Деньги не пахнут 4

Глава 1

Экран телефона замер, выводя короткую строку: "Buffering…". 2014-й год, медленный мобильный интернет – и никакого шанса поймать прямой эфир. Перед глазами вместо образа Декса Слейтера, прозванного Большой Белой Акулой и ведущего программу "Market Mastermind", осталась лишь унылая загрузка. В поезде можно было разве что проверять почту да листать текстовые сайты. Несколько бесплодных попыток, раздражённый щелчок языком и лёгкий кивок самому себе – всё, придётся ждать.

– Что-то срочное? Работа? – тихо спросила Рейчел, оторвавшись от страницы. Её взгляд был настороженным, будто она боялась услышать плохие новости.

В ответ последовала улыбка – мягкая, уверяющая: ничего критичного. Перед глазами всплыла мысль: реакция "Эпикуры" станет известна только в понедельник. Завтрашнее экстренное совещание ещё не требовало немедленной погони за новостями. Достаточно будет проверить позже.

Часы показывали, что до Нью-Йорка оставалось два часа. В голове проскользнула мысль: "А может, задремать…" – и веки опустились. Но стоило темноте сомкнуться, как из глубин памяти всплыло жуткое видение.

Бип. Бип. Бип.

Перед внутренним взором возникла Светлана Романова – опухшее, будто раздутым шаром, тело, искажённое болезнью. Картинка врезалась в сознание так, что сердце ухнуло куда-то в пятки. В ладонях проступил липкий холод, дыхание сбилось, и каждый вдох приносил лишь чувство нехватки воздуха. Тревога, знакомая по десяткам ночей, развернулась во всей красе – паническая атака, отголосок посттравматического синдрома.

И как было не сорваться? Сегодня взгляд встретился с женщиной, больной той же болезнью, с теми же мучительными симптомами. Словно сама смерть заглянула в глаза, напоминая, что впереди – то же самое.

Сон оказался невозможным. Чем сильнее закрывались глаза, тем отчётливее проступал страшный образ. Чтобы разогнать это липкое видение, руки сами потянулись к телефону. Пальцы нащупали смартфон, экран засиял холодным светом. Попытка отвлечься: поиск новостей об "Эпикуре" и "Шарк Кэпитал". Но буквы расплывались, строки ускользали, будто вода сквозь пальцы. Отвлечься не вышло.

Пришлось искать спасение в словах. Взгляд скользнул в сторону – Рейчел сидела рядом, книга покоилась у неё на коленях, страницы тихо шуршали при каждом движении пальцев.

– Ты ведь приехала только вчера? Во сколько это было?

Книга опустилась чуть ниже, и Рейчел мягко ответила:

– Около одиннадцати вечера. Работу пришлось закончить в спешке….

– Хорошо, что график позволил. В выходные вырваться непросто.

– Сделали исключение. Всё же вопрос срочный.

Обычно аналитиков держали на работе и по субботам, и по воскресеньям. Но у Рейчел было особое положение. В её отделе слишком сильно дорожили её расположением, чтобы не пойти навстречу. Для неё выходной в такую пору – мелкая привилегия.

В вагоне тихо стучали колёса, запах кофе от соседей тянулся тонкой горечью, а за окном тёмные поля и огоньки станций мелькали, будто смазанные мазки на чёрном холсте. Мысль, что разговор поможет заглушить тревогу, всё крепче пускала корни. Но о чём заговорить дальше?..

В вагоне поезда, где воздух пах старыми чехлами кресел и тонкой горчинкой кофе из автоматов, возникла пауза – та самая, когда разговор иссякает и остаётся только стук колёс да шёпот кондиционера. Мысли о Киссинджере и теме "Теранос" звучали неуместно: вокруг слишком много ушей. Остаётся лёгкая, безопасная болтовня. Но подходящих тем не находилось – в голове только мелькали новости и старые образы.

Неловкий переход к бытовому:

–Ты ведь приехала вчера? Примерно во сколько?

Рейчел опустила книгу на колени, страницы тихо шуршали, губы сложились в мягкую улыбку.

– Около одиннадцати вечера, после работы…, — голос был усталым, но ровным. В тонком полумраке вагона мелькали огни станций, и откуда-то донёсся запах мокрого асфальта — напоминание о ночной дороге.

В голове проскользнула мысль о дистанции, которую недавно умышленно держали: встречи с Джерардом и Рэймондом, после которых показалось нужным немного отойти в сторону. Такой отход мог выглядеть плохо – будто уход после того, как помощь больше не нужна. Лёгкое оправдание выскользнуло в ответ:

– Прошу прощения, просто был занят…, – фраза, призванная смягчить ситуацию, и в ответ тёплый кивок:

– Понимаю, сама была занята….

Разговор покатился к работе.

– Много работы?

– Да, но не только…, — в словах Рейчел проглядывалась радость: подготовка к открытию галереи.

Слово "галерея" прозвучало как выделяющийся аккорд – мечта, которую она лелеет давным-давно.

– Не собираешься бросать всё? – прозвучал вопрос, и быстро последовало уточнение: контракт ещё действует, осталось около полутора лет, сначала надо всё уладить, а затем – уже действовать.

Оказалось, планы не пустые слова: полгода наблюдений за молодыми художниками, аккуратные звонки, визиты в мастерские, холодный металл чеков, которыми расплачивалась Рейчел за картины и за новые заказы. Решимость чувствовалась в каждом её жесте: она заглядывала в будущее не глазами мечтателя, а архитектора, который уже начал закладывать фундамент.

– Все благодаря тебе, – вдруг призналась она.

– Чем же? – последовал встречный вопрос.

Ответ был прост: участие и пример, которых оказалось достаточно, чтобы рискнуть.

Признание звучало неожиданно искренне; в вагоне кто-то зашуршал газетой, и взгляд соседей мельком остановился на собеседниках. Улыбка Рейчел ослепляла: такой свет притягивал, и в мозгу возникла лёгкая тревога – если кому-то удастся расположить Рейчел, первым делом попросят порвать связи. Мысли о "паразитах" на тёплом луче её внимания на время потускнели, когда разговор переключился на практику: поиск помещения, графики встреч, отсев неподходящих лотов. Рейчел была распланирована до мелочей: работа в "Голдман", изучение болезни Каслмана, галерея, переговоры с художниками – всё сцепилось в плотный узор бессонных дней.

Незаметно наступил полумрак ночи, поезд ритмично посвистывал на стрелках, и часы на телефоне показали позднее время. В голове мелькнула отвесная строчка, словно холодная цифра в тумане:

"Время смерти: 11 марта 2023"

"Оставшееся время: 3 268 дней"

"Шанс на выживание: 6,3% (+0,2 п.п.)"

Эти цифры остались висеть в воздухе, тяжёлые и конкретные, как металлический привкус на языке — напоминание о том, что даже самые тёплые разговоры рядом с железом и светом маршрутов обрамляются неизбежной действительностью.

***

В квартиру после дороги влетел запах холодного бетона и тёплой пыли. Но в голове не задержалось ни то, ни другое – руки сразу потянулись к ноутбуку. На экране, в ярком свете диодов, замелькала свежая трансляция: в кадре – сам Белая Акула.

За последние две недели этот человек устроил уже два громких наскока. Сначала разнёс в клочья "Эпикуру", назвав компанию "диктаторской корпорацией, попирающей права акционеров", напомнив всем о проигнорированном собрании держателей акций. Потом сравнил убытки от продажи с потенциальной прибылью от раздела недвижимости – и в голосе слышался ледяной расчёт.

Но сегодняшний выпад был особенным. Впервые Акула явился лично. Раньше ограничивался присланными аналитиками или управляющими из "Шарк Кэпитал", а теперь – лицо в лицо, глаза в камеру, улыбка напряжённая, как у хищника, который уже сомкнул челюсти, но ещё не прорвал плоть.

– Почему именно все двенадцать мест в совете? – ведущий хлестнул вопросом. В студии звякнул стакан о стол, кто-то кашлянул, но тишина тут же вернулась, густая и колючая.

– Ради прав акционеров, – Белая Акула откинулся в кресле.

– "Ради прав"…, – голос ведущего резанул воздух. – Но ведь это похоже на то, что одного диктатора собираются сменить другим.

Акула рассмеялся тихо, с хрипотцой, будто проглотил песок.

– Если бы речь шла о гордости, достаточно было бы девяти мест. Победа гарантирована, влияние очевидно. Но двенадцать – это риск. Такой шаг может показаться глупым, даже опасным.

– Значит, есть скрытый мотив?

В глазах Белой Акулы блеснула сталь.

– А вы представьте себе: дом принадлежит вам, но управляют им другие. И вот эти управляющие внезапно скидывают его за бесценок, да ещё и торопятся оформить сделку, пока хозяин не успел опомниться. Без объяснений. Что вы подумаете?

– Что пытаются что-то скрыть, – осторожно предположил ведущий.

– Именно. Может, фундамент треснул? Может, стены прогнили? Разве не похоже на уничтожение улик?

Сравнение с домом оказалось понятнее любых отчётов и бухгалтерских формул. В студии кто-то вздохнул, зрители у экранов наверняка кивнули.

– Случаи в истории были, – продолжил Акула. – "Энрон", "УорлдКом"… книги подчищали, долги прятали. Почему бы с "Гавань Лобстер" не провернуть то же самое? Скажем, реальная стоимость всего шестьсот миллионов, а чтобы замять скандал, предложили покупателю бонус – кусок недвижимости.

Звучало это как обвинение в мошенничестве. В голосе – уверенность, в словах – наждак, который сдирал краску с фасада "Эпикуры".

– Но ведь доказательств нет, – возразил ведущий.

– Нет. Есть только нелепость самой сделки. Вот она и толкает к самым крайним догадкам. Доказательства могут лежать глубоко внутри "Эпикуры". А кто их достанет? Совет директоров.

И тут всё сошлось.

– А! – ведущий хлопнул ладонью по столу. – Поэтому вы хотите все двенадцать кресел.

Акула улыбнулся так, будто ждал этой реплики.

– Конечно. Все двенадцать проголосовали "за" сделку. Разве можно поручить им расследование?

В этот миг он перестал выглядеть узурпатором. Не диктатор в засаде, а детектив, готовый сорвать маски с вороватых управляющих. Логика была безупречной: "подозреваемые не могут сами себя расследовать".

И воздух в студии словно наполнился солью – едкой, морской. Белая Акула создал образ тикающей бомбы в недрах "Эпикуры". А публика жадно ловила каждое слово.

Но молчание самой компании объяснялось не растерянностью. В карманах уже лежала карта для ответного удара – то самое оружие, что когда-то передали Уитмеру. И как только из уст Акулы прозвучал сигнал, намёк на "скрытые мотивы", время для ответного хода настало.

Громкий выстрел прогремел не в студии – он прозвучал в сознании тех, кто ждал момента. Теперь очередь была за "Эпикурой".

***

Утро понедельника встретило удушливой жарой и солёным дыханием океана – в Флориду предстояло вернуться не ради отдыха. В воздухе висело напряжение: грядёт важное событие, способное качнуть весы в обе стороны.

Главная цель поездки – пресс-конференция. После долгого молчания "Эпикура" собиралась наконец-то заявить о своей позиции. К этому дню Уитмер готовился с почти болезненной скрупулёзностью: даже устроил репетицию – собрал три десятка обычных слушателей, дал им насмотреться выступлений Белой Акулы, а затем предложил сравнить впечатления с его пробной речью.

Полчаса монотонного изложения закончились, и зал наполнился шелестом бумаги и приглушёнными репликами. Люди переглядывались, кое-кто сдержанно зевал, кто-то задумчиво тёр подбородок. В воздухе повис запах холодного кофе и напряжённого ожидания.

Уитмер, словно школьник у доски, переводил взгляд с Пирса на спутника, надеясь вычитать в глазах хоть искру одобрения. Взгляд был настойчивый, почти умоляющий.

– Ну как? – выдохнул он наконец.

Ответить сходу никто не решился: в зале ощущалась пустота, в которой эхом раздавался его собственный голос. Честно говоря, получилось неважно – слова тонули в серости, а харизмы, что могла бы зажечь толпу, не хватало.

Пирс, как всегда, не стал обходить углы:

– Слишком честно, – бросил он ровным голосом, будто ставил диагноз.

Уитмер нахмурился. Слово "честность" для него всегда звучало как высшая похвала, а тут оно прозвучало почти как упрёк. В глазах мелькнул немой вопрос: разве плохо быть прямым и прозрачным? Разве не в этом сила руководителя?

Пирс продолжил:

– Инвесторам сейчас нужен азарт. Человеку в белом халате трудно вдохновить на риск. Тут не врач требуется, а торговец мечтами. Немного приукрасить, закрутить, показать золотую дорогу, даже если она пока в черновике.

– Торговец…, – губы Уитмера скривились, словно от кислого вина.

В его лице проступил протест:

– Неужели требуется стать шарлатаном?

Тишина повисла вязкой паутиной. Пирс перевёл взгляд на спутника и сказал, подчеркнуто спокойно:

– В таких делах советы Шона ценнее моих.

Фраза прозвучала испытанием. Словно предлагал выйти на сцену и показать настоящий урок обольщения публики. Любой совет стал бы признанием собственной роли – то ли продавца, то ли ловкого мошенника. Но времени оставалось мало. Пресс-конференция маячила впереди, и Уитмеру нужен был не разбор полётов, а решение.

Слова прозвучали мягко, но твёрдо:

– Лучше держаться привычного стиля. Любая маска сейчас будет скрипеть и трещать.

Уитмен замер, перевёл дух, и в глазах мелькнула слабая искра облегчения.

– Значит, так и сделаю…, – произнёс он негромко, будто убеждал уже не собеседников, а самого себя.

За окном трещали цикады, раскалённый воздух дрожал над пальмами, и казалось, что даже они ждали, каким голосом "Эпикура" заговорит на этот раз.

Комната, наполненная духотой и тревогой, словно замерла на миг, когда в глазах Уитмера мелькнуло облегчение. Но спокойствие тут же сменилось новой волной беспокойства – пальцы его нервно постукивали по столу, голос дрогнул:

– Так что же, остаёмся при этом варианте?

Пирс отрезал холодно, как ножом:

– Нет. С этим мы обречены на поражение.

Воздух загустел. Вопрос повис в тишине, тяжёлый, как свинец:

– Тогда что же делать?..

Ответа пока не было. Взгляды обоих обратились к собеседнику, словно в поисках спасительного ключа.

Молчание тянулось, будто струна, готовая лопнуть. В такие минуты не следовало говорить прямо – резкость могла выдать шулера, а лёгкая дымка загадочности придавала словам вес.

Улыбка, полная намёков, скользнула по лицу.

– У нас есть поговорка: нет зрелища увлекательнее пожара и драки.

Фраза прозвучала, как загадка из старого сборника притч. Настоящие мудрецы говорили образами.

– Главная беда в том, что пресс-конференция выходит слишком пресной. Чтобы завладеть вниманием, нужно напряжение. Неважно – правда или инсценировка, люди всегда тянутся к искрам конфликта.

Уитмер кивнул, пытаясь уловить мысль.

– Значит, сама ситуация должна стать событием?

– Именно. Стоит человеку увидеть аварию на улице – он замедлит шаг, чтобы вглядеться. Так уж устроена человеческая природа: кровь быстрее бежит в жилах, когда чувствуется запах скандала. Если удастся создать столкновение….

Договорить мысль не получилось.

Дверь резко распахнулась – створки ударились о стену с сухим треском. В комнату ввалился секретарь Уитмера. Лицо босса тут же скривилось от раздражения:

– Я же сказал – не мешать!

Секретарь даже не извинился по-настоящему – лишь склонил голову и шагнул к стене, схватив пульт.

– Простите, но это нужно увидеть немедленно.

Щёлчок – и огромный экран ожил, вспыхнул белым светом.

На нём возникло лицо Белой Акулы.

Он снова в прямом эфире.

И напротив него – фигура, знакомая каждому, кто хоть раз включал финансовые каналы. Джим Клейтон. Хозяин студии и голос программы "Безумные деньги".

Брови Пирса сошлись в резкую складку.

– Пошли ва-банк… – пробормотал он.

Значение происходящего было очевидно даже без комментариев. "Безумные деньги" имели невероятный вес для простых игроков. Одно слово ведущего – и котировки взлетали на два-три процента, словно от искры в сухой траве. Тысячи мелких инвесторов ждали сигнала, чтобы броситься покупать.

Акула выбрал именно эту арену.

И особенно тревожно было то, что "Эпикура" держалась на плечах таких самых мелких акционеров. В эпоху 2014-го, когда доля розничных инвесторов в среднем не превышала 10–13%, именно здесь их оказалось необычайно много.

Шоу превращалось в оружие массового поражения, направленное прямо в сердце компании. Для "Эпикуры" цифра участия мелких акционеров достигала поразительных семнадцати процентов – словно в шумной ярмарочной толпе вдруг оказался целый квартал жителей, которых прежде никто и не замечал. В политике семнадцать процентов – это не пыль на дороге, а прочный фундамент, который может склонить чашу весов.

Белая Акула действовал дерзко и нестандартно – он метил прямо в сердца розничных инвесторов. Обычно на подобных выборах на них не обращали внимания: эти акционеры считались спящими, равнодушными. Институциональные гиганты выходили на собрания с дисциплиной армии, показывая до восьмидесяти процентов явки, тогда как простые вкладчики едва собирали двенадцать.

Причина лежала на поверхности. Те, кто вкладывал небольшие суммы, владели лишь крохотными долями и потому не видели смысла срываться ради голосования. Их участие казалось каплей в море. Но Акула явно намеревался разбудить даже этих сонных людей. В его упорстве чувствовалась решимость не выпустить ни одного голоса, даже самого незначительного.

Как же он собирался завоевать доверие этой разношёрстной толпы? Ради ответа все разговоры в переговорной стихли – взгляды обратились к экрану, где шло его выступление.

– В последнем выпуске вы упоминали о возможных нарушениях в "Эпикуре"…, – голос Джима Клейтона разнёсся в эфире, быстрый и резкий, словно дробь по барабану.

Акула улыбнулся уголком губ:

– Ха-ха, вовсе нет. Я не утверждал, что были нарушения. Я лишь сказал, что компания ведёт себя так, будто они могли быть.

– Какая-то осторожность у вас появилась, – прищурился Клейтон.

– Ситуация тонкая, – мягко отозвался Акула. – Я не нападаю. Моя цель – правда.

– С каких это пор хедж-фонды занялись поисками истины? – в голосе ведущего сквозило едкое недоверие.

Словесный удар не поколебал Акулу. Он будто ждал его и спокойно продолжил:

– Верно. Правда сама по себе меня не интересует. Но если правда приносит прибыль – это другое дело.

– Значит, вы считаете, что в "Эпикуре" правда будет выгодной?

– Безусловно.

Признавался он откровенно: действовал не ради справедливости, а ради выгоды. И тут же развил мысль:

– Истина приносит прибыль.

– Оздоровить успешную компанию трудно. А вот в проблемных организациях достаточно выявить слабые места и исправить их – и открываются колоссальные возможности. "Эпикура" именно такой случай.

– То есть вы собираетесь исправить ошибки "Эпикуры" и взвинтить цену её акций?

– Совершенно верно. Через совет директоров можно вскрыть корень проблем, предложить решения – и котировки взлетят. По нашим подсчётам, в течение года цена поднимется минимум до 67 долларов, а возможно – и до 86.

Звучало это как предвыборное обещание – простое, яркое и бьющее прямо в воображение. Текущая цена в 45 долларов в сравнении с прогнозом выглядела ничтожной: рост от сорока восьми до девяноста одного процента!

Но на этом Акула не остановился.

– К тому же, считаю справедливым вернуть акционерам средства от продажи "Harbor Lobster". По нашим оценкам, возможен спецдивиденд не менее шести долларов на акцию.

Шесть долларов на бумагу – щедрый жест, граничащий с откровенным подкупом.

– Шесть долларов? Да это почти взятка, – не удержался Клейтон.

– Нет, – спокойно парировал Акула. – Учитывая, как проводилась сделка, это необходимая мера.

Итак, его программа обретала очертания:

– во-первых, выплатить акционерам по шесть долларов за акцию в ближайшие месяцы;

– во-вторых, в течение года поднять стоимость бумаг как минимум на двадцать два доллара.

Но и этим его арсенал не исчерпывался. Белая Акула словно шаг за шагом разворачивал перед публикой целую кампанию, где каждое обещание пахло быстрыми деньгами и заманчивой выгодой.

Любые выборы редко обходятся без светлых обещаний – всегда находится место и для ударов ниже пояса. Белая Акула не стал исключением. Его слова звучали, как хлёсткие пощёчины:

– Причина слабых результатов "Эпикуры" проста – руководство и совет директоров окаменели. Уитмер держится за кресло генерального уже два десятка лет, а состав совета не менялся три года. При застывших в прошлом лидерах трудно ожидать рывка вперёд.

– Значит, они устарели? – уточнил ведущий.

– Так жёстко говорить не стану, – ответ последовал мягче, но не менее язвительно. – Они упиваются прежними заслугами и не видят перемен. Вместо того чтобы оживить старые бренды, попросту распродали их.

Интервью оказалось коротким, чуть больше десяти минут, но вызвало эффект разорвавшейся гранаты среди мелких акционеров.

В сети заклокотали десятки голосов:

– Держаться до конца – вот правильная тактика.

– Ха-ха, я выиграл, потому что докупил акции на падении!

– Верю Акуле, добавляю ещё две тысячи долларов.

– Но двадцать восемь долларов за акцию – явный перебор…. Хотя он ведь разогнал "Office Depot" на 140% всего за год!

Белая Акула умел решать проблемы, и это было не пустое бахвальство. На его счету уже был громкий случай: бумаги "Office Depot" выросли с трёх с половиной долларов до восьми с лишним. Мог ли он повторить чудо снова? Многие уже начали строить такие надежды.

Но ещё важнее первого обещания оказалось второе.

– Когда ждать спецдивиденды?

– Неужели действительно выплатят по шесть долларов за акцию?

Мир мелких инвесторов жил по негласному правилу: главное – хотя бы выйти "в ноль". Институты, защищённые правилами и стоп-лоссами, безжалостно резали убытки на определённом уровне. А вот частники, в отличие от них, упрямо ждали отыгрыша, замирая в мучительном ожидании.

Большинство акционеров "Эпикуры" оказались как раз в этой ловушке. После продажи "Harbor Lobster" цена акций рухнула на двадцать процентов. Люди мечтали только об одном – вернуть утраченное. И именно это обещал Белая Акула: шесть долларов за акцию всего через пару месяцев.

Но условие было простым и жёстким – только если проголосовать за него.

– Как вообще голосовать на совете директоров?

– Проверь конверт в почте, ха-ха, просто отправь бюллетень до срока.

– А если через брокера – достаточно уведомить через систему.

Инструкции по голосованию хлынули в интернет-сообщества, будто по команде. Было ясно: это не стихийный порыв, а целенаправленная кампания "Shark Capital".

– Хочешь получить дивиденды – голосуй за Белую Акулу.

Фраза эта постепенно превращалась в лозунг. Но именно в тот момент, когда казалось, что настроение толпы окончательно сформировалось, новостные ленты ударили громом:

Эпикура приобретает Double Crab House

Заголовок вспыхнул, как молния.

– Покупка бренда? Да в такое-то время?

– Откуда деньги взяли?

– Неужели…?

– Деньги с продажи "Harbor Lobster"?

Так и оказалось: вся сумма, вырученная от сделки, ушла на новую покупку.

– А как же спецдивиденды?

– Эти деньги ведь обещали вернуть акционерам!

Шесть долларов на акцию, которыми манил Белая Акула, были фактически развеяны на глазах у публики. "Эпикура" показала полное пренебрежение его обещаниями.

Пока рынки гудели, как улей, компания объявила о своём первой официальной пресс-конференции.

Глава 2

День пресс-конференции начался с закрытого совещания – в комнате, наполненной запахом свежесваренного кофе и шелестом бумаг, собрались консультанты по сбору доверенностей. Эти люди походили скорее на политтехнологов, чем на юристов: их задача заключалась в том, чтобы выстраивать кампании и выцарапывать голоса акционеров, склоняя толпу к нужной стороне.

На экране вспыхнула диаграмма. Красные и синие линии, словно пульс на кардиограмме, показывали соотношение сил.

– До собрания остаётся шестьдесят дней, – заговорил главный стратег, щёлкнув пультом. Его голос резал воздух сухими нотками. – И, откровенно говоря, положение крайне неблагоприятное.

Цифры вспыхнули ещё ярче: 39,8% голосов прочно удерживала Shark Capital благодаря поддержке крупных держателей. В то время как объединённые усилия руководства, совета и союзников давали лишь жалкие 19,9%.

Почти двукратное превосходство.

– Оставшиеся сорок процентов остаются нейтральными: двадцать три у институциональных фондов, семнадцать – у частных инвесторов.

График сменился, показывая новые соотношения.

– Фонды пока воздерживаются, – пояснил стратег. – Они недовольны результатами управления, но не спешат поддерживать акул, которые требуют снести весь совет. Здесь есть шанс склонить чашу весов.

Сильный акцент прозвучал в его словах: институционалы могли ещё качнуться.

Но главное внимание было приковано к частным инвесторам.

– Обычно их влияние в подобных схватках ничтожно, – продолжал консультант, – но в этот раз всё иначе. Shark Capital вытащила их из спячки.

Мелкие акционеры, словно пчелиный рой, ожили, загудели, и теперь отследить их настроение стало невозможно.

– Голоса этих людей непредсказуемы. Сегодня они за, завтра – против. Никаких отчётностей, никаких следов. Они рассеяны, как песчинки, и до них можно достучаться лишь через кампании в медиа.

На экране появились скриншоты с форумов и соцсетей. Сотни комментариев дышали злостью и обидой.

"Продал акции на дне из-за Уитмера – и не верну назад!"

"Белая Акула обещал дивиденды, а эти снова обманули!"

Уитмера ненавидели. Он стал символом падения курса, а после отмены обещанных шести долларов на акцию раздражение переросло в ярость.

– Даже если фонды поддержат нас, – подытожил стратег, – без половины голосов частников не победить. Нужно любыми средствами остудить их злость и перетянуть хотя бы часть на свою сторону.

В комнате повисло напряжение, будто в преддверии грозы. Но выход всё же существовал – план, который больше походил на азартную ставку.

"Эпикура станет Netflix ресторанной индустрии" – вот лозунг, рассчитанный на жадное воображение мелких инвесторов. Сыграть на их страсти к азарту, на желании верить в чудо.

Идея была сильной, но, как и любой рецепт, требовала умелого повара.

– Ни в коем случае нельзя повторять ошибок репетиции, – предупредили консультанты.

Уитмер же и сам понимал: тогда его выступление собрало жалкие тридцать процентов симпатий. В углу стола он сидел бледный, сжатый, пальцы нервно перебирали ручку. На лбу выступили капли пота, словно в душной парилке.

Напряжение повисло тяжёлым грузом, но кто-то всё же нашёл в себе силы бросить ему спокойный взгляд и мягко улыбнуться – жест, больше похожий на тихое обещание: "Мы справимся".

"Всё будет иначе. Настоящее выступление не похожее на репетицию."

В этом и заключалась проблема: умение зажигать толпу никогда не входило в сильные стороны Уитмера. Именно поэтому и была придумана особая стратегия – тонкий ход, рассчитанный на то, чтобы компенсировать его слабость.

Последние наставления звучали негромко, словно заключительные штрихи перед картиной, но их прервал вежливый стук. В дверях показалась секретарша, в руках – тонкая папка, пахнущая дорогой кожей.

– Пора выходить, – тихо напомнила она.

***

Зал пресс-конференции дышал ожиданием. Яркий свет софитов обжигал глаза, вспышки фотоаппаратов рвали воздух ослепительными молниями. Когда Уитмер появился на сцене, в зале пронёсся гул, похожий на рокот прибоя. Он шагал к микрофону уверенно, словно отмеряя каждое движение, и его лакированные туфли гулко стучали по сцене.

– Ходили слухи о скрытых мотивах в сделке с "Harbor Lobster". Хочу прояснить: это абсолютная выдумка. Решение о продаже было стратегическим, оно позволило привлечь средства для приобретения сети "Double Crab House".

Голос его звучал твёрдо, с металлическими нотами. Первым ударом он отбросил обвинения Shark Capital в коррупции. Продажа "Harbor Lobster" предстала в его устах как тщательно выверенный шаг к новому приобретению.

Далее речь плавно перетекла в объяснение самой сделки.

– В ресторанной индустрии стремительно поднимается новый тренд – формат fast casual, подобный "Chipotle Burrito".

Сравнение оказалось сильным. Он рассказывал о феномене "Chipotle": как цена акций подскочила со скромных 88 долларов до пятисот всего за пять лет. В воздухе витал запах перемен, сладковатый и тревожный, словно озон перед грозой.

На репетиции его голос дрожал, а сейчас он говорил уверенно, почти вдохновенно.

– Это не краткосрочная мода, а тектонический сдвиг на рынке. Потребительские предпочтения меняются в корне. Поэтому "Эпикура" меняет курс: от семейных ресторанов – к fast casual. В рамках этой стратегии мы приобрели "Double Crab House".

Здесь находилась суть всего выступления. "Стратегия кузена Chipotle". Лозунг: новая сеть – носитель того же "ДНК", что и легендарный буррито-гигант, а значит, нас ждёт схожий путь.

Но в самый важный момент голос Уитмера будто налетел на невидимую стену. Он вдохновенно описывал чужие успехи, но осторожно, с заметной робостью говорил о будущем "Эпикуры". Так, будто ставил ногу на тормоз именно там, где требовалось давить на газ.

И всё же по сценарию так и должно было случиться. Этот провал был учтён заранее.

Внезапно в глубине зала поднялась рука. Шёпот прокатился по рядам, словно ветер в поле.

– Вопросы будут после выступления, – вежливо заметил модератор.

Но рука не опустилась. И это была не просто рука. Поднял её Декс Слейтер – сам Акула, главный противник Уитмера в этой битве за доверие акционеров.

Зал загудел, как улей, в который бросили камень. Удивления не возникло – его появление было заранее подстроено. Слух о новой сделке был намеренно "слит" в нужное время, чтобы Акула, почуявший кровь, сам пришёл на приманку.

– Передайте ему микрофон, – спокойно сказал Уитмер.

И зал словно взорвался. Ведь нет зрелища притягательнее, чем пламя костра. А ещё увлекательнее – схватка на глазах у публики.

– Fast casual – занятный тренд. Но не слишком ли самонадеянно утверждать, что предпочтения потребителей изменились навсегда, основываясь лишь на год-два успеха?

Удар был точным. Но последовал неожиданный ответ:

– Вы абсолютно правы.

Ни капли сопротивления. Согласие прозвучало мгновенно, так, как и было задумано. На лице Акулы мелькнула тень замешательства. Он словно споткнулся на ровном месте. Секунда тишины в зале показалась вечностью. И в эту паузу Уитмер шагнул вперёд.

– Да, никто не может гарантировать будущее. Возможно, это мимолётная волна. Но, возможно, перед нами революция, сравнимая по масштабу с появлением смартфона. Именно в это мы верим и именно под эту идею выстраиваем стратегию.

Его слова раскатились по залу, как гром, оставив после себя тишину, густую и звенящую, словно перед аплодисментами. Как и было задумано, появление Акулы оказалось ловким ударом по нервам публики. Подобно тому, как пламя разгорается от внезапного порыва ветра, так и Уитмер под натиском оппонента словно обрёл второе дыхание – голос его зазвучал громче, увереннее, с резонансом, отдававшимся в каждом углу зала.

– Значит, вы распродали ключевые активы, опираясь на столь шаткие доводы? – прищурился Акула, восстанавливая самообладание и вновь бросаясь в атаку.

Но Уитмер не дрогнул.

– Доводы…. Если так рассуждать, разве компании, что ныряют в OTT-стриминг, виртуальную реальность или искусственный интеллект, имеют неоспоримые доказательства? Разве у них есть твёрдые гарантии? Нет. Они делают шаги навстречу будущему, ожидая сдвига парадигмы. Наш путь ничем не отличается.

Ответ прозвучал как выстрел, и Акула не смог сразу парировать. И неудивительно: каждый его выпад был предугадан, каждое слово просчитано, словно шахматная партия, где один игрок знает ходы наперёд. В то время как противнику приходилось импровизировать на ходу, реагировать – медленно, с задержкой.

Каждая заминка Акулы выглядела так, будто его прижимают к стене, и зал чувствовал это, ощущал, как перевешивает чаша весов.

И всё же Акула оставался Акулой – даже в слабой позиции его зубы оставались остры и опасны.

– Но компании, которые вы упомянули, развивают новые направления, сохраняя при этом устойчивость основного бизнеса. Они не выбрасывают ядро ради авантюры. Разве Facebook отказался от соцсетей ради одной лишь метавселенной?

– Это потому, что условия другие, – парировал Уитмер. – Рынок соцсетей всё ещё растёт, а семейные рестораны уходят на дно. Потому и принято решение: избавляемся от устаревшего груза и идём в новое. Это как отказаться от плёночных фотоаппаратов ради цифровых, как сменить кнопочные телефоны на смартфоны.

Воздух в зале звенел от напряжения, каждая реплика звучала как удар колокола. И вот – кульминация.

– Всё это выглядит безответственным управлением. Не больше чем игра в кости. Разве это не просто азарт? – бросил Акула, и публика затаила дыхание.

Фраза, словно клинок, сверкнула в свете софитов. Но в ней скрывался подарок. Ведь именно этого слова Уитмер избегал больше всего – "ставка", "игра". И теперь оппонент сам подал его на блюде.

– Азарт… верно, – спокойно произнёс Уитмер.

Его уверенность разом поколебала противника. Зал загудел. Взгляд Уитмера скользнул с Акулы на публику.

– На самом деле каждое управленческое решение – это ставка. Суть бизнеса и есть умение играть на грани, делать смелые шаги в условиях неопределённости.

Короткая пауза. Лёгкая усмешка. И новый, сильный удар голосом:

– Конечно, можно идти проторенной дорогой, довольствоваться пятым или шестым местом, снижая риски. Так и поступала "Эпикура" до сих пор, и я вместе с ней. Но!..

В этот миг глаза Уитмера засверкали, лицо налилось краской, голос набрал силу.

– Первым так не станешь!

Все взгляды впились в него. Даже объективы камер, казалось, задерживали дыхание.

– Чтобы быть лучшим, нужно рисковать. Только смельчаки, готовые шагнуть в туман, становятся лидерами и формируют рынок. "Эпикура" больше не хочет быть догоняющей. Мы выходим вперёд. Мы идём за лидерством. Ради этого – наш выбор сделан.

Ответа у Акулы не нашлось. Никто не ожидал услышать от главы крупной корпорации столь откровенное признание: "Да, это ставка". И именно поэтому контрудар не последовал. Момент принадлежал Уитмеру. Зал гудел, словно улей, потревоженный смелым жестом. Атмосфера сместилась. И пусть в его речи не хватало остроты, пусть мастерство подачи оставалось несовершенным – задача была выполнена. Поток переломился.

На настоящую же сцену, куда обратятся все взгляды страны, ещё придёт время. Когда внимание всей Америки сосредоточится на этой борьбе – тогда появится новый игрок, готовый сокрушить Акулу окончательно.

И ждать этого мгновения осталось недолго. Пресс-конференция уже запустила перемены, которые было невозможно остановить.

***

После пресс-конференции Декс Слейтер, прозванный Большой Белой Акулой, обронил короткую фразу, оглянувшись через плечо:

– Совещание через два часа.

Эти слова повисли в воздухе, вызвав недоумение у помощников. В подобных обстоятельствах все привыкли к мгновенному сбору штаба, к спешке, к горячечным обсуждениям. А тут – два часа ожидания? Для Акулы это было несвойственно.

Улыбка скользнула по его лицу, холодная и мягкая, словно лезвие, обёрнутое в шёлк:

– Нужно время, чтобы увидеть, как поведёт себя общественное мнение. Через пару часов картина станет яснее, и разговор будет куда полезнее.

Голос звучал ровно, без оттенка раздражения, словно стальной механизм, работающий без сбоев.

– Поняли.

– Вернёмся через два часа.

Команда покорно кивнула и растворилась за дверью, оставив его одного.

Сьют встретил тишиной и лёгким ароматом дорогого дерева, впитавшего в себя годы сигарного дыма и полированных полировками вечеров. В углу, на столике, блеск хрустальных бокалов переливался под светильником. Рядом стояла бутылка с янтарным напитком, обещающим тепло и мягкое жжение.

Акула протянул руку, взял бокал, но пальцы внезапно разжались.

Звон!

Хрусталь ударился о мраморный пол, рассыпавшись россыпью осколков. Комната словно вздрогнула. Слейтер замер, разглядывая сияние разбитого стекла, и затем, без эмоций, наступил на осколки.

Хрясь.

Хруст под подошвой отозвался каким-то первобытным удовлетворением, но было мало. Ещё один бокал – и снова звон, ещё более пронзительный.

Это был его способ выпускать яд. В мире инвестиций эмоциям не оставляли места: там царил холодный расчёт. Но держать внутри слишком долго – опасно. Давление всегда находит выход. Поэтому Слейтер придумал ритуалы для каждого чувства. Хрусталь – для ярости.

Сегодня хватило двух бокалов.

Звонив на ресепшн, он сухо попросил прислать уборщика, а затем направился в кабинет. Тяжёлое кресло встретило его мягким сопротивлением, а полумрак лампы обнял фигуру, затонувшую в раздумьях.

– Давненько не случалось подобного…, – прозвучало почти шёпотом.

Публичный спор обернулся поражением. Со стороны, возможно, казалось, что битва прошла почти вничью, что исход ещё можно оспорить. Но для Акулы это был позор, пощёчина. Он привык выигрывать.

Каждое сражение выбиралось им осторожно, только с заранее рассчитанной вероятностью успеха не ниже восьмидесяти процентов. Именно поэтому фонд "Shark Capital" брался за меньшее количество проектов, чем соперники: стратегия основывалась на гарантии.

– Думал, здесь будет так же…, – прозвучало глухо.

Расчёт дал сбой. В первой же очной схватке, да ещё на публике, он потерпел поражение. Гнев кипел вначале, но ушёл вместе с хрустальными осколками. Теперь наступала очередь холодного разбора.

– Что было упущено?..

В этом вопросе заключалась суть. Ошибку следовало найти и вырвать с корнем, иначе подобный провал мог повториться.

Причина маячила прямо перед глазами: он недооценил Уитмера. Полностью просчитав рынок и прессу, он упустил из виду самое главное – человеческий фактор. Сбросить главный актив и, не моргнув глазом, поставить всё на карту ради новой, никому не известной марки?.. Безумие.

Если воспользоваться самим сравнением Уитмера, то выглядело это так, словно компания, десятилетиями торговавшая кнопочными телефонами, вдруг бросила всё и на следующий же день заявила: "А теперь делаем смартфоны!" – без опыта, без базы, без малейшей подготовки.

Особенно учитывая, что ресторанная сеть "Harbor Lobster" приносила почти треть всей выручки "Эпикуры". И вот так, в одночасье, избавиться от неё, чтобы вложиться в сомнительный проект? Безрассудство, граничащее с преступной халатностью.

Только возникал главный вопрос – действительно ли сам Уитмер решился на такой шаг?

Пальцы Большой Белой Акулы тихо застучали по дубовой поверхности стола. Ритм был сухим и нервным, как дождь по пустому окну. Воображение упорно рисовало осторожного, педантичного Уитмера – человека, всегда державшегося консервативной линии. И всё же картина не складывалась: слишком смелый риск, слишком дерзкий прыжок в темноту.

Вывод оказался очевиден.

– Это решение исходило не от Уитмера.

Истинным автором сделки был "Голдман" – советник "Эпикуры". Обычно такие продажи и поглощения совершались по прямой инициативе клиента. Но здесь пахло чужой рукой, дирижирующей каждым движением. А Уитмер лишь повторял чужие реплики.

– Противник был оценён неверно….

Настоящий стратег прятался в тени. И именно он повёл противника в заранее расставленную западню.

Это многое объясняло. На пресс-конференции Уитмер не вступал в яростные споры, не защищался привычно жёстко – наоборот, соглашался, ломал ритм, заставлял спотыкаться. В его словах угадывалось влияние чужого наставника, того самого невидимого режиссёра.

Холодный смешок сорвался с губ Акулы. Осознание происходящего приносило странное облегчение. Ошибка крылась не в расчётах – а в том, что настоящий враг был не там, где его ждали. Теперь он был найден. И долг за эту оплошность предстояло вернуть сторицей.

***

Два часа спустя кабинет наполнился деловым шумом.

– Проверьте "Голдмана", – прозвучало первое распоряжение. – Особенно Пирса. Вытяните всё – биографию, привычки, связи, слухи. Каждую мелочь.

Впервые за долгие годы Белую Акулу ударили исподтишка. Снизить бдительность второй раз было равносильно самоубийству.

Взгляд скользнул на аналитиков:

– Какова реакция розничных инвесторов?

Уитмер, с воодушевлением напоминающим безумца-проповедника, твердил о том, что новая сеть ресторанов станет "следующим Chipotle". Будто появление смартфонов, перевернувшее индустрию. Наивный трюк, рассчитанный на массовку. Но мог ли он сработать?

– Скепсис есть, – доложили аналитики. – Многие недовольны, как он распорядился вырученными средствами. Негативное настроение сильное.

– Дайте сюда.

В руки Акулы лег планшет. Экран светился десятками комментариев с форумов:

"Следующий Chipotle? Ха-ха, смешно."

"Верните мои шесть баксов."

"Что за Double Crab House? Первый раз слышу."

"Как можно тащить неизвестный бренд и называть его будущим общепита?"

Губы Акулы дрогнули. Сарказм и насмешки звучали громко, но между строк мелькало иное – любопытство, крохотное зерно надежды.

"Если смотреть на цифры объективно, то у Уитмера логика есть. У Акулы акции прыгнули лишь на 28 долларов, а у него теоретически могут вырасти до 500."

"500?! Да это как лотерейный билет."

Смех, остроты, сравнения с "Пауэрболлом". Но в каждом слове сквозило: пусть вероятность ничтожна, но что если?..

Именно так работает лотерея: достаточно искры, чтобы зажечь воображение.

Стратегия врага действовала.

Проблема же заключалась в том, что собственная линия Белой Акулы рухнула.

"Значит, даже те 28 долларов не вернут?"

"Говорили, что всё вскроется, и акции вырастут. Но никакой коррупции нет!"

Всё это время "Shark Capital" уверяла, что в "Эпикуре" скрыта тёмная проблема. Стоило её обнажить – и котировки взлетят. Но скрытая проблема оказалась иной: вовсе не коррупция, а новая сделка.

И вместо долгожданного рывка рынок получил пустоту.

Ещё вчера казалось, что перевес огромен. А сегодня положение перевернулось с ног на голову.

До собрания акционеров оставалось шестьдесят дней. Обещания "Shark Capital" обратились прахом, в то время как Уитмер, словно безумный визионер, продолжал грезить будущим ростом.

– Подготовить материалы для опровержения? – раздался осторожный голос из угла.

В комнате пахло холодным кофе и струёй кондиционера; бумажный шорох отчетов перекликался с приглушённым жужжанием ноутбуков. Он осторожно протянул мысль, голос у него вышел тихим, словно проверял воздух:

– Их аргументы крутятся вокруг успеха Chipotle. Можно же подчеркнуть, что 'Double Crab House' с ним не сравнится, показать ограничения Chipotle….

В подобных условиях стандартной реакцией был бы набор опровержений – слайды, факты, аналитика. Но Белая Акула тихо покачал головой:

– Нет, это лишь усугубит ситуацию.

– Как это? – переспросил собеседник.

– Инвесторам сейчас нужна надежда. Потоптать её – значит заработать лишь ненависть, – прошёлся холодом по комнате тон Акулы.

Розничные акционеры, пойманные на падении, словно люди на зыбучих песках, цеплялись за любую соломинку. Обещания "следующего Chipotle" были для многих последним шансом отыграть потери. Если просто отобрать у людей эту иллюзию, гнев превратится в отпор.

Аналитик спотянулся: "Но всё же разве у "Эпикуры" есть шанс? Разве не безответственно так рисковать?"

Улыбка у Акулы была ледяной, почти насмешливой. Взгляд, будто выискивающий слабое место в расчётах, пронзил зал:

– Кто идёт на такие ставки?

– Кто? – шепнул собеседник.

– Те, кому терять нечего.

Тишина упала, как плотная штора. Если компания сильна – ни один здравомыслящий акционер не позволит играть в рулетку. Но в случае "Эпикуры" – дрейф к провалу, и вдруг авантюра выглядела как последний шанс. Нужда и отчаяние делают людей уязвимыми к самым сумасшедшим обещаниям.

Улыбка Белой Акулы приобрела иной оттенок: не презрения, а интереса. Противник, похоже, сделал ход, которого Акуле не приходило в голову – откровенно признать "ставку" и тем самым посеять в сердцах акционеров надежду на джекпот. Даже если шансы ничтожно малы, сама мысль о возможном выигрыше зажигает мечту – и люди готовы рискнуть.

Собеседник морщился; лицо его стало тревожным. "Что делать?" – спросил он. Инструменты обычной борьбы – разоблачения, факты, расчёты – оказались смятыми обаянием новой истории.

Белая Акула закрыл глаза, и тишина в комнате стала ощутимой, как плотный марлевый занавес. Минуты ползли медленно: одна, вторая, третья…. Семь минут прошло прежде, чем он снова заговорил. В голосе – железная уверенность:

– Нельзя отнимать у людей их видение.

Собеседник даже дернулся: такое признание поражения казалось неверным. Но затем губы у Акулы растянулись в долгой, острой улыбке. Эта улыбка не была смехом поражения; в ней звучал расчёт и дерзость.

– Если видение не разбить – есть только один выход, – произнёс он хладнокровно. – Украдём его."

Глава 3

Неделя после шумной пресс-конференции тянулась вязко, как расплавленный гудрон. В медийном поле – тишина. Белая Акула будто растворился, не проронил ни слова.

– Странно, не находишь? Хоть бы опровержение выпустили…, – пробормотал Добби, нервно теребя край пиджака. В голосе слышалась тревога, в воздухе повисла недосказанность.

На том самом собрании Акула так и не сумел достойно ответить на дерзкую ставку Уитмера. С тех пор прошло достаточно дней, чтобы вскрылись слабые места нашей стратегии. Но ничего не произошло. Ни движения, ни попытки реванша.

– Не похоже ли это на засаду? Есть догадки? – снова выдохнул Добби, словно опасался услышать ответ.

– Может, точат какой-то тайный клинок…, – сам себе шепнул он.

Видение будущего рисовало перед глазами отчет – тот самый, способный разжечь "Хлебные войны". В прошлой жизни он появился прямо перед собранием акционеров. Сейчас же – до него оставалось пятьдесят три дня. Вероятно, работа шла в спешке, и задержка была лишь следствием нехватки времени.

– А разве не тревожно? – Добби прищурился, ожидая признания.

Нет. Волна тревоги так и не поднялась. Оружие противника давно известно, а контрмеры приготовлены. Оставалось лишь ждать.

Впрочем, время не уходило впустую. Нельзя было позволить себе зацикливаться на Белой Акуле.

Для поддержания влияния внутри "Голдмана" в неофициальный список инвесторов фонда добавлена новая позиция. Затем вложено сто миллионов в акции компании, чьи клинические испытания завершились успехом. Бумаги взлетели на пятьдесят три процента, прибыль составила около пятидесяти миллионов.

Проект "Юникорн" тоже удержался на плаву. Не стал чудом вроде "Генезиса" – но то и было исключением из правил.

Дэвид управлял процессами уверенно, без суеты. Всё шло размеренно, и теперь оставалось лишь ждать следующего шага.

Дзынь!

Экран загорелся знакомым уведомлением. Пришло письмо – то самое, которого ждали. Отправитель – тот самый детектив. Частный сыщик из Силиконовой долины, нанятый для деликатной работы. Когда-то ему поручили проверить бывших сотрудников, покинувших "Теранос". Он уверял, что управится за три дня, но вскоре попросил отсрочку. Вопрос показался подозрительным. И, как оказалось, не зря….

В документах значилось сухое: "Тед Эриксон, 58 лет, скончался от рака три месяца назад".

Поиски привели в тупик – нужного человека больше не существовало. В воздухе повисла горечь несбывшегося ожидания. Если догадки верны, именно Эриксон нанимал частного сыщика, чтобы копнуть глубже в дела "Теранос". Человек, решившийся на такой шаг, вполне мог оказаться ключевым свидетелем, готовым приоткрыть завесу тайн. Но судьба распорядилась иначе.

Строки, выделенные жирным, складывались в ясную картину: некогда Эриксон возглавлял отдел разработки, именно под его руководством создавалась основа ключевых технологий компании. Однако год назад его внезапно уволили. А через несколько дней вернули, но уже не руководителем, а жалким техническим консультантом. Всё было предельно очевидно.

"Это ведь понижение, не так ли?" – шепнуло сознание, словно услышанное на совещании издевательское эхо.

После этого началась череда бед: глубокая депрессия, возвращение когда-то побежденного рака. Болезнь сжигала человека, а вскоре и вовсе оборвала жизнь.

В отчёте значилось ещё одно важное обстоятельство: первой тревогу подняла его жена. Именно она обратилась к сыщику, чувствуя неладное. Её беспокойство пахло правдой – в компании мужа происходило что-то серьёзное. Технические конфликты? Давление сверху? Всё оставалось под грифом "конфиденциально". Эриксон молчал, как будто поставил замок на каждое слово. Даже встретившись с вдовой, вряд ли удалось бы вырвать хоть крупицу фактов.

И всё же в памяти всплыла обронённая когда-то Эмили фраза.

– В компании творится грязь. Стоит лишь указать начальству на ошибки – и начинается травля. Десятки людей уходили, потому что не выдерживали.

Те слова теперь звучали особенно звонко, почти звенели в висках. Значит, Эриксон мог оказаться одной из жертв внутреннего давления. Учитывая характер вице-президента Шармы и тон отчёта, ничего удивительного в этом не было бы.

"Вот оно… слабое место "Теранос"." – мысль засверкала холодным светом. В отличие от тщательно укрытых технических секретов, доказательства систематической травли добыть гораздо проще.

Эта мысль подтолкнула к действию. Телефон мягко завибрировал в руке, и гудки, будто растянутые, тянулись в тишине. Наконец на другом конце раздался знакомый голос Эмили.

– Починила наконец? – прозвучал вопрос с лёгкой насмешкой.

Между ними уже установилась привычка время от времени обмениваться шутливыми уколами.

– Нет ещё. Этот месяц был безумно тяжёлым, думаю заняться ремонтом в следующем. К тому же это всего лишь маленькая царапина….

– Тянешь слишком долго, забудешь – и компенсация пропадёт даром.

– Сомневаюсь. Кстати, странно слышать такую заботу. Не встречала никого, кто бы так рвался отдать долг.

Смех пробежал по линии, как лёгкий электрический разряд. После пары фраз для разогрева разговор перешёл к главному….

– Кстати, твой знакомый уже советовался с юристом? – прозвучало вопросом.

– Ах… пока нет. Говорит, нужно ещё время, чтобы всё обдумать.

– Так и думал. В своё время тоже тянул. Но если решение подано всерьёз, откладывать нельзя. Чем раньше будет консультация, тем выше шанс что-то успеть.

– Почему именно время?

– Доказательства, – прозвучало с нажимом. – Особенно когда речь идёт о травле на рабочем месте. Нужно начинать собирать подтверждения сейчас, а не надеяться лишь на память. Иначе суд может просто не принять слова за факт.

– Понятно….

– Записывать всё: кто сказал, где и когда. Вести дневник. А лучше – фотографии, записи, любое объективное подтверждение.

Разговор завершился лёгким щелчком телефона, и шаги зазвучали по коридору, отдаваясь в пустоте стен. Но тишину разорвал взволнованный голос Добби:

– Шон! Большая Белая Акула! Опять в новостях!

***

После недели тягостного молчания Акула внезапно всплыла на поверхность – прямо в прямом эфире финансового канала. Экран сиял холодным светом, ведущий восклицал, а слова гостя резали пространство, как лезвие.

– В прошлом была допущена близорукость. Теперь ясно: перевод "Эпикуры" в формат fast casual – единственно верный шаг.

– Хочется сказать, что "Эпикура" действительно может стать вторым "Чипотле"?

– Вполне возможно.

Зал студии словно затаил дыхание. Акула не атаковала ставку, напротив – поддержала её.

– Ресторанный рынок цикличен, – продолжал гость. – И каждый новый виток приносит возможности. Главное – ухватить момент. "Double Crab House" открывает золотую перспективу. Подобно тому, как Chipotle заново подал мексиканскую кухню, мы выведем креольское меню в центр внимания.

На этом Акула не остановилась. Из уст посыпались заявления о том, что купленный бренд способен возглавить рынок.

– Значит, вы снимаете свои двенадцать кандидатур в совет директоров?

– Ни в коем случае. Мы их сохраняем.

– Но ведь только что признали верность стратегии Уитмера?

– Идея – ничто без исполнителей. Тот факт, что нынешнее руководство допустило столь печальное падение при такой возможности, только доказывает их несостоятельность. Важно не задумка, а руки, что воплотят её в жизнь. И у нас эти руки есть.

Простая, почти убийственная логика: признать правильность курса и одновременно растоптать тех, кто его ведёт.

В груди стянуло холодом. Никто не ожидал подобного поворота. Казалось, удар будет по самой ставке, но Акула решил другое – украсть всю стратегию.

– Если наш совет займёт штурвал, акции поднимутся до восьмидесяти долларов в течение года.

– То есть почти на 70%?

– Совсем несложно. В слияниях и поглощениях всё держится на эффективности. Стоит убрать дублирующиеся ресурсы, урезать потери – и капитализация растёт. Это наш конёк.

В студии запахло сенсацией. Заявление прогремело, словно выстрел. И рынок ответил мгновенно. Финансовые каналы один за другим начали вспоминать блестящие примеры из прошлого:

– Shark Capital – мастера корпоративной хирургии. Их умение выжимать эффективность не имеет равных. Взять хотя бы сделку с Calgon два года назад: маржа EBITDA поднялась с 15% до 20%.

Графики на экранах взмывали вверх, а воздух был наполнен предвкушением – словно где-то далеко уже гремела гроза, обещая новый шквал событий.

"С "Мэйфилдом" они взяли компанию, чьи акции стоили двадцать долларов, и уже через год продали её по тридцать четыре, вытянув за счёт жёстких реформ и холодного расчёта."

– Значит, правда верите, что "Эпикура" оживёт под управлением Shark Capital?

– Без сомнений. Вопрос не "поднимется ли", а "насколько высоко".

Эти слова обрушились на рынок, словно удар колокола в полночь. В тот же день котировки "Эпикуры" подпрыгнули сразу на двадцать процентов. Для сравнения – пресс-конференция Уитмера подняла их всего на пять. И это ясно дало понять: вера публики была на стороне Акулы, а не на нашей стороне.

Вскоре стратег кампании принёс новые вести, отчётливо пахнувшие тревогой:

– Институты намекают на сотрудничество с Shark Capital. Предлагают поделить места в совете пополам, чтобы совместить опыт обеих сторон….

Такое предложение звучало не как поддержка, а как сомнение. Половинчатая мера означала одно – при жёстком выборе предпочтут тех, кто внушал больше доверия. И этот "кредит доверия" был явно у Акулы.

Толпа мелких инвесторов и вовсе шумела восторженно:

– Так они же обещают нового "Чипотле", а?

– Ну скажи, разве не выглядит их сторона убедительнее?

– Да они же даже "Офис Депо" развернули, подняв бренд на сто сорок процентов за один год!

Телевизионные передачи снова и снова муссировали их опыт, словно натужно били в один барабан. Каждый повтор оседал в умах, превращаясь в догму.

Лица команды Goldman мрачнели, словно покрывались копотью.

– Какая же наглость, – процедил Джефф сквозь зубы. – На всю страну называли ставку безумной, а теперь заявляют, что именно они и есть идеальная команда для её реализации.

– Наглость и есть. Просто вырвали чужую идею и присвоили!

Ропот гудел в комнате, пока глаза не обратились к одному человеку.

– Разве не обидно? Всё ведь с твоей подачи началось, а теперь они это продают, как своё.

Ответ прозвучал спокойно, будто с лёгкой усмешкой:

– По сути, Слейтер ничего и не нарушил. Он признал, что идея принадлежит Уитмеру.

– Но всё равно!..

– Существует старая поговорка: "Если цена одинакова – выбирают ту юбку, что красивее."

И именно так поступила Акула.

Ставка была поднята высоко – новый бренд представляли как "Apple ресторанного мира". В ответ прозвучало то же самое, слово в слово. Но к этим словам Акула добавил собственный блеск – безупречную репутацию реструктуризатора.

И что выберут акционеры? Уставшую "Эпикуру", два года прозябавшую в убытках и продавшую флагманский бренд, или же Shark Capital – тех, кто с одинаковым хладнокровием вытаскивал десятки компаний из трясины?

– Что же делать? Как ответим? – спросил Джефф, ведя заседание вместо отсутствующих Пирса и Уитмера, занятых уговорами крупных держателей акций.

– Заплатим им той же монетой, – прозвучало спокойно.

– В каком смысле?

– Придёт момент. Надо только дождаться.

Слова ещё не успели остыть в воздухе, а вечер уже принёс весть, пахнущую свежим порохом.

"Toscano Garden Revival"

Акула выбросил в массы отчёт. Тот самый, которого так ждали.

От Shark Capital вышел отчет с громким заголовком "Спасение Toscana Garden" – тем самым, что уже когда-то звучал в прошлом.

Главный удар пришёлся на сердце Epicura – флагманскую сеть Toscana Garden. Текст был выстроен так, чтобы нанести удар не только по самой компании, но и по Уитмеру с советом директоров: дескать, неспособные управлять даже этим брендом, они загубят и будущее – Chipotle, и Panera Bread, и всё остальное, к чему прикоснутся.

Документ вызвал настоящий переполох. Телевизионные сатирики не упустили случая: вечерние шоу взорвались шутками.

"И снова в новостях Toscana Garden. Помните этих ребят? Да, удивительно, но они до сих пор не вымерли!" – ехидно бросил один ведущий, и зал разразился смехом.

Другой, с театральным пафосом, объявил: "А теперь – звезда вечера! Toscana Garden, кладбище итальянской кухни!"

Но это было только начало.

"Shark Capital обвиняет Toscana Garden в том, что паста у них разварена и чересчур резиновая… Это вообще новость?!" – хохотал комик, театрально швыряя сценарий в сторону и глядя прямо в камеру. – "Срочное сообщение! Небо голубое, а политики всегда врут!"

Публика заходилась в аплодисментах, смеясь до слёз.

В действительности, кухня Toscana Garden не была настолько ужасной, чтобы заслужить подобное унижение. Всё держалось на уровне "средненько": блюда не поражали вкусом, но и не отталкивали. В девяностые такое качество ещё прокатывало, но в 2014 году, когда рынок питания взлетел по планке качества, посредственность смотрелась жалко и нелепо.

Дальше в ход пошёл сам текст отчёта.

"Wall Street раздаёт советы, от которых Гордону Рамзи стало бы дурно, – декламировал ведущий, смакуя каждое слово. – "Салаты следует слегка заправлять, а дополнительный соус предлагать отдельно, в бутылочках. Но в Epicura умудряются выливать в три-четыре раза больше заправки прямо с самого начала"."

Он сделал паузу, поднял брови – и зал снова рванулся в хохоте.

"Паста в Toscana Garden варится без соли. Официальное объяснение – забота о долговечности кастрюль. Хотя любой поиск в Google подскажет: соль добавляют в первую очередь. Как крупнейшая сеть итальянских ресторанов может не знать элементарного?"

Никакой особой находчивости не требовалось – достаточно было просто зачитывать строчки отчёта. Каждая абсурдность звучала как готовая шутка.

"Почему все смеются? – разыгрывал удивление ведущий. – Я же ничего не делаю! Самая лёгкая передача в моей жизни!"

Зал грохотал.

И напоследок – удар по внешнему виду блюд.

"Вот так, – вещал он, показывая фото, – выглядит салат на двоих. Нормально ли это? Листья в одних порциях огромные, в других – нарезаны в крошку. Рекомендация: стандартизируйте овощи!"

Тут смех уже перешёл в свист и хлопки. Toscana Garden становилась мишенью для всей страны, и публика наслаждалась этим зрелищем.

Хохот, прокатившийся по студиям ночных шоу, рождался из двух источников. С одной стороны – издеёвки над посредственной кухней Toscana Garden, с другой – из иронии: сами вершители финансовых империй вдруг взялись придирчиво обсуждать, сколько миллилитров заправки положено в салат и как солить воду для пасты.

Когда экраны погасли и ведущие смыли грим в гримёрках, история зажила новой жизнью в сети. Соцсети вспыхнули, словно костёр, в который бросили охапку сухих газет. Мелькали десятки мемов с заголовком "Wall Street против Toscana Garden". На картинках дрались воины из исторических фильмов, а подписи гласили: "Правильная доза соуса – 47 мл!" – "Нет, 72 мл, и ни каплей меньше!"

Но главным хитом стал хлеб. Точнее – безлимитные булочки, когда-то гордость сети. Всему виной оказалась одна строчка из отчёта Shark Capital:

"Политика безлимитного хлеба – источник колоссальных потерь. Десять лет назад хлеб выдавался по числу гостей, теперь же плохо обученный персонал раздаёт его наобум. Вкус булочек исчезает через семь минут, и тогда они летят в мусор. Кто вообще способен съесть гору хлеба за семь минут?"

Эта мысль мгновенно разлетелась по всем углам интернета.

Комики подхватили тему и показали скетч: зал ресторана, посетители с отчаянным видом жуют булки, а между столиками снуют официанты с мусорными баками. Каждые семь минут – звонкий удар крышкой и новая порция хлеба летит в отходы. Зрители катались со смеху.

Мемы множились с бешеной скоростью. На одном фото баскетболист бросал мяч в корзину, только вместо мяча в руках у него сияла поджаристая булка с подписью: "Хлеб из Toscana Garden спустя семь минут". На других картинках мелькали постаревшие за год актёры, списанные с витрин вещи или когда-то популярные гаджеты – и везде неизменно красовалась надпись: "Хлеб из Toscana Garden спустя семь минут".

Смеялись не все. Постоянные посетители ощутили обиду, будто у них отняли что-то личное и дорогое. Причиной послужил тот же отчёт, где чёрным по белому было написано:

"Безлимитный хлеб должен быть отменён. Каждому гостю полагается по одной дополнительной булочке. Ещё можно заказать – но только по просьбе."

Формально, хлеб не исчезал – его обещали приносить по запросу. Но для завсегдатаев это звучало как предательство. В российской среде подобное воспринималось бы так, словно из уличных киосков вдруг исчезли целые шавермы, а появились лишь их половинки, а продавец сказал: "Хочешь вторую половину – попроси отдельно". И неважно, что так-то у шавермы есть три размера и каждый сам себе подбирает так, чтобы не оставалось ничего. Неважно, что предложение с булочками рационально и экономично – исчезала часть атмосферы, кусочек воспоминаний, связанный с ароматом свежей корочки, которую можно было ломать без счёта.

В сердцах посетителей вскипела ярость.

– Эти зажравшиеся акулы совсем обнаглели! Трогать безлимитный хлеб?! – писали в комментариях.

– Что это вообще за хлебные карточки? Великобритания в миниатюре?

– Хлеб без ограничений – это священное право, а не роскошь!

Гневные клиенты развернули настоящую кампанию: завалили Shark Capital электронными письмами, а самые упёртые вышли с одиночными пикетами к небоскрёбу на Уолл-стрит. Перед входом в сияющий офис с плакатами стояли люди, и над оживлённой улицей летели крики: "Руки прочь от хлеба!"

Мемы множились, словно грибы после дождя, и каждый новый был ярче и злее предыдущего.

На одном – Мария-Антуанетта, стоящая у гильотины, а под изображением крупная надпись: "С хлебом не шутят".

На другом – кадр из "Звёздных войн": герой сжимает в руках не световой меч, а буханку, и подпись гласит: "Ты мне не отец".

Толпа говорила в унисон – хлеб без ограничений ценен именно своим излишеством, щедростью, почти расточительностью. Попытка чужаков из хедж-фонда сунуться в эту святая святых воспринималась как кощунство.

На первый взгляд, казалось, что общественное мнение склонилось в пользу Epicura. В комментариях звучали восторженные крики защитников: "Пусть тронут что угодно, но не хлеб!" – "Булочка каждому и навсегда!"

Но в штабе Уитмера, где царила напряжённая тишина, воздух звенел от другой логики.

– Нельзя путать клиентов с акционерами, – напоминали стратеги. – Хлеб едят гости, но управляют процессом – владельцы. И именно они теряют деньги с каждым днём.

И действительно, акции таяли в цене, словно масло на горячей сковороде.

В этот же момент в портфель Epicura вошла новая марка, свежая и перспективная, будто юная лоза с гроздьями будущих плодов. Потенциал – огромный. Вопрос был только один: кто возьмёт под контроль этот росток – команда Уитмера или акулы с Уолл-стрит?

На фоне этой неопределённости Shark Capital выложили свой отчёт.

– Для Уитмера это катастрофа. Образ безнадёжного неудачника прочно въелся в сознание, – звучало в кулуарах.

Документ бил точно в цель. Toscana Garden теперь воспринимался не рестораном, а анекдотом. Фирменное детище Уитмера превратилось в посмешище всей страны. И кому теперь доверить новую марку – тем, над кем смеётся даже ночное телевидение?

Но на этом стратегия акул не заканчивалась. Они продемонстрировали, что способны не только язвить, но и считать, причём дотошно.

За блеском насмешек в отчёте скрывались практические предложения.

Например:

"В Toscana Garden используют контейнеры премиум-класса, пригодные для микроволновки – их называют 'Кадиллаком среди упаковки'. Замена таких контейнеров позволит сократить расходы на 25%."

Или:

"Овощи разных размеров закупаются отдельно, что повышает издержки. Достаточно стандартизировать размеры – и затраты упадут на 30%."

Хедж-фонд не просто разносил в клочья руководство Epicura, а показывал собственную силу: точные выкладки, оптимизационные стратегии, умение считать каждую копейку.

Толпа смеялась и плодила шутки про хлеб и соусы, но акционеры видели иное. Для них это был сигнал: вот команда, способная сократить расходы и превратить проект в золото.

– Думалось, Shark Capital не справятся с ресторанным бизнесом, – признался один из крупных инвесторов. – Но гляньте на детали. Недаром они подняли акции Office Depot на 140% за год после сделки.

Сомнения гудели в головах акционеров, словно назойливые мухи в летнюю жару. Могут ли акулы с Уолл-стрит, привыкшие резать бюджеты и перекраивать офисные гиганты, справиться с ресторанным бизнесом? Отрасль иная, кухня капризна, клиенты непредсказуемы. Недоверие казалось естественным, почти неизбежным.

Но свежий отчёт разнёс эти сомнения в клочья. Каждая цифра была выверена, каждое предложение – как острый нож, бьющий точно в цель. Скептики вдруг замолчали, ощутив силу расчёта и хищный опыт Shark Capital.

– Если дело пойдёт так и дальше, мы обречены, – угрюмо бросил один из стратегов. – Нужен план, и не просто план, а прорыв. Иначе акулы нас утопят.

У Shark Capital за плечами стоял внушительный список побед: десятки компаний, выведенных из трясины, оптимизированных и заставленных приносить прибыль. Пресса, не сговариваясь, указывала на них как на единственно правильный выбор, подливая масла в огонь: настроение акционеров явно склонялось в сторону акул. Тяжёлые лица в штабе отражали атмосферу надвигающейся беды. Но в этом напряжении один человек улыбался. Сергей Платонов.

– Вот и настал момент, – произнёс он, словно ждал этого всё время.

"Хлебные войны" превратились в национальный спектакль. Шутки, мемы, гневные посты – всё внимание было приковано к одному вопросу: что будет с бесплатным хлебом? И именно это стало сценой, на которой Платонов собирался нанести удар в самое сердце Shark Capital.

– Есть один ход, – его голос прозвучал мягко, почти лениво, но глаза блеснули. – Ответим им тем же оружием. План готов, пора действовать.

До собрания акционеров оставалось тридцать восемь дней.

Когда волна насмешек над Toscana Garden уже начала спадать, Epicura выпустила официальное заявление:

"Безлимитный хлеб останется".

Фраза, словно хлебная корка, хрустнула на зубах публики. Люди приветствовали её аплодисментами, комментариями, восторженными сообщениями.

"Да, цифры показывают убытки, – продолжало заявление, – но есть ценности, от которых отказываться нельзя. Это не только еда, это часть нашей души и идентичности".

Толпа ликовала, но среди акционеров многие нахмурили брови. Ведь "безлимит" значил одно – расходы. А расходы они ненавидели больше всего.

И тут последовал неожиданный ход.

"Мы признаём ошибки. Вне политики хлеба есть сферы, где нужны улучшения. Мы были самодовольны, довольствовались пятым или шестым местом. Но пришло время перемен. Мы смиренно признаём промахи и будем исправляться".

С этими словами Epicura выложила на стол новый отчёт:

"Спасение Toscana Garden 2".

Так, словно бросив дрова в угасающий костёр, компания вновь раздразнила общественное внимание и заставила пламя вспыхнуть с новой силой.

Глава 4

Отчёт Epicura оказался не сухим документом, а почти театральной постановкой на бумаге. Каждая строчка дышала намерением не просто спорить с Shark Capital, а показать публике обратную сторону их требований.

Цитаты из критического отчёта акул были вставлены дословно, словно реплики в пьесе, а рядом, в ярко-красных прямоугольниках, появлялись ответы Epicura – извиняющиеся, язвительные или расчётливые.

"В ресторане Toscano Garden пасту варят без соли", – указывалось в одном из разделов.

Красный блок ответа сиял словно печать:

"Приносим искренние извинения. Да, это была мера экономии, но решение оказалось ошибочным: качество пострадало. Мы это исправим".

И сразу же – новый акцент:

"Но при этом увеличится износ посуды, и её придётся менять чаще. Дополнительные расходы – около семи миллионов долларов в год".

Такая двойная игра повторялась снова и снова. Каждое замечание превращалось в признание, за которым следовало намёк на колоссальные траты.

"Ни одно блюдо не соответствует картинке в меню" – обвиняли акулы.

"Согласны, – отвечала Epicura, – consistency важна. Мы внедрим программу обучения персонала, чтобы повара знали, как именно должны выглядеть блюда".

А дальше, словно тяжёлый камень на чашу весов:

"Цена вопроса – шестьдесят миллионов долларов в год".

Чем глубже погружался читатель в отчёт, тем яснее становился замысел. Не соглашение, не капитуляция – а игра в обратное доказательство. Каждое предложение Shark Capital оборачивалось миллионами долларов потенциальных расходов.

Особенно звучно это проявилось в разделе об "аутентичной итальянской кухне":

"Большинство американцев её не заказывает. Поэтому создано собственное меню. Но признаём – продавать это под видом итальянского было не совсем корректно".

Рядом – решение:

"Будет выделен раздел "Fusion cuisine", куда перенесут подобные позиции. Стоимость ребрендинга – три миллиона долларов".

И финальный удар: подсчёт. "Если воплотить всё, чего требуют акулы, итоговые расходы подскочат почти до ста миллионов".

Цифра явно раздутая, но публика увидела другое: умелый выпад в сторону противника.

Вечерние телепередачи разнесли отчёт по студиям. На экране ведущий с усмешкой спрашивал:

"Помните Toscano Garden? Теперь вот такая ирония: Уолл-стрит учит рестораны готовить, а рестораны учат Уолл-стрит считать".

Смех, аплодисменты, комментарии в прямом эфире. Epicura ухватилась за чужой приём и обернула его против акул.

Но на этом история не закончилась. В отчёт добавили ещё пятьдесят страниц – с собственными предложениями улучшений, которых Shark Capital даже не упоминала. Решения были выверены, детализированы, и некоторые оказались удивительно сильными.

Главное из них касалось легендарного "безлимитного хлеба".

"Мы рассматриваем возможность готовить из оставшегося хлеба сэндвичи навынос. Это позволит сократить убытки от списаний и создать новый источник дохода".

Воспоминания сотрудников ожили в сети:

– Когда подрабатывал там, часто делал такие сэндвичи для себя, до сих пор вспоминаю.

– А что в них кладут?

– Рецепта нет – всё зависит от того, какие продукты остались в этот день…

– Звучит интригующе.

Реакция оказалась взрывной. Публика восприняла идею как откровение. Epicura не стала медлить и тут же запустила пробные продажи в нескольких ресторанах.

Аромат свежего хлеба, тёплого и слегка хрустящего, наполненного неожиданными сочетаниями начинки, моментально завоевал клиентов. Очереди вытянулись к кассам, а кассиры с трудом справлялись с потоком заказов.

Успех оказался предсказуемым. Надолго ли его хватит, тот ещё вопрос, но сейчас и здесь не это было важно. Ведь хлеб, который ещё недавно был символом скандала, вдруг стал источником новой энергии и символом обновления.

Сэндвич с безлимитным хлебом, словно забытый рецепт из старых кулинарных книг, неожиданно воскрес и выстрелил в самый разгар скандала. Идея, когда-то запланированная на будущее, но отложенная, встала в строй точно в тот момент, когда общество кипело спорами о кусках хлеба, которых "слишком много" или "недостаточно".

В воздухе витал запах тёплой корочки, только что вытащенной из печи. Сочетание мягкого мякиша и начинки, собранной на скорую руку из остатков, превращалось в особую магию. Люди, разгорячённые полемикой о традициях и правах, вдруг получили простой и осязаемый повод снова заглянуть в Toscano Garden.

Ностальгия сама по себе редко заставляет открыть кошелёк. Но сэндвич стал ключом, оправданием, маленьким праздником. Поток гостей хлынул в рестораны, и уже через несколько дней у немногих точек, где новый продукт продавался, выстроились длинные очереди. Люди терпеливо ждали, болтали, делали селфи на фоне вывески, а аромат хлеба дразнил их изнутри.

Сеть, недавно считавшаяся умирающей, вдруг ожила и превратилась в место паломничества для гурманов.

Даже акционеры, уставшие от провалов и падений курса акций, не могли остаться равнодушными.

– Кто бы мог подумать, что это заведение снова станет модным?

– Похоже, Уитмер всё же подготовился.

– Неужели начинается второй золотой век?

– Значит, акции пойдут вверх?

Ещё месяц назад вера в руководство компании лежала на дне. Два года подряд котировки тянулись вниз, и каждый новый отчёт приносил лишь горечь. Но теперь Уитмер открыто признавал ошибки, говорил о переменах и показывал реальные шаги. Toscano Garden вдруг засиял новым светом, и акционеры впервые за долгое время ощутили надежду.

Менее чем за месяц настроения поменялись так резко, что исход предстоящего собрания оказался туманным.

***

Тем временем сам Уитмер и его соратник Пирс колесили по деловым центрам, встречались с крупными институциональными инвесторами и влиятельными консультантами. Задача была проста и почти невозможна: убедить их поверить в долгосрочную стратегию Epicura.

На одной из встреч Уитмер говорил уверенно, голос его звучал твёрдо, но без нажима:

"Хедж-фонды зациклены на краткосрочной прибыли. Да, сокращение расходов работает сразу, но это не путь к устойчивому росту".

Собеседники переглянулись:

"Но разве сама Epicura не показывала слабые результаты годами?"

Уитмер кивнул, не уходя от прямого удара:

"Верно. Именно поэтому мы полностью меняем философию управления. Нужен настоящий переломный момент".

Он говорил не сухими формулировками, а образами. "Взять ту же историю с хлебом. Все понимают – безлимит порождает огромные отходы. Хедж-фонд предложил простое решение – пайки. Но мы решили действовать иначе: не просто сократить потери, а подарить клиентам новую ценность. Так появились сэндвичи. Они и отходы уменьшают, и прибыль приносят. Это и есть стратегия будущего".

Слушатели молчали, но в их глазах появилась искра интереса. Разница в подходах ощущалась почти физически: холодная арифметика Shark Capital против изобретательности и заботы о клиентах Epicura.

"Есть пословица, – продолжал Уитмер, – если цена одинакова, выбирай самую красивую юбку. То есть при равных условиях люди склонны выбирать то, что ярче и привлекательнее. Сэндвичи – это наша красная юбка. Мы не просто режем убытки, мы создаём ценность".

Воздух в переговорной загустел, и каждый вдох казался тяжелее. Но лица оппонентов постепенно смягчались. Их глаза уже выдавали то, что язык пока скрывал: доверие начало возвращаться. После долгих переговоров и выступлений Уитмер вместе с Пирсом поднялись на борт частного самолёта. В салоне пахло свежей кожей обивки и лёгкой горечью кофе, который только что налил бортпроводник. За иллюминаторами тянулась тёмная полоса неба, прорезанная огнями взлётной полосы, а двигатели глухо рокотали, словно отмеряя шаги их собственного времени.

– Начинали с ужасающего отставания, – сказал Уитмер, осторожно ставя чашку на подлокотник, – а теперь идём нос к носу.

– Чудо само по себе, – отозвался Пирс, устало улыбнