документ. Шорох страниц прервал ход мыслей.

У стола стоял Добби, усталый, но с привычной деловой сухостью.

– Это возражения на отчёт Medallion. Ознакомься, – произнёс он, словно вручал оружие перед боем.

Medallion – последняя стая акул, приблизившаяся к Epicura. Их отчёт растянулся на восемьдесят пять страниц: требование внедрить программу "улучшений", которая якобы поднимет стоимость акций с сорока восьми долларов до восьмидесяти. Слишком уж сладкая песня для ушей акционеров. На деле – искусная жонглёрская работа инвестиционных банков, привыкших вытягивать красивые цифры из воздуха.

Epicura наняла Goldman именно за умение раскладывать такие трюки на винтики и собирать собственные, зеркальные конструкции. Получался своеобразный поединок: "реверс-инжиниринг против реверс-инжиниринга". Добби хотел, чтобы этот проект прошёл через мои руки.

Вздох застрял в груди: времени не хватало, а куда важнее было разгадать намерения генерального. Все эти бумаги казались мелкой вознёй на фоне главной задачи.

Через стол, развалившись на спинку кресла, сидел Крис – назначенный в ту же команду.

– Может, лучше тебе, старший, взять на себя? Опыт-то у тебя больше, – слова прозвучали почти просьбой.

Крис даже головы не повернул:

– Сначала ты глянь, потом я посмотрю.

Упрямство так и сочилось в его тоне. Поражения он так и не признал: Пирс поддержал меня на совещании, встреча с генеральным досталась мне, но Крис цеплялся за остатки престижа. Впрочем, зачем спорить? Иерархия всё равно расставит всех по местам.

– Мне нужно готовиться к поездке, – заметил я.

– Этот документ и есть подготовка, – холодно отрезал он.

– Нужны материалы, которые помогут в разговоре с генеральным.

– А ты чем, думаешь, сейчас занимаешься? – и с хмурым видом он поднялся, пересёк комнату и заглянул в экран.

Быстрый взгляд, и уголки губ изогнулись в презрительной ухмылке:

– Рецензии ресторанов? Вот это подготовка!

На мониторе действительно пестрели отзывы о "Harbor Lobster". Иногда именно такие мелочи – жалобы на пересоленный суп или восторг от свежих булочек – помогают ухватить ниточку.

– Лучше бы ты собрал нормальные цифры и отчёты, а не тратил время на чепуху, – буркнул он.

Внутри было спокойно:

– Представь, если генеральный спросит вдруг, был ли я там. Что ответить? Отмахнуться? Это выглядело бы оскорбительно.

– Скажи хоть что-то. Хоть малость, – отрезал он.

– Ничего сказать не смогу. Никогда там не был.

– Серьёзно?

– У меня аллергия на моллюсков.

"Harbor Lobster" – сеть, построенная на морепродуктах. Причины заглядывать туда отсутствовали напрочь.

– Но хотя бы надо знать, что там за формат: буфет это или ресторан с заказом, чем кормят, какая атмосфера. Нужно иметь возможность убедительно соврать, если прижмут, – голос прозвучал спокойно, без тени сомнения.

Крис, нахмурившись, коротко кивнул Добби – мол, сам возьмёт материалы на себя.

Да, раздражал этот человек до невозможности, но и польза от него была. Иногда он превращался в дополнительную пару рук. Два Добби в одном проекте – звучало уже не так плохо.

– Кстати, а ты сам бывал в "Harbor Lobster"? – прозвучал невинный вопрос.

– Нет, – последовал короткий ответ.

Крис, услышав вопрос, перекосил лицо так, будто прозвучало оскорбление, и с раздражением пролистал бумаги – резкие хлопки страниц отдавались в тишине комнаты. Разговаривать он явно не собирался.

Пришлось повернуться к Добби.

– Ты? – короткий вопрос прозвучал почти шёпотом.

Добби почесал затылок, усмехнулся неловко:

– Раньше бывало, заходил. Но теперь… это место для студентов. Сейчас туда дорога вроде как закрыта.

Фраза повисла в воздухе, и он осёкся. Казалось, стоит нажать – и вырвется что-то ещё, но слова так и не прозвучали.

– Что значит "такое место"? – последовал уточняющий вопрос.

– Не знаешь? – удивление мелькнуло в его глазах.

– Уже говорил: никогда там не был.

Добби отвёл взгляд, пожал плечами.

– Да это же ресторанчик для тех, кто считает каждую копейку. Цена и качество – вот и всё. У меня с деньгами порядок, если захочется омара, пойду куда моднее.

Для Epicura это звучало как приговор. В девяностых "Harbor Lobster" был символом достатка, блистательной эпохи семейных ресторанов. Теперь же от былой славы остался лишь тусклый отблеск. Впрочем, естественно – время безжалостно к старым трендам.

И всё же что-то в словах Добби царапнуло изнутри. В его тоне слышалось не только презрение к устаревшему заведению, но и какое-то внутреннее отчуждение, словно это место стало чужим, недостойным его присутствия.

Мысли закрутились: а не спросить ли других?

В соседних отделах на вопрос откликнулись с тем же оттенком снисходительности:

– "Harbor Lobster"? Когда-то омары считались чем-то особенным, но…

– Зачем туда ходить? Еда посредственная, атмосфера тоже.

– Ха-ха, давно вырос из таких заведений. Кстати, Шон, ты ведь собираешься расширять круг инвесторов фонда?

Каждый раз сквозило одно и то же: лёгкое пренебрежение, тонкая черта, отделяющая "их" мир от дешёвых сетевых ресторанов.

Становилось ясно: сотрудники Goldman – люди с высоким доходом. Для них подобные заведения выглядели не иначе как забавный пережиток. Значит, стоило поискать информацию в другом месте.

Спустившись вниз, удалось застать охранника – крепкого мужчину лет сорока с широкой грудью и густым басом. Скука на лице сменилась оживлением, когда прозвучал вопрос:

– "Harbor Lobster"? Давненько не был. Последний раз, кажется, на день рождения заглянул. А что?

– Говорят, там всё изменилось. Атмосфера, подача…, – слова были осторожны, словно пробный камень.

Охранник потер подбородок, нахмурился, потом махнул рукой.

– Не знаю. Может, так и есть. А ты туда ходишь? Думал, такие, как вы, рыбу сырую едят.

"Такие, как вы?" – знакомый укол. Причём здесь русские и Япония. Хотя…. Не факт, что охранник найдёт её на карте. Впрочем, удивляться было уже бессмысленно.

– Едим по-всякому: и сырой, и на пару, и на гриле, – прозвучал ответ.

– Понятно….

Слово "американский" прозвучало как бы додумывая. Паспорт давно подтверждает гражданство, два десятка лет жизни здесь, но чужаком всё равно остаёшься. Для многих граница проходит не по документам, а по глазам, коже, волосам.

Охранник расплылся в смущённой улыбке:

– Ха-ха, извини, без обид. Всё равно вам лучше живётся, чем нам.

И в этих словах, сказанных будто между делом, чувствовалась горькая правда.

Охранник лишь рассмеялся в ответ на неловкое извинение:

– Всё нормально. Да и "Harbor Lobster" – это место, где кормят едой, которая нам по душе.

– Едой, что вам по душе?

– Жареным. – Его улыбка сказала больше, чем слова.

В тот момент многое стало проясняться.

Вернувшись в отдел, удалось наскоро набросить пальто на спинку кресла и обронить в сторону Криса:

– Уйду поужинать.

Тот сразу прищурился, с недовольством буркнув:

– Перед командировкой у тебя время есть на рестораны?

– Это не просто ужин. "Harbor Lobster". Было бы странно сказать директору, что ни разу там не был.

Упоминание встречи с генеральным директором подействовало сильнее любого аргумента – собеседник замолк. Вечером дорога привела к единственному в Манхэттене филиалу "Harbor Lobster". В одиночку идти туда было бы чересчур неловко, поэтому компанию составила Рейчел.

– Сколько вас будет? – спросил официант у входа.

– Двое.

Места выделили сразу – у окна, в зоне сквозняка, где воздух с улицы обдавал прохладой. Стеклянная витрина открывала панораму шумной улицы, но вместо уюта появилось раздражение.

– Простите, а можно подальше, внутрь?

– Внутрь? Но ведь это лучший столик в зале… – официант замялся, явно не желая утруждать себя поисками.

– Поток воздуха прямо в лицо. Я слишком чувствителен к холоду.

– Эм… что?

– И, к тому же, по фэн-шуй здесь неудачное место.

В глазах официанта промелькнуло недоумение, но спустя миг он кивнул с видом понимающего и предложил другой вариант. И снова отказ.

– Здесь тоже нехорошо. Перегородки с обеих сторон перекрывают движение энергии.

Чем абсурднее звучало оправдание, тем внимательнее официант относился к словам, будто сталкивался с проявлением загадочной иностранной традиции. Вежливое уважение пересилило недовольство. Несколько пересадок – и наконец удалось устроиться.

Но едва усевшись, пришлось задавать новый щекотливый вопрос:

– Есть ли блюда, которые можно подать человеку с аллергией на морепродукты?

Официант бросил взгляд, полный недоверия, как будто в голову не укладывалось, зачем человек с такой проблемой пришёл в ресторан омаров. Впрочем, профессионализм взял верх:

– В меню есть позиции без морепродуктов, но кухня использует общие приборы. Я уточню у повара, возможно ли отдельное приготовление.

Через пару минут вернулся с улыбкой и предложением – паста без малейшего риска.

– Ты уверен? А если случится реакция…, – Рейчел говорила тревожно, но ответ прозвучал спокойно:

– Всё в порядке. При себе автоинъектор.

Официант удалился, а за столом повисла короткая пауза.

– Шон, а ты правда веришь во весь этот фэн-шуй? – Рейчел покосилась с искренним удивлением.

– Не особенно. Просто дело связано с "Harbor Lobster", захотелось испытать всё самому.

Она рассмеялась, кивнув в сторону ушедшего официанта:

– Значит, проверял их сервис? Тогда признаю – сработало. Он был на редкость обходителен.

Все причудливые уловки с пересаживаниями и разговорами про фэн-шуй имели лишь одну цель – прочувствовать атмосферу заведения изнутри, уловить её оттенки.

Рейчел, словно дожидаясь удобного момента, вытащила из огромной сумки пухлую пачку бумаг. Шуршание страниц перебило гул зала.

– Шон, взгляни, пожалуйста! Тут снова про рапамицин. Первое средство, что мы будем рекомендовать пациентам. Вроде бы всё ясно, но кое-где формулировки мутные, а объяснять придётся своими словами…. Удобно, когда рядом коллега с медицинским дипломом!

В последнее время такие ситуации стали обычным делом – при каждом удобном случае Рейчел приносила кипу документов и осыпала вопросами.

Официант, словно спаситель, наконец принёс блюда. Пар от тарелок поднимался лёгкими завитками, наполняя воздух ароматом чеснока и сливочного масла. Рейчел убрала бумаги, сосредоточившись на еде.

Пауза позволила задать давно назревший вопрос:

– С Киссинджером доводилось общаться лично?

– Несколько раз, – ответила она, и облегчение мгновенно коснулось души.

Истории, что последовали, были неожиданно интересны. Когда Рейчел выбирала карьерный путь, старый стратег предложил место в своей консалтинговой фирме, но парадоксально – посоветовал отказаться. "Стремись к большим идеалам, пока молода", – сказал он.

– Обычные люди живут расчётами, но всегда нужны те, кто смотрит в небо, – пересказывала она его слова, улыбаясь своим воспоминаниям.

Удивительно: человек, прославившийся как мастер холодной логики и геополитических комбинаций времён Холодной войны, вдруг поддержал романтическую веру в высокие идеалы. Даже её наивность он посчитал ценностью.

Может быть, именно по этой причине Киссинджер симпатизировал и Холмс. Та же возвышенная риторика: "мир без болезней", образ спасительницы, несущей людям новую эру.

Задача становилась сложнее, чем предполагалось. Девяносто первый год жизни – время подводить итоги. И если для Киссинджера проект "Theranos" был не просто бизнесом, а символом личного наследия, убедить его сухими расчётами прибыли было бы невозможно. Когда в игру вступают идеалы, разум легко уступает место самооправданию. Именно поэтому он так быстро поверил обману Холмс.

Ужин завершился. На стол легла счётная книжечка. Щедрые двадцать долларов чаевых заставили официанта расплыться в искренней улыбке:

– Да вы что, мне даже весело было!

Хорошо, если и с другими гостями он будет так же добр, даже если услышит ещё не одну нелепую историю про энергетические потоки и "удачные места".

На улице, среди ярких огней Манхэттена, прохладный ветер тронул лица.

– Ты выглядишь так, словно произошло что-то хорошее, – заметила Рейчел, всматриваясь в выражение лица спутника.

– Сегодня удалось найти важную подсказку.

– Подсказку? Какую же?

– Ключ к загадке, что долго мучила.

Правда, и впрямь удалось. Наконец-то стало ясно, что за "бомба замедленного действия" скрывается за брендом. Ответ оказался простым, но весомым: основную часть публики "Harbor Lobster" составляли афроамериканские клиенты.

Глава 7

Утро командировки началось ещё в полумраке. Часы показывали шесть, когда у терминала Ла Гуардии встретился Пирс. Воздух пах сдобой из соседнего киоска и смесью кофе с дешёвым одеколоном, просачивавшимся через щели в стеклянных дверях.

Головной офис "Эпикуры" находился во Флориде – каких-то три часа лета от Нью-Йорка, будто рукой подать. План был прост: вылет на рассвете, возвращение к вечеру.

– Окно или проход? – небрежно спросил Пирс, поправляя воротник пальто.

– Проход.

Дальше всё превратилось в череду тягучих ожиданий. Очередь на регистрацию, очередь у рамки, очередь у посадочных ворот… Каждый шаг сопровождался шарканьем чемоданов по плитке и недовольным покашливанием пассажиров. Казалось, сама система создана для того, чтобы испытывать терпение.

Воспоминания о прошлой жизни накатывали невольно. Тогда перелёты выглядели иначе: гладкие кожаные кресла частных джетов, тишина, где звуки турбин напоминали лишь далёкий гул. Время стоило дороже денег, и люди готовы были выкладывать десятки тысяч только ради того, чтобы сберечь лишние часы. Теперь всё иначе – роль новичка в компании обязывала довольствоваться самым обыденным.

Салон встретил духотой и теснотой. Обшивка кресел пахла вытертым синтетическим волокном, подлокотники липли к пальцам от бесконечных прикосновений чужих рук. Колени упирались в спинку впереди, и даже вытянуться было невозможно.

– Это ведь раньше был первый класс, – заметил Пирс с усмешкой, наклоняясь ближе. – Перевели в бизнес, чтобы сэкономить.

В его голосе звучала едкая насмешка, а глаза сверкали тем особым блеском человека, умеющего читать чужие лица.

– Недовольство прямо на лбу написано.

– Просто устал.

– Или привык к такому уровню жизни, что бизнес-класс уже в тягость?

Дар Пирса раздражал – каждый жест, каждую тень эмоций он улавливал безошибочно, словно человеческий детектор лжи.

– Материалы покажи, – сказал он наконец.

Тонкие листы зашуршали, когда он начал перелистывать страницы. Щёлканье ногтей по обложке звучало размеренно, будто метроном. Каждая строчка подвергалась придирчивому взгляду.

– Вчера здесь этого не было, – заметил он, постукивая пальцем.

– Добавлены сноски и приложения.

– Причина?

– Подстраховка. Чем больше ссылок, тем меньше риска в непредвиденной ситуации.

Долго ещё перелистывал Пирс, но ничего подозрительного не нашёл. Книжечку вернул на колени, легко похлопав по обложке, словно ставя печать: "Одобрено".

– Если честно, ожидалась от тебя хоть какая-то ниточка к разгадке, – сказал Пирс и сжал пальцами край стола, будто хотел вытрясти ответ прямо из древесины.

Разгадка.

Вот то самое ядро, вокруг которого всё крутилось. Истинная причина, зачем генеральный так спешил продать компанию до собрания акционеров. Тайная мина замедленного действия, о которой Пирс явно догадывался.

– Нашёл что-то? – спросил он, прищурив глаза.

Ответ вертелся на языке, но выдавать его Пирсу было равносильно тому, что самому сложить оружие и отдать победу. Он первым донёс бы находку до босса и выставил всё как свою заслугу. Даже если имя источника упомянул бы вскользь – эффекта это не имело бы. Чтобы рядовой солдат стал генералом, нужно завоевать доверие самого царя самому, а не через посредников.

– Пока нет уверенности, – прозвучало сдержанно.

Пирс некоторое время сверлил взглядом, потом шумно выдохнул.

– Это дело совсем не похоже на сделки, с которыми ты сталкивался раньше. Тут шаг в сторону – и последствия будут непредсказуемыми. С этого момента говоришь только тогда, когда клиент сам обратится.

Другими словами – заткнись и стой тихо, пока взрослые разговаривают. Для клиентов такие, как аналитики, – не больше, чем мальчики на побегушках с кипами бумаг.

– Понял.

– Нет, ты серьёзно. Нарушишь – моментально вылетишь из проекта.

– Учту.

Но молчать не входило в планы. Нужно было пробиться в поле зрения генерального, иначе все усилия окажутся пустыми.

Здание штаб-квартиры "Эпикуры" оказалось настоящим стеклянным великаном – сверкающий фасад отражал утреннее солнце, а вестибюль пах свежей полировкой и дорогим кофе. Секретарь провела в конференц-зал: длинный стол, рассчитанный на два десятка человек, глухие стены, холодный свет ламп под потолком.

– Стоишь сзади, – тихо бросил Пирс, когда рассаживались. Так он полностью перекрыл возможность прямого контакта с генеральным. Никто из руководителей не станет заговаривать с человеком, маячащим у стены, ниже уровнем и без права на стул.

Через пять минут дверь распахнулась, и в зал вошёл крепкий мужчина с уверенной походкой. Уитмер – генеральный "Эпикуры". Один из редчайших чернокожих топ-менеджеров в Америке: из пятисот крупнейших компаний страны лишь у пяти во главе стояли люди его цвета кожи. Деталь, которая могла оказаться ключом ко всему делу – пусть пока это выглядело лишь как смутное предположение.

– Через час собрание инвесторов. Переходим к сути, – сказал он, глянув на часы.

Материалы были розданы, и место за спиной Пирса снова превратилось в наблюдательный пункт. Уитмер ни разу не поднял глаз в ту сторону. Да и не требовалось – чем меньше заметят, тем больше можно подметить самому: характер босса, приёмы Пирса, игру сил за этим столом.

Когда мысли улеглись, переговоры уже начались.

Первым пунктом повестки стала разборка в духе "обратной инженерии".

Пирс поднял папку и, постукивая ногтем по таблицам, произнёс:

– У "Медаллиана" цифры слишком уж оптимистичные. Достаточно открыть пятую страницу….

Речь шла о простом: как именно удавалось опровергнуть расчёты конкурентов. На вид – серьёзный вопрос, но на деле лишь формальность. Такие выкладки не решают, кто в итоге нажмёт кнопку "одобрить". Акционеры идут за собственными симпатиями, а бумаги служат лишь прикрытием для заранее принятых решений.

Обсуждение завершилось почти мгновенно – ритуал и не больше.

И вот тогда Пирс резко взял быка за рога:

– Лучше отложить подписание окончательного договора до собрания акционеров.

Речь шла о документе, после которого сделки уже не повернуть вспять. Месяцы переговоров, найден покупатель, все проверки почти завершены – оставалась только подпись. И вдруг – предложение повременить.

– Подписывать до собрания нет выгоды. Куда разумнее закрыть все формальности и продать в один приём после голосования, – продолжил Пирс, словно говорил о шахматном ходе, выверенном до мелочей.

В его словах сквозила логика: зачем выкладывать карты перед голосованием? Но Уитмер, массивный и уверенный, покачал головой.

– Акционеры уже в курсе. Одобрение совета директоров мы обнародовали.

То есть карты давно открыты.

– Это ведь не окончательное решение, – парировал Пирс. – Всегда можно сказать, что идут проверки, рассматриваются альтернативы.

Фактически предлагалось сыграть в блеф: поднятая ладонь – при этом вовсе не ударить, а так, вроде как разминаться.

– Думаете, акционеры в это поверят? – усмехнулся Уитмер.

– Даже если нет – вариант всё равно надёжнее. Иначе рискуете креслом, – холодно бросил Пирс.

– Риск осознаётся, – ответ прозвучал твёрдо.

Уитмер стоял на своём: договор должен быть подписан до собрания.

Брови Пирса сошлись, и в голосе зазвенел стальной оттенок:

– Так есть настолько веская причина для спешки?

– Никаких особых причин, – отрезал Уитмер, сохраняя каменное выражение лица.

И всё же секрет он выдавать не собирался.

Пирс, чуть выгнув губы в ледяной улыбке, добавил:

– Есть старая поговорка: сокрытие порой хуже самого преступления.

В комнате повисла тишина, будто воздух стал гуще. Слово "преступление" прозвучало слишком резко. Уитмер на миг утратил невозмутимость, но быстро собрался:

– Перегнули палку.

– Простите, неудачный образ, – голос Пирса сразу стал мягче. – Смысл в том, что чем выше риск, тем разумнее довериться специалистам.

Слова звучали изящно, но колкость в них скрыть не удалось. Пирс нарочно закинул наживку, чтобы посмотреть на реакцию. Похоже, и он подозревал, что в "Харбор Лобстере" спрятана мина – скрытая проблема, ради которой Уитмер так рвётся к сделке.

Причём Пирс видел в этом не просто слабое место, а возможно, нечто противозаконное. Слишком уж настойчиво генеральный прятал концы.

– У каждого товара своя стратегия продаж, – продолжил он, уже тише, но напористо. – Даже если дефект серьёзный, его не всегда нужно прятать. Можно заменить бракованные детали, можно снизить цену на проблемный блок.

Глаза его сузились, в голосе зазвучал нажим:

– Более того, находятся покупатели, чьи нужды совпадают с дефектом. Одним машина нужна, чтобы ездить, другим – ради одной детали. И почти рухлядь уйдёт без вопросов, если свести её с нужным покупателем.

Сравнение, прозвучавшее из уст Пирса, напоминало реплику зазывалы с рынка подержанных автомобилей, но в связке с намёком на преступление звучало ледяным приговором. В воздухе повисло ощущение, будто речь идёт о чём-то незаконном, замаскированном под товарную сделку.

– Хуже всего – спрятать брак, продать, а потом оказаться разоблачённым, – сказал Пирс тоном врача, вскрывающего гнойный нарыв.

Ответа не последовало. Уитмер молчал долго, словно считал удары секундной стрелки. Затем раздался глубокий, тяжёлый вздох, и из его уст вырвались слова, далекие от ожидаемого признания:

– "Харбор Лобстер" в порядке. Если продолжить твою метафору, то это вовсе не развалюха, а просто старая машина, которую пора сменить на новую. Хочется избавиться от лишнего шума вокруг бренда, потому и тороплюсь.

В этих словах не было ни тени признания. Уитмер настаивал: причина сделки – возраст и усталость компании, а не скрытые преступные корни.

Но в глазах Пирса зажглось недоверие. В его взгляде отражалось: "Не верю". Слишком уж поспешно всё обставлено – будто прячут не возраст, а тайну.

– Сокрытие от меня чего-либо – предательство доверия, – холодно произнёс он. – Возможно, Свонсон говорил: я никогда не работаю с тем, кто теряет моё доверие.

В его голосе звенела уверенность, как натянутая струна. Другие управляющие банков готовы были бы унижаться ради клиента, лишь бы урвать сделку. Пирс же грозил вычеркнуть Уитмера из списка партнёров.

И в этом была причина его смелости. Немногие умеют работать там, где пахнет уголовщиной. Большинство таких специалистов предпочли бы держаться подальше от рискованных активов. А Пирс, наоборот, словно был рождён прикрывать именно такие истории.

Положение Уитмера становилось щекотливым. Любое неверное движение могло привести к непреднамеренной встрече с законом. Если в критический момент Пирс откажется подставить плечо, спасения не будет.

– В последний раз спрашиваю, – ледяным тоном бросил Пирс, – есть ли причина для такой спешки?

Ответа снова не последовало. Тишина в переговорной сгустилась, как перед грозой. Казалось, даже воздух стал тяжелее, пропитанным напряжением.

Этого было достаточно. Картина ясна: характер Уитмера, методы Пирса и хрупкий баланс между ними.

Настал момент вмешаться. Но чтобы войти в игру, требовалось право голоса. По негласному правилу Пирса слово можно было получить лишь в том случае, если сам Уитмер обратится. А он ни разу не удостоил взглядом.

Долго ждать не пришлось. Резкий звук нарушил вязкую тишину: чемоданчик выскользнул из рук и с глухим ударом шлёпнулся на ковёр. Два взгляда одновременно метнулись в его сторону.

– Прошу прощения, – прозвучало спокойное извинение.

– Осторожнее, – буркнул Уитмер.

Глаза Пирса сузились, блеснули подозрением. Казалось, он уловил подвох, ожидал какой-то хитрой игры. Но стоило ли ему всё время следить за мелочами? Спиной к клиенту не повернёшься.

Он снова развернулся к Уитмеру, и мгновение было использовано. На лице заиграла напряжённая решимость, губы прикусаны, взгляд будто кричал без слов: "Есть другое мнение!"

Положение Уитмера становилось всё более неустойчивым, и в этот миг даже взгляд младшего аналитика с мольбой в глазах мог показаться спасением. В критической ситуации и обезьянья лапа сгодится.

– А что думаешь ты? – неожиданно спросил Уитмер, впервые повернув голову.

Крючок зацепил. Взгляд зафиксировался, возможность высказаться была получена.

Но осторожность требовала формальностей. Пирс мог вспылить и выставить прочь, правила правилами. Поэтому взгляд был обращён именно к нему:

– Можно ли высказать мнение? – прозвучало ровно, но с явным вызовом в голосе.

Пирс замер, словно проглотил занозу. Разрешить выскочить с речью при генеральном директоре – рискованнее всего, особенно когда сам выступающий не имел чёткого плана слов. Отказать было бы проще простого, но правила, придуманные им же, становились оковами: если клиент сам укажет – обязан дать возможность говорить.

Уитмер, слегка прищурившись, бросил приманку:

– Может, стоит всё-таки послушать? Парень наверняка что-то изучал.

Нехотя, сквозь сжатые губы, Пирс сделал приглашающий жест – выходи, мол, на середину. Шаги по ковру прозвучали неожиданно громко, будто каждый шаг пробивал настороженную тишину.

Короткий взгляд – то на одного, то на другого. Затем слова, выстроенные как защитный щит:

– Позвольте предупредить заранее – речь может показаться слишком прямолинейной. Если прозвучит что-то лишнее, примите это как ошибку неопытного новичка. И, разумеется, всё сказанное не отражает официальную позицию "Голдмана".

Пауза, вдох, и затем – в лоб:

– Продажа "Харбор Лобстер" должна состояться как можно скорее.

– И с чего такая уверенность? – в голосе Уитмера мелькнула искра любопытства.

– Совсем недавно довелось заглянуть в одну из точек. Бросилось в глаза: среди покупателей преобладали афроамериканцы.

Секунда – и воздух в комнате стал гуще. Словно за окнами включили огромный кондиционер, нагоняющий холод. Тема расы всегда приносила этот ледяной сквозняк. Лицо Пирса, белого топ-менеджера, вытянулось, будто его ткнули ножом в самое уязвимое место. Подобный выпад при чёрном генеральном директоре – верный способ нарваться на удар в ответ.

Но речь продолжилась уверенно, без запинки:

– К сожалению, подобный контингент редко приносит мгновенную прибыль. А раз компания существует ради дохода, логично избавляться от нерентабельных направлений. С этой позиции срочная продажа – единственный разумный путь….

– Что за чушь ты несёшь! – рявкнул Пирс, резко прервав поток слов. Он тут же развернулся к Уитмеру, заговорил торопливо, словно заливая пожар: – Прошу прощения! У него серьёзные проблемы с формулировками, он частенько говорит лишнее. Приношу глубочайшие извинения за подобную дерзость.

Ответ оказался неожиданным. Уитмер, слегка улыбнувшись, произнёс с лёгким смешком:

– Ха-ха, предупреждали, что у него язык без костей… но это превзошло ожидания.

Пирс застыл, будто наткнулся на стену. Реакция собеседника удивила – вместо ярости прозвучала добродушная усмешка.

– Немного шокирует, но не беда. Наоборот, даже освежает, – продолжил Уитмер, и уголки его губ дрогнули в почти дружелюбной улыбке.

Взгляд вновь упал на того, кто вызвал бурю. В голосе зазвучала насмешливая теплота:

– Забавное утверждение. Но мнение, будто афроамериканцы не обладают покупательной способностью, – всего лишь предрассудок. Есть доказательства?

Он словно подталкивал: "Ну-ка, докажи". И это было подтверждением – крючок заглотан.

– Разумеется. Аналитик должен опираться на факты, а не на домыслы. Позволите показать материалы?

Пирс колебался, пальцы нервно постукивали по столу, но всё же кивнул. Бумаги тихо зашуршали, когда раскрытая папка с таблицами и графиками легла на поверхность стола. Страницы переворачивались, словно крылья, неся с собой предчувствие продолжения.

В приложении к вчерашним материалам был спрятан тот самый раздел – сухие цифры и графики, которым предстояло сыграть роль ударного аргумента. На плотной бумаге, ещё пахнущей типографской краской, чернели буквы: "Отчёт о потребительских расходах 2014 года, подготовленный Бюро статистики труда". Внизу страницы – график, линии которого напоминали неровный кардиограмму: белые и азиатские семьи увеличили расходы на питание вне дома на 3,8% и 3,1% соответственно, тогда как траты афроамериканцев упали на 2,7%.

Неловкая пауза повисла в воздухе, словно в комнате внезапно выключили отопление. Сухой скрип бумаги прозвучал громче обычного, когда была перевёрнута страница.

Прозвучали слова:

– После кризиса все семьи ужались в расходах. Но вот уже два года назад траектории разошлись. Белые и азиаты снова начали открывать кошельки, а афроамериканцы так и остались в минусовой зоне.

Пирс и Уитмер молчали. График, будто холодное зеркало, не оставлял пространства для отговорок.

– Поэтому "Харбор Лобстер" и буксует сильнее конкурентов. Их основная аудитория – афроамериканцы. И перспективы тут, увы, мрачные. Внизу страницы приведены заголовки статей – взгляните.

Крошечные строки сноски гласили:

"Последствия финансового кризиса сильнее всего ударили по афроамериканцам…"

"Банки уличены в дискриминационной ипотеке…"

"Крах рынка субстандартных кредитов и падение потребления чернокожих – почему?"

Слова ложились тяжёлым грузом: именно афроамериканцам в разгар кризиса подсовывали самые рискованные кредиты, часто без всякого повода. Даже те, кто имел устойчивую кредитную историю, попадали в ловушку кабальных условий.

Последствия были катастрофическими. Исследования показывали: почти треть чернокожих семей потеряла дома, а средние потери активов достигали половины состояния. Для сравнения – у белых убытки составили лишь около 10%.

И вот результат: главные посетители "Харбор Лобстер" оказались в числе самых пострадавших. Корни падения прибыли уходили не в сезонные колебания или временный спад, а в структуру самой аудитории.

Зачем ходить за лобстерами, если дом уже отобран банком? Какой ужин в ресторане, когда нет крыши над головой?

Звучал вывод:

– Это не просто эмоциональная реакция. На восстановление потребуется не меньше трёх–пяти лет. Для бренда, который застрял в болоте стагнации, единственный разумный вариант – срочная ликвидация.

Повисла тишина. Пирс задумчиво постукивал пальцами по столешнице, словно проверял ритм собственных мыслей. Логика доводов была безупречна, но что-то в его взгляде оставалось настороженным.

– Даже если всё это правда, – наконец произнёс он, – это не объясняет, почему продавать нужно прямо сейчас, в ближайшие месяцы.

В его тоне звучало сомнение: дело явно не ограничивалось сухими графиками. Уитмер, по сути, торопился сбросить с баланса флагманскую марку, причём почти даром – будто предлагал распродажу "два по цене одного". Подобное решение грозило ему карьерой. Ради чего такая спешка?

Пирс, скосив глаза на Уитмера, снова вернулся к сухой деловой интонации, но слова явно адресовались тому самому директору:

– Даже если стоит признать, что бренд стал миной замедленного действия, таймер ещё не тикает в полную силу. Следующий год или даже через два позволили бы провести всё куда безопаснее.

И добавил, почти наставительно:

– Если толкнуть сделку сейчас, придётся давить её через совет директоров, игнорируя акционеров. Хоть какой-то намёк на диалог мог бы смягчить удар.

Уитмер скептически приподнял бровь:

– Диалог? И что вы им скажете? Что чёрные покупатели невыгодны?

Ответа в комнате не последовало. Только сухое потрескивание кондиционера, словно сама техника пыталась заполнить пустоту.

За закрытыми дверями заседания витала сухая тяжесть делового воздуха, смешанная с лёгким запахом бумаги и горячего пластика от работающего проектора. На белом экране светился заголовок: "Причины продажи Harbor Lobster". Но истинная подоплёка сделки не должна была стать достоянием публики. Слишком уж скользкая тема – раса, деньги и кризис, в который сильнее других угодила именно уязвимая часть общества. Попробуй озвучить вслух – и лавина возмущения сметёт всех, кто рискнёт.

– Временная критика – это ещё полбеды. Память у людей короткая, – прозвучал голос.

– При обычных обстоятельствах – да. Но сейчас время иное.

В зале стало тише. Даже шелест страниц стих. Взгляды устремились на Пирса, и воздух между ним и собеседником словно натянулся, как струна.

– Слышали о движении Идфсл Дшмуы Ьфееук,

Эти три слова звучали, как гулкое эхо. Не просто лозунг, а целый крик эпохи, слоган, вобравший в себя суть борьбы за права. Своеобразной, надо сказать. Словно у анархистов набрались. Грабь награбленное. Аббревиатура BLM уже обжигала ленты социальных сетей, рождала споры и маршевые песни. Толчком послужила трагедия прошлого года: белый полицейский застрелил семнадцатилетнего чернокожего подростка. Суд оправдал стрелявшего. Взрыв негодования был неминуем – улицы заполнили толпы людей, их голоса звучали громко и слаженно, требуя мести. Просто так, потому что полицейский был белым.

С каждым днём хэштег BlackLivesMatter набирал силу, обрастал тысячами комментариев, превращался в знамя. А к осени грозил вырасти в массовое движение по всей стране.

– Внимание к расовой справедливости, так сказать, сейчас беспрецедентное, – продолжал голос. – Это касается не только наплевательского отношения к законам, но и всей системы – от банков и кредитов до качества инфраструктуры в районах, где живут чернокожие. Экономическое неравенство обсуждают едва ли не больше всего.

Слова звучали сухо, но от них веяло жаром уличных демонстраций, запахом плакатной краски и свистом полицейских свистков.

– И если в такой момент выставить Harbor Lobster на продажу – никто не оставит это без внимания.

Ресторанная сеть давно считалась любимицей чернокожей публики. Для многих – почти символ. В последующем о ней даже певица мирового масштаба, Бейонсе, споёт в хвалебных строках. Это не просто бизнес – это знак принадлежности.

– А если при этом "Toscana Garden" оставить, а продавать только Harbor Lobster? Как это будет выглядеть? Ведь обе сети принадлежат одной компании. Почему избавляться лишь от бренда, куда ходят чернокожие семьи, а белые рестораны оставлять?

Epicura владела двумя флагманами: Harbor Lobster, куда ходили афроамериканцы, и Toscana Garden, обожаемая белыми. Продать первый из-за убыточности в момент, когда общество вскипает от разговоров о неравенстве, – это выглядело как втыкать нож себе в спину.

Взгляд обострился и упёрся в Уитмера.

– Личное давление будет чудовищным.

В Fortune 500 на тот момент чернокожих руководителей – всего пятеро. И Уитмер был одним из них. Решение такого масштаба, принятое именно им, стало бы не просто делом компании, а символом предательства. Каждое СМИ ухватилось бы за это, каждое сообщество сделало бы из его имени громкий пример.

– В итоге всё это не затушит пожар, а раздует его, – прозвучало предостережение.

Атмосфера в зале стала вязкой, как горячий сироп: шелест бумаг, лёгкий запах кофе и тонкая металлическая нотка кондиционера в воздухе. Разговор скользил по краю деликатной темы, которая могла вспыхнуть, как пропитанная бензином тряпка – раса, общественное недовольство и экономическая уязвимость тех, кто пострадал сильнее всех.

Представленная мысль была проста и чрезвычайно опасна в публичном пространстве: если бренд, любимый преимущественно чернокожими клиентами, уйдёт с рынка в период роста внимания к проблемам расового неравенства и насаждения обратной дискриминации, последствия станут не просто финансовыми — они будут социальными и репутационными. Образно говоря, некая невидимая бомба тикала под брендом Harbor Lobster.

BLM – три буквы, от которых в зале прохватил лёгкий холодок, словно сквозняк из приблизившегося митинга. Не просто хэштег, а раскалённый факел: люди вышли на улицы после жёсткого соблюдения закона белым, и общественное внимание сконцентрировалось не только на справедливом, по его мнению, несоблюдении чёрными законов, но и на системных экономических неравенствах. Заголовки, репортажи, обсуждения – всё это могло пойти волной и ударить по компании в самый неподходящий момент.

Если продать только Harbor Lobster, оставив Toscana Garden – картинка сложится однозначно: будто делается выбор не в пользу одних клиентов из-за их покупательной способности, а вовсе по признаку принадлежности к чёрной расе. Во всяком случае именно так и будут подавать тему. Для руководителя-компании, который принадлежит к числу немногих чернокожих СЕО в списке Fortune 500, такой шаг мог превратиться в личную катастрофу. Образ решившего уйти по-тихому топ-менеджера выглядел крахом доверия и символом предательства перед собственной общиной.

В зале слышались рассуждения: возможно, пока критика ещё укладывается в рамки "стареющий бренд, падающая рентабельность". Но промедление опасно — общественное настроение быстро меняет смысловую окраску; то, что вчера воспринималось как деловой шаг, завтра может быть прочитано как пренебрежение к уязвимым. И тогда огонь возмущения выйдет из-под контроля.

Уитмер, глядя устало сквозь стеклянную стену переговорной, пытался отмахнуться от этой версии – мол, всё проще: устаревшая модель, необходимость обновления, страх акул рынка. Но в голосе скользнула нервозность, в ноздрях — запах пережитых стрессов, в пальцах – лёгкая дрожь от часов, отмеряющих сроки сделки. Пирс, напротив, упирал на осторожность: уклонение от риска, прозрачность и избегание поспешных шагов, которые могли бы обернуться юридическими и PR-проблемами.

Наконец прозвучало согласие – продать до собрания акционеров. Решение принято не потому, что опасения полностью развеялись, а потому, что были подсчитаны риски: лучше сократить окно для критики и действовать быстро, чем оставлять простор для общественного нарекания. В воздухе раздался тихий щелчок – словно палец, нажимающий кнопку на таймере.

Сцена завершилась деловым ритуалом: обсуждение стратегии для собрания акционеров, порядок коммуникаций, распределение задач. Но среди деловой сухости скрывалась цельная мысль – доверие нужно заслужить лично. Ничьи голоса чужими заслугами не заменят: чтобы перейти от роли наблюдателя к роли главного стратега, требовалось не только указать проблему, но и показать путь её безопасного разминирования.

Пока переговоры утихали и эфир зала заполняла мягкая ламповая подсветка, в воздухе оставалась горькая, но ясная нота: кризис можно либо погасить заранее, либо пережить огромный шквал последствий. И выбор, сделанный в этот день, был первым шагом на пути к попытке сохранить не только активы, но и лицо компании в глазах общества.

Глава 8

В переговорной повисла густая тишина, нарушаемая только ровным гулом кондиционера и редким шелестом бумаги. Пирс говорил спокойно, уверенно, будто рассекал ножом вязкий воздух. Его голос звучал твёрдо, без колебаний, и каждое слово отмерялось точно, как шаги по холодному каменному полу.

Он напомнил о двух путях, которыми можно сместить генерального директора: через собрание акционеров или через решение совета директоров. Первый способ казался теоретически возможным, но на деле был тупиком. Акционеры, даже если и кипели недовольством, не решились бы так резко выбросить Уитмера за борт – слишком опасно для котировок и слишком рискованно для стабильности. Без преемника корабль компании сорвался бы в шторм: падение акций, хаос в управлении, недоверие рынка. Чтобы подготовить преемника, нужны месяцы, а до собрания оставалось всего ничего.

Значит, дорога одна – косвенная. Решение совета.

Пирс обвёл взглядом собравшихся, и в этом взгляде было предупреждение: если акулы рынка решат вцепиться в кресло СЕО, то начнут они не с него самого, а с окружения. Сначала снимут директоров – всех двенадцать, ведь именно они единогласно поддержали спорную сделку. А потом посадят на их места тех, кто будет готов нажать на курок и сместить руководителя.

Противники выставят потери от продажи как чудовищные. Сто миллионов долларов – прямая дыра в отчётности, триста миллионов – если учитывать упущенные выгоды от растущей стоимости недвижимости. В глазах акционеров это будет выглядеть не как трудное, но необходимое решение, а как преступная халатность.

Уитмер сидел неподвижно, но напряжение выдавали мелочи: сжатые пальцы, побелевшие костяшки, тень, залёгшая под глазами. В его сознании наверняка бурлила горечь: решение, принятое ради будущего компании, теперь оборачивалось обвинением в некомпетентности.

Пирс продолжал методично разворачивать картину: нынешних директоров обвинят в том, что они проголосовали из дружбы или личной выгоды, а не из интересов акционеров. Под ударами окажутся все, без исключения. А кто станет спорить? На собрании нельзя будет открыто заявить: "Мы избавляемся от бренда, потому что его клиенты – в основном представители меньшинств, и они не приносят прибыли". Такого оправдания не существует. Вернее, в нынешнем политическом моменте в США, когда чёрным можно всё, ущемлять их никак нельзя.

Когда доски и подпорки обрушатся, акулы тут же выкатят своих людей. Для акционеров это будут новые лица, и их поддержат охотно – ведь хуже уже некуда. Новый совет займётся поиском преемника, и срок Уитмера растянется максимум на год, не больше.

Над столом воцарилась тишина, как перед ударом грома. В воздухе витал запах близящейся беды – острый, как озон после молнии.

И тогда Пирс произнёс фразу, прозвучавшую как сухой щелчок капкана:

"Единственный выход – лишить саму схему смысла. Надо сделать так, чтобы голосования просто не было."

В комнате стоял сухой запах бумаги и приглушённый аромат полированной мебели. Гул вентиляции, похожий на низкое бормотание, смешивался с едва слышным поскрипыванием кожаных кресел, когда кто-то менял позу. Разговор стал тяжелым, как влажный воздух перед грозой.

Идея Пирса прозвучала просто: если не будет кандидатов – не будет и голосования. Нужно уговорить крупных акционеров воздержаться от выдвижения новых директоров. Формально это казалось изящным решением: устав позволял вносить кандидатуры лишь тем, кто владел пятью и более процентами акций. Но за внешней стройностью плана ощущалась хрупкость. Словно тонкая паутина, которая кажется прочной только до первого порыва ветра.

В памяти вставали картины грядущего: акулы всё равно протащат своих двенадцать ставленников и вытеснят старый совет, а вместе с ним и Уитмера. Эта дорога уже виднелась впереди – выжженная, неотвратимая.

Чтобы повернуть ситуацию, требовалось другое решение. Но слово ещё нужно было получить – и, если Уитмер поддастся на уговоры Пирса, возможности выступить не представится.

Вздох, как короткий удар по стеклу, разрезал тишину. Уитмер нахмурился. Его лицо потемнело, словно небо, затянутое свинцовыми облаками. Пирс осторожно намекнул: у сделки есть цена.

– Не о недвижимости ли речь? – прозвучал голос из-за стола.

– О ней.

И тогда в воздухе повис горьковатый запах железа – напряжение стало почти осязаемым. Всё упиралось в землю, в каменные стены и крыши – в недвижимость Epicura. Именно она притянула акул. Harbor Lobster уже ушёл с молотка, но Toscana Garden оставалась в собственности. Стоило выделить её в отдельный инвестиционный фонд – и дорога к переговорам откроется.

Но Уитмер ударил по столу взглядом, твёрдым, как гранит.

– Нет.

Его логика была понятна. Владение собственными зданиями спасло компанию во время кризиса, уберегло от шатаний рынка. В этом крылась часть его наследия, вершина достижений. И сейчас требовали разрушить то, чем он гордился больше всего.

– Сохранение кресла сейчас важнее всего? – прозвучал холодный вопрос.

– Нельзя выиграть войну, просрав важнейшее сражение. Нужна не жалкая передышка, а возрождение Epicura.

Слова упали тяжело, как камни.

Спор зазвенел, как натянутая струна. Один упирался в необходимость немедленного торга, другой видел в этом предательство основ. Пирс убеждал: избавившись от недвижимости, можно будет стряхнуть акул, перегруппироваться и позже выкупить всё обратно. Уитмер молчал, но в этом молчании слышался стук сердца – упрямый, ритмичный, как удары барабана на марше.

Воздух сгущался, и казалось, что сам стол вот-вот треснет под тяжестью слов. В зале заседаний повисла тягучая тишина, похожая на густой дым после костра. Где-то в углу негромко щёлкнули часы, и это сухое "тик" будто подчеркнуло паузу в разговоре.

– Предложите иную стратегию – и она будет рассмотрена, – прозвучал спокойный, но напряжённый голос.

– Другого пути нет, – ответ последовал мгновенно, как удар молотка о наковальню.

Молчание растянулось, словно натянутая струна. В прошлом, в иной жизни, Уитмер рано или поздно поддался бы Пирсу. Тогда иного выбора действительно не существовало. Но сейчас всё иначе.

Взгляд Уитмера сместился, тяжелый, изучающий. Он задержался на фигуре, стоящей позади Пирса. Свет из-под потолка скользнул по его лицу, и в этом внимательном взгляде мелькнул интерес – не ожидание чуда, а скорее желание ухватиться хоть за что-то.

– Каково ваше мнение? – спросил он после паузы.

Вопрос прозвучал так, будто хозяин дома открыл щёлку в наглухо закрытой двери. Это ещё не доверие, но уже право войти.

Пирс метнул быстрый взгляд – испытующий, холодный. Потом кивнул. Разрешение получено.

Тяжёлые шаги по ковру отозвались глухим эхом. Встав перед обоими, начал говорить и голос разрезал воздух:

– Следует не уходить в переговоры, а напротив – вступить в открытое столкновение. Обратиться прямо к акционерам и отстоять нынешний совет директоров.

Пауза накрыла зал, как внезапное отключение электричества. Даже кондиционер будто зашумел тише.

– То есть вы предлагаете изначально готовиться к голосованию? – спросили осторожно.

– Именно так.

Лица Уитмера и Пирса одновременно застыли, словно покрылись инеем. Шансы на победу в предстоящем собрании казались ничтожными – и именно потому Пирс предлагал обойти само голосование. А теперь звучало предложение рвануть напролом.

– Выборов не выиграть, – бросил Пирс. – Совет уже проиграл доверие. Он одобрил продажу по смешной цене, принёс трёхсотмиллионный убыток. Акционеры этого не простят.

Сомнения резанули воздух, но голос прозвучал твёрдо:

– Это не так. Прощение возможно. Главное – правильно построить игру.

В такие моменты речь идёт не о цифрах, а о сердцах и настроении толпы. Нужно не оправдываться, а захватить внимание.

– Не только примут этот убыток, – слова звучали уверенно, – но и поддержат новые шаги компании.

Уитмер нахмурился, взгляд его стал тяжёлым, как свинец. Скепсис был ожидаемым – кто поверит новичку, пусть даже блестящему?

– Невозможно. Никогда акционеры не мирятся с потерей капитала. Даже если жертва оправдана будущим.

Ответ пришёл спокойно, с тенью улыбки, лёгкой, почти философской:

– Существует игра, в которой люди продолжают участвовать, даже терпя поражение. Она затягивает сильнее любых доводов. И стоит лишь использовать эту человеческую слабость.

В комнате будто стало теснее. Слова повисли в воздухе, оставив загадку.

– Игра эта – азарт. Ставка. Пари.

Звучало это как раскрытая карта в кульминационный момент партии.

***

"Ставки".

Слово едва прозвучало в комнате – и у Пирса словно пересохло во рту. Горькое ощущение на языке, сухой щелчок глотки; в голове всплыли кадры прежних безумных авантюр Сергея Платонова, как старые киноплёнки, поцарапанные и шевелящиеся в притухшем свету.

В памяти вспыхнули две истории: сперва дерзкий спор на зарплату, который взорвал офис изнутри — голосовые перепалки, шорох съехавших папок, и в результате – уход более чем десяти MD, словно урон от внутренней бури; затем - безумный всё в, ставка в 26,8 миллиона долларов на одну акцию, после которой голдмановские коридоры превратились в азартный зал: звенящие телефоны, бессонные клавиши, запах горького кофе и сигаретного дыма, смех и нервный гул, будто над этим зданием пронёсся ураган.

Теперь, слово "ставки" прозвучало в третий раз – но не внутри банка, а под прицелом хищных фондов и разъярённых акционеров. Вид у Пирса стал напряжённым: на висках выступила вена, пальцы сжались вокруг ручки, ноготь скреб по коже бумаги. Инстинкт кричал – немедленно отозвать Сергея в тень, пресечь безумие. Но тут же здравый расчёт взял верх: эмоциональный приказ обернулся бы только ошибкой. Пирс привык принимать решения, выверенные на твердой логике, а не на приливах адреналина.

"Прямое столкновение, да?" – прошуршали губы Пирса, ровным, почти хрустящим тоном. В комнате повисла вязкая тишина, в воздухе зазвенел кондиционер, как далёкий феникс. Для новичка эта идея выглядела настолько безрассудной, что казалось – стоит только крикнуть "Стоп", и спектакль кончится.

Но у Уитмера в глазах промелькнул интерес: даже если сейчас попытка будет пресечена, если клиент увлечётся – разговор неизбежно превратится в дуэль между ним и Сергеем Платоновым, и Пирсу не останется роли, кроме наблюдателя. Значит, одно оставалось сделать – заложить фундамент критики: «Начните с начала, детально разложите логику», – потребовал Пирс ровно и жёстко.

Задача – холодно и методично разобрать аргументы Сергея, показать их уязвимости, лишить задора сил и убедить Уитмера в опасности риска. В этом зале, среди шелеста бумаг и мягкого скрипа стульев, решалось одно: не допустить очередной игры с огнём – ни за пределами банка, ни внутри него.

Сначала следовало представить продажу Harbor Lobster как естественный шаг: мол, бренд устарел, его время прошло, а на смену пришёл новый ветер индустрии – формат fast casual, быстрый и современный, словно горячий хлеб из печи. Таков был замысел Сергея Платонова: продать старую лошадь, пока та не свалилась от усталости на глазах у публики.

Пирс нахмурился сразу, морщина легла меж бровей, будто лезвие ножа. Внутри проскользнула мысль: этот парень явно толкает Уитмера в безумное сражение, в схватку, которую невозможно выиграть.

Возражения Пирс начал мягко, аккуратным тоном, словно касался хрупкого стекла:

– Такую отговорку акционеры не примут. Пока рано утверждать, что тренд окончательно изменился.

На это Платонов, спокойно покачивая плечами, ответил:

– Отчётность у fast casual уже есть.

– Данных недостаточно, – жёстко отрезал Пирс и, повернувшись к Уитмеру, стал методично разворачивать логику.

Голос его звучал гулко, с металлическим оттенком: смена моды не может быть основанием для продажи. Большинство инвесторов уверены: Harbor Lobster способен устоять. Он напомнил времена, когда смартфоны вытесняли кнопочные телефоны. Тогда держатели акций производителей "старого" формата тоже свято верили в их сосуществование, питались ностальгией, упивались воспоминаниями о былых победах и цеплялись за надежду, что сияние прошлого ещё вернётся.

То же самое и теперь: вера важнее цифр.

Пирс вновь обратил взгляд на Платонова. В глазах мелькнула холодная искра:

– Наши акционеры понимают, что Harbor Lobster – это чемпион прошлого. Но они и не ждут новых побед, им хватит того, чтобы бренд оставался в середняках. Совет же директоров поспешно уверил, что его ждёт последнее место, и продал, даже не дождавшись исхода.

– Верно, – неожиданно легко согласился Платонов, и уголки его губ дрогнули. – Будущее неизвестно, вот откуда и возникает азарт. В любой игре один ставит на победу, другой – на поражение.

Слова звучали слишком уверенно, почти вызывающе.

– Признайтесь честно акционерам: судьба Harbor Lobster могла повернуться как угодно – выжить или рухнуть. Шансы были пятьдесят на пятьдесят. Мы сделали ставку на крах и действовали первыми.

Он пошёл ещё дальше – предложил открыто заявить о сделанной ставке. Зал на миг застыл. Такой откровенности никто не ожидал. Зачем? Что можно выиграть, признавшись в игре с судьбой?

Пирс отреагировал мгновенно, голос его резанул воздух:

– Руководить компанией нужно, опираясь на объективные основания. Если объявить, что потеряли сотни миллионов на пари с неизвестным исходом, доверие акционеров не просто пошатнётся – оно рассыплется в прах.

– Согласен, – снова легко кивнул Платонов, но глаза его сверкнули хитрым светом. – Поэтому к этому нужно добавить ещё один шаг. Средства от продажи Harbor Lobster стоит вложить в покупку новой сети fast casual.

Тишина нависла над залом, густая и вязкая, как смола. Идея казалась безумной: компания уже по уши в долгах, только что избавилась от ключевого бренда за бесценок, а теперь предлагается спустить последние деньги в новый омут? И это – способ выиграть выборы?

Слова повисли в воздухе, абсурдные, дерзкие, пахнущие риском и безумием. В тишине зала, где слышалось только глухое тиканье настенных часов и редкое потрескивание кондиционера, на Платонова уставились два взгляда – Пирса и Уитмера. В их глазах мелькало недоумение, словно перед ними разверзлась бездна безумия. Несколько долгих секунд воздух звенел от молчания, пока наконец слова не сорвались с их уст.

– Epicura по уши в долгах. Акционеры и так гневаются на бесконечные покупки, а ты предлагаешь взять ещё один бренд?

– Именно так.

Голос Платонова прозвучал сухо, но твёрдо, словно удар молотка по наковальне.

– Новая трата вызовет у акционеров настоящий взрыв. Едва хватает средств, чтобы хоть как-то усмирить их ярость….

Они не улавливали сути. Словно слова тонули в густом тумане их осторожности.

Платонов встретил их взгляды, не отводя глаз, и произнёс:

– Вы слишком увязли в разуме.

Брови обоих сошлись на переносице. Фраза прозвучала абсурдно. Привыкли слышать о том, что люди теряют голову от эмоций, но чтобы утонуть в рассудке – такого они ещё не знали.

– Защищая права управления, вы рассуждаете логикой и цифрами. Но это работает лишь тогда, когда акционеры остаются хладнокровными. Сегодня же они обезумели от потерь.

Слова падали тяжело, будто капли расплавленного свинца. Инвестиции многие считают занятием рациональным, но на деле это ремесло, выжигающее нервы. Каждая потеря пахнет железом и горечью, оставляет ожог в груди. И чем больше ран, тем сильнее ими владеют эмоции.

– Разве не очевидно? Их гнев – это знак того, что разум уступил место чувству. И никакие доводы не потушат этот пожар.

На лице Уитмера проступило сомнение. Хотелось ухватиться хоть за что-то, за любую идею, но всё сказанное звучало дерзкой софистикой.

Пирс уже готов был вмешаться, но Платонов не собирался сворачивать. В голосе зазвенела сталь:

– Только так можно сохранить недвижимость.

Уитмер вздрогнул, взгляд его оживился, хотя тень недоверия ещё витала в глазах.

– Звучит дико, но если есть желание уберечь ту самую недвижимость, придётся отказаться от привычных схем. Обычные ходы здесь бессильны.

Воздух в зале стал гуще, будто кто-то подбавил дыма. На короткое мгновение воцарилась вязкая пауза, полная напряжения и ожидания. Уитмер погрузился в раздумья, пальцы его медленно барабанили по столешнице. Казалось, ещё миг – и прозвучит долгожданное "продолжай".

Но именно в этот момент…

– Если пойти по твоему пути и приобрести новый актив, обратный выкуп собственных акций станет невозможен.

Пирс первым нарушил тишину. Его голос прозвучал сухо, словно скрежет пера по бумаге. В его словах сквозила находка слабого места в предложении Платонова.

– Выкуп – элементарный шаг. Если его даже не предпримем, акционеры решат, что компания не проявляет ни капли искренности. Сейчас хотя бы нужно сбить накал их ярости.

В логике Пирса был резон, но холодная арифметика не спасала от реальности.

Платонов ответил ровно:

– А что толку? Представь, потеря в тысячу долларов. Вернёшь десять – разве боль уменьшится?

– Лучше десять, чем ноль.

– На бумаге – да. Но на деле, вернёшь ли ноль или десять – проклятия посыплются одинаково.

В зале повисла тягучая пауза. Вздохи, шорох бумаг и слабый запах кофе, давно остывшего в чашке, вплелись в воздух. Смысл становился очевидным: выкуп – бесполезная трата, лишь пыль в глаза, способная только растратить средства без пользы.

– Гораздо разумнее направить деньги туда, где есть будущее. Пусть средства станут не пустым жестом, а ставкой.

Пирс медленно покачал головой. Его взгляд был холоден, как ледяная вода, пробирающая до костей.

– Новый бренд не вырастет за ночь. Даже при удаче – минимум десятилетие ожиданий. Для акционеров это звучит так: потеряли тысячу и тут же закопали ещё тысячу в землю на десять лет. Они будут беситься.

Слова его резали слух, но в них было слишком много холодного расчёта и слишком мало понимания человеческой природы.

Платонов наклонился вперёд, пальцы негромко постучали по столешнице, будто отмеряя ритм:

– Смотри не глазами бухгалтера. Посмотри глазами игрока. Всё это – ставка.

Ситуация из угрюмой схемы вдруг разворачивалась в иную плоскость.

– Простая продажа – признание поражения, потеря на заведомо дохлой лошади. Но покупка нового бренда….

В глазах слушателей что-то дрогнуло. На мгновение вспыхнуло понимание.

– …это как пересесть на скакуна, у которого есть шанс вырваться вперёд.

Раздражение акционеров невозможно смягчить жалкими подачками. Лёд чужого гнева ломается только новым огнём. В такие минуты лучшее лекарство от боли утрат – свежая надежда, блеск новых перспектив, азарт новой гонки.

Посмотри на игроков – тех, кто снова и снова бросает кости, несмотря на горькие поражения. Что ими движет? Не слепая глупость, а слабое мерцание надежды: вдруг именно в этот раз выпадет заветный джекпот. Эта мысль и стала сутью довода Платонова: разжечь в акционерах ту самую искру азарта, позволить им вновь поверить в чудо.

Но Пирс, сжав губы, слушал без особого энтузиазма. Его голос прозвучал холодно, как звон стекла:

– Такие дешёвые фокусы не сработают. Большинство акционеров – не азартные игроки. Для них акции – это расчёт, а не рулетка. Они мыслят цифрами, а не удачей.

Фраза была не лишена правды. Мир инвестиций в нормальном ритме и правда держится на логике, на холодных выкладках. Но рынок умеет сходить с ума.

– Разве не случается так, что целые рынки вдруг забывают о здравом смысле и превращаются в игорный дом?

Такие всплески – не редкость. Недавно все обсуждали Genesis, раньше был пузырь доткомов, завтра – истерия вокруг искусственного интеллекта. И везде повторялась одна и та же схема: толпа рвалась в игру ради возможности вернуть прошлые убытки и даже больше – переменить собственную жизнь одним ударом.

Вот тогда даже самые разумные превращались в игроков. Отбрасывались все таблицы и отчёты – оставались лишь ожидания и жадное желание.

"Что, если именно этот актив станет новым Apple, новой Tesla или Nvidia? Разве можно будет продать его только потому, что цена слегка просела? Серьёзно?"

Ключ всегда один – джекпот. Ради скромной прибыли никто не рискует. Нужна возможность, достаточно яркая, чтобы перекрыть прошлые ошибки и подарить шанс переписать историю.

И тут в глазах собеседников мелькнуло понимание.

– Да, именно так, вы уже знаете, что в ресторанной индустрии сейчас есть подобный шанс. Флагманы направления fast casual – Chipotle Burrito и Shake Shack.

И Пирс, и Уитмер прекрасно были знакомы с этими брендами. Но взглянуть на них через призму азарта было совсем другим делом.

– С 2009 года выручка Chipotle выросла на 111,73%, всего за пять лет. Акции подскочили с 88 до 500 долларов – рост, которому не находилось равных в ресторанной отрасли. Shake Shack пошёл тем же путём: в этом году его доходы выросли на 43,8%. Пока они не вышли на биржу, но после IPO эксперты ждут не меньшего взлёта, чем у Chipotle.

Превратить покупку нового бренда в яркий билет в лотерею оказалось совсем не трудно. Особенно когда перед глазами примеры двух компаний, чьи показатели взмыли в небеса, как фейерверки.

Зачем же упускать такой шанс?

Глава 9

Компания "Эпикура" нуждалась не просто в очередной сделке – ей требовался настоящий джекпот, прорыв, способный встряхнуть сонное болото застоя, в котором бизнес барахтался два года подряд. Подгонять текущие показатели под видимость успеха было пустым занятием: старые бренды тянули вниз, словно тяжёлые камни на дне.

Здесь нужен был свежий поток, новый бренд, за которым встанет будущее. Да, никто не мог дать гарантию, что этот выбор окажется выигрышным. Но речь шла не о готовых результатах – на кону стояла возможность, шанс, который упустить нельзя.

– Рынок fast casual сегодня растёт взрывными темпами, – звучало в тишине.

Пример "Chipotle" и "Shake Shack" выглядел словно сияющий прожектор в ночи. Их кривые роста напоминали траекторию Apple после выхода первого iPhone: акции яблочной компании взлетели почти в шесть раз за пять лет, а Chipotle в тот же период показал рост в 5,6 раза.

Схожесть чисел была лишь поверхностным совпадением. Главное заключалось в ином: и Apple, и Chipotle открыли новые горизонты для потребителей. Смартфоны изменили способ общения с миром, а fast casual перевернул саму концепцию питания.

Получалось, что ресторанная индустрия вступила в собственную "смартфонную эру". Впереди маячил поворотный момент, когда старые устои рушились, а новые имена поднимались на пьедестал.

– Эпикура станет во главе этой перемены, – подчёркивалось с нажимом. – Именно ради этого Уитмер и совет директоров решились распродать Harbor Lobster. Эти деньги предназначены для покупки нового бренда, а не для того, чтобы зализывать старые раны.

Слова о совете вызвали мгновенную реакцию: Пирс и Уитмер насторожились, словно почуяли запах грозы. Ведь именно такие аргументы должны были лечь в основу предстоящего разговора с акционерами на выборах.

– Мы уверены, что приобретённая сеть станет новым Chipotle. Она поведёт Эпикуру во второе золотое десятилетие.

Картина рисовалась яркая: компании оставалось лишь протянуть руку и ухватить её. Скептики, конечно, появятся. Кто-то обязательно скажет: "Слишком рискованно", или: "Chipotle и Shake Shack – исключения, а не правило". Но разве им удастся остановить того, кто уже готов поставить всё на карту?

– Да, будут и такие, кто потребует дополнительных доказательств, кто станет упрекать в безрассудстве, в продаже главного бренда за бесценок. Но ждать невозможно. Пока вы собираете цифры, возможность испарится.

Чего боятся люди сильнее всего? Не потерь, а того, что шанс проскользнёт мимо. Тот самый страх упущенного момента, FOMO, сильнее любых аргументов.

– В бизнесе существует правило первого игрока. Тот, кто открывает новый рынок, закрепляется в сознании потребителей навсегда. Запоминают максимум три бренда. Два места уже заняты Chipotle и Shake Shack. Остаётся лишь одно. Кто возьмёт его первым – станет королём. Кто замешкается – останется у разбитого корыта.

И для пущей остроты добавлялось:

– Ходят слухи, что McDonald’s и Burger King уже рассматривают варианты входа в этот сегмент. Стоит им сделать шаг – и окно закроется.

Редкий приём – искусственный противник. Но именно он придавал словам вес, наполняя воздух в зале вкусом надвигающейся гонки. Зал будто наполнился сухим потрескиванием ламп под потолком – тишина резала уши, и каждое слово звучало особенно тяжело.

– Разумеется, мы хотели всё подробно обсудить на собрании акционеров, дождаться их одобрения. Но тогда процесс затянулся бы на месяцы, и кто-то другой занял бы то самое третье место, – прозвучало уверенно, почти с нажимом.

Сравнение с уходящим автобусом витало в воздухе: стоит лишь замешкаться – и дверь захлопнется прямо перед носом.

– Кроме того, существовала опасность, что, раскрыв стратегию заранее, мы подставили бы её под удар конкурентов. Стоило бы хоть одному слуху просочиться – и более богатые, более быстрые компании вырвали бы этот шанс из наших рук.

Пахнуло тревогой, как от внезапно распахнувшегося окна в мороз.

– Мы искренне сожалеем, что не сообщили акционерам обо всех подробностях заранее. Да, продажа и новая покупка могут показаться безрассудной авантюрой, но решение принималось не из прихоти, а ради выживания и будущего Эпикуры.

Совет директоров не действовал из привязанности к директору – в их поступке слышался звон жадности и готовности рискнуть всем ради выигрыша.

– Ну что ж, как думаете? – вопрос повис, будто удар молотка по столу.

Взгляд метнулся к Пирсу. Перед ним лежала целая стратегия, выстроенная словно шахматная партия, и теперь оставалось понять – пойдёт ли он ва-банк или свернёт на привычную дорожку.

Пирс молчал. Губы сжались, взгляд опустился, будто он слушал отдалённый гул в собственной голове. Лишь через какое-то время он повернулся к Уитмеру:

– Для такой стратегии нужен лидер-visioner. Это совершенно иной образ, не тот, к которому привыкли видеть в вас, мистер Уитмер. Готовы ли вы к этому?

Ответ оказался неожиданным. Вместо того чтобы разоблачать слабые стороны предложенной схемы, Пирс ловко сместил акцент. Удар пришёлся не по плану, а по самому Уитмеру.

– Ваша сила всегда заключалась в спокойном управлении, в цифрах, в прогнозах, которые держали бизнес в надёжных рамках. Но этот путь требует другого – стать вождём новой эпохи, человеком, продающим мечту.

Слова Пирса резали, словно стекло стеклорез. На лице Уитмера появилось выражение, где смешались сомнение и непроизвольное желание шагнуть вперёд.

Чтобы следовать этой стратегии, нужно было превратиться в Джобса ресторанной индустрии. И в то же время – отказаться от всего, что когда-то принесло успех.

Но ведь Уитмер поднимался не так: бухгалтер, потом финансовый директор, затем – осторожный, расчётливый CEO. Его стиль – шагать по твёрдому полу, проверяя каждую плитку. Полная противоположность смелому, хлесткому лидерству Джобса.

– А есть ли гарантия, что новый бренд действительно выстрелит? – голос прозвучал тускло, но упёрто.

В этом сомнении угадывался весь Уитмер: осторожность, желание опираться только на проверенные данные.

– Вы же предлагаете не просто рисковать, а рисовать перед акционерами преувеличенную картину будущего. А если всё рухнет? Разве нас не сочтут мошенниками?

Сколько в его словах было тревоги, столько же и привычки думать через цифры, а не через видение.

Ответ прозвучал твёрдо, как удар по стеклу:

– Это неверно. При полной прозрачности, даже в случае провала, нас будут помнить не как обманщиков, а как трагических первопроходцев. Клеймо мошенников ложится только на тех, кто скрывает правду, кто искажает действительность. Но мы будем действовать иначе".

В воздухе повисла тяжесть – смесь риска, надежды и запаха далёкого грозового фронта. Всё зависело от того, хватит ли у людей в зале смелости сделать шаг за черту привычного.

Правда не требует оправданий – достаточно говорить открыто, подтверждая каждое слово источниками, и любые сомнения рассеются, как дым.

– Главное здесь одно – сегмент fast casual открывает целое поле возможностей. Конечно, неумелое управление может загнать проект в тупик, но стоит лишь соблюдать азы – и рост окажется неизбежным, – прозвучало твёрдо, словно удар карандаша по столу.

Уитмер обладал нужными качествами. Если отбросить два тяжёлых бренда, тянувших компанию назад, "Эпикура" выглядела как молодой и стремительный организм, дышащий в такт с рынком, показывающий рост в шесть десятков процентов ежегодно. С таким человеком у штурвала дело пошло бы в гору.

Но в Уитмере всегда жила осторожность.

– Разумеется, можно рассчитывать на результат выше среднего. Но если действовать так, как предлагаете вы, акционеры станут ждать, что компания превратится в своего рода Apple ресторанной индустрии, – голос его звучал сдержанно, но в нём слышался страх перед завышенными ожиданиями.

– Именно такую надежду им и нужно подарить, чтобы они согласились на риск, – прозвучал ответ, от которого в зале будто стало теплее.

– А если надежды рухнут? Разочарование ведь будет неизбежным?

Сомнения липли к словам, как влага к стеклу. Решение лежало наготове, но стоит ли открывать все карты прямо сейчас? Вопрос повис в воздухе, и вдруг….

Гулкий хлопок. Дверь конференц-зала распахнулась, и внутрь скользнула секретарша, запах её духов тонко перебил густой аромат кофе и перегретого кондиционером воздуха.

– Сэр, время для созвона.

Отведённые минуты истекли, словно вода в песочных часах.

***

Совещание завершилось. Коридоры "Эпикуры" пахли полиролью и усталостью, а за стеклянными дверями в лицо ударил влажный, раскалённый воздух Флориды – в нём стоял терпкий запах асфальта и морской соли. Машины на парковке гудели, и воздух дрожал над капотами.

Автомобиля, заказанного для поездки в аэропорт, на месте не оказалось. Звонили водителю – голос в трубке уверял, что будет через десять минут.

– Предпочтёте подождать внутри? – прозвучало предложение, мягкое, как тень под пальмой.

Пирс не ответил, лишь остался стоять на месте, будто прирос к раскалённому бетону. Значит, решение принято – ждать здесь. Тишина повисла плотной завесой, слышно было лишь, как цикады рвут воздух своими резкими трелями и где-то вдали лениво гудят моторы.

– Флорида жаркая. Кажется, будто лето уже пришло, – прозвучала фраза, призванная растопить молчание.

Но Пирс так и не проронил ни слова. Лишь горячий ветер трепал края пиджака и приносил запахи моря, солнца и пыли.

На встрече с клиентом в зал словно была брошена граната с замедленным взрывателем. Пирс, застигнутый врасплох, понял всё позже – слишком поздно, чтобы что-то изменить. Предательство? Именно так он наверняка и воспринял тот шаг. Но, в отличие от обычного управляющего, который уже в коридоре обрушился бы с бранью и выговорами, Пирс молчал.

Он сохранял тишину до самого взлёта. Лишь когда самолёт поднялся над облаками, скрип кресел, гул турбин и ровное дрожание обшивки будто подтолкнули его к разговору.

– Почему не сказал заранее? – голос прозвучал холодно, как ледяная вода, хлынувшая за шиворот.

Вопрос висел в воздухе, острый, как нож.

– Не было уверенности, – последовал ответ.

Пирс прищурился.

– Хочешь, чтобы я в это поверил?

Факты, на которых строилось предположение, выглядели слишком зыбкими: множество темнокожих клиентов, удар ипотечного кризиса, который больнее всего задел именно эту часть населения, недавний всплеск движения Black Lives Matter. Всё это складывалось в картину, но лишь реакция Уитмера подсветила её целиком.

– И всё же… гипотеза была. Почему же молчал?

Тишина в салоне густела, только шелест воздуха за иллюминатором разбавлял её.

– Сказал бы – поверил бы?

Ответа не последовало.

Вот поэтому и пришлось держать язык за зубами. Слишком болезненная тема. Взять и предложить отказаться от части клиентов по расовому признаку – поступок не менее табуированный, чем разговор о воровстве или мошенничестве.

– Зато с клиентом слова не пожалел, – парировал Пирс.

Трудно было спорить. Действительно, прозвучало прямое предложение – отказаться от темнокожей аудитории, которую бизнес считал убыточной.

– Это был последний ход, – последовало объяснение. – Шаг на краю обрыва. Когда все пути перекрыты, а вариантов не остаётся, приходится бросать кость. Никогда не планировал всерьёз поднимать эту тему.

Ситуация заставила. Настоящая отчаянная ставка.

– Если бы ты возразил, я бы промолчал. Поэтому и спросил твоего разрешения перед тем, как озвучить мысль.

Каждое слово до того момента сопровождалось негласным согласием Пирса. Не самовольное выступление, а игра по правилам хозяина.

– Если доверия больше нет…, – фраза повисла в воздухе.

Пирс молчал, и каждый его взгляд казался приговором. Линия губ – прямая, как затянутый трос; пальцы постукивали по подлокотнику кресла. В этот миг решалось будущее. В голове гремело правило, знакомое каждому, кто задержался на Уолл-стрит дольше месяца: "Ешь или будешь съеден".

В узком салоне самолёта, пахнущем рециркулированным воздухом и слабым ароматом дешёвого кофе из бортовой кухни, напряжение висело в воздухе гуще табачного дыма в прокуренном баре. В кресле рядом сидел Пирс – человек с острым умом и привычкой смотреть на людей так, будто они всего лишь фигуры на шахматной доске. Улыбка, скользнувшая по его лицу, была больше похожа на оскал.

– Не верю твоим словам, – произнёс он с ленивым насмешливым тоном, – но сама идея неплоха.

Эта ухмылка означала, что блеф не прошёл, но и изгнания не последует. Однако холодное предупреждение прозвучало тут же:

– В следующий раз поблажек не будет.

Обычный сотрудник на этом месте опустил бы голову и прикусил язык. Но из уст прозвучал твёрдый ответ:

– Подобное больше не повторится без веской причины. И даже если придёт час, когда выбора не останется, каждый шаг будет согласован, как сегодня.

В словах чувствовался вызов: готовы нарушать границы, но лишь с позволения. Цель была ясна – стать не пешкой в этой игре, а хотя бы полководцем, пусть и не главнокомандующим. Пирсу предлагалось сотрудничество, за которым скрывалось предупреждение: используй – и получишь верного генерала, попытаешься превратить в рядового – придётся столкнуться с первым правилом Уолл-стрит: "Ешь или будь съеден".

Пирс прищурился, словно решая, перед ним союзник или будущая угроза.

– Интересно, – бросил он коротко и, усмехнувшись, взял с полки маску для сна. Тонкие резинки негромко щёлкнули, когда он натянул её на глаза.

– Разбуди за полчаса до посадки.

Этими словами он подвёл черту под допросом.

Молчание снова наполнило салон, слышался лишь гул турбин и редкий звон бокалов откуда-то из бизнес-класса. Но лёгкий осадок не уходил. Слишком гладко закончилось это обсуждение. Пирс был хищником по натуре, слишком умным и слишком осторожным, чтобы упускать столь рискованное поведение без последствий.

Выходило, он видел в случившемся выгоду для себя. Но какую именно?

Мысли вертелись, словно колёса на взлётной полосе, но скоро уступили место другой заботе – выбору Уитмера. Пирс предлагал похоронить выборы, тогда как был выдвинут противоположный вариант – продолжить их во что бы то ни стало.

Чья сторона окажется победителем – этот ответ был важнее всего остального.

Над залитым мягким светом салоном самолёта стелился ровный гул турбин, отдающийся в креслах лёгкой вибрацией. Воздух был насыщен запахом дешёвого кофе и едва уловимой химической свежестью кондиционера. На столике дрожала от турбулентности пластиковая бутылка с водой, а в голове вертелись вопросы, от которых не давала отвлечься даже усталость.

План выглядел как рискованная ставка – можно было потерять недвижимость и почти ничего не приобрести взамен. В отличие от этого, предложенная стратегия всё же оставляла лазейку для сохранения собственности. Но уверенности в её достаточности не было.

"Может, стоило сразу раскрыть карту с разминированием бомбы?" – мелькнула мысль, но тут же была отброшена. Настоящим разминированием это назвать было нельзя – отвлекающий манёвр с приобретением бренда служил всего лишь прикрытием, временным выигрышем нескольких драгоценных дней. Полный расклад карт пока оставался за спиной, и неясно было, правильно ли сделан выбор.

Если бы всё выложили сразу, Уитмер, возможно, ухватился бы за этот план без колебаний. Но чрезмерная откровенность увеличила бы риски. Главная цель заключалась не в спасении "Эпикура" и не в том, чтобы заслужить расположение Уитмера, а в ином – в том, чтобы грядущая "Хлебная война" прогремела настолько громко, чтобы имя автора плана узнали повсюду. Любое неверное движение могло вызвать непредсказуемый эффект бабочки и разрушить тщательно выстроенную линию событий.

Слишком сильная карта, раскрытая преждевременно, могла привести к тому, что акционерное собрание встало бы на сторону "Эпикура" слишком уверенно. Но если при этом "белая акула" не вступит в игру, итог окажется катастрофой: "Эпикур" выиграет, а стратег, всё подстроивший, останется с пустыми руками.

Значит, приходилось двигаться осторожно, шаг за шагом. Начальная стадия должна была повторить прежний сценарий: "Эпикур" истекает кровью, акула чует слабость и бросается в атаку, одновременно нанося удар по "Безлимитному хлебу". Вот тогда и наступит момент достать козырь, способный изменить расклад.

А пока главным оставался один вопрос: решится ли Уитмер на покупку нового бренда? Без этого приобретения картина не сложится, база для будущей победы не будет создана. Решение требовалось в ближайшие дни, максимум – три, ведь до собрания акционеров оставалось слишком мало времени.

Усилия по убеждению были приложены, но исход оставался туманным. Оставалось ждать.

***

Тем временем в штаб-квартире "Эпикура" разгорался настоящий шторм. На экране в конференц-зале – лица акционеров, подключившихся к созвону. Голоса звучали резко, раздражённо, требовательно. Главной темой стал скандальный вопрос продажи "Harbor Lobster".

– Мы неоднократно выражали категорическое несогласие! Сделка такого масштаба должна быть вынесена на голосование акционеров. Можете ли вы гарантировать, что все процедуры будут приостановлены до собрания?

Отвечать приходилось самому Уитмеру. Холодный свет ламп отражался в его очках, руки сжимали подлокотники кресла. Обещать он не мог – окончательное подписание контракта стояло в графике уже на следующей неделе.

– Моё намерение – принять лучшее решение для компании, – твёрдо произнёс он.

– Значит, приостанавливать сделку вы не собираетесь?

– Если речь идёт о бизнесе, хотелось бы верить, что вы внимательно изучили предложение "Medallion".

В голосах акционеров слышался скепсис, а в кабинете "Эпикура" становилось душно, словно воздух сам накалялся от напряжения.

В просторном зале совещаний, где воздух был натянутым, словно струна, трещали динамики системы видеосвязи. Сквозь равнодушный шум кондиционера звучал голос представителя "Vanguard Group" – фонда, державшего почти десятую часть акций "Эпикура". На экране дрожала картинка с его лицом, холодным и строгим.

– План разделить компанию на зрелые бренды, бренды роста и фонд недвижимости выглядит вполне осуществимым…

Снова – недвижимость. Снова один и тот же вопрос, возвращавшийся, будто назойливая муха.

Кулак Уитмера напрягся так, что костяшки побелели. Голос его при ответе прозвучал глухо, но твёрдо:

– Отделение недвижимости – шаг безрассудный. Десятая часть всех операционных расходов уходит именно на неё. Это колоссальная статья затрат.

Он не собирался отпускать этот актив. За упорством стояли чёткие расчёты.

– "Harbor Lobster" и без того зависим от цен на морепродукты. Сырые материалы формируют треть всех расходов, а их стоимость колеблется, как маятник во время шторма. Если одновременно пошатнётся и рынок недвижимости – просадка превысит двадцать процентов.

Термин "drawdown" – сухая формулировка, но для инвесторов означал страшное: обвал от пика до дна, после которого институты обязаны были сбрасывать активы. Правила неумолимы: перешагнул порог в двадцать процентов – даже самый доходный инструмент летит из портфеля.

– В такой ситуации все крупные игроки выйдут разом. Цена акций рухнет в бездну. "Эпикура" уже не оправится.

– Но рынок недвижимости последние годы стабилен, – прозвучало возражение.

– Сегодня – да. Но кто даст гарантию, что через пять лет он не качнётся в другую сторону?

– Значит, вы даже не рассматриваете разделение?

– Риски слишком высоки. Нужно искать выходы без этого шага.

Для него это было аксиомой: тронешь недвижимость – запустишь цепочку, что приведёт к краху. Может, не завтра, но неизбежно.

– Альтернативы? Разве не были уже неудачи с реструктуризацией брендов? – голос другого инвестора, теперь из "Capital Research Group". Два года назад этот самый человек называл Уитмера гением управления, а теперь в его тоне сквозил сарказм.

– Нет доказательств, что именно обновление брендов вызвало спад продаж. Слабый квартал связан с временными факторами. Болезнь прошла по креветочным хозяйствам, и все три главные страны-экспортёра оказались поражены. Стоимость сырья взлетела на пятьдесят процентов.

– Если так, почему вся отрасль ресторанов морепродуктов просела лишь на несколько процентов, а "Harbor Lobster" рухнул на двадцать девять?

Эти цифры резали слух, как ржавый нож. Именно они и подливали масла в огонь акционерного гнева.

– Когда в одном море тонет только один корабль – стоит ли винить море, а не капитана?

Ошибались. Уитмер умел вести корабль. Его правление подняло выручку "Эпикура" с пяти миллиардов до почти девяти. Ещё недавно компанию называли флагманом отрасли с высокими дивидендами и стремительным ростом. Всё изменилось лишь в последние два года – время, когда на рынок ворвался новый хищник: fast casual.

– Кажется, ваше чутьё притупилось, – прозвучало обвинение.

Ошибались снова. Новые проекты, запущенные Уитмером, демонстрировали рост свыше шестидесяти процентов. Он всё ещё оставался сильным руководителем. Проблема крылась не в нём, а в двух старых, изношенных брендах. Но ни один акционер этого признавать не собирался.

И это было закономерно. Когда показатели падают, правление редко ищет причины в структуре рынка. Проще списать всё на капитана. Даже Джобса однажды вышвырнули из собственной компании.

– Когда зрение капитана мутнеет, обязанность команды – указывать путь. Иначе упрямство утянет корабль на дно вместе с экипажем. Мы не допустим этого.

Фраза прозвучала как угроза. Сухая, холодная, обёрнутая в корпоративный язык, но с чётким смыслом: либо Уитмер согнётся под давлением, либо его согнут.

В зале правления повисла тягучая тишина, сквозь которую тонули голоса акционеров. Их слова звучали сухо и холодно, будто скрежет металла по стеклу. Капитал "Capital Research" составлял почти пятнадцать с половиной процентов – угроза с их стороны весила слишком много, чтобы махнуть рукой.

– Если Уитмер не отделит недвижимость, придётся заняться его отставкой, – прозвучало оттуда.

Вслед за этим полетел удар ниже пояса:

– Решение о продаже "Harbor Lobster" тоже вызывает вопросы. Некоторые капитаны винят корабль, лишь бы скрыть собственные ошибки.

Уитмер слушал, но понимал: спасти "Harbor Lobster" уже невозможно. Основная аудитория – афроамериканцы – потеряли дома в ипотечном кризисе. Для них рестораны перестали существовать как привычка.

– С точки зрения владельца судна логично попробовать нового капитана, прежде чем списывать корабль в утиль, – бросили акционеры с ледяным спокойствием.

Пустая угроза. "Harbor Lobster" тянуло на дно с такой силой, что никакой кормчий не удержал бы.

– Сейчас самое время для достойного ухода.

Эти слова прорезали воздух, как острый клинок. "Достойный уход" – значит одно: откажешься подчиниться, и из уважаемого руководителя превратишься в козла отпущения.

Метод был известен: назначат нового директора, перелопатят каждое решение за двадцать лет, перевернут каждую цифру и выставят всё как цепочку ошибок. Все достижения обернутся прахом, имя станет синонимом слова "непрофессионал". Две десятилетия работы рухнут из-за двух тяжёлых лет.

Сознание Уитмера на миг опустело, словно океан, внезапно лишённый прилива. Внутри эхом отозвались слова молодого советчика – того самого русского парня, Сергея Платонова:

– Всё держится на ставке.

– Акционеры примут риск и поддержат любое новое начинание, если поверят в него.

Тогда это казалось безрассудством, глупой игрой в рулетку. Осторожность всегда была опорой Уитмера, он верил в размеренность и аккуратный рост. Но теперь старый курс вёл к позору. А ставка – пусть отчаянная – открывала иной путь.

"Эпикура" могла выйти в новый океан, где дул свежий ветер fast casual. Если удастся поймать этот поток – Уитмер встанет в один ряд с легендами, станет Джобсом ресторанной индустрии.

Стиснув зубы, он произнёс:

– Когда капитан выбирает странный курс, это не значит безумие. Просто он видит скрытые течения, недоступные взгляду других.

Он не был слепцом и не утратил чутья. Новые течения уже шевелили воду, их шорохи слышались в глубине рынка, и нужно было лишь найти правильный парус.

– Сейчас море меняется. Наши временные неудачи – часть перехода. Мы ищем новые потоки и найдём их.

– И что это за течения? – недоверчиво спросили с другой стороны линии.

Прямо сейчас раскрывать карты было бы безумием. Слишком рано.

– В своё время всё будет объяснено, – ответил он холодно.

– И сколько нам ждать? – прозвучало в ответ раздражение.

Голоса спорящих продолжали жужжать, но сам Уитмер в это время достал телефон и, прикрыв экран ладонью, быстро набрал сообщение.

Адресат – Пирс.

Слова – короткие, как команда на палубе в шторм:

"Срочно приступай к покупке нового fast-casual бренда."

И в этот миг стратегия Сергея Платонова обрела плоть и кровь.

Глава 10

Телефон с глухим стуком ударился о столешницу и соскользнул на пол, оставив на полированном дереве тёмную царапину. В кабинете разлилась вязкая тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием разъярённого человека. Это был управляющий портфелем из Capital Research Group – человек, привыкший держать рынок за горло, но сейчас не в силах совладать с собственным гневом.

– Чёрт, этот ублюдок совсем рехнулся? – рявкнул он, сжимая кулаки до хруста суставов.

У Capital Research было 15,42% акций "Эпикуры". Ещё четыре месяца назад – всего девять, но аппетит рос на ожиданиях скорого раздела недвижимости. Деньги вливались в бумаги, словно бензин в костёр, но Уитмер, упрямый как старый моряк, отказывался менять курс.

Сегодня ради давления подтянули пять крупных акционеров – и всё впустую. Генеральный директор стоял, как бетонная стена, и ни на йоту не сдвинулся.

– Почему он так упирается? – осторожно поинтересовался аналитик, занимавшийся "Эпикурой". Его голос дрожал, словно от холода. – Ведь ясно же: такими темпами его снимут….

В словах звучала искренняя недоумённость. В логике Уитмера не было смысла. Но пока они ломали голову над чужой упрямой стратегией, угроза становилась слишком ощутимой.

– Пересчитай убытки, если план с REIT сорвётся! – коротко приказал управляющий.

Пальцы аналитика застучали по клавишам ноутбука, издавая дробный ритм, напоминающий нервный барабанный бой. Управляющий же, не теряя ни минуты, направился к трейдеру-исполнителю.

– Сбрасывай всё, что возможно, – прозвучал новый приказ.

На лице трейдера застыло мучительное выражение: приказы придётся выполнять, но последствия будут тяжёлыми.

– Если начнём выгружать такие объёмы, котировки рухнут…

Под управлением Capital Research находилось 18,7 миллиона акций. Рыночная стоимость – около 6,4 миллиарда долларов. Даже десятая часть такого объёма могла снести цену с обрыва.

– Работай малыми порциями, чтобы рынок ничего не заметил. И главное – никаких слухов!

Трейдер кивнул, но на сердце осталась тяжесть. Слишком уж скользкая задача.

– Никаких слухов… значит, блоковые сделки отпадают, – пробормотал он.

Мгновение подумал и тихо добавил:

– Придётся идти в дарк-пулы.

Дарк-пул – тайный подвал финансового рынка, скрытый от глаз обывателей. Здесь торговали тихо, без крика и паники, будто в подпольном казино. Участники оставляли заявки с ценой и объёмом, а сделка сводилась лишь тогда, когда цифры совпадали.

На Goldman’s Sigma S ушёл первый пакет: минимум – 43 доллара. Рынок дышал на отметке 44,39.

Ответ пришёл быстро, сухо и лаконично, как военный рапорт:

B987654/200,000/\$44.23

B876654/100,000/\$44.05

Система молчала до самого завершения сделки, и в этом было её главное преимущество. Никаких панических волн, никакого шума. Только результат.

И всё же объёмы оказались слишком малы.

– Недостаточно… – нахмурился трейдер. – Если увеличить количество, слухи всё равно поползут.

Сеть дарк-пулов обширна – больше сорока площадок. Но рассредоточить пакеты везде – значит, выдать себя. Даже в этой тьме нашлись бы зоркие глаза, которые заметили бы внезапный всплеск бумаг непопулярной компании. Тогда рынку не понадобились бы доказательства: слухи сами сожгли бы цену.

Пока трейдер ломал голову, управляющий, словно потерявший силы после взрыва ярости, отправился к старшему начальнику – к директору по инвестициям.

– Придётся выходить из "Эпикуры", – выдохнул он, и в комнате будто похолодало.

Лицо директора окаменело. Несколько недель назад тот же управляющий бил себя в грудь, уверяя, что ставка на раздел недвижимости – безошибочный ход. Крупная ставка была одобрена, позиции расширены.

И теперь звучали слова, равные признанию: расчёт оказался ошибкой. Голос директора по инвестициям звенел, будто холодное лезвие: в каждом слове ощущалось предупреждение. Одно неверное движение – и управляющий портфелем рисковал не просто потерять часть средств в управлении, а вылететь с позором.

Управляющий, задыхаясь от тревоги, бросился оправдываться:

– Два активистских фонда уже подключены, сорок девять процентов крупных акционеров – на нашей стороне. До общего собрания рукой подать….

В голосе сквозило раздражение и отчаяние. В подобной ситуации любой здравомыслящий генеральный директор сделал бы всё, чтобы задобрить акционеров. Ставка на то, что требование о выделении недвижимости будет удовлетворено, не казалась безумием. Наоборот, странным выглядело упорство Уитмера.

И это было ещё не всё.

– Похоже, вместо выделения он готовится продать "Харбор Лобстер" до собрания.

– Продать? До собрания? – нахмурился директор.

– Да. Всё указывает именно на это.

На лице директора промелькнуло недоумение. Такой шаг – словно прижать нож к собственной глотке. Продажа принесёт лишь ярость акционеров, и именно в тот момент, когда их терпение и так на пределе.

– Почему он это делает?

– Безумие. Иного объяснения нет.

Директор кивнул, лицо его смягчилось.

– Не повезло, выходит.

Уолл-стрит безжалостна к тем, кто проигрывает, но умеет прощать, когда провал невозможно предугадать. Иначе никто бы не решался инвестировать: риск – часть игры. Действия Уитмера были непредсказуемыми, и вина управляющего оказывалась размытой. Сейчас важнее было не искать виноватых, а спасать то, что ещё можно спасти.

– Если выйдем сейчас, потери будут чудовищными.

– Верно…, – отозвался директор и надолго замолчал. В комнате звенела тишина, гудел кондиционер, мерцали экраны с графиками, будто выжидая решения вместе с людьми.

Наконец он поднял глаза:

– Подождём.

– Что?

– Возможно, мы ещё не надавили достаточно.

С этими словами директор потянулся к смартфону. На экране высветилось имя:

"Dex Slater"

Глаза управляющего расширились. Это имя знала вся Уолл-стрит. Декс Слейтер – глава и главный инвестиционный директор Shark Capital, тот самый "Большой белый хищник". Его появление в сделке напоминало выход акулы на запах крови.

Из динамика раздался низкий голос:

– Что стряслось?

– Сильно занят? – поинтересовался директор.

– А когда я бываю свободен?

– Ну, раз так, отключаюсь.

– Ладно, одну-две вещи гляну.

– Что знаешь об "Эпикуре"?

Директор не стал ходить вокруг да около. Он выложил всё: слабые показатели компании, перегруженность недвижимостью, недовольство акционеров, попытки продавить гендиректора.

Подтекст был прозрачен, как витрина в дорогом магазине: им нужен Слейтер. Нужно, чтобы "белая акула" возглавила давление и повела за собой остальных.

Подобные приглашения были обычным делом. Когда крупные акционеры не находили общего языка с руководством, в игру входили активистские фонды – умевшие давить, выжимать, перекраивать компании по-своему.

– Если решишься вмешаться, получишь нашу полную поддержку, – прозвучало в заключение.

Это значило только одно: в случае битвы за голоса на собрании, Слейтер начинал с мощной базы – 15,43% акций уже стояли за ним.

Предложение было вкусным, как свежая кровь в воде. Но хищник умел ждать и осторожно обходил сети.

– Подумаю и дам ответ, – коротко бросил Слейтер.

В комнате повисло молчание, густое, как перед грозой.

***

Четыре дня пролетели с момента возвращения из Флориды. Воздух офиса был пропитан деловой суетой – лёгкий запах кофе перемешивался с холодным металлом кондиционеров, где-то щёлкали клавиши ноутбуков, раздавались звонки, словно нервный стук капель по стеклу. Дела складывались на удивление гладко.

– Список кандидатов для поглощения готов? – прозвучал вопрос, в котором чувствовалось напряжение, будто в струне, натянутой до предела.

Началась официальная подготовка к приобретению нового бренда. Решение Уитмера стало очевидным – курс взят по стратегии, предложенной Сергеем Платоновым. Против всех ожиданий, против логики и корпоративной иерархии, именно план "низшего звена" оказался выше предложения руководителя отдела.

Многие на его месте ощутили бы злость или уязвлённую гордость. Но Пирс удивил – на лице его играла улыбка, широкая, почти разрезающая лицо.

– Благодаря тебе мы удвоим комиссию, – произнёс он так легко, будто речь шла о чём-то несерьёзном.

Сарказм? Но в голосе не дрогнуло ни одной колкой ноты – напротив, в глазах сверкало довольство.

– И консультационные гонорары, и комиссионные от сделки… двойной выигрыш, разве нет? – добавил он, словно отрезал кусок пирога и протянул его всем за столом.

Рядом стоял Джефф, и в его словах чувствовался холодный расчёт:

– Всё это лишь из-за того, что для Уитмера недвижимость – больная тема. Не потому что стратегия действительно выдающаяся.

Этот укол был предсказуем, как хруст льда под ногами в мороз. В отличие от Пирса, Джефф демонстрировал осторожность и настороженность, как и подобает человеку, чью позицию поколебали.

Но Пирс будто не видел смысла враждовать.

– Через десять минут – у меня в кабинете. Будем говорить с генеральным директором, – сказал он, легко, словно приглашал на чашку чая.

– Шон тоже?.. Вместе с нами? – голос Джеффа дрогнул.

– Так быстрее, чем объяснять всё заново. Уитмеру это будет удобнее, – спокойно пояснил Пирс.

И снова странность – в его словах не было ни капли ревности к чужой инициативе. Подозрительность усилилась ещё больше во время звонка с генеральным директором. В разгар разговора Пирс вдруг обернулся к Платонову:

– Какой бренд из списка показался тебе наиболее подходящим?

Вопрос прозвучал прямо при Уитмере, словно доверие уже перешло все допустимые границы.

– Стоит остановиться на сети "Double Crab House", – прозвучал ответ. – Легче будет перетянуть клиентов "Harbor Lobster", чем начинать с нуля. Люди скорее рискнут попробовать новую сеть морепродуктов, чем совсем чужой ресторан.

Аргумент лёг на стол весомо, словно камень в ладони.

– Согласен, – тут же поддержал Пирс.

– Тогда действуйте с "Double Crab House".

Голос Уитмера из динамика прозвучал окончательно, как удар молотка в зале суда. Решение принято – и принято именно в сторону, предложенную Платоновым.

В комнате воцарилась тишина, наполненная электричеством – словно воздух сам понимал, что только что произошло: выбор сделан, и теперь события понесутся с новой скоростью.

***

Сделка на полмиллиарда долларов – сумма, от которой даже воздух в переговорной кажется тяжелее, а стеклянные стены кабинета дрожат от напряжения. Но всё шло так гладко, что в этом ощущалось нечто подозрительное. Стратегия простого аналитика вдруг стала дорожной картой для корпорации – слишком странное доверие, слишком внезапное согласие.

После звонка Пирс, словно между делом, бросил:

– В следующий раз поедешь в командировку тоже?

В его голосе не слышалось приказа – лишь мягкое предложение, будто он оставлял пространство для выбора.

– Нет, лучше остаться. Работы в офисе хватает.

– Ладно. Тогда поедет Крис.

Согласие прозвучало легко, без намёка на давление. Но в этой мягкости скрывалось что-то неуловимое, тревожное – будто за улыбкой прятался иной мотив.

"Чего он добивается?" – вопрос будто жужжал в ушах, как назойливая муха. Вряд ли Пирс внезапно проникся искренним доверием или решил признать чужую силу. Его хитрый склад ума наверняка таил иной расчёт.

У своего стола встретил Добби – вечно любопытный, с глазами, в которых горело нетерпение.

– Почему не едешь?

Обычно такие встречи с генеральным директором считались редким шансом укрепить связи. Коллеги рвались туда, как мотыльки на свет. Решение отказаться выглядело странным.

– Есть дела поважнее, – коротко прозвучало в ответ.

Активность с новым брендом оставалась формальностью. Гораздо большее значение имела скрытая проверка. На экране монитора загудела база EDGAR – хранилище документов SEC. Пальцы скользнули по клавишам, и на экране вспыхнули строки, строки, строки… Искался документ формы 13D – отчёт, который обязан подавать любой, кто скупает более 5% акций компании.

В графе "Epicura" – пусто. Тишина, словно в комнате, где все вдруг перестали дышать.

"Ещё нет?" – мелькнула мысль.

Для Уолл-стрит такой документ означал одно – война. Владельцы более 5% акций получали права устраивать внеочередные собрания, ставить вопрос об отставке директора, предлагать своих кандидатов в совет. Каждое из этих действий било прямо по нервам менеджмента. Поэтому подача 13D становилась сигналом: начинается охота.

– Ждёшь появления ещё одной акулы? – спросил Добби, заглянув через плечо, словно ребёнок, прячущийся за спиной взрослого.

И попал в точку. Внимание было приковано к Великой Белой Акуле – к Дексу Слейтеру.

Но пока на горизонте – пустота. Ни всплеска, ни тени плавника.

"Может, готовят внезапный удар?" – мысль холодком пробежала по спине. Часто хищники скупаются почти до границы в 5% – 4,8% или 4,9% – а потом врываются на рынок и объявляют о владении, словно обрушив гром среди ясного неба.

Мысль прервал резкий звон оповещения Bloomberg.

На экране вспыхнула строка:

"Epicura: Высокая вероятность продажи Harbor Lobster…"

Спекулятивный отчёт, и всё же рынок вздрогнул. Цена акций рухнула на 20%, словно кто-то резко выбил опору из-под ног. Продажа ключевого бренда выглядела шагом отчаяния.

Но уже через полдня котировки ожили, вернувшись к прежнему уровню.

– Восстановление слишком быстрое. Разве это не признак доверия инвесторов? – предположил Добби, вглядываясь в график, где зелёные линии снова тянулись вверх.

Однако в этом росте читалось иное. Логика подсказывала: кто-то воспользовался паникой, скупив акции на дне.

"Он здесь", – мысль прозвучала внутри как раскат грома. Великая Белая Акула.

Через два дня новостные ленты разорвалось заголовком, словно ударом хлыста:

"Shark Capital приобрела 5% акций Epicura… подана форма 13D"

Хищник показал плавник. Началась настоящая охота.

***

Флорида встретила густым, тягучим жаром, влажный воздух лип к коже, в носу смешивались запахи соли, нагретого асфальта и дешёвого кофе из аэропортовых автоматов. На этот раз перелёт был не ради новых сделок, а ради встречи, которую невозможно было игнорировать: Shark Capital запросили переговоры с руководителем "Эпикуры".

В просторном зале, где кондиционеры гудели лениво, словно не справляясь с духотой, за столом сошлись трое.

– Декс Слейтер, – представился мужчина с ровным голосом.

– Кларенс Уитмер, – ответил генеральный.

– Дэйв Пирс, – добавил советник.

Аналитик, не удостоенный права слова, остался в тени за их спинами, словно лишний предмет мебели. Но именно эта тень позволяла наблюдать за каждым движением.

Слейтер вживую оказался совсем не таким, каким рисовали слухи. Вместо грубого, резкого вояки – вежливый, подтянутый джентльмен средних лет. Манеры – безукоризненные, голос – спокойный. Но глаза… они выдавали хищника. В их холодном блеске скользила угроза, как сталь ножа под светом лампы.

– Провал "Харбор Лобстер" объясняется не рынком, а управлением. Продажа – не выход. Проблема решается заменой капитана, а не утилизацией корабля, – произнёс он с мягкой улыбкой, которая не грела, а резала.

И сразу, не оставляя пространства для сомнений:

– Остановите сделку немедленно.

Так говорил тот, кого звали Великой Белой Акулой. Сила, исходившая от него, давила ощутимее влажного флоридского воздуха.

Но Уитмер не дрогнул. Его голос звучал ровно:

– Пока ничего обещать не могу. Как только ситуация прояснится, дам знать.

На самом деле контракт уже готовился к подписанию – через пару недель сделка должна была состояться. План был прост: поставить акционеров перед фактом.

Слейтер мгновенно уловил замысел. В его голосе зазвенела сталь:

– Если дождётесь "ясности", остановить будет нечего.

Глаза акулы стали ледяными.

– Не начинайте того, о чём придётся жалеть.

С этими словами он поднялся, оставив после себя вязкую тишину. Уитмер переглянулся с Пирсом, в чертах лица проступила тревога:

– Как думаешь, на что он решится?

– Обычными методами действовать не станет, – признал Пирс, избегая прямого ответа.

Взгляд босса скользнул к аналитику, словно надеясь на скрытое знание. Но и там – лишь покачивание головой:

– Слишком рано судить.

Правда была проста – предсказать точные шаги Акулы тогда не мог никто. Известен был только итог: яростная война за хлебную сеть, массовая смена совета директоров, волна, которая сотрёт всё на своём пути. Но до того момента ещё оставались месяцы.

***

Утро принесло первый удар. На столы журналистов и инвесторов лёг свежий отчёт. Слейтер публично заявил о несогласии с продажей и приложил анализ: дескать, выделение недвижимости и других активов "Харбор Лобстер" моментально поднимет стоимость акций на десять долларов.

Не тот легендарный, сокрушительный отчёт, что позже потрясет "Unlimited Bread". Этот казался серым и сухим, созданным скорее для бухгалтеров, чем для акул Уолл-стрит.

И именно это сбивало с толку. Слишком обыденный ход, слишком прямолинейный. Для Великой Белой Акулы – почти несвойственная осторожность. Игнорировать происходящее оказалось невозможно. В воздухе, словно перед грозой, сгущалось напряжение.

– Готово ли опровержение? – раздался голос из офиса "Голдман".

У этой команды была особая специализация – разбирать чужие доводы на винтики и собирать их обратно, превращая в оружие. Теперь им предстояло ответить на дерзкий отчёт Shark Capital, доказывая, что расчёты Акулы чрезмерно оптимистичны.

Началась схватка холодных цифр против холодных цифр, словно два математика сцепились, доказывая уравнения на доске, испещрённой формулами. Бумага за бумагой, график за графиком, но рынок не дрогнул. Котировки остались на месте, будто равнодушный зритель, которому наскучил спектакль.

И это было логично: кто станет всерьёз следить за сухой перебранкой экспертов? Всё выглядело скорее ритуалом, чем боем.

Однако за этой мнимой скукой скрывалось тревожное молчание. Великая Белая Акула вдруг ушла в глубину. Фин мелькнул, и – тишина. Вторую волну ждали вот-вот, но вместо удара повисла пауза.

– Слишком тихо, – шепнул Крис, глядя на экраны терминалов.

– Что они там вынашивают? – не выдержал Добби.

Даже сдержанный Джефф выдавал тревогу взглядом.

Ситуация напоминала морскую гладь, когда огромный хищник скрылся под поверхностью. Ни всплеска, ни шороха – но каждый знал: охота продолжается.

– Это же Shark Capital, – проговорил кто-то глухо. – Значит, готовят что-то крупное….

Опасения были не напрасны. Под руководством Слейтера эта компания уже свергала целые советы директоров, дробила корпорации, переписывала историю рынка. Ещё недавно они перекроили AOL, вынудив распродать патенты, и мир лишь дивился: как удалось? Одними приказами советы не ломаются. Значит, использовались тёмные ходы, скрытые рычаги, давление из тени.

Вопрос, который витал в воздухе, звучал всё громче:

– Что же они задумали на этот раз?

Пирс, в отличие от остальных, сохранял спокойствие. Его взгляд, ровный и внимательный, остановился на молодом аналитике.

– Есть предчувствия?

Ответ прозвучал сухо:

– Ни малейших.

Пирс чуть улыбнулся уголками губ:

– И вовсе никаких догадок?

Но раскрывать карты было нельзя. Знание будущего – тяжёлое бремя. Попробуй сейчас сказать вслух: "Великая Белая Акула обрушится на Unlimited Bread", – и собеседники сочтут сумасшедшим. А если вдруг поверят – последствия окажутся ещё хуже.

Репутация – вот что было нужно сейчас. А для её укрепления необходимо, чтобы война за хлеб действительно разгорелась. Без битвы не будет и победы. Нельзя позволить, чтобы замысел рассыпался. Надо перехитрить Акулу, поймать её. И способ был один – рыбалка. Акула ведь тоже рыба, только с зубами, острыми как лезвия. Чтобы поймать рыбу, забрасывают приманку. И сидят, терпеливо выжидая.

Приманкой теперь служила сама "Эпикура", истекающая кровью после череды скандалов. Нужно было показать её как можно более слабой, раненой, беспомощной – и тогда хищник не удержится, сделает бросок.

Но пока, похоже, Акула лишь кружила неподалёку, ощупывая жертву взглядами и пробными уколами.

"Пока он только вынюхивает…" – такая мысль витала в воздухе, заставляя сердца биться быстрее.

Это было похоже на осторожное движение плавника в темной воде – лёгкий толчок, будто хищник пробует приманку на вкус, но пока не решается сомкнуть пасть. Казалось, ещё немного – и крючок вонзится в плоть, но каждый неверный шаг мог отпугнуть противника. Слишком резкое движение, слишком умный ход – и приманка выглядела бы подозрительно приготовленной. А Великая Белая Акула не бросалась на всё подряд. Этот зверь всегда рассчитывал, где выгода больше, а где можно потерять зубы.

Задача заключалась в ином – заставить наживку пахнуть слаще, привлекательнее, желаннее. Время для решающего рывка придёт позже, когда чудовище окончательно поверит, что добыча беспомощна.

И вот ожидание затянулось, пока в конце следующей недели не раздался новый удар. Великая Белая Акула вышла из глубин.

***

– Мы намерены собрать внеочередное собрание акционеров. Продажу прошу отложить всего на две недели, – прозвучал спокойный, но хищный голос Слейтера.

В тот миг стало ясно, чем всё это время занималась Акула, скрываясь из виду. За кулисами шло уговаривание акционеров. Шёпот переговоров, плотные рукопожатия, осторожные обещания – и голоса начали складываться в нужное число.

Если согласие даст половина владельцев акций и больше, внеочередное собрание можно собрать без труда. Вот в чём заключался план.

– Через две недели вопрос продажи "Harbor Lobster" будет вынесен на голосование, – продолжил Слейтер. – Разве не разумнее дождаться решения акционеров?

На лице Уитмера отразилось раздражение. С первого взгляда ход Акулы казался нелепым.

– Голосование на внеочередном собрании не имеет силы, – подчеркнул он.

И действительно: единственный способ сорвать сделку – получить большинство голосов на ежегодном собрании. Тогда совет директоров обязан подчиниться. Но внеочередные заседания были иными – лишь формальностью, где решение не имело юридического веса. Хоть акционеры проголосуют против продажи, формально её всё равно можно провести.

– Такие собрания – лишь символ, – повторил Уитмер, нахмурившись.

Но уголки губ Слейтера изогнулись в ледяной усмешке.

– Юридической силы нет, но уважение к акционерам подразумевает, что вы дождётесь их мнения. Всего две недели. Разве это так много?

Тяжёлая пауза повисла в воздухе. Уитмер нахмурился ещё сильнее, а в ответе Слейтера прозвучал вызов, завуалированный под вежливость. Тем временем внутри у некоторых присутствующих заиграла беззвучная мелодия удовлетворения. Второй удар Великой Белой Акулы оказался умелым и коварным.

Через несколько дней в игру вмешались новые фигуры – могучие прокси-советники. Их имена в Америке знали все: ISSS, Glass Lewiston и Ewan-Jones. Эти компании не владели акциями, но их слова весили столько, что институциональные инвесторы нередко голосовали именно так, как они советовали.

И вот все трое в унисон заявили:

"Не возражаем против самой продажи 'Harbor Lobster'. Но разве не стоит дождаться результатов внеочередного собрания?"

Такое совпадение объяснялось просто: акула успела правильно подсластить воду. Две недели. Слейтер произнёс этот срок так буднично, словно речь шла о лёгкой прогулке в парке, а не о манёвре, способном перевернуть весь рынок. И ведь формально возразить было трудно – стороннему наблюдателю просьба подождать всего пару недель казалась разумной.

"Разве это что-то изменит?" – думали многие.

К тому же внеочередное собрание акционеров выглядело пустяком. Резолюции на таких встречах не имели юридической силы, голоса были скорее жестом, чем реальным приговором. Раз уж вреда нет – пусть собираются, пусть голосуют.

"Это же элементарное уважение к мнению акционеров", – звучал аргумент, обволакивающий всё пространство вежливостью.

Но за этой мягкой обёрткой таился стальной крюк. Акула ухватилась за слабость процедуры: раз уж голосование формально ничего не решает, то и сопротивления меньше. Но именно в этой "безопасности" крылась ловушка.

Продать компанию, когда акционеры ворчат на кухнях, – одно дело. Продать после того, как они публично поднимут руки "против" на собрании, – совсем другое. Это уже звучало как плевок в лицо демократии, как вызов самим основам корпоративной культуры. Тот, кто осмелится так поступить, рискует оказаться в газетах с ярлыком "тиран", топчущий волю собственников. Именно этого эффекта и добивалась Акула.

***

Экстренное совещание в офисе пахло тревогой и свежим кофе, слишком крепким, чтобы скрыть усталость. Уитмер, сжав губы, спросил:

– Как лучше поступить?

Пирс ответил без колебаний, голос его прозвучал, как стук молотка:

– Продажу нужно завершить в срок. Ждать собрания – смертельно опасно. Как только согласишься один раз, следующая остановка – ежегодное собрание, а там акционеры могут похоронить сделку окончательно.

Слова ударили по лицу Уитмера холодным ветром. Тень сомнений легла на его черты. Он повернулся к Сергею Платонову, словно ища поддержку.

– Что думаете вы?

– Поддерживаю мистера Пирса. Нужно идти вперёд, – прозвучал ответ.

В комнате стало ещё тише. Уитмер и сам прекрасно понимал, где правда. Но правда эта пахла серой и гарью, обещала клеймо руководителя, пренебрегающего акционерами. А такое клеймо трудно отмыть, даже если деньги уже на счету.

***

Но тут вспомнился ещё один козырь. Сделка по приобретению нового бренда шла гладко, словно смазанный механизм. Всё можно было обернуть в блестящую упаковку: назвать это не упрямством, а решительным шагом в будущее. Да, будут крики, обвинения, но недолго. Через пару месяцев тот же Уитмер сможет позировать на обложке деловых журналов как "новый Джобс".

Эта мысль осветила его лицо. Он кивнул и поставил подпись под главным контрактом продажи "Harbor Lobster". Случилось это всего за неделю до назначенного собрания.

***

Заголовки посыпались, как весенний дождь:

"Harbor Lobster продан за 2,1 миллиарда долларов, несмотря на протест акционеров…"

Прошло всего десять минут после официального объявления, а новостные ленты уже пестрели статьями. Среди них одна особенно выделялась, как яркая вспышка на ночном небе:

"Кто бы мог подумать, что лобстеры умеют показывать средний палец?"

Фраза знакомая, словно старый пароль. Она означала одно: началась Хлебная война.

Акула уже всё подготовила – собрание, аргументы, союзников. Но компания плюнула ей в лицо и пошла вперёд.

Вопрос теперь был один: смирится ли хищник с этим плевком? Или острые зубы сомкнутся на тех, кто осмелился бросить вызов?

Глава 11

29-е число выдалось шумным, как раскалённый рынок в час пик. Газетные полосы пестрели заголовками, от которых в ушах звенело: "Кто бы мог подумать, что у лобстеров тоже есть средний палец?" – кричала жирная строка, словно насмешка, разлетавшаяся эхом по редакциям и офисам.

За неделю до назначенного внеочередного собрания, которого так настойчиво требовал Декс Слейтер, компания Epicura дерзко протолкнула сделку по продаже "Harbor Lobster". Мольбы акционеров подождать ещё семь дней были отброшены, будто шелуха на ветру. Критика обрушилась лавиной: в голосах журналистов, в строчках аналитиков слышалось одно – автократические замашки Уитмера проявились во всей красе.

В комнате, пропахшей свежей типографской краской и остывшим кофе, один из управляющих фондом Shark Capital, глядя на газету с кривой усмешкой, пробормотал:

– Общественное мнение теперь на нашей стороне.

Рядом послышался глухой шаг, и воздух словно похолодел. В дверях появился тот, кого звали Великой Белой Акулой. Декс Слейтер посмотрел прямо в глаза подчинённому.

– Конечно, – произнёс он без тени сомнений.

Эти два слова резанули, как сталь. Лицо управляющего невольно дрогнуло: ситуация скатывалась к единственному исходу – выборам совета директоров. Но мысль об этом отзывалась горечью.

– Это обойдётся слишком дорого, – осторожно заметил он.

Выборы всегда пожирают деньги без меры. Проверка кандидатов, бесконечные бумаги для регуляторов, гонорары юристам, рекламные кампании, исследования, организация доверительного голосования – только на юридические услуги легко уйдёт десяток миллионов. А ведь уже было выложено двести миллионов на покупку пяти процентов акций. Сколько ещё придётся сжечь в огне этой войны?

– Это потребует колоссальных затрат, – повторил он, но голос прозвучал тише.

Слейтер ответил ледяной усмешкой, от которой пробежал холодок по коже:

– В инвестициях неважно, сколько платишь в начале. Важно, сколько получаешь на выходе.

– Но ведь добыча наполовину уже изъедена, – не выдержал управляющий. – Недвижимость "Harbor Lobster" ушла, остался один лишь "Toscana Garden". Стоит ли удваивать ставку, когда прибыль урезана?

Слейтер медленно развернул газету, показывая заголовки, что кричали в унисон.

– С таким фоном отступать? Смеёшься?

Ответ застрял в горле. Великая Белая Акула уже дала миру обещание схватки. Она публично собрала акционеров, бросила вызов и получила в ответ пощёчину. Теперь отступить значило выставить себя беззубым чудовищем.

– Если сейчас подожмём хвост, – в голосе Слейтера прорезался металлический звон, – нас станут звать не акулами, а рыбёшкой без клыков.

Репутация на Уолл-стрит стоит дороже денег. Для Shark Capital она была оружием, щитом и пропуском к любым сделкам. Стоило хоть раз показать слабость – и корпорации перестанут дрожать от угроз, начнут сопротивляться, а все будущие планы рассыплются в прах.

– Даже если так?.. – в глазах управляющего сквозила тень сомнения.

– Похоже, есть жалобы, – произнёс Слейтер, и в голосе его сквозила угроза.

– Это не ради прибыли, – выдохнул тот. – Это всего лишь бегство от поражения.

Слейтер посмотрел холодно, как хищник на жертву:

– Настоящий хищник не убегает. Настоящий хищник всегда бросается вперёд.

И воздух в комнате наполнился тягучим предвкушением грядущей бойни, где ставки были выше миллиардов – речь шла о власти и страхе, о самом праве называться акулой.

Но в зале возникло ощущение принуждённой осторожности – словно все присутствующие надували щёки, чтобы скрыть внутреннюю тревогу. Кто-то нервно постукивал дорогой ручкой по лакированному столу, оставляя едва заметные царапины на тёмном дереве. Другие теребили уголки своих блокнотов, где чернила от скоропалительных заметок уже начинали расплываться. Портфельный менеджер морщился, будто от горького привкуса эспрессо, остывшего в его чашке: оборонительная тактика хороша для сохранения репутации, но в проигрышной стратегии не нужны аплодисменты. Люди, подсевшие на удержание прежних достижений, неизбежно катятся вниз – хватит лишь одного неверного шага, и власть уходит, как песок сквозь пальцы.

– Сколько кандидатов вы собираетесь выдвинуть? – сорвалось у менеджера. Его голос дрожал от напряжения, а левая рука, сжимавшая край стула, побелела от усилия.

Слейтер посмотрел спокойно, как будто считал карты в уме, поправил тонкую оправу очков, поблёскивавшую в свете люстры, и ответил коротко:

– Двенадцать.

Это слово ударило всех в комнате, словно кувалдой, отдавшись эхом в высоких потолках зала. Двенадцать мест — весь совет целиком. Невозможно представить себе более бесшабашный план: сменить всех сразу, с корнем, как выдернуть сорняки из ухоженного сада. Шаг такой громоздкий, что у многих в груди ёкнуло от простого осознания масштаба риска. Кто-то кашлянул, пытаясь скрыть неловкость, а чья-то ручка выпала из руки, звякнув о стеклянную подставку для воды.

– Это абсолютный прорыв, – холодно произнёс Слейтер, и в его улыбке, кривой, как лезвие, сверкнуло что-то хищное. – Это Хиросима.

Смысл был ясен: одна мощнейшая бомба, один раз – и весь рынок в шоке. Как атомный удар в бизнесе: после такого демонстративного поражения никто уже не посмеет спорить с силой. В глазах присутствующих мелькнуло понимание – эффект устрашения будет работать на протяжении долгих лет. Один из аналитиков, сидевший в углу, машинально потянулся к галстуку, ослабляя узел, словно тот душил его под грузом этой новости.

Появилась команда, резкая, как щелчок хлыста: "Копаем по всем направлениям". Голос, отдававший приказ, был твёрд, но в нём проскальзывала едва уловимая дрожь азарта. Требовалось найти компромат на каждого директора и топ-менеджера – прошлые деловые поездки с подозрительно долгими остановками в Лас-Вегасе, тонкости отпусков на виллах, оплаченных неясно кем, нестыковки в отчётах, где суммы не сходились на пару нулей, любые уязвимости за последние пять лет, вплоть до забытых твитов или сомнительных лайков в соцсетях. Стол накрылся тяжёлой тишиной, в которой отчётливо слышался шелест газет, смятых в руках, и далёкий гул кондиционеров, словно сама комната готовилась к шторму. Где-то в углу тикали настенные часы, их стрелки будто отсчитывали последние секунды перед неизбежным. Шаг за шагом начиналась операция по максимальному давлению – не просто смена совета, но демонстрация силы, которая должна была заставить дрожать всю отрасль, от небоскрёбов Сити до биржевых залов Токио.

"Понял. Будем копать глубоко", – кивнул тот, его голос дрожал, словно натянутая струна, а в горле пересохло, несмотря на глоток воды из хрустального стакана.

***

На следующий день воздух в офисе Shark Capital пропах чернилами свеженапечатанных пресс-релизов и лёгким дымком от перегретого принтера. Заявление, выпущенное компанией, гремело, как раскат грома: "Продажа Harbor Lobster была проведена в спешке, без должного обсуждения и анализа, попирая права акционеров. Голоса 57% держателей акций, требовавших разбирательства, были нагло проигнорированы. Это вопиющее нарушение принципов акционерной демократии и подрыв корпоративной прозрачности. Авторитарное поведение генерального директора Уитмера…"

Слова в заявлении были подобраны с хирургической точностью, каждое – как удар молота. Экономические каналы бурлили, словно котёл, в который подбросили дров. Ведущие, захлёбываясь от восторга, обсуждали каждую фразу. "Это необычно резкие слова для Слейтера, – вещал один из них, поправляя очки, сползавшие с переносицы. – Обычно он сдержан, как шахматист, но тут… это настоящая ярость!" Другой подхватил, размахивая ручкой: "Это объявление войны! Битва будет грандиознее всего, что он затевал прежде!"

Аналитики, сидя за круглыми столами в телестудиях, разбирали каждое слово, словно археологи – древние письмена, пытаясь разгадать его замысел. Но не только его действия будоражили умы. "Самый большой вопрос – что творится в голове у Epicura? Зачем они так поступили?" – вопрошал один из экспертов, потирая виски, словно от головной боли. "Ещё вчера казалось, что это хитрый ход – продать Harbor Lobster по максимальной цене. Покупатель, вероятно, предложил фантастические условия, а Epicura, боясь, что акционеры сорвут сделку, проигнорировала их срочное собрание. Потом они могли бы оправдаться: ‘Мы добились этой цены!’ – и акционеры бы простили".

Мир судит по результатам. Если бы продажа принесла огромную прибыль, Epicura могли бы выйти сухими из воды. Но… 2,1 миллиарда долларов? После налогов и комиссий – жалкие 1,6 миллиарда! Учитывая, что недвижимость компании стоила больше 1,5 миллиарда, бренд, по сути, продали за 600 миллионов – сумму, от которой у аналитиков округлялись глаза, а у акционеров сжимались кулаки. "Это же абсурд! – возмущался один из комментаторов, его голос срывался от негодования. – Бренд такого калибра стоит от 2 до 4 миллиардов! А они отдали его за копейки!"

Но этим скандал не ограничился. Epicura объявила, что не собирается возвращать вырученные деньги акционерам. Ни дивидендов, ни выкупа акций, ни погашения долгов – ничего. В комнате для переговоров, где ещё витал запах лака от новой мебели, эта новость вызвала гул, похожий на рой потревоженных пчёл. "Это безумие! – восклицали аналитики. – Даже самые молчаливые акционеры взбунтуются!" У Epicura было около 1,5 миллиарда долларов в резерве, и все ждали, что акционеры поднимут бурю, не позволяя Уитмеру растратить эти деньги.

"Даже институциональные инвесторы, которые обычно полагались на консультантов, теперь вынуждены будут вмешаться, – звучало в эфире. – Все, кто хочет хоть копейку дивидендов, встанут на сторону Shark Capital". Слейтер знал это и бил точно в цель. Его атака была подобна шахматному гамбиту – рискованному, но с шансом на полный разгром.

И вот, под звон бокалов с минералкой и шорох бумаг, Shark Capital подала список кандидатов в совет директоров. Это был сигнал к началу битвы. Но в воздухе уже чувствовался запах надвигающегося шторма – едкий, как озон перед грозой. Слейтер, словно акула, почуявшая кровь, готовился к прыжку, и вся отрасль затаила дыхание, ожидая, чем закончится этот бой.

Когда эксперты заглянули в свежий список кандидатов, в студии прокатился вздох, словно кто-то внезапно распахнул окно и впустил ледяной воздух.

– Все двенадцать мест? Такого ещё не бывало! Даже в самых ожесточённых схватках оставляли несколько кресел неприкосновенными…. Это ведь прямая заявка: пощады не будет! – воскликнул один из панелистов, ударив ладонью по столу.

Другой, поправив очки, добавил сипловатым голосом:

– Раньше "Shark Capital" максимум выдвигал пятерых. А теперь весь совет…. Значит, ставка сделана на самый безрассудный и грандиозный риск за всю их историю.

Имя Великой Белой Акулы звучало теперь как раскат грома. Всё внимание мгновенно переключилось на главный вопрос:

– Чем ответит "Эпикура"?

Версии посыпались, как горох по полу:

– Попробуют умаслить фонд, без этого никак.

– Да в такой ситуации уступки не спасут!

– Всё равно попробуют. Вдруг получится.

Компания выглядела ослабленной: два года застоя, продажа флагманского бренда за копейки, жёсткое нежелание делиться прибылью…. Казалось, что они не выстоят, что белый флаг уже приготовлен. Вопрос был лишь в том, какой ценой.

– Могут уступить шесть мест, половину совета, – предположил один аналитик.

– Слишком скромно. С их положением, девять кресел отдадут без боя, три оставят для приличия – и готова капитуляция.

– Да нет, воображения у вас мало. Вполне могут выставить совершенно новый состав: двенадцать человек, как символ извинения и обновления.

Но все эти догадки оказались пустым звоном.

– Срочная новость! – прозвучало из динамиков. – "Эпикура" выдвинула список кандидатов!

– Ну? – глаза панелистов загорелись.

– Не новый совет, а текущий. Все двенадцать, без изменений!

В зале повисла ошеломляющая пауза. Это был вызов, прямое отрицание вины. Ни одной жертвы, ни малейшего жеста примирения.

– Они в своём уме? В такой момент хотя бы имитация переговоров была бы уместна!

На экране, наблюдая трансляцию, Сергей Платонов тихо усмехнулся. Он слишком хорошо помнил ту линию, где "Эпикура" пыталась подружиться с акулой. Тогда компания предложила половину совета и даже объявила, что Уитмер сам уйдёт с поста главы. Всё оказалось напрасным: Великая Белая Акула всё равно смела весь состав.

Теперь сценарий развернулся зеркально. С подачи Платонова "Эпикура" не только не уступала, но и отбивалась нагло, с дерзкой уверенностью, не потрудившись даже изобразить раскаяние.

Телестудии захлестнули комментарии:

– Нейтральные акционеры не простят такой наглости! Акула победит без труда.

– Но Уитмер не дурак. Наверняка у него припасён план.

Экономические каналы раздували жар обсуждений, программы шли одна за другой. Сюжет привлёк внимания больше, чем любые прежние скандалы.

– Что дальше? – спрашивали зрители.

– Дальше – восьмидесятидневная битва, – отвечали эксперты. – До самого дня голосования стороны будут вести себя как партии на выборах: обещания, атаки, давление. Всё решит лишь момент голосования.

И календарь начал отсчёт: восемьдесят дней до собрания акционеров. Восемьдесят дней войны. В головном офисе "Эпикуры" тягучая тишина давила на стены переговорной. На огромном экране мерцала трансляция CNBC, в студии эксперты спорили, перебивая друг друга:

– Поведение Уитмера лишено всякой логики! Увольнение – вполне реальный вариант!

– Но без преемника? В таком хаосе пустое кресло лучше, чем безумный руководитель!

– Раньше он считался оплотом стабильности. Что же толкнуло его на такие нелепые шаги?

– Отчаяние. Последний рывок перед падением. И всё это за счёт акционеров….

Щёлк. Звук оборвался, словно ножом отрезало. Уитмер не выдержал и глухо ударил пальцем по кнопке пульта.

– Щедро тратятся, – пробормотал он, глядя на немые лица в телевизоре.

Потоки компромата, фактов и цифр лились в эфир с одного источника – Великой Белой Акулы. СМИ уже превратились в её оружие: обвинения множились, негативная риторика захлёстывала информационное поле.

– "Shark Capital" сама загнала себя в ловушку. Раз заявили, что метят во все двенадцать кресел, назад дороги нет, – заметил Пирс.

– Настоящая битва…, – горькая усмешка скривила губы Уитмера.

С того дня, как акула объявила войну всему совету директоров, лицо Уитмера словно заволокло пепельной дымкой. Настолько агрессивного шага он явно не ожидал.

Он поднял со стола толстую папку с документами, перелистал первые страницы и тихо спросил:

– Это финальная версия?

– Да.

В папке лежал отчёт о бренде, намеченном к приобретению, – козырь, способный объяснить продажу "Harbor Lobster" как часть грандиозного манёвра: мол, готовится сделка века, вторая NPL.

– Когда лучше показать это публике? – голос Уитмера дрогнул, сквозь нетерпение проступала надежда.

В этих листах заключался шанс превратить образ "безумца" в образ "мечтателя и визионера".

Но момент был неподходящий.

– Преждевременный шаг погубит весь эффект, – твёрдо ответил Пирс. – Нужно дождаться, когда акула сама начнёт гадать о причинах продажи. Вот тогда ударим.

– Так долго ждать?.. – в голосе Уитмера слышалась тоска.

– Иначе общественность усомнится в самой легитимности сделки. "Shark Capital" разорвёт эти сомнения в клочья, и большинство поверит им. А если выждать, пока они сами запутаются в догадках, и только после предъявить наш козырь – тогда их слова обернутся против них. Они будут выглядеть смешно, теряя доверие.

Пирс говорил с уверенностью хирурга, в руках которого скальпель и судьба пациента.

– Главное сейчас – не дать врагу ни единой зацепки, – продолжил он. – Выборы в совет ничем не отличаются от политической кампании. Если найдут уязвимость, ударят беспощадно. Поэтому копать нужно самим – глубже, чем они.

– Всегда работал открыто, – возразил Уитмер.

– Никто не идеален. Сейчас мода на расследования частных перелётов. Использование корпоративного самолёта для отпусков – и всё, карьера под откос.

– Такого не было.

– А уверены, что и другие топы чисты?

Воздух в комнате стал вязким, пахнул озоном от перегретой техники. Пирс не отпускал тему:

– Есть ещё иммиграционные вопросы. Мы сервисная компания. Стоит им обвинить нас в найме нелегалов ради экономии – последствия будут разрушительны.

– Насколько знаю, таких случаев не было.

– Ни одного? – Пирс поднял бровь.

Пауза ответила красноречивее слов.

– Опасно рассчитывать на это. Нужно готовить позицию так, будто доказательства уже у них в руках.

– Хорошо, займусь проверкой, – коротко бросил Уитмер и замолк.

Тишина натянулась, как струна. Только шум кондиционера да шорох бумаги. Наконец он осторожно произнёс:

– А если… то самое… станет проблемой?

Никаких уточнений не потребовалось. Всё было ясно и без слов.

За сделкой с "Harbor Lobster" таилась мина замедленного действия. Настоящая причина спешки Уитмера заключалась не в финансовых выкладках и не в стратегическом манёвре, а в стремлении избавиться от нежелательных клиентов – убыточных, слишком проблемных. Если правда всплывёт, удар будет разрушительным, словно взрыв на тихой улице.

– Есть ли хоть какие-то бумаги по этому поводу? – осторожно спросил Пирс.

– Разумеется, нет.

– Тогда беспокоиться не о чем. Без доказательств всё это останется в области заговоров и сплетен.

Но тревога не отпускала. Взгляд Уитмера остановился на собеседнике, как на последней надежде. В последнее время он всё чаще ждал ответа именно после слов Пирса – словно тот лишь задавал направление, а окончательное слово должно было прозвучать от другого. Теперь глаза его снова требовали совета, цеплялись за каждое движение лица напротив.

Ответ прозвучал сухо:

– Пока ничего не приходит в голову.

– Совсем ни одной мысли?

В глубине сознания давно уже рождался план, но время для него ещё не настало.

– Нет. Подойду к этому серьёзно, но чуть позже, – прозвучало уклончиво.

В уголке зрения мелькнула улыбка Пирса – тонкая, почти издевательская. Человек, прошедший подготовку рядом с офицерами ЦРУ, умел читать выражения лиц, словно страницы раскрытой книги. Стало не по себе.

– Тогда давайте вместе поштурмим идею, – предложил Уитмер, с надеждой, что коллективная мысль проложит выход из тупика.

Но пользы от этого не предвиделось.

Внезапно воздух прорезал дрожащий звук: "Бзззз". Телефон ожил в кармане. Лёгкая вибрация, сухая и настойчивая, пробежала по коже. На экране высветилось имя, которого меньше всего ожидали увидеть:

"Рэймонд Мосли"

Адвокат. Отец Рейчел. Сообщение было коротким, как выстрел:

"Началось."

***

– Извините, нужно ответить, – голос прозвучал натянуто. Шаги вывели из душной переговорной в прохладный коридор. Стеклянные двери за спиной закрылись, и шум кондиционера сменился далёким гулом улицы.

Сообщение снова блеснуло на экране.

"Началось."

Слов больше не требовалось. Смысл был очевиден – запуск нового раунда частного финансирования "Theranos". Началась охота за инвесторами. Полгода – именно столько продлится процесс. Полгода, чтобы перехватить деньги.

Пальцы почти коснулись кнопки вызова, но телефон завибрировал вновь. Второе "Бзззз" ударило по ладони. На экране всплыло другое имя:

"Прескотт"

– Что ему понадобилось?.. – пронеслось в голове.

Владелец "Heritage Group", влиятельный инвестор "Theranos", жертва обмана и тот, кто прежде велел держаться подальше, уверяя, что справится сам. И вот теперь он звонил.

Кнопка вызова нажата — и голос на том конце сразу перешёл к делу, без приветствий и церемоний.

– Theranos вступил в раунд частного капитала.

– Слышал, – прозвучало в ответ ровно и коротко.

– Быстро.

Отсутствие сопротивления инвестиции – сознательный выбор: последняя встреча с Прескоттом дала понять, что противиться бессмысленно. Но затем прозвучало неожиданное приглашение:

– В эту пятницу будет презентация для инвесторов. Присоединишься?

Презентация для инвесторов – событие, на котором рассказывают о планах и показывают продукт. Уникальная возможность увидеть Холмс в деле.

– На этот раз также продемонстрируют демо Ньютона для инвесторов….

Ньютона – устройство с фальшивой технологией. Показ его в штаб-квартире – шанс редкий и опасный: лаборатории Theranos по сути криминальное пространство, и обычно туда не пускают посторонних. Но жажда новых денег сделала двери приоткрытыми.

Нужен был любой способ попасть внутрь. Пропуск на такую презентацию – билет в самую гущу обмана.

По пути обратно в Нью-Йорк осторожно прозвучала просьба о командировке.

– Понадобится выезд по Asset Management – с пятницы по субботу.

– До субботы? – Пирс удивлённо поднял бровь.

Два дня – нет, только один день презентации, но дополнительный день нужен для прочих дел и на случай внезапностей. Ожидалась лёгкая бумажная формальность, однако Пирс нахмурился.

– Сейчас не время уезжать, – раздалось категорично. – Нельзя оставлять фронт. Ситуация непредсказуема.

В офисе шла война с "Большой белой акулой", до выборов правления оставалось семьдесят пять дней – отсутствие на два дня способно пошатнуть позиции. Ответ попытались обосновать:

– Если бомба рванёт в выходные, у журналистов будет весь уик-энд на копание, а в понедельник они запустят новость.

Пирс, мастер манёвра в таких делах, говорил, как опытный полководец медиа-войны: выпуск сенсации в понедельник даёт контроль над новостной повесткой.

Убедительные аргументы, но цель оставалась прежней – попасть на показ.

– Работу можно вести удалённо. Вне времени показа связь будет мгновенной, –звучал план.

Пирс возразил, что отклики будут медленнее, когда человек не в офисе. И вдруг лицо Пирса изменилось – холодная улыбка, от которой веет азартом и предупреждением:

– А что будет, если разрешение не получишь?

Это стало ключевым вопросом. Слишком многое поставлено на карту, и упускать шанс нельзя. Битва за внимание в скором "Хлебном конфликте" начнётся, и сейчас наличие неизвестного лица в толпе инвесторов – преимущество: пока лицо не узнаваемо, Холмс, вероятно, расслабит охрану. Пропадёт возможность незаметно пройти внутрь.

По коридору пронёсся запах кондиционированного воздуха, в ушах зазвенел далекий шум машин. Телефон в кармане снова и снова вибрировал – уведомления, звонки, быстрые решения, которые нужно было принимать здесь и сейчас. Но судьбоносная презентация Холмс – шанс, от которого невозможно отмахнуться.

Взгляд впился в глаза Пирсу – настойчиво, цепко, словно проверяя, решился ли он окончательно или просто играет словами. В этой тишине чувствовалась напряжённость, как в перегретом проводе перед вспышкой искры. Правило на Уолл-стрит известно каждому, кто хоть раз касался настоящих сделок: если дорога к цели лежит через Силиконовую долину, то туда нужно попасть любым способом. Препятствия? Их либо обходят, либо убирают. И вот вопрос – станет ли Пирс таким препятствием?

Его губы тронула усмешка.

– Не смотри так. Не отказываю, но хочу взять пошлину.

Слово "пошлина" прозвучало как скрип ножа по стеклу. Он не скрывал сути: дорогу открывает, но только за плату.

– Какую же цену назначаешь? – спросили сухо, стараясь не выдать раздражения.

В голове мелькали возможные варианты: кусок информации, обещание вести себя благоразумно в будущем. Подобное легко обойти. Не знаешь – не скажешь, не уверен – выкрутишься. Но Пирс удивил.

– Будешь должен услугу.

Плечи вздёрнулись от неожиданности, воздух в комнате потяжелел.

– Услугу? – переспросили, и в голосе прозвучало сомнение.

– Именно. Пока не знаю какую. Но однажды пригодится, – произнёс он спокойно и, как показалось, с лёгкой насмешкой.

Вот оно. Не конкретное требование, а долговая петля, затянутая на будущее. Он понимал: прямой запрос сейчас вызовет отговорки и полуправду. А долг – вещь, из которой не вывернуться.

На Уолл-стрит слово "услуга" никогда не звучит легко. За этим стоит не просьба школьника, а миллионы долларов, переложенные из одних рук в другие. Бывает, фонд "возвращает услугу" брокеру, скидывая ему убытки, а позже компенсирует вложением в проблемное IPO. Долг превращается в оружие, которое может убить или спасти.

Пирс прищурился:

– Не хочешь быть должен?

Ответ последовал вопросом:

– А если откажусь платить?

Его лицо оживилось, в улыбке мелькнула сталь:

– Если бы ты был таким человеком, я бы и не делал это предложение.

Всё стало ясно. Пирс видел впереди рост, карьерный рывок, влияние. И заранее закладывал крючок. Когда придёт время, этот долг окажется золотым.

Сделка казалась рискованной, но и полезной: вместо врага на пути появлялся союзник. Пирс – не просто восходящая звезда Goldman, а мастер в сражениях с "Большой белой акулой". Связь с ним могла обернуться драгоценным подспорьем.

– Ну что, согласен?

Короткий кивок.

– Ладно.

– Тогда до понедельника, – заключил Пирс, и вопрос с командировкой был решён.

***

Пятничным утром первый рейс унёс прямиком в Сан-Франциско. За иллюминатором серебристый туман скользил над заливом, воздух в салоне пах кофе и перегретым металлом. Такси до Пало-Альто домчало быстро, мотор гудел ровно, будто скрывал напряжение в груди.

– Приехали, – бросил водитель, остановившись у стеклянного гиганта.

Перед глазами раскинулся сверкающий фасад – огромная прозрачная плоскость, отражающая небо, а перед ней аккуратный садик с зеленью и строгой вывеской:

"Theranos".

Вот она, цель. Прямо в сердце вражеской территории.

Глава 12

Перед стеклянным фасадом здания "Theranos" дыхание словно само собой затаилось. Башня из металла и зеркальных панелей тянулась в небо – холодная, сияющая, вбирающая в себя утренний свет. На гладкой поверхности плясали отблески первых лучей солнца, а в воздухе витал слабый запах свежескошенной травы из ухоженного газона перед входом.

Горькая усмешка скользнула по лицу: как же ловко некоторые умеют играть на чужом воображении. Всего три года назад эти стены принадлежали "Facebook". Хитрый ход Холмс – заселиться сюда, чтобы вложить в головы инвесторов простую мысль: "Theranos – это новая звезда, следующая Facebook". Казалось бы, слишком очевидная манипуляция, и всё же – именно такие трюки лучше всего действуют на тех, кто ослеплён жаждой быстрых денег. В этом и заключалась суть одной из самых громких афёр в истории.

Широкие двери мягко раздвинулись, впуская в просторный вестибюль. Огромный экран с гордым логотипом "Theranos" вспыхнул прямо напротив, как приветствие. Часы показывали восемь утра. Несмотря на ранний час, сотрудники уже спешили к турникетам, звонко пищали сканеры: "Бип! Бип!" – пластиковые карты касались считывателей, и двери раз за разом щёлкали, пропуская потоки людей.

Для гостей же прохода не было. Пришлось остановиться, осмотреться. Вскоре к месту подошёл охранник – крепкий, сухощавый мужчина с усталым взглядом.

– Что привело вас сюда? – спросил он коротко.

– На презентацию для инвесторов, – прозвучал ответ.

– Она начинается в десять, – прозвучало холодное пояснение. Ни тени приветливости.

Попытка смягчить ситуацию улыбкой и объяснить, что прилёт вынудил приехать раньше, не возымела успеха. Пальцы легко постучали по сумке с ноутбуком: мол, можно было бы поработать прямо здесь, в холле. Но головой он качнул решительно.

– Доступ посторонним до десяти утра запрещён.

– Я же не требую отдельного кабинета. Просто место в вестибюле….

– Это частная территория. Нарушения правил недопустимы.

Сухость в голосе резала слух. Ситуация напоминала спор с каменной стеной.

– Я не случайный прохожий! – голос поднялся на полтона. – Прибыл именно на презентацию. Разве вестибюль не предназначен для гостей?

– Для участников – вход с десяти.

– Потому и предлагается подождать здесь до назначенного времени.

Слово за слово – и спор бы, пожалуй, тянулся бесконечно, если бы мимо не проходил один из сотрудников. Он остановился, улыбнулся и негромко заметил:

– Бесполезно спорить. Рядом есть кафе "Café Karma". Там лучше подождать.

– Благодарю, – последовал ответ, и тут же прозвучал вопрос: – А кофе там приличный?

– Лучший в округе, – с уверенной улыбкой заверил прохожий. – Можете смело идти.

Кивок, ещё одно "спасибо" – и шаги уже развернули к двери. Впереди ждал аромат свежесваренного кофе, вместо гулкой пустоты охраняемого холла. Если не считать того, что пить буду чай, может быть. Не уверен, что здесь будет нормальный напиток и не придётся обходиться минералкой.

В "Café Karma" пахло так густо и пряно, что воздух будто становился осязаемым. Горячий пар от кофемашины шипел и клубился, наполняя пространство терпким ароматом свежемолотой арабики. Ну, да, запах кофе мне нравится, но вот пить, увольте. В чашке у соседа играли ноты яркой кислотности – звонкие, чистые, будто хрустальный колокольчик в тишине. Зёрна явно были обжарены недавно – чувствовалась их живая сила, хрупкость, которой не бывает у старого кофе. Всё круто, но нормального чая, как и предполагал здесь не было, так что пришлось обходиться минералкой. Чёртовы шовинисты.

За соседними столиками перекликались голоса. Короткие фразы, смех, звон ложечек о фарфор, приглушённое позвякивание мобильных телефонов. На груди у многих посетителей сверкали пластиковые пропуска с логотипом "Theranos" – те самые, что уже мелькали в холле компании. Несомненно, это место стало их привычной точкой сбора, где утром хватали кофе навынос или обсуждали рабочие мелочи.

Но сейчас никто не задерживался. Взгляды нервно скользили к циферблатам часов, пальцы торопливо обвивали картонные стаканчики. День только начинался, и времени для пустых разговоров явно не было. Мысли мелькнули ясные: к этому кафе стоило вернуться позже, когда усталость накроет офисный люд и язык сам развяжется.

В углу, подальше от суеты, удобно устроившись за небольшим столиком, удалось привести в порядок планы. Главных задач было три. Первая – нащупать слабые звенья в обороне "Theranos". Лёгкие уколы сомнений должны были показать, как поведёт себя Холмс, когда её истории начнут трещать по швам. Вторая цель – произвести впечатление на инвесторов. Пусть собственный фонд пока ещё не стартовал, но именно сейчас был шанс оставить заметный след в их памяти и перетянуть интерес на себя. И, наконец, третья, самая важная – завязать контакты с сотрудниками "Theranos". Ведь в истории компании решающим ударом стали не проверки государства и не внезапное прозрение инвесторов, а слова тех, кто решился говорить. Голос инсайдера оказался громче любого скандала. Провалить этот пункт было недопустимо.

Телефон завибрировал на столе, отбрасывая мягкий свет экрана. На дисплее – сообщение от Прескотта: "Где ты?"

***

Перед входом в "Theranos" Прескотт появился как будто из тени. Взгляд его скользнул по сторонам, и только потом он шагнул ближе. Голос звучал приглушённо, но в нём слышалось напряжение:

– Сегодня действуем тихо. Без лишнего нажима.

Каждое слово напоминало о том, что здесь речь шла не только о личных амбициях. В этой игре звучало имя Heritage Group, и любая неосторожность могла ударить по всем.

– Понял? – уточнил он, всматриваясь испытующе.

Улыбка вышла расплывчатой, будто скользящей поверх слов собеседника, не давая повода ни к согласию, ни к возражению. Внутри же уже давно созрел иной план – сегодняшний день должен был запомниться надолго.

Служащий в строгом костюме, с лицом, вырезанным словно из камня, обратился дежурной вежливостью:

– На презентацию инвесторов? Прошу за мной.

Коридоры здания дышали современным минимализмом: светлые стены, стеклянные перегородки, ровный гул вентиляции. Но в этом нарочитом воздухе свободы чувствовалась странная скованность. Сотрудники, пригнув головы к мониторам, стучали по клавишам так яростно, будто от этих ударов зависела их жизнь. Ни один взгляд не оторвался от экранов, ни одна улыбка не дрогнула на лицах. Казалось, они заранее приучены не замечать чужаков.

В зале для собраний уже расселись первые гости. Разговоры гулко перекатывались по помещению, когда громогласный возглас разорвал воздух:

– Прескотт! Опять ты здесь?

Говоривший с широким жестом шагнул навстречу, и два мужчины обменялись приветственными словами. В это время удалось незаметно выбрать себе место – не слишком близко, но и не слишком далеко от сцены.

Дверь отворилась вновь. В зал вошла женщина – прямая осанка, плечи расправлены, волосы до плеч стянуты в аккуратный хвост. Чёрная водолазка, чёрные брюки – образ до боли знакомый. Елизавета Холмс.

Впечатление оказалось неожиданно сильным. На фотографиях её сходство с Джобсом в вечной водолазке выглядело пародией, даже смешным подражанием. Но здесь, вблизи, чувствовалась иная энергия – властная, сосредоточенная, с той особенной аурой деловых хищников, для которых каждая секунда равна золоту.

Она поднялась на сцену, уверенно облокотившись пальцами на край кафедры.

– Добро пожаловать в "Theranos", – произнесла Холмс.

Гул разговоров мгновенно стих. Все головы повернулись к ней, будто по команде. И дело было не в словах – в голосе.

Низкий, насыщенный тембр, тёмный и густой, неожиданно контрастировал с её молодой внешностью. Этот бархатный бас завораживал, будто отрезал слушателей от внешнего мира.

Но внимательнее вслушавшись, можно было уловить фальшь. Голос казался нарочито утяжелённым, слишком старательно пригнанным под образ гуру, скрывающегося за маской загадочности. Слишком уж усердно старалась держать она этот тон.

Холмс подняла вверх маленький контейнер, ловко зажав его пальцами, словно ювелир показывал редкий камень.

– Перед вами "Нанотейнер". Одной-единственной капли крови достаточно, чтобы провести сотни анализов.

Дальше последовал рассказ о дяде, умершем от рака. Слова звучали личными, выверенными до последней паузы. В зале стояла тишина – ни шороха, ни кашля.

– Тогда было дано обещание: никто больше не должен внезапно терять близких.

Её речь текла плавно и уверенно, подкупала искренностью, будоражила надежду. Навык оратора, доведённый до блеска, заставлял слушателей верить каждому слову.

Зал утонул в густом тембре её голоса. Каждое слово, словно тяжелый колокол, катилось по воздуху и будто вонзалось прямо в грудь слушателей. Несмотря на очевидную фальшь, речи Холмс невозможно было не внимать – в её интонациях проскальзывала странная притягательность, похожая на лёгкий гипноз.

Сначала звучала личная история – дядя, болезнь, смерть, клятва изменить мир. Затем – красивые обещания и, наконец, сухие цифры и факты.

– В сети "Safeways" уже открыто более девятисот медицинских центров Theranos, – объявила она уверенно.

Фраза была чистой правдой, но лишь наполовину: центры существовали только на бумаге, оборудование для работы так и не поступило.

– У нас заключён контракт с Министерством обороны США. Это доказывает надежность наших технологий, даже в условиях боевых действий.

Зал зашумел, но знавшие подноготную понимали: ни одного доказательства предоставлено не было, армия отвергла сделку.

Дальше пошли ещё более смелые заявления: предсказание болезней по биомаркерам, ранняя диагностика рака, сверхбыстрые тесты "Ньютон" – двести сорок анализов без боли и почти даром. На самом деле всё это было выдумкой, но уверенность Холмс была такова, будто истина сама срывалась с её губ.

– Мы не просто создаём новую технологию, мы меняем саму жизнь людей…, – заключила она, но вдруг запнулась.

Взгляд её метнулся к одной точке в зале. Следом повернулись и другие. Секунда – и десятки глаз уставились туда же. Поднятая рука.

Тишина сделалась вязкой. Едва заметный рывок бровью Холмс выдал раздражение: в её тщательно отрепетированный спектакль вмешались.

– Вопросы будут после выступления, – раздался резкий мужской голос.

Сидевший рядом крепкий смуглый мужчина с лицом, напоминавшим бульдога, сверлил взглядом. Это был Рахул Шарма – вице-президент Theranos, правая рука Холмс, её соучастник и будущий фигурант судебного процесса.

В этот миг чья-то рука крепко сжала локоть.

– Разве не предупреждал – не привлекать внимание? – прошипел Прескотт, едва сдерживая злость.

Пришлось опустить руку и пробормотать извинение. Холмс вернулась к речи, лицо её вновь стало непроницаемой маской, словно ничего и не произошло. Но Шарма так и не отвёл взгляда – колючего, подозрительного, полным готовности пресечь малейший шаг в сторону.

Время для действий ещё не пришло. Нужно было дождаться удобного момента.

– А теперь начнём экскурсию. Прошу следовать за мной, – произнесла Холмс, и вся группа поднялась с мест.

Общее движение скрывало индивидуальные шаги. Толпа зашевелилась, и среди этого потока удалось раствориться, двинувшись следом. Настоящее испытание только начиналось.

Дверь в лабораторный блок раскрылась, и в нос ударил запах хлорки, свежего пластика и холодного металла. Белый свет ламп бил в глаза так резко, что казалось – попал в стерильную капсулу, вычищенную до блеска. Внутри, словно в театральной постановке, сновали люди в халатах. Их шаги отдавались гулким эхом по плитке, а шорох рукавов и мерное цоканье каблуков сливались в ровный ритм.

На длинных столах, как на витрине, лежали пипетки, пробирки, флаконы с химикатами. Мониторы мерцали строками цифр, диаграммами и графиками, за которыми склонились сосредоточенные лица. Но ни один взгляд не скользнул по вошедшим – будто присутствующих попросту не существовало.

Толпа растворилась среди приборов, и можно было разглядеть всё ближе: блестящий металл держателей, тусклый свет индикаторов, стерильный запах спирта. Взгляд искал знакомый силуэт – черный ящик, похожий на принтер, созданный компанией "Джименсон". Именно он в действительности использовался для анализов крови, заменяя несостоятельное творение Theranos.

Собственный прибор фирмы, названный "Ньютоном", выдавал хаос – данные, похожие на бросок игральных костей. Результаты появлялись, но каждый раз случайные. О такой точности в медицине говорить было невозможно, и потому подлинные испытания скрывали под модифицированными устройствами "Джименсона". Но здесь их не оказалось.

Уголки губ предательски дрогнули. Всё стало ясно. Перед глазами предстала декорация – фальшивая лаборатория, наряженная для гостей. Таких историй ходило немало: для вице-президента Бидана однажды даже целую комнату выстроили как сцену, где каждая деталь была только антуражем.

– Сюда, пожалуйста, – Холмс повела всех дальше, и шаги зазвучали в тесном коридоре.

Внутренняя дверь открылась, и под светом софитов появился "Ньютон".

– Вот он, наш "Ньютон", – торжественно объявила она.

Группа ахнула. Несколько человек едва слышно выдохнули:

– Ничего себе…

– Вот это да…

Прибор выглядел впечатляюще. Гладкие линии корпуса, сенсорный экран, лишь один аккуратный разъем – в этом минимализме ощущался намёк на роскошь. Внешний вид был безупречен, словно новый гаджет из дизайнерского магазина.

Слово само вырвалось из толпы:

– Теперь понятно, почему его называют "айподом среди диагностических устройств".

Холмс резко повернула голову, её глаза на миг задержались на говорившем. Лицо оставалось спокойным, но лёгкая тень усмешки всё же дрогнула на губах собеседника, выдавая скрытую иронию.

– Откуда услышана эта фраза? – прозвучал вопрос.

– Так пишут во всех внешних обзорах, – раздался ответ.

– Это преувеличение, – заметила Холмс, сохранив на лице скромность, но в глазах мелькнуло довольство.

Для неё такие слова были словно бальзам. Стив Джобс был не просто кумиром – настоящим идолом. Чёрная водолазка стала для неё униформой, а в офис привлекались даже дизайнеры из Apple, чтобы придать продуктам "тот самый дух". Сравнение "Ньютона" с творением Джобса было высшей похвалой.

Но раз уж хвалить – то по-настоящему.

Слова полились горячо, с нажимом, будто каждая фраза предназначалась, чтобы ласкать её слух:

– Это вовсе не преувеличение. Ньютон способен перевернуть всю индустрию куда сильнее, чем Apple. iPod называли революцией, но по сути его технические прорывы были незначительны. Ньютон же не только создаёт новую экосистему, но и сам по себе – воплощение подлинной технологической инновации….

Фраза за фразой звучала всё убежденнее, пока вдруг голос не осёкся.

– Ах, простите. Слишком увлёкся. Просто не мог дождаться, чтобы увидеть устройство собственными глазами.

Роль восторженного поклонника Холмс исполнялась до мелочей. Та самая настойчивость, с которой тянулась рука во время её презентации, была частью игры – образ русского "ботаника", горящего жаждой к технологиям.

И вот, когда Холмс объявила набор добровольцев для демонстрации, рука взмыла вверх вновь.

– Возможно, лучше пригласить кого-то постарше, – произнесла она, слегка нахмурившись.

Задумка была проста: чем старше участник, тем убедительнее выглядело бы тестирование, ведь анализ должен был выявлять отклонения в здоровье.

Но уступать не пришлось.

– Болезнь не различает возраст. К тому же в семье слишком много случаев рака – и родители, и дед с бабушкой ушли от него… Когда прозвучали слова о биомаркерах, которые помогут диагностировать рак на ранних стадиях, стало ясно: именно такие технологии нужны нашему времени. Да что там – не только пожилым, но и молодым. Простите, снова увлёкся….

Эти слова прозвучали искренне, и Холмс удовлетворённо кивнула. Взгляд её оживился – доверие было завоёвано.

Приготовленный стул уже ждал. Исследователь, хрустнув перчатками, подошёл с ланцетом. Лёгкий укол – и тонкая боль пронзила палец. Капля алой крови выступила на коже, мгновенно собранная в крошечный "наноконтейнер", меньше ногтя.

Ловким движением техник перелил её в картридж и вставил в сияющий прибор. Экран ожил, но в тот самый миг прозвучала просьба:

– А можно проверить ещё и уровень калия?

– Калия? – переспросил исследователь, замявшись.

– Да. В семье был хронический почечный недуг.

На долю секунды в помещении повисла неловкая тишина. Взгляды Холмс и техника пересеклись – быстрый, напряжённый обмен.

– К сожалению, сегодня такой анализ не предусмотрен, – раздался ответ.

– Жаль, – прозвучало тихо.

Воздух будто чуть остыл, оставив в тишине еле уловимый привкус фальши, скрытой за сияющей оболочкой технологии.

Вздох, будто лёгкое разочарование, сорвался с губ. Холмс внимательно вгляделась, пытаясь уловить хоть тень эмоций, но взгляд упёрся в светящийся экран прибора, застывший безжизненно.

Затем, словно ничего не произошло, она обернулась к остальным инвесторам:

– Как видите, "Ньютон" не предназначен для переноски. Но вскоре появится "МиниСкан" – компактная модель, которую можно будет использовать дома, в повседневной жизни…

Именно в этот момент настало время для осторожного вопроса. Голос, пониженный до шёпота, обратился к молодому исследователю рядом:

– Но как вам это удалось?

Тот вскинул брови:

– В каком смысле?..

– Разве "Ньютон" не построен на хемилюминесцентном иммуноанализе? Всё думал, каким образом вам удаётся измерять калий этим методом. Даже спать спокойно не мог от любопытства.

Глаза исследователя метнулись в сторону – слишком явный признак смятения. Принцип метода известен: антиген соединяется с антителом, в результате чего вспыхивает крошечный свет. Фотодетекторы улавливают его, переводя реакцию в цифры. Но калий – не белок, не сложная молекула, а простой ион, к которому антитела не подбираются.

– Ведь калию не подходят антительные методы из-за его структуры…. Это же невозможно – работать с простыми ионами в CLIA. Как удалось обойти этот барьер?

Ответа не последовало. Потому что обойти не удалось. Именно поэтому "Ньютон" нередко выдавал показатели калия, какие бывают разве что у мертвецов. Любая демонстрация грозила абсурдным результатом, и поэтому от неё так упорно уклонялись.

Исследователь замялся:

– Это….

Но тут же прозвучал холодный голос Холмс, прервавший его на полуслове:

– Это наша собственная технология, разглашению не подлежит.

Вмешательство выглядело нарочитым, словно она сама спешила закрыть тему, которую лучше не трогать.

В ответ прозвучало восторженно:

– Но ведь это поистине новаторство! Измерять ионы с помощью CLIA! Как же решена эта задача?

Холмс скривила губы:

– Слишком сложно для вашего понимания.

– Ничего, медицинский факультет окончен, разберусь.

На лице Холмс впервые промелькнула тень замешательства. И слова продолжали сыпаться – горячо, напористо:

– Это действительно революция! Особенно если учесть, что речь идёт о капиллярной крови из пальца. Она ведь представляет собой смесь артериальной и венозной, да ещё с примесью межтканевой жидкости. Отфильтрованная таким образом капля теряет точность, данные искажаются. Как удалось преодолеть этот барьер?

Конечно, никак. Именно потому система и давала сбой. Из-за анализа капли с пальца возникали ошибки, превращавшиеся в судебные иски: здоровым ставили диагнозы о беременности или раке.

– Даже венозной крови требуется не меньше двух–трёх миллилитров для точных данных, а тут микролитры капиллярной! Это физически невозможно! – раздавалось с видом восторга.

Слова звучали как фанатичное восхищение, но на деле шаг за шагом подтачивали миф о технологии.

Холмс улыбнулась жёстко:

– Делать невозможное возможным – вот что такое инновации.

– Но хоть принцип можно услышать?..

– Нет. Это коммерческая тайна. Coca-Cola ведь тоже не раскрывает формулу.

– Но на этикетке хотя бы пишут состав, пусть и общими словами – "натуральные ароматизаторы". Хоть что-то.

Тонкая плёнка странности окутала зал. Безудержное восхищение, перемежающееся назойливыми расспросами, выглядело неестественно.

– Всё это звучит непрофессионально, – сорвалось с чьих-то губ.

Тем временем речь текла дальше, наполненная терминами, описывающими технологические ограничения, тогда как Холмс упорно повторяла лишь "собственная разработка". Разрыв становился всё очевиднее.

Некоторые инвесторы начали переглядываться, в их взглядах проступило сомнение.

Ситуация грозила стать неловкой, и Холмс пошла на неожиданный ход:

– Вижу, у вас слишком много вопросов. Давайте договоримся о личной встрече, где обсудим всё подробнее.

Она быстро скользнула взглядом по остальным гостям и снова остановила его на собеседнике, явно стараясь вернуть себе контроль над разговором.

В переполненном зале разговор оборвался так же резко, как звон натянутой струны. Холмс произнесла наигранно вежливым тоном:

– Углубляться в такие детали будет скучно остальным инвесторам. Не стоит тратить время всех ради чьего-то любопытства. Вам выделят старшего исследователя.

Ход был изящный: внешне – забота о прозрачности, а на деле – удобная изоляция от основной публики.

Из тени выступил широкоплечий мужчина с жесткими чертами лица. Это был Шарма, вице-президент и верный соратник в этом замысловатом мошенничестве. Голос его прозвучал как хриплый лай:

– Следуйте за мной.

Коридор встретил запахом свежей краски и приглушенным гулом вентиляции. Под каблуками гулко отдавал холодный мрамор. Шарма вдруг остановился, резко обернулся и, прищурив глаза, процедил сквозь зубы:

– Если продолжите вести себя таким дурачком, долго в обществе не протянете.

Слова ударили, как пощечина, и в воздухе на миг повисла гнетущая пауза. На губах у Шармы заиграла кривая усмешка – он явно ловил реакцию.

– Будь вы моим подчинённым – уволил бы на месте.

Ответ прозвучал спокойно, почти холодно:

– Но подчинённым вашим не являюсь.

– Говорю это как человек с опытом. Совет даю.

В его тоне звучало откровенное высокомерие, настолько нарочитое, что поневоле вырвался смешок. Но слова прозвучали твердо:

– Возраст значения не имеет. Здесь речь идёт о представительстве Goldman.

Имя прозвучало, как удар колокола. В глазах Шармы мелькнуло удивление: он явно не знал, с кем имеет дело. Ошеломление длилось секунду, и снова на лице застыла надменная улыбка.

– И всё же – вы всего лишь аналитик. Опыт сквозит дырявым решетом.

Резкость его манер в прошлой жизни уже была знакома, но даже с этой памятью подобная грубость шла вразрез с ожиданиями.

Вскоре оказались в крошечной комнате с низким потолком и запахом дешёвого кофе, впитавшегося в стены. Шарма у двери смотрел на часы, бормоча с раздражением:

– Почему этот человек не идёт? Время на ветер….

Каждое слово произносилось достаточно громко, чтобы пронзить слух, – очевидный приём давления. Ответ прозвучал сдержанно:

– Спешите – дверь не заперта, можете уходить.

– У нас строгая система безопасности.

– Камеры повсюду. Куда тут деться?

Хищный взгляд встретил спокойный голос. И тут появилась молодая женщина восточной внешности – запыхавшаяся, смущённая.

– Ты что так долго! Я должен сам заниматься всякой мелочью? – голос Шармы перешёл в гневное рычание.

Фраза "я должен" прозвучала особенно тяжело, словно в его мире существовало чёткое деление: есть руководители – и есть все остальные.

– Прошу прощения…, – пробормотала девушка.

– Хватит лишних слов. Дай то, что можно раскрыть. У него, похоже, целый мешок вопросов.

Бросив последнее замечание, Шарма удалился, и в тесной комнате остались лишь двое.

– Он всегда такой резкий и заносчивый? – вопрос сорвался почти шёпотом.

На лице девушки мелькнула короткая улыбка, тут же скрытая серьёзностью.

– У вас действительно много вопросов… но не уверена, что смогу на все ответить. Большинство технических моментов засекречено.

– Какова ваша должность?

Небольшая пауза, лёгкое колебание – и наконец признание:

– Я младший научный сотрудник… не старший.

Юность, растерянность и робкая осанка сразу выдавали новичка. В её смущении скрывалась и ценность – именно такие сотрудники и становились ключами к тайнам корпораций.

История подсказывала: крушение этой компании произойдёт изнутри, и толчком станет голос простого младшего специалиста – именно такого, что сидел сейчас напротив.

Глава 13

– Эмилия Чернова, – представилась она, протягивая визитку с глянцевым логотипом.

– Сергей Платонов. Зовите Шон, – сухо и ровно прозвучало в ответ, визитка сдержанно положена в руку.

Улыбка – внешняя и ровная, как отполированный металл; разочарование – внутреннее, тяжёлое, словно кусок свинца, проглотило дыхание. Ладони слегка потеплели при обмене карточками, бумага шуршала мягко, как шелест осенних листьев. Взгляд быстро пробежал по рядам печатного шрифта, по титулу, по мелким строчкам контактной информации; внешнее спокойствие скрывало напряжённый расчёт: не тот ли это человек – не будущий осведомитель из прошлой жизни.

В сто первый раз осознавать, что не повстречался желанный свидетель, неприятно, но привычно: вероятность случайной встречи в офисе со штатом в более чем восьмисот сотрудников ничтожно мала. Эта мысль отрезвляла, как холодный дождь – промозглая и свежая. Планы не рушились: если ты неприродный везунчик и не встретился с нужным человеком сам, ведь по итогу можно было вырастить информатора самому; горьковатая уверенность в этом грелась как холодный кофе.

Вопросы посыпались в лёгком, почти учебном тоне, словно преподаватель на практике:

– Как удалось измерять простые ионы с помощью CLIA?

Ответ от Эмилии – привычный ритуал:

– Это запатентовано, не могу раскрыть.

Каждое "конфиденциально" звучало тускло, как отброшенный сапог в подъезде. Попытки выведать о прорывах в микро- и нанофлюидике натыкались на ту же стену:

– Мы используем капиллярную кровь, детали – секрет.

Но смысл не в технических схемах – важнее было считывать эмоции. С каждой повторной ловкой отговоркой на лице Эмилии проступало смущение, словно на фарфоре появлялись тонкие трещинки: взгляд отворачивался, губы сжимались, пальцы нервно теребили край карточки. Волнение, которое выдавало совесть – это был положительный знак; совесть у младшего сотрудника означала шанс на раскрытие правды.

– В FDA одобрение начато? – прозвучал следующий вопрос.

– В процессе, – коротко, почти машинально.

На тяжёлый вздох в ответ Эмилия вздрогнула и, глядя в пол, выглядела искренне растерянной. Слова о том, что из-за туманных "в процессе" в отчёте может пострадать чья-то карьера, прозвучали не как угрозы, а как умоление: это было тактильно — голос сжался, как ткань в руке.

Наконец последовала просьба, произнесённая чуть хрипло, почти шёпотом:

– Хоть немного – пара абзацев, не конфиденциального. Две тысячи знаков – и чья-то должность будет спасена.

Эмилия подняла глаза; в них мелькнуло сомнение, потом – сожаление. Маленькая искра человеческой совести вспыхнула в белом, стерильном помещении, где каждая улыбка и каждый жест были поставлены на сцену.

Девушка замялась, словно на секунду взвесила риск, и неуверенно кивнула:

– Могу поделиться тем, что уже размещено на сайте Theranos.

В ответ последовал уточняющий вопрос, мягкий, почти доверительный:

– Тогда хотя бы подтвердите, какие из этих данных соответствуют действительности?

Кивок головы – и начался своеобразный разбор рекламных лозунгов с экрана сайта, словно школьники проверяли задачник по решебнику.

– На сайте сказано, что идёт процесс одобрения FDA. Для какой именно разработки?

– Для теста на HSV-1.

– Когда подали заявку?

– Совсем недавно… пару недель назад.

Неожиданность, как лёгкий холодок по спине: оказывается, компания всё-таки начала процедуру официального утверждения. Но тут же – отрезвление.

– А что насчёт остальных тестов?

– Они… тоже в процессе.

Фраза прозвучала расплывчато, почти комично. Диагностировать якобы свыше двух сотен болезней, но формально оформить заявку лишь на один тест – в этом слышался откровенный расчёт. Замысел Холмс проглядывался ясно, как следы на свежем снегу: получить разрешение хотя бы на одну разработку и громко кричать на каждом углу "FDA одобрило", подминая под это все остальные обещания.

– Планируется ли подача заявок на другие показания?

– Это… будет объявлено позже.

Запись для отчёта обретала всё более ясный вид: "HSV-1 – в процессе, дополнительные тесты – заявлены". Но объём всё ещё не дотягивал, словно на весах недоставало граммов.

Каждый раз, когда вопросы становились чересчур острыми, на лице Эмилии проступала тревога – лёгкая тень в глазах, неловкая улыбка. И каждый раз уверенный тон собеседника снимал её напряжение:

– Нужно только набрать объём, ни больше, ни меньше.

Осознав, что её собеседник гонится не за истиной, а за буквами в отчёте, девушка постепенно расслабилась.

Пятнадцать минут пролетели быстро, и наконец прозвучало с облегчением:

– Две тысячи знаков – готово!

Улыбка – тёплая, искренняя, почти благодарная:

– Вы очень помогли. Благодаря вам, по крайней мере, сегодня удастся избежать беды.

– Не за что. Сделала, что могла.

В воздухе повисло ощущение лёгкой товарищеской близости, словно оба участвовали в одной маленькой тайной миссии.

– Честно говоря, если бы не вы, меня бы уже уволили.

Эти слова заставили Эмилию задержать взгляд и спросить с осторожной серьёзностью:

– Правда, можно лишиться работы из-за такого пустяка?

Любопытство в её голосе было неподдельным. Вопрос о потере места явно задевал за живое.

– Увольняют и за меньшее. В Goldman действует жёсткое правило: каждый год под нож идёт нижние десять процентов сотрудников.

– Как? Просто так – увольняют десять процентов?

В её глазах мелькнуло изумление. Словно из далёкого, чужого мира донеслась история: приходишь утром, а рядом пустует чей-то стол. Без предупреждения, без прощаний – просто исчезновение коллеги.

– Это даже законно? Вот так – без объяснений?

– В условиях at-will – вполне.

Короткое объяснение прозвучало твёрдо: система, где обе стороны могут разорвать контракт без причины, – норма для банков и стартапов Кремниевой долины. Лёгкость, с которой переставляют людей в этой игре, пугала и завораживала одновременно.

Эмилия усмехнулась криво, будто признавая бессилие перед правилами чужого мира:

– Закон ведь не для того придуман, чтобы всё отдавать на волю работодателя… но, похоже, тут спорить бессмысленно.

В этой мимолётной улыбке, чуть горькой и обречённой, мелькнула правда – внутренняя уязвимость, та самая трещина в человеке, через которую может прорваться совесть.

В её взгляде теплилось не просто сочувствие к малознакомому собеседнику. За этой мягкой печалью скрывалась собственная тревога, родственная и похожая, словно невидимая нить связывала её с чужой судьбой. Страх перед возможной расплатой за правду, боязнь мести компании – вот что пряталось за её молчанием.

На каждом, кто решается раскрыть тайну, давит одна мысль: увольнение как кара. Вокруг Эмили витала та же тревога – желание говорить боролось с боязнью последствий.

Нужен был намёк, лёгкий, но выразительный.

– Не значит же это, что остаётся только сидеть сложа руки, – прозвучало с лёгкой усмешкой, как вызов.

– Что?.. – Эмили подняла глаза, в которых блеснуло непонимание.

– Когда случаев незаконных увольнений набирается достаточно, люди объединяются. Коллективный иск способен перевернуть всё.

– Такое вообще возможно? – робко выдохнула она.

– Всё зависит от причин… Ах! – губы резко сомкнулись, пальцы легли на губы, словно спешно запирая сказанное. – Прошу, сделайте вид, что этого не было.

– Да ну…, – её голос дрогнул между удивлением и недоверием.

– Умоляю, – глаза глянули с почти детской просьбой. – Ни слова.

Эмили кивнула, но по выражению лица стало ясно – мысли её уже текли в другом русле. В её воображении, возможно, возник образ человека, собирающего подобные истории, чтобы однажды ударить громом в суде.

Чтобы рассеять напряжение, тема сменилась легко, почти нарочито буднично:

– Слушай, а где тут можно выпить чего-нибудь?

– Выпить?

– Сегодня явно нужен стакан чего покрепче.

Эмили, задумавшись, назвала несколько мест. Выбор пал на "The Crown" – английский паб с тёмным деревом, низким светом и горьковатым запахом хмеля.

– Коронный стаут там на славу, – улыбнулась она, – а вот еда… ну, так себе. Это место для тех, кто приходит ради кружки, а не ради тарелки.

– То, что нужно. Сегодня главное – выпить.

Эти слова прозвучали как этакий ориентир невзначай: вечером собеседника можно будет найти там. Возможно, Эмили придёт – из любопытства или желания услышать больше. Но всё же надежда оставалась зыбкой.

В мыслях промелькнуло: "А если прямо пригласить её?.." Но тут же мысль была отброшена. Слишком двусмысленно – женщине от мужчины. Лишние намёки способны всё испортить, да и в будущем её роль могла стать куда важнее простой собеседницы. Нужен был её выбор, не чужое приглашение.

И как только в воздухе повисла ещё одна приманка, дверь распахнулась с грохотом. Доски пола жалобно скрипнули, и в комнату шагнул низкорослый коренастый индиец. В воздухе словно разлился запах крепких пряностей и чего-то жгучего.

То был вице-президент Шарма.

– Что так долго?! – рявкнул он, обдав Эмили тяжёлым взглядом.

В его голосе слышалась не простая раздражённость. Подозрение, острое и ядовитое, читалось в каждом движении бровей, в каждом огненном отблеске в глазах.

Эмили застыла, будто превратилась в камень. Ни слова не сорвалось с её губ. Казалось, воздух в комнате стал вязким, и каждый вдох давался с трудом.

– Попросил перепроверить факты.

Таково краткое пояснение прозвучало мягким тоном, а затем последовал лёгкий поклон – извинение в знак уважения к потраченному времени.

– Задавал много вопросов и, возможно, отнял у неё слишком много времени. Прошу прощения и благодарю, – слова прозвучали ровно, без излишней драмы.

Только после этого Шарма отвёл прицельный взгляд от Эмили и устремил его на собеседника. Язык щёлкнул, как по команде, и мужчина резко развернулся.

– Идёт со мной, – коротко бросил он.

***

Вечером по плану значился ужин с инвесторами. Тёплый свет, приглушённый гул разговоров, запах жареного мяса и терпкий аромат вина – стандартная сцена для неформальных переговоров, где решения иногда принимаются за тарелкой и бокалом.

Но Прескотт внёс неожиданную поправку.

– Твое присутствие здесь необязательно. Лучше возвращайся. Обсудим в Нью-Йорке, – сказал он спокойно, но с оттенком вежливого приказа.

В голове пронеслась мысль: не перегнули ли палку во время экскурсии? Может быть, Холмс усмотрела в вопросах явную диверсию и пожаловалась Прескотту. В глазах того мелькнуло что-то вроде извинительной тени – как будто решение принималось не единолично.

– Разумеется, сэр. Наслаждайтесь вечером, – прозвучал ответ с улыбкой, которую внешне приняли за покорность.

На самом деле – работа ждёт. Посмеивающий хохот раздался рядом. Шарма, скривив губу, глянул с явным презрением: кто-то без титула, отправленный домой. Такое самодовольство грело его эго.

В его воплощении – типичный карьерист: одна удачная продажа в лихолетье доткомов стала для него коронным трофеем, который он не устаёт демонстрировать. Пузырь лопнул – компания исчезла, но память о сделке осталась, и теперь она приписывается неудачно спрятанному таланту.

Шарма, видимо, решил не тянуть:

– Я забронировал ресторан. Чтобы не привлекать внимания, – разобьёмся на пять групп. Уходим с интервалом по пятнадцать минут. Внутри не употреблять слово "Theranos", имена не называть. Вне – называйте Холмс "Лиза", меня — "Санджай".

Некоторые инвесторы озадаченно переглянулись. Кажущаяся паранойя: будто за каждым углом прячутся репортёры и корпоративные шпионы. Но страх перед утечкой – вполне реальная эмоция для тех, кто годами отстаивал "секреты производства", которых на деле не существует.

Запугивание сотрудников и потенциальных свидетелей – часть обороны. Преследование тех, кто заступает за разглашение "коммерческой тайны", уже имело место, о чём прямо сказал Рэймонд Мосли. Суды и иски – громкий молот, который умеет отрезвлять.

Но чрезмерная охрана одного фронта часто ослабляет другой. Когда одна мысль приобретает значение культа, мелкие щели в баррикаде остаются незаметными – и именно там зреет возможность для незаметной диверсии.

Вечерняя ода осторожности, которой дышала команда Холмс и Шармы, открывала и шанс: если подойти тихо, аккуратно и терпеливо, можно вытащить то, что охраняется с фанатичной ревностью. Пора приводить в порядок план тихой атаки – медленной, но верной.

Опора лишь на собственные силы в поиске осведомителя выглядела бы безрассудством. Подобные дела требовали руки профессионала, того, кто умеет рыться в тенях и извлекать оттуда нужные крупицы истины. Заранее был собран список частных сыскных агентств в Силиконовой долине, но первые четыре визита закончились пустотой: ни подходящих людей, ни даже намёка на нужный опыт.

Пятая дверь встретила тяжёлым скрипом петель и запахом дешёвого табака, въевшегося в стены. За столом сидел мужчина с настороженным взглядом – тот, кто сразу показался иным.

– Знаете компанию под названием Theranos? – вопрос упал в тишину, словно камень в воду.

На лице собеседника мелькнула едва заметная тень – он знал.

– А какое у вас к ним дело…? – голос звучал осторожно, словно каждое слово отмерялось по капле.

Прежде чем вдаваться в подробности, потребовалось убедиться в отсутствии пересечений: не работал ли этот человек раньше на Холмс. Подозрительный прищур, долгая пауза. В такие моменты в воздухе чувствовалось напряжение, будто тонкая струна вот-вот лопнет.

Если бы у него имелась связь с самой Холмс, всё могло обернуться плохо. Достаточно было бы прошептать:

– Кто-то интересуется компанией, славянин, – и догадаться о том, кто именно, не составило бы труда. Но вероятность оставалась низкой: у Theranos имелась на контракте крупная юридическая фирма с собственным штатным следователем, и вряд ли посторонним поручили бы внутренние проверки.

После долгого выдоха мужчина наконец произнёс:

– Есть правило – конфиденциальность клиентов. Нельзя вот так с бухты-барахты задавать подобные вопросы….

Ответ встретился спокойной улыбкой. Чемодан щёлкнул замком, и на стол легла увесистая пачка купюр. Удар бумаги о дерево отозвался гулко, словно печать.

Глаза детектива распахнулись.

– Десять тысяч наличными. Сразу. Есть конфликт интересов?

Горло мужчины дёрнулось, он с трудом сглотнул.

– Было дело – нанимали для расследования, связанного с Theranos. Но прямых контактов с ними не имел.

Удача наконец показала лицо. Именно такой человек и был нужен: знакомый с объектом расследования, но не обременённый обязательствами. Такой опыт мог ускорить поиски, дать подтверждение слухам, а в будущем – и свести с ключевыми фигурами.

Детектив перевёл взгляд с денег на собеседника:

– Что требуется конкретно?

– Информация о бывших сотрудниках компании и причинах их ухода.

Брови собеседника приподнялись:

– Нелёгкая задача.

– Для этого и нужен специалист. По десять тысяч за каждого человека. Сразу вперёд.

Взгляд мужчины снова загорелся – подобное предложение превышало обычные расценки в несколько раз.

– Работа – под завесой полной тайны. Срок два месяца. Доклады постепенно, по мере готовности. Всё устроит – будут новые поручения.

Улыбка, жадная и уверенная, медленно расползлась по его лицу.

– Первый отчёт смогу передать уже через три дня.

Такая поспешность говорила лишь об одном – след был найден заранее. Вероятно, прежним клиентом оказался кто-то из бывших сотрудников Theranos.

– Если кто-то захочет выйти на связь со мной напрямую – передайте мои контакты, – прозвучало напоследок, словно приглашение.

В воздухе повисла тихая надежда: вдруг кто-то из тех, кто уже обжёгся на лжи компании, сам сделает первый шаг….

Если догадка верна, то среди бывших клиентов детектива оказался не просто ушедший сотрудник, а тот самый, кто уже готовился обнажить правду о Theranos. Настоящая находка – будущий информатор.

***

Следующей остановкой стало Café Karma –заведение с запахом свежеобжаренного кофе и корицы, где часто собирались работники компании. Часы показывали четыре дня, время, когда тяга к кофеину особенно ощутима. У витрины сгрудилась компания людей с бейджами Theranos на груди. Взяв место неподалёку и раскрыв ноутбук для вида, можно было спокойно слушать их разговоры.

– Мы же не агенты ЦРУ, зачем этот цирк каждый раз, когда приезжают инвесторы? – недовольный голос прозвучал сквозь гул кофемолки.

– И ещё этот приказ – не смотреть в глаза! Они что, думают, мы сразу выдадим все тайны? – добавил другой.

Паранойя Холмс ощущалась во всём, словно липкий налёт. Но дальше стало ещё интереснее.

– Слышали, ещё один ушёл из отдела разработок?

– И что на этот раз? Какая отмазка?

– Будто бы переехал в Лос-Анджелес к девушке….

– Всё те же сказки: переезд, семья, личные причины… уже не смешно.

В словах сотрудников прозвучало то, что искалось. Люди, понимая суть происходящего, предпочитали увольнение. Массовые уходы становились обыденностью.

– Даже тех, кого переманили из Ampl, не удержать.

– А зачем? Какой смысл оставаться?

Информация о бегстве специалистов из Ampl стоила золота – именно они могли оказаться лучшими кандидатами на роль осведомителей.

Разговоры текли дальше, переплетаясь с запахом кофе и звоном посуды.

– Эти айтишники устроили истерику из-за моей флешки! Я её даже не включал, просто лежала в сумке.

– Кто вообще запрещает USB в компании?

– А эти проверки документов? Чистая диктатура.

Одержимость Холмс и Шармы контролем превосходила ожидания: запрет на носители, досмотр бумаг – всё говорило само за себя. Собрать доказательства в такой системе почти невозможно. Доступ ограничен рамками отдела, а электронные каналы жёстко отслеживаются.

Слушая этот поток откровений, легко было забыться во времени. Когда стрелки часов подползли к шести, сотрудники начали расходиться. Наступал момент двигаться дальше.

***

Последним пунктом оказался бар "The Crown" – то самое место, о котором с теплотой отзывалась Эмили, нахваливая их тёмное пиво.

На террасе, прямо у прохода, было выбрано самое заметное место. Пусть шанс её появления оставался слабым, оставалось надеяться. Но даже если Эмили не придёт, связи через детектива обещали другие варианты.

Мысль о том, что наживка оказалась слишком тонкой, не отпускала. Но когда на стол поставили высокий бокал густого, тёмного пива, покрытого плотной кремовой пеной, сомнения растворились.

– Да, это стоит похвалы, – вырвалось невольно после первого глотка, когда горьковатая глубина напитка разлилась по горлу, оставляя лёгкий кофейный оттенок на языке.

Первый глоток оказался откровением: густая, бархатная пена мягко коснулась губ, а горьковато-пряное послевкусие задержалось на языке, словно старая мелодия, пробуждающая забытые воспоминания. Пиво оказалось одним из лучших, что доводилось пробовать; даже казалось, что за целые жизни не встречалось напитка с таким насыщенным характером.

Тёплый свет ламп отражался в бокале, запах поджаренного солода смешивался с ароматами вечернего города, а клавиши ноутбука тихо щёлкали, пока взгляд скользил по экрану.

Чуть позже, ближе к половине восьмого, знакомый голос выдернул из сосредоточенности.

– Ого, ты и вправду пришёл? – раздалось рядом.

Перед столиком стояла Эмили, улыбаясь так, будто сама не верила в свою решимость. Рядом – молодой мужчина с лёгкой небрежностью в осанке и девушка с внимательным взглядом.

– Это Шон, он сегодня был на презентации для инвесторов. А это Кристина, моя коллега, – поспешила пояснить Эмили.

Ситуация складывалась любопытная: Эмили явно хотела скрыть настоящую причину встречи за фасадом случайного вечера с друзьями. Был риск, что после пары вежливых фраз компания просто уйдёт, оставив вечер без продолжения.

Тогда прозвучало предложение:

– Извините за сегодняшнее недоразумение. Позвольте угостить вас. Что предпочитаете?

После короткого колебания троица всё же опустилась за стол. Официант принял заказ, а на столике снова ожил экран ноутбука.

– Прошу прощения, нужно срочно закончить одно дело. Пять минут потерпите?

– Конечно, – мягко кивнула Эмили.

– Не торопись, – добавила Кристина, хотя в её тоне чувствовалась прохлада.

Под чужими взглядами клавиши щёлкали ещё несколько минут. Это притворное занятие было частью игры. Разговор о слишком щекотливых вещах требует особого доверия – и лучшего способа дать людям время привыкнуть к обстановке просто не существовало.

Наконец, ноутбук отодвинулся в сторону, в воздухе прозвучал вздох облегчения.

– Ещё раз извините, – последовало извинение.

– Ты ведь в Goldman работаешь? Судя по всему, нагрузки там серьёзные, – сказала Эмили, её голос прозвучал с оттенком уважения.

Кристина же оставалась холодна, её взгляд больше походил на скептический прищур.

– И что конкретно делает инвестиционный банк? – спросила она, почти с вызовом.

– Ну… что-то вроде этого, – с лёгкой усмешкой экран был развёрнут к собеседникам.

– А нам точно можно смотреть? – насторожилась Кристина.

– Не волнуйся, это всего лишь league table, открытые данные, – прозвучал спокойный ответ.

– League table?

– Если проще – таблица рейтингов инвестиционных банков.

Любопытство мелькнуло в глазах обеих девушек. Они склонились ближе, и на экране высветился заголовок:

"Global M\A Advisory Rankings".

Под ним – список банков, ранжированных по величине и количеству сделок. В ряду знакомых имён сияли Morgan Stanley, JP Morgan Chase…

– Goldman, как и ожидалось, на первом месте, – заметила Эмили, её голос дрогнул от восхищения.

Тёмное пиво снова коснулось губ, в горле отозвалась мягкая горечь. Ответ прозвучал негромко:

– Смотри примечания внизу.

Глаза собеседниц скользнули вниз по экрану и остановились на крошечной строке под таблицей:

"Февраль 2010 – сентябрь 2013, сделки от 1 до 3 миллиардов, исключая Китай".

Сначала – тишина и два удивлённых взгляда, полных вопроса.

– В абсолютных цифрах на первом месте всё же Morgan Stanley, – прозвучало пояснение с кривоватой улыбкой, в которой горечь соседствовала с иронией.

Мир инвестиционных банков держался на подобных хитростях: каждый в своём буклете доказывал, что именно он – лидер. Всё зависело лишь от того, как подогнуть реальность под нужный угол.

– Главное – построить картину так, чтобы Goldman неизменно оказывался на вершине, – добавил голос, вскрывая суть этой статистической игры.

Лицо Кристины резко изменилось.

– Но это же самая настоящая манипуляция! – воскликнула она, и в её тоне зазвучало возмущение, будто речь шла не о цифрах, а о нарушении самой справедливости.

Для сотрудницы Theranos такая прямота была неожиданной. Большинство предпочитали молчать или не задавать лишних вопросов, но Кристина явно не относилась к числу равнодушных.

– Манипуляцией это не назовёшь. Всё же в примечание указано, – последовал спокойный ответ.

– Но ведь подаётся это намеренно искажённо, чтобы сбить с толку!

– Тут не поспоришь….

Смущённый взгляд опустился к столу, словно признавая вину. В этот момент воздух разрезал голос Кристины, острый и звонкий, как клинок.

– Такое оставлять без внимания нельзя! Ты должен был сообщить об этом!

– Здесь нет нарушения закона. Даже если бы что-то предпринял, ничего бы не изменилось….

– Вот именно из-за такого равнодушия и произошёл финансовый кризис! – её голос окреп, обрёл твёрдость и силу.

Эмили замялась, покраснела и поспешила вмешаться:

– Прости… Она слишком болезненно реагирует на такие темы. Кристина участвовала в протестах Occupy Wall Street.

Становилось ясно, откуда такое ожесточение при упоминании Goldman.

Взгляд стал мрачнее, и прозвучало тихое признание:

– Да, система устроена порочно.

– Так сделай хоть что-то! Молчание – это соучастие! Нужно идти в прессу, бороться, иначе ничего не изменится!

Блин, бедняга даже не понимает, что это всего лишь чтобы её раззудить.

– Вряд ли это принесёт результат….

– Отговорки! Как можно утверждать это, даже не попробовав?

Эмили опустила глаза, и на лице её промелькнула тень боли. Теперь её выражение оказалось даже мрачнее, чем у собеседника.

Слова Кристины обжигали не только того, кому они были адресованы. Вернее, они его вообще никак не обжигали. Они били и по этой самой Эмили. Как ни странно, судьбы здесь пересекались. Инвестиционный банкир снаружи казался частью блестящей машины, а внутри жил за счёт ловких уловок и полуправды. Theranos тоже умело рисовало красивую маску: забота о людях, революция в медицине… а на деле – фальсификации и обман.

Кристина продолжала наивно напирать:

– Ты обязан действовать! Безмолвие делает тебя сообщником!

Вот на таких наивных глупышках и строятся протесты, теми, кому они были необходимы. И в этот момент Эмили, набравшись сил, твёрдо ответила:

– Так рассуждает тот, кто никогда не стоял перед выбором в реальности. Всё куда сложнее.

Фраза прозвучала как поддержка, и невидимая нить протянулась между ней и собеседником. В воздухе ощутимо повисло новое, тонкое чувство – понимание. Но торопиться было нельзя. Настоящая партия только начиналась.

Глава 14

Под гулким потолком офиса, где лампы разливают холодный свет и воздух пахнет бумагой, старым кофе и нервами, спор разгорался всё сильнее. Голос Эмили дрожал, как струна, сорванная случайным движением пальцев:

– Легко говорить, но что будет, если меня уволят за разглашение внутренней информации? На кону вся жизнь, нельзя же так бездумно рисковать….

Кристина, напротив, звучала твёрдо, будто сталь.

– Это всё равно соучастие. Разве не так? Ты просто хочешь жить спокойно, обманывая всех вокруг.

Слова звучали безжалостно, но не лишены истины. Комично только, что подобные речи исходили от сотрудницы "Теранос" – компании, построенной на обмане с ног до головы.

Эмили потемнела лицом, брови дрожали, уголки губ тянулись вниз. Кристина же, не замечая этого, продолжала бить в одно и то же место:

– Бездействие – тоже выбор. Думаешь, молчание нейтрально? Но чем больше людей думают так же, тем быстрее привычка считать молчание нормой разъедает всех. Оттуда и до одобрения – один шаг. Знаешь, почему случился финансовый кризис?

Воздух сгустился.

– Иногда бездействующие хуже самих виновников. Те, кто первым заметил проблему, могли бы её остановить, но промолчали – и всё вышло из-под контроля!

Эмили всё больше сутулилась, плечи падали, голова клонится к столу. Становилось опасно: ещё немного – и она сорвётся, хлопнет дверью. Пришлось вмешаться.

– Кристина права, – сказал голос, окрашенный в показное уныние. – И мне не раз хотелось раскрыть то, что видел… Но страшно. Страшно оказаться выброшенным за дверь, как уже выбрасывали многих старших коллег, стоило им заговорить.

Эта роль – маска разоблачителя, сомневающегося, но честного. Эмили напряглась, взгляд её метался, а Кристина, напротив, оживилась, будто увидела шанс наставить на путь истинный.

– Не стоит так бояться, Шон, – произнесла она с убеждённостью. – Ты ещё молод. Найдёшь себе лучшее место. Честная работа – куда полезнее для нервов.

Смешно слышать такие речи именно от сотрудницы "Теранос". Слово "честная работа" в её устах звучало как нелепая пародия.

Но сейчас было не до иронии. Надо было показать Эмили, что её страхи разделяют.

– Если бы речь шла только об увольнении, это можно было бы пережить. Но на этом всё не заканчивается.

Именно эта мысль толкала многих уволиться молча, не поднимая шума.

– Стоит только получить ярлык доносчика – и всё, дорога закрыта. Ни один банк, ни одна компания в индустрии не примет. Даже если публично похвалят, в свой коллектив не впустят. Без серьёзных сбережений такое клеймо разрушит жизнь.

Кристина неожиданно задумалась, её напор смягчился.

– Хм… Пожалуй, это правда. Но как тогда быть? Анонимное заявление?

– Бесполезно. Его сочтут слухами и выбросят.

– Но просто сидеть сложа руки нельзя.

– Конечно. Значит, нужен другой путь. Если одному не под силу, может, группа справится….

– Группа? Ты намекаешь на протест?

Кристина нахмурилась, а лицо Эмили озарилось – словно в её голове вдруг сложился пазл. Видимо, она вспомнила о недавнем разговоре о коллективном иске.

Чтобы не дать этой теме разрастись, пришлось резко свернуть беседу:

– Давайте сменим разговор. Вот этот Шарма – ну и чудная личность.

Кристина оживилась, словно только и ждала возможности перемыть косточки начальству:

– Даже не начинай! Он – единственное пятно на нашей компании!

"Единственное пятно?" – хотелось рассмеяться. Ведь всё здание держалось на липовых технологиях и выдумках.

– Но почему начальство держит его рядом?

– Она явно к нему близка. Может, у них роман….

– Что?! Да ну, быть не может! – ахнула Кристина.

И разговор пошёл уже совсем в другую сторону.

Кристина так резко вскочила со стула, что он жалобно скрипнул, а в воздухе запахло её духами, перебившими горьковатый аромат пива.

– Почему? – вырвалось у неё почти криком. – Разница в возрасте больше двадцати лет! Да и какая сумасшедшая женщина согласится встречаться с таким человеком?

Глаза её горели негодованием, а на лице отразилось неподдельное изумление. Смешно было наблюдать за этой бурей, зная, что на самом деле Холмс и Шарма тайно связаны.

В деловом мире подобная связь – почти преступление. Союз генерального директора и вице-президента, если его обнаружить, способен вмиг превратиться в скандал. Совет директоров, разумеется, прикроет факт всеми силами, а сотрудники так и останутся в неведении. Ни слуха, ни полушёпота – будто вся история растворилась в воздухе.

– Тот человек – сплошная проблема! – продолжала бушевать Кристина. – Знаешь, он приносит в офис постельное бельё и ночует прямо на работе!

– Звучит… страстно, – прозвучало в ответ.

– Страстно? Серьёзно?! – едва не захлебнулась возмущением Кристина. – Он сидит на своём месте и делает вид, будто работает! Презирает всех, кто уходит вовремя, и оценивает сотрудников только по часам, проведённым в конторе. Ему плевать на результаты! Ты понимаешь, какой это тип?!

Слова её летели, словно острые камни. Между тем Эмили молчала, пальцы её теребили край бокала, а взгляд уплывал в сторону, будто мысли бродили где-то далеко.

Внезапно в тишине загудело:

Вввввм! Вввввм!

Телефон Кристины задрожал на столе, вибрация пробежала по дереву и отозвалась в рёбрах.

– Ох, извини, надо взять, – бросила она и почти выбежала из комнаты, оставив за собой тихий шлейф духов.

В кафе сразу стало тише. Только бармен где-то у стойки стукнул бутылкой об металл, а из кухни донёсся запах перегоревшего масла. Пока заказывали ещё по кружке, Эмили осторожно наклонилась вперёд и заговорила, понижая голос:

– Ты говорил раньше… будто есть решение. Возможно, коллективный иск?

– Что?

– Шон, ты же упоминал сегодня: если случаев несправедливых увольнений много, их можно объединить и подать иск…

– Ах! Забудь, что я говорил! Это лишнее, такие слова лучше не произносить вслух. – Ладонь скользнула по лицу, а в голове мелькнула горькая мысль: "алкоголь – враг".

Эмили набралась смелости и продолжила:

– На самом деле, одна подруга оказалась в похожей ситуации.

Знакомая уловка – "рассказ про подругу".

– В её компании процветают махинации. Стоит кому-то указать на них, и сверху начинается травля. Десятки уже ушли сами, не выдержав.

– Жаль. Но если увольнялись добровольно, доказать что-либо в суде будет непросто.

– Многие терпят издевательства до последнего, пока их не вышвыривают. Каждый месяц парочку точно выдавливают…

Фраза прозвучала важной – это уже было что-то, за что можно зацепиться.

– Такое похоже на то, о чём говорил Шон? Тут тоже возможен коллективный иск?

– Сложно сказать. Лучше бы обратиться к юристу.

– Но идти к юристу страшно….

Так и бывает: потенциальные разоблачители тонут в вопросах, но редко решаются ступить в кабинет адвоката, пока окончательно не примут решение. А уж в "Теранос", где сотрудники сами по судам таскают друг друга, риск вдвойне велик. Попробуй только – и слухи всплывут.

– У меня случай иной. Здесь речь идёт о раскрытии секретной информации….

– У подруги тоже что-то похожее. Компания скрывает важные факты.

– Тогда без юриста не обойтись. Нужно разумное доказательство незаконных действий.

– А что считается "разумным доказательством"?

– Это уже решит адвокат. Но помимо фактов, необходимо показать и последствия: понижения, угрозы, травлю, дискриминацию… всё, что докажет ответные меры компании.

Эмили слушала, не отрываясь, будто цеплялась за каждое слово. Но в какой-то момент внутренняя пружина сомнения сработала: слишком многое уже было сказано.

"Хватит на сегодня", – мелькнуло в мыслях.

Лучше оставить её с недосказанностью. Пусть завтра мучает сожаление, что не расспросила больше, чем горечь от лишних слов, вырвавшихся под градусом. Пахнуло выдохшимся пивом, влажной древесиной стола и лёгкой горечью перегара – разговор подошёл к точке, где надо было поставить невидимую запятую. Слишком далеко заходить опасно, лучше оставить пространство для догадок, чтобы слова улеглись и заиграли в голове собеседницы спустя несколько дней.

Пришлось нарочито замяться, сделать гримасу неловкости, будто случайно сболтнул лишнее:

– Всё же точнее всего спросить у юриста. И….

Пауза, напряжённая, как треснувшая струна.

– Никому ни слова о том, что это обсуждалось.

– Конечно, – кивнула Эмили, хотя пальцы её нервно заскребли по ободку бокала.

– Нет, прошу серьёзно. Никому. Даже подруге. И уж точно – не упоминай "Голдман". Если всплывёт… всё рухнет.

Лицо сделалось взволнованным, тревожным, будто сам факт произнесённых слов обжигал изнутри. Глоток пива – тяжёлый, с горечью хмеля, потом ладонь по лицу, как будто смывалось сказанное. Повторялись просьбы о тайне, и каждая звучала настойчивей прежней.

Но в этом был расчёт. Легче доверять тому, кто держит в руках твой маленький секрет: взаимная уязвимость связывает покрепче любых клятв. Эмили теперь знала нечто личное о Сергее Платонове – и если вдруг заговорит, его слова тоже всплывут наружу.

Вернулась Кристина – словно по сценарию. И с её появлением тема иссякла: третьему человеку в комнате такие разговоры ни к чему.

Оставалось лишь найти предлог, чтобы сохранить с Эмили ниточку контакта. Визитки обменяны, но звонок без повода выглядел бы странно.

И тут подвернулась удача – разговор о том, что Стефани подъедет через час, а у подруги есть машина.

Слова потекли ленивее, вкрадчивее, с лёгкой фальшью пьяного голоса:

– Дождёмся… и я провожу вас до машины. Ночь всё-таки.

Возражения Эмили звучали неубедительно.

Уже у парковки случилось "несчастье": шаг неверный, тяжёлый портфель с глухим "бух!" чиркнул по крылу её красной машины. На ярко-красной эмали расползлась белёсая царапина, словно порез по коже.

– Прости! Господи, какой позор… Я обязательно всё оплачу, найди сервис, только скажи сумму! – посыпались извинения, горячие, сбивчивые.

Эмили пыталась отмахнуться, но по её лицу ясно было – удар глубокий, тут простыми словами не отделаешься.

Чуть позже, уже разойдясь, отправилось короткое сообщение:

"Мне очень жаль. Говорю искренне. Пожалуйста, отремонтируй машину и сообщи сумму. Я всё возмещу".

И теперь можно было каждый день напоминать об этом – ненавязчиво, с заботой, а через несколько дней и позвонить первым. Спросить про ремонт, а там между делом поинтересоваться "той самой подругой".

Пусть до этого момента в голове Эмили уже поселится сожаление – что не задала лишний вопрос, не вытянула лишнюю деталь. И тогда разговор пойдёт охотнее.

За один вечер удалось выудить больше, чем ожидалось. Даже мысль снова наведаться в кафе потеряла смысл: Кристина уже вывалила с избытком о внутренней кухне "Теранос".

Командировка планировалась на два дня, но теперь оставался лишний, свободный.

А значит, появилась возможность поехать туда, куда давно тянуло.

***

Утро в Сан-Франциско началось ещё до рассвета: влажный воздух пахнул океанской солью, по стеклу гостиничного окна тихо постукивали редкие капли тумана, а где-то вдалеке гудел первый автобус. Чемодан оказался собран ещё с вечера, и вскоре шаги уже гулко отдавались в пустом коридоре отеля, ведущем к вылету.

Ранний рейс унёс над облаками, и лишь к двум часам дня колёса лайнера коснулись взлётной полосы Филадельфии. В нос ударил запах прогретого асфальта и авиационного керосина, а в телефоне сразу запиликало уведомление о входящем звонке. На экране высветилось имя – Дэвид.

– Подъезжай к выходу номер три, – прозвучало в динамике.

Неожиданность заставила усмехнуться: планировалось взять такси, без всяких встреч и провожаний. Но голос на том конце был настойчиво-доброжелательный:

– Ха-ха, не могу же позволить дорогому гостю кататься в такси.

Улыбка вышла кривой. Сотрудничество держалось на контракте, а не на дружеских жестах. Однако раз уж человек уже приехал, отказываться было поздно.

И вот у обочины стояло чудо техники, от вида которого сердце невольно екнуло: машина Дэвида выглядела так, будто своё уже отжила – краска выгорела, бамперы в мелких царапинах, мотор тарахтел на холостых неровно, как старый трактор. Заднее сиденье и багажник оказались набиты коробками с бумагами и папками, так что чемодану места не нашлось.

– Ох, не успел прибрать… Подержишь у себя? – смущённо произнёс хозяин.

Пришлось усесться на переднее сиденье, держа багаж на коленях, пока машина гремела по улицам Филадельфии, пропуская через себя каждый стык асфальта.

Офис Фонда Каслмана встретил сперва запахом пыли и бумаги, а затем зрелищем, больше напоминавшим склад, чем рабочее пространство. Стены плотно увешаны старыми картотеками, между шкафами – узкие проходы, а сами коридоры тянулись, как лабиринт. Кажется, шагни в сторону – и можно завалить на себя целую башню папок.

На видном месте обнаружился диван, будто предназначенный для гостей, но и он утонул под кипами документов.

– Ах, и тут не убрал… – с виноватой улыбкой Дэвид смахнул бумаги прямо на пол. Бумажный шорох пронзил тишину.

Из мини-холодильника зазвенели бутылки.

– Что будешь? Кола, спрайт, имбирный эль?

Выбор пал на имбирный эль. Стеклянная бутылка приятно охладила ладонь, а терпкий аромат щекотнул нос.

Присаживаясь, взгляд отметил: несмотря на захламлённость, пыли не видно, диван чист, пол вымыт. Здесь царил не хаос, а скорей отчаянная нехватка пространства.

– Сколько людей работает? – прозвучал вопрос.

– Я, Джесси и ещё один сотрудник. Иногда приходят волонтёры…

Удивление прозвучало слишком явно. Дэвид рассмеялся, чуть смутившись:

– Ха-ха, когда народу много, мы уходим в ближайшую забегаловку.

Так в этом складе и впрямь не разместить толпу – разве что на коробках сидеть. В тесном помещении Фонда воздух пахнул старой бумагой и металлом картотек. Стопки папок тянулись выше человеческого роста, проходы между шкафами напоминали узкие улочки старого города, где каждый неверный шаг грозил обрушить бумажный завал. В таком месте едва ли могла кипеть работа, а уж принимать гостей – и вовсе безумие.

– Не приходила мысль снять что-то просторнее? – прозвучал вопрос, пронзивший гул тишины.

– Зачем? И этого хватает, – отозвался Дэвид без тени сомнений.

Хватало ему – но не остальным. По лицу собеседника всё было ясно. Дэвид рассмеялся открыто, почти звонко, и вдруг рассказал: раньше Фонд занимал помещение в четыре раза больше нынешнего, но, едва взяв руководство на себя, он сознательно перебрался сюда. Вот почему мебель и стеллажи стояли плотными рядами, будто вбитые в коробку.

– И зачем же такие муки добровольные? – последовал вопрос.

Спина Дэвида распрямилась, голос зазвучал с твёрдой уверенностью:

– Фонд живёт на пожертвования. Тут ни к чему излишества.

Гордость сквозила в каждом слове. Но где кончалось бережливое благородство и начиналась нелепая аскеза? Рабочее пространство, пусть и минимальное, не роскошь, а необходимость.

– Ах, но в мире нет роскоши дороже, чем пространство, – усмехнулся Дэвид. – Аренда бьёт сильнее любой люксовой вещи.

Честность его звучала почти обезоруживающе, но в этой честности крылась и беда: теснота мешала делу. Решение назрело само собой. Бумага зашуршала, когда на стол лег чек – обещанные четыре миллиона долларов, срок выплаты которых подходил к концу. Замороженные Джерардом средства уже давно были разблокированы, и теперь деньги можно было передать.

– Как же быстро летит время…, – пробормотал Дэвид, уставившись на цифры. Пальцы скользнули по бумаге, словно по чему-то нереальному. – Не верится.

– Можешь проверить в банке, – прозвучал ответ спокойно.

– Нет, дело не в этом…, – его голос дрогнул. Улыбка получилась неловкой, короткой, и вдруг глаза наполнились влагой.

– Знаешь, сколько Джесси и я сумели отложить за четыре года до встречи с Шоном? – спросил он, будто сам себе.

– Сколько?

– Пятьсот тысяч.

Сумма, растянутая на четыре года, выглядела жалкой тенью возможного. Сто двадцать пять тысяч в год – скромный результат для фонда, зависящего от пожертвований.

– Ха-ха… Такое чувство, будто в лотерею выиграл, – тихо проговорил Дэвид, прижимая чек к ладони.

Скромность в его словах чувствовалась неподдельная. Но сравнение невольно резало слух: ведь там, где за годы едва наскребли полмиллиона, всего за полгода вместе с Рейчел удалось вложить двенадцать раз больше. Понимание этого объясняло его слёзы лучше любых слов.

В воздухе, густо насыщенном запахом пыли и старой бумаги, повисла неловкая тишина. Дэвид всё ещё держал в руках первый чек, словно боялся, что тот вот-вот растает. Но оставлять его в состоянии самодовольного аскета было нельзя. Партнёрство требовало иного – размаха, уверенности, пространства для роста.

На стол лёг ещё один листок с голубыми волнистыми узорами. Чернила на нём ещё блестели влажным следом, а звук отрывного края разрезал воздух тонким хрустом. Сумма – два миллиона.

– Для чего это? – голос Дэвида прозвучал сдавленно, будто горло пересохло.

– Для нового офиса, – последовал твёрдый ответ. – Чтобы помещалось не меньше десятка сотрудников.

Глаза Дэвида забегали, ресницы часто моргнули. Потом он резко вскинул ладони, словно отгораживаясь:

– Нет! Того, что ты дал, более чем достаточно! Эти деньги нужны исследованиям, а не кирпичам и стеклу! Мы и так работаем с волонтёрами….

– Волонтёры не заменят штатных специалистов, – прозвучало уверенно, без тени сомнений. – Нужно минимум десять постоянных сотрудников. Иначе не справиться.

– Десять?.. – голос Дэвида дрогнул, в нём сквозила растерянность.

Тонкие морщины на его лбу собрались в тугой узор, в глазах появилась тревога. Пришло время выложить заготовленное предложение.

Воздух будто стал плотнее, когда разговор повернул на новый путь.

– Нужно основать компанию, – прозвучало спокойно, но твёрдо.

– Компанию? – в голосе Дэвида слышалось искреннее недоумение.

– Да. И руководить ею должен ты.

***

Фонд Каслмана оставался некоммерческой организацией – и в этом крылась главная проблема. Все переведённые сюда средства выглядели простыми пожертвованиями. Пока это не имело критичного значения, но вскоре ситуация изменилась бы. С появлением хедж-фонда вопрос встал бы ребром: кто согласится вкладывать миллиарды ради того, чтобы те растворялись в пожертвованиях?

Выход напрашивался сам собой.

– Нужно создать компанию с ограниченной прибылью, – пояснение прозвучало размеренно, почти назидательно.

– С ограниченной… прибылью? – переспросил Дэвид, словно пробуя слова на вкус.

– Да. Она сможет вести коммерческую деятельность, но прибыль будет ограничена определённым порогом. Всё, что выше – пойдёт в материнский фонд.

– Так вообще можно?.. – в его голосе колебался скепсис, а лицо вытянулось в недоумении.

Модель казалась ему слишком необычной. Но она уже существовала – пусть ещё не здесь и не сейчас. В памяти всплывал пример NexGen AI, некоммерческой организации, основанной ради создания безопасного и полезного искусственного интеллекта. Едва они вывели на рынок свои языковые модели, как открыли дочернюю компанию с ограниченной прибылью – чтобы привлечь инвесторов, не изменяя главной миссии.

Ту же схему предстояло перенести в сферу редких заболеваний.

– Представь группу, которая создаёт искусственный интеллект, – объяснение продолжалось в полутоне. – Сначала они работают как некоммерческая организация….

Приводимый пример был завуалирован, будто речь шла о гипотетической ситуации. Но для Дэвида, всё ещё сбитого с толку, даже такая форма была проще для понимания.

В тесном, перегруженном бумагами кабинете, где сквозь щели в полках пробивался тусклый свет, разговор становился всё более тяжёлым. Дэвид, растерянный, покачал головой:

– Может быть, в области искусственного интеллекта это и возможно – там виден потенциал для бизнеса. Но ведь фонд Каслмана – это другое…. Какая тут прибыльность?

На его лице читалось сомнение, но в ответ прозвучал уверенный голос:

– Не всё так однозначно. Сами по себе лекарства и правда могут оказаться убыточными. Но есть процессы, сопутствующие поиску лечения. Их вполне можно превратить в коммерческую деятельность.

– Какие именно? – глаза Дэвида сузились, в них сверкнула искра любопытства.

– Например, работа с биообразцами. Представь: весь цикл по их получению и обработке можно превратить в отдельную услугу, доступную не только исследователям, но и крупным медицинским центрам.

Сначала в его взгляде мелькнуло недоумение, но затем понимание вспыхнуло, как электрическая искра. Дэвид прекрасно знал, что такое биообразцы. Уже сейчас фонд вёл исследования на материале, который пациенты щедро жертвовали после обострений болезни. Каждая пробирка с кровью, каждая полоска ткани становилась маленьким ключиком к разгадке.

Процесс, однако, был сложным и изматывающим. Пациенты могли дать согласие, но дальше начинались бюрократические стены: звонки в больницы, проверки, транспортировка, хранение. Сам Дэвид месяцами выбивал разрешения, договаривался с врачами, следил за каждой пробиркой, словно за драгоценностью.

– Смысл прост, – объяснение прозвучало спокойно. – Коммерциализировать этот процесс. Наладить сеть сотрудничества с ведущими клиниками, чтобы каждый редкий случай не растворялся в архиве больничных лабораторий. Получение образцов станет системным.

– Но ведь пациентов с болезнью Каслмана очень мало…, – возразил Дэвид, всё ещё не отпуская сомнения.

– Именно поэтому охватить стоит все редкие заболевания. Создать биобанк. А потом продавать материалы исследовательским институтам.

Он задумался, прикусил губу.

– Но хватит ли спроса? Это же редчайшие случаи…

В ответ раздался тихий смешок, с тенью лукавства:

– Спрос окажется куда выше, чем ты думаешь. Главное ведь не только редкие болезни. Самое ценное – доступ к образцам новых заболеваний.

– Новых? Каких же? – в голосе Дэвида прозвучала тревога.

– Никто не знает, когда грянет новая эпидемия.

Слова упали тяжело, как камень в воду. В воздухе повисло напряжение. Речь шла не о гипотезах – где-то впереди уже маячила тень грядущей катастрофы. В мыслях мелькала картина: мир мечется, не успевает собрать образцы, а в это время у одной компании – готовая система, позволяющая первыми монополизировать всё.

И тогда правительства, фармгиганты, учёные – все начнут стучаться в двери этой компании. Цены на образцы можно будет назначать любые.

Но дело не только в деньгах. Финансирование разработки лекарств требовало постоянного притока средств. Инвесторы не потерпят, если миллиарды будут годами уходить в дыру без отдачи.

Механизм с биобанком решал эту проблему.

В разгар паники, подобной COVID, представь компанию, у которой уже собраны уникальные образцы. Вокруг хаос и растерянность, а здесь – контроль над ситуацией.

И если выяснится, что половина акций этой компании принадлежит фонду с безупречной репутацией и высокой результативностью… вдруг многомиллиардные вложения перестанут казаться рискованной авантюрой?

Всё встанет на свои места.

Глава 15

Взгляд уткнулся в Дэвида, и тишина в комнате стала осязаемой — пахло бумагой, кофе и лёгкой тёплой пылью. Важный вопрос прозвучал ровно, как метроном: нужна ли уверенность, чтобы вести компанию, которая под крылом фонда займётся коммерческой деятельностью? Ведь каждой фирме требуется директор.

На лице Дэвида отразилась тяжесть – не столько от ответственности, сколько от страха принять на себя чужую тень.

– Нужно ли брать этот пост на себя? – голос дрожал. – Всё равно же финансирование идёт из денег Сергея, так что Шон мог бы….

Попытка уклониться прозвучала едва заметно, но прервана была твёрдо и бескомпромиссно.

– Так не пойдёт. Если главным станет лицо, связанное напрямую со мной, возникнет конфликт интересов, – последовал спокойный ответ. Представить, что хедж-фонд, учреждённый донором, вкладывает крупную сумму в компанию, возглавляемую тем же донором – невозможно всерьёз рассчитывать на доверие инвесторов, особенно если бизнес долго будет убыточным.

Нужен был человек посторонний, независимый. Лучшей кандидатуры, чем Дэвид, не нашлось, но он колебался:

– У меня нет ни опыта, ни желания управлять бизнесом. Разработка лечения и так отнимает все силы….

Убедили твёрдо: это не прихоть, а необходимая процедура. Учреждение дочерней коммерческой структуры позволило бы привлекать инвестиции, а не зависеть только от пожертвований. Деньги со стороны, институциональные инвесторы, гранты правительств и международных организаций – всё это стало бы доступно при правильной модели.

Дэвид всё равно сомневался: больше инвестиций – больше ответственности, а прибыль далеко не гарантирована.

– Не хотелось бы тратить драгоценное время на борьбу с планами продаж и ежедневным давлением, – пробормотал он.

Ответ прозвучал неожиданно просто:

– Неважно, если прибыли не будет.

– Что? – переспросил Дэвид.

– Важно не текущая выручка, а потенциал. Есть стартапы с минимальной выручкой, но оценённые в миллиарды, – пример прозвучал жёстко и холодно.

Упоминание о наиболее громком случае прошлого – компании, чья репутация строилась на обещаниях – напоминало о силе ожидания и веры инвесторов, а не о реальной прибыли.

– Наша услуга обладает достаточным потенциалом, – добавили.

Несмотря на длительные уговоры, решение не пришло сразу. Наконец Дэвид тяжело вздохнул:

– Ты прав, но можно ли дать день на размышления? Всё слишком неожиданно, надо обсудить с Джесси….

– Конечно, – последовал спокойный ответ, но под поверхностью бывалая усталость и рост раздражения. Джесси в жизни Дэвида занимала особое место: его голос затих, и слова стали более личными.

– Знаешь, обящательно должен спросить её, – произнёс Дэвид, – я ей обязан жизнью. Затем, немного опустив взгляд, он раскрыл историю, которую давно прятал:

– Четыре года назад всё могло закончиться. Была серия припадков, диагноз никто не мог поставить, годами скитался по больницам. Диагноз Каслмана был сформулирован только в 2008 году; до того часто ставили лимфому. В моём случае симптомы отличались, причин никто толком не знал. Врачи махнули руками, и оставалось лишь ждать.

Слова лежали в воздухе тяжёлым грузом, словно звук закрывающейся двери. Дэвид рассказал о том, как, потеряв надежду, начал приводить дела в порядок и даже оборвал отношения с Джесси, думая, что разрыв причинит ей меньше боли, чем предстоящая смерть. Глаза его померкли на мгновение, и в комнату ворвался едва слышимый, но плотный аромат горького эспрессо – напоминание о том, что за этими разговорами стоят не только стратегии, но и человеческие судьбы. Дэвид опустил взгляд на пол и выдавил горькую усмешку, от которой в воздухе повисла горечь пережитого: смесь старого кофе, бумаги и чуть солоноватого пота.

– Никому не говорил о болезни, кроме двух самых близких друзей и родных, – прозвучало тихо, с хрипотцой воспоминаний.

Не оттого, что желание скрыть, скорее – повода не было. Когда речь не идёт о донорстве крови или органов, откровения о неизлечимой болезни нередко клеймят только стандартным сожалением "бедняга". Эмоция мимолётна, интерес иссякает так же быстро, как вино в бокале.

– Потом был ещё один припадок, и тогда казалось, конец близок. Звонок пастору, завещание… и ожидание.

В голосе проскользнула пустота. И вдруг – как вспышка в ночи – появление Джесси. Выяснилось, что лучший друг нарушил обещание и рассказал ей обо всём. Услышав правду слишком поздно, она бросилась к кровати.

– Органы давали сбои, выглядел как тень человека, жалкое зрелище. И всё же Джесси увидела это. Знаешь, что она сказала первым делом?

– Не знаю. Она обиделась? – прозвучал попыткой утешения вопрос.

А сам в тот момент вспоминал как умирал сам… один.

– Нет. Она предложила выйти за меня замуж.

Молчание повисло тяжким куполом. Такое предложение от человека, глядящего на находящегося на грани – необъяснимое, почти чудесное.

В тот момент промолчать было невозможно из-за интубации. Тогда Джесси сказала:

– Молчание – знак согласия, и односторонне сочла ответ положительным.

После этого приходила каждый день и говорила о подготовке свадьбы… Невыносимо было оставить её".

Глаза его блеснули слезами. Пауза, глубокое вздохновение, и голос продолжил:

– И тут случилось настоящее чудо – началось выздоровление. Вернулся из самых мрачных пределов. Кажется, Джесси спасла. Она стала причиной держаться за жизнь, и эта причина дала волю жить дальше".

Сомнение? Возможно, рационального объяснения не хватало, но сила человеческой преданности объясняла многое. Привязанность Дэвида к Джесси перестала казаться странной: за ней была история спасения и ежедневного ухода, запах йодированной ваты, шорох бинтов и тёплый голос у постели.

– С тех пор Джесси бросила работу, чтобы помогать и работать в фонде. Принять важное решение без её участия не смогу, – добавил он, и в словах слышалась непреложность присяги.

– Ни в коем случае не выражалась критика, – последовало мягкое замечание, и Дэвид кивнул. – Понимаю, что это может показаться странным, поэтому прошу понять заранее.

Смиренное согласие встретило откровение.

– Понято. И честно – не ожидалось мгновенного ответа. Это не про тебя.

Усмешка, лёгкая, искренняя:

– Да уж, не про это.

Неожиданно Дэвид расхохотался и выдал неожиданную историю: когда-то характер был противоположным – импульсивный, вольный, любивший спонтанные двухнедельные поездки вокруг света. Воображение рисовало другого человека: юного, ветер в волосах, билет в один конец. Сейчас это казалось почти легендой.

– Но всё иначе теперь. Вторая жизнь поменяла приоритеты.

Маленькая улыбка промелькнула на губах.

– Вторая жизнь, новые приоритеты…, – слова легли легко, но за ними стоял тяжёлый опыт.

Оба получили шанс начать заново и уделить все силы поиску лечения.

– Вот почему ты для меня невероятен, Шон. Потеряв кого-то дорогого, не бросил разработку лекарства.

В воздухе повис вопрос, мягкий, почти неловкий:

– Можно спросить, кто был тем человеком…?

Слова повисли, как последняя нота, оставляя пространство для признаний, запаха гарячего чая и приглушённого света лампы, что отбрасывала длинные тени на стопки бумаг. Молчание повисло между ними, густое, вязкое, как туман перед рассветом. Слова не находили выхода наружу – слишком велик был соблазн выдумать простую историю про семью, но слишком опасно оказалось ткать ложь. Достаточно лишь одному упрямому человеку копнуть глубже – и в старых записях обязательно найдутся упоминания об отце с его болезнью или о матери, погибшей в аварии.

Не сейчас, но однажды имя Сергея Платонова прозвучит громко. Успешный управляющий фондом, человек, связанный с разработкой терапии редких заболеваний, – к его прошлому неизбежно протянутся десятки любопытных рук. Стоит однажды оступиться и рассказать о несуществующей семейной трагедии – и правда выйдет наружу.

Лучше хранить неопределённость.

– Когда придёт время, расскажу, – прозвучало негромко, с тем оттенком боли, который делает паузы между словами длиннее самих слов.

Глаза Дэвида расширились от неожиданности. На лице промелькнуло смятение.

– Прости, не хотел лезть не в своё дело.

– Всё в порядке. Просто пока не готов говорить….

– Понимаю. Я и не настаиваю.

Но взгляд его задержался слишком долго. Сочувствие, открытое и тяжёлое, словно весёлый костюм на похоронах, заставило отвернуться. Взгляд упал на циферблат настенных часов – стрелки застыло подползали к шести.

– Нам пора? – тихо прозвучало предложение.

Снова – старенькая машина Дэвида, тёплый воздух в салоне, пахнущий бензином и затхлой обивкой. Дорога вела к госпиталю при Университете Пенсильвании, где ожидала встреча. При входе в здание ударил в нос тяжёлый аромат – смесь антисептиков, стерильного порошка и лекарств, запах больницы, в котором всегда есть что-то от холодного металла и влажного стекла.

- Фу-ух…, – вырвалось тяжёлое дыхание, будто грудь сдавило.

Запахи – самые цепкие хранители воспоминаний. И вместе с этим запахом вернулась память: белые простыни, гул аппаратов, тишина перед приговором смерти. Шаги ускорились, взгляд уткнулся в пол, словно он был единственной опорой. Лампы дневного света казались слишком яркими, больно резали глаза. Лёд начал растекаться по ладоням и ступням – знакомое ощущение.

"Посттравматический синдром?" – мелькнула мысль, от которой холод усилился. Несколько месяцев назад в другом госпитале тело реагировало точно так же. Это явно не случайность.

– Ты устал, – голос Дэвида прорезал полусонное оцепенение.

– Что?

– Выглядишь плохо.

– Да ты сам не лучше, – прозвучал ответ, и в нём было что-то сродни зеркалу.

Дэвид натянуто улыбнулся, провёл ладонями по лицу, пытаясь стереть бледность и напряжение, но пальцы лишь подчеркнули резкие линии усталости.

Коридор больницы пахнул резким антисептиком и старой бумагой, а лампы давили холодным светом – всё вокруг звучало механическим гулом и редким шорохом шагов. Тяжёлое молчание прервалось чьим-то голосом из глубины коридора:

– Дэвид!

Подняв взгляд, встретились глаза с мужчиной лет тридцати восьми, напряженно стиснувшим челюсти. Он стоял, как натянутая струна, за спиной прятался ребёнок с тревожным, большим взглядом.

Дэвид тепло поздоровался, потом представил:

– Юрий Романов – а это….

Голос замер, и из-за ног отца показалась маленькая девочка. Дэвид назвал её мягко:

– Мила Романова.

Кивок, короткое приветствие, и затем фраза, произнесённая спокойно:

Сергей Платонов. Можно называть Шоном….

Не успела фраза окончиться, как Юрий рванул вперёд и сжал обе ладони крепко, так что пальцы дрожали. В глазах – слёзы и бессильная благодарность.

– Вы поддерживаете это лечение! Спасибо вам, правда, спасибо! – голос срывался, слова шли прерывисто, как дыхание после бега.

Уступить рукопожатию было невозможно – отец не отпускал.

– Мы бы никогда не справились с оплатой…, – торопливо добавил он, губы дрожали.

Слова будто прилипали к губам от недостатка сна и надежды. Спокойный ответ:

– У этой помощи есть свои причины; не стоит чувствовать себя обременёнными.

– Нет, это не бремя…, – Юрий мотал головой, но в голосе всё равно слышалось: "как отблагодарить?"

Несмотря на сдавленность, эмоции отступили, отец приобнял дочь за плечо, плотно прижал к себе, как защитник.

– Можно подождать? Жду брата, чтобы оставить Милу с ним…, – попросил он и отошёл.

Дверь в палату открылась, и сначала – привычный, холодный шёпот приборов: бип-бип-бип, ритмичные сигналы, тихое шуршание вентилятора. Дыхание вентиляторной трубки, равномерное и монотонное, заполнило комнату. Закрыв глаза на секунду, будто от боли, кто-то глубоко вдохнул – запах йода, перекиси и тёплой, влажной кожи.

Открыв веки, перед собой увидели палату, где аппараты словно окружали одно тело. В центре – женщина: её конечности были раздуты до бесформенности, кожа натянута и прозрачна, будто тонкая плёнка; лицо почти неузнаваемо, глаза – едва щелочки, полуоткрытые. Каждая вена, каждый бугорок выступали под натянутой кожей; тело напоминало человеческий шар.

Это была та, из-за которой пришли – Светлана Романова. Первое столкновение с судьбой, которую раньше называли русской рулеткой: пациентка, выпавшая на их удачу и беду одновременно. Стук приборов, тихое шуршание шлангов и хриплое вдох-выдох наполнили пространство – здесь и сейчас все планы и надежды обретали свой вес.

В палате, наполненной запахом антисептика и гулом приборов, раздался знакомый голос:

– Шон, ты здесь?

Тихое эхо пронеслось по стенам, и в проёме показалась Рейчел. На лице – мягкая улыбка, в которой таилась усталость долгих раздумий. Чуть позади шагнула Джесси, невеста Дэвида, её фигура держалась скромно, будто она не хотела лишний раз привлекать внимание.

Оказалось, что они прибыли ещё вчера, уже успели поговорить со Светланой Романовой и обсудить с лечащим врачом детали. Их присутствие здесь объяснялось просто и естественно: сегодня предстояло ввести препарат, для которого не существовало официального разрешения.

– Офф-лейбл, – слово, звучащее как сухой медицинский термин, но на деле означающее риск и шаг в неизвестность. Лекарство предназначалось совсем для другого, а теперь становилось шансом, пусть и сомнительным.

Рейчел была здесь именно для этого. Пациентский адвокат – человек, который должен защитить больного от того, чтобы его жизнь превращали в игру на выживание. Её задача – убедиться, что Светлана понимает, на что соглашается, и что решение принято добровольно.

Вскоре в палату вошёл Юрий Романов с мужчиной лет сорока пяти. Белый халат, серая проседь на висках, усталые, но внимательные глаза – профессор Джулиан Блейк. Дэвид поприветствовал его тепло и представил как своего лечащего врача, того самого, кто лучше других знал всю безнадёжность болезни Каслмана и всё же согласился поддержать попытку.

Скепсис, однако, не покидал его. На лице читалась тревога, когда он тихо, но твёрдо заметил:

– Дэвид, это опасно. Если бы речь шла только о тебе…. Но уговаривать других пациентов идти тем же путём…

– Ты видел результаты исследований, – возразил Дэвид. – Под этим есть основания.

– Но нет клинических данных. Опыт лаборатории и реальная жизнь – разные дороги.

Сравнение было простое и точное: машина, собранная в цеху, может идеально работать в теории, но на дороге её ждут ухабы и сбои. Рапамицин – как свежевыпущенный автомобиль, который ещё ни разу не выезжал за ворота завода.

Профессор качнул головой, явно не желая давать добро.

Тогда на постели слегка дрогнула рука. С усилием поднятая ладонь Светланы Романовой заставила всех замолчать. Рейчел мгновенно уловила её движение и подала блокнот с ручкой.

Кривые, дрожащие буквы:

– Я знаю.

Рейчел кивнула и, повернувшись к профессору, произнесла:

– В конечном счёте выбор остаётся за пациентом. Светлана прекрасно понимает, на что идёт.

Она присела рядом, осторожно коснувшись ладони больной. Голос стал мягким, почти материнским, но в нём звучала суровая откровенность:

– Этот препарат сильно ударит по почкам и печени. Боли, что мучают тебя сейчас, могут только усилиться.

Светлана слегка постучала ручкой по блокноту. Та же короткая фраза:

– Я знаю.

– Это иммунодепрессант. Организм останется беззащитным. Возможно, придётся жить в стерильной палате, без возможности даже обнять мужа.

Снова лёгкий стук пера о бумагу.

– Никто не знает точной дозировки. Мы начнём с малого, но ошибка способна убить. Помимо почек и печени может пострадать костный мозг: резкое падение лейкоцитов, тромбоцитов. Мы будем следить, но только постфактум.

Стук.

– Ты первая, кто пробует этот путь. Любой шаг – неизбежные последствия, каждое движение вперёд будет стоить боли. И всё это может оказаться напрасным. Побочные эффекты гарантированы, успех – нет. Вот почему профессор против.

Глаза Светланы дрогнули, но рука вновь коснулась блокнота.

Стук.

Так продолжалось ещё долго: Рейчел перечисляла возможные ужасы, один страшнее другого, а Светлана снова и снова отвечала одинаково – коротким, упрямым "Я знаю".

Комната дышала тихим гулом аппаратов и напряжением, которое можно было ощутить кожей. Запах антисептика смешивался с чем-то едва уловимым – запахом решимости, крепкой, как раскалённое железо. Светлана не отводила взгляда, и каждый её стук звучал громче любых слов. Сколько бы мрака и неизвестности ни таила эта терапия, Светлана Романова всё равно согласилась. В её взгляде читалась не покорность судьбе, а решимость идти вперёд, даже если дорога будет усеяна болью и страхом.

Даже профессор Блейк, долго сопротивлявшийся, в конце концов сдался. Тяжёлый вздох сорвался с его губ:

– Что ж… хорошо.

Он кивнул медсестре, и та бесшумно приблизилась, держа в руках шприц.

Рапамицин обычно принимают в таблетках, но Светлана уже не могла глотать твёрдую пищу, поэтому препарат приготовили в жидкой форме. Игла скользнула в вену, и медленно, капля за каплей, лекарство вошло в кровь.

В этот миг словно был спущен курок револьвера в игре на выживание.

***

После процедуры все выбрались в маленькую закусочную неподалёку. Воздух там пах поджаренным хлебом и кофе, на столах поблёскивали дешёвые пластиковые подставки под меню. Аппетит пропал, куски пищи едва удавалось проталкивать в горло, и вдруг голос Джесси нарушил вязкую тишину:

– Что? Дочерняя компания?

Оказалось, Дэвид рассказал ей о планах Сергея Платонова открыть отдельную структуру. Вопреки ожиданиям, Джесси восприняла идею положительно:

– Конечно, это нужно. Тогда Шон сможет вкладывать деньги официально, верно?

– Значит, ты за?

– А разве плохо? На пожертвованиях далеко не уедешь, клинические испытания сами себя не оплатят.

Практичная, рассудительная женщина – такой Джесси казалась всегда. Ну, за исключением того случая, когда она, не давая выбора, обручила себя с умирающим возлюбленным.

Но вдруг её взгляд стал настороженным, и она повернулась к Сергею:

– Допустим, фирма разорится. Что тогда? Если испытания идут под её именем, разве исследования не заморозят?

Ответ прозвучал твёрдо:

– Этого не случится.

Ведь она задумывалась не как узкий инструмент для биологических образцов. Возможности будущего стоило использовать по максимуму: вовремя скупать компании с огромным потенциалом и выстраивать прочный портфель.

– Значит, всё упирается в умения Шона?

– Именно.

– Хм. Тогда согласна. Честно, когда услышала про четыре миллиона к апрелю, была уверена – мошенник. А в итоге на столе оказалось сто миллионов. После такого глупо сомневаться в твоих талантах инвестора. Главное, чтобы всё продолжалось так же.

Так неожиданно просто согласие на создание дочерней компании было получено. Вопрос, мучивший всех, разрешился сам собой.

– Тогда о ходе дел буду сообщать по телефону и почте, – заключил Дэвид.

После короткого прощания пути разошлись: он остался, а Сергей с Рейчел сели на поезд до Нью-Йорка.

Поезд плавно гремел по рельсам. Вагон наполнялся лёгким гулом разговоров и стуком колёс. Между двумя попутчиками повисла едва заметная неловкость. Рейчел сидела напротив, её взгляд был мягким, но осторожным.

Сергей в последнее время нарочно держал дистанцию. Связь с её отцом, Раймондом, делала любое сближение слишком рискованным.

После обмена формальными фразами Рейчел улыбнулась чуть смущённо и призналась:

– Знаешь, кое-что удивило.

Первым в голову пришло очевидное:

– То, что приехал к Светлане лично? Всё равно планировал увидеться с Дэвидом, решил заодно заехать.

– Нет, не это….

Она немного помолчала, словно подбирая слова, и наконец продолжила:

– Речь о твоём решении оплатить всё лечение Светланы. Она ведь даже не официальная участница клинических испытаний.

И это правда. Официальный старт первой фазы требовал разрешений регуляторов и четырёхсот миллионов долларов, которые ожидалось собрать только к концу года. На бумаге Светлана числилась всего лишь пациенткой, добровольно согласившейся на неутверждённый препарат.

Успех или провал не имели отношения к будущему одобрению исследований. И всё же расходы взял на себя Платонов.

Причина была проста: ждать до декабря Светлана не могла.

– Это же обойдётся в целое состояние….

– Сам препарат недорогой.

– Но дело ведь не только в препарате?

Рапамицин и вправду стоил недорого, но на нём проблемы не заканчивались. Главный удар приходился на всё остальное: анализы, процедуры, возможные осложнения, а страховка не покрывала ни цента. Никто не соглашался страховать машину, впервые выехавшую на дорогу. Поэтому все риски и все расходы ложились на плечи одного человека.

Рейчел с удивлением повторила:

– Шон, ты ведь всегда говорил: важен только результат. А здесь нет никакого результата, это ведь не часть официальных данных….

Сергей взглянул прямо, голос зазвучал твёрдо:

– Не совсем так. Пусть в отчёт это не попадёт, но всё равно будет ценнейшей информацией. Даже в случае с терминальным пациентом станет ясно, способен ли препарат дать эффект.

Он не стал ничего ей объяснять, как вот точно также тратил деньги на помощь ополченцам, тогда, когда даже его родина официально от них отказывалась. Кстати о них, время ведь пришло. Блин, а ведь организм буквально будет бунтовать на это…. Но ничего, сейчас-то уже знаю, на кого надо ставить и кому можно доверять.

Тишина между вагонами тянулась плотной вязью, будто воздух пропитан был резким запахом бензина и старой бумаги. Взгляд встретился с Рейчел – её улыбка тёплая, но осторожная, как у человека, выучившегося прятать эмоции. Неловкость висела в пространстве, и после паузы Рейчел вздохнула тихо:

– Что-то не так?

– Ничего….

Пауза. Затем слова, идущие ровно и без упрёка:

– Пожалуй, с формулировками стоит быть аккуратнее, Шон.

– Что именно?

– Когда вся эта история звучит только как сбор данных, люди могут неправильно понять – будто всё делается ради науки, а не ради человека.

– Так ли это важно?

– Если доброе дело будет неправильно интерпретировано – разве это не обидно?

В обычной ситуации фразы подбирались бы тоньше, но усталость подгоняла экономить слова. Или вовсе не хотелось приукрашивать мотивы. Прямой ответ "это ради Светланы" звучал бы вызывающе, словно приглашение к возмездию. Честность порой оказывается опасной роскошью.

Все действия вокруг имели чисто эгоистичный след: выживание становилось главным мотивом. Не меньше – и хитрое стремление к провалу. Рапамицин был лишь второй, испытанной попыткой в борьбе с болезнью Каслмана; этот препарат не помог раньше. Настоящая надежда крылась в неизвестном третьем средстве. Чтобы его найти, требовалось отобрать пациентов, у которых и вторая терапия не сработала — тех самых неудачников, чей организм отказывался подчиняться. Собрать их – и шанс провернуть ещё один раунд "рулетки", открыть путь к собственному спасению.

– Шону, похоже, некомфортно, когда его принимают за альтруиста, – мягко пометила Рейчел.

И правда – никакой благотворительности в этом не было. "Если бы всё сводилось к данным, приходить лично сегодня смысла не было", – подумалось. Приехать нужно было не для аплодисментов Светлане; встретиться лицом к лицу было нужно, потому что отказываться от встречи казалось трусливым, когда чья-то жизнь висела на волоске.

– Юрий и Светлана были безмерно благодарны за помощь, – прозвучало. Горькая усмешка пробежала по губам – благодарность строилась на незнании истинных причин.

– Как будут относиться, если всё закончится смертью? – риторический вопрос возник в голове.

– Если случится худшее, вряд ли будут обвинять. В конце концов, решение приняла сама Светлана – четыре часа объяснений и обсуждений, всё честно, – твёрдо ответила Рейчел. Голос её был полон простодушной уверенности, словно принцесса из сказки, не знавшая, что люди порой иррациональны.

– И правда: Светлана полностью понимала риски.

Это было так – её тяжеловесные "Я знаю" в блокноте звучали как присяга. Но внутренняя логика оставалась прежней: даже если рапамицин не станет спасением, любая информация – ценнее молчания. Данные от терминального пациента всё равно помогут понять, действует ли препарат в крайнем случае.

В самый неподходящий момент зазвонил телефон – вибрация прорезала разговор:

Бззз!

На экране высветилось имя Добби. Сообщение ехало быстрыми короткими фразами:

"Шон! Видел трансляцию?"

"В поезде", – ответ был сухой.

"Включи CNBC!"

"Что там?"

"Белая Акула поменяла стратегию!"

Шум поезда, приглушённый шелест газет и далёкий гул людей — всё это слилось с внезапным приливом интереса. Обсуждение отложилось на пару минут: новости могли изменить не только рынок, но и расчёты, которыми предстояло руководствоваться дальше.

Конец третьей книги

Content

Деньги не пахнут 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15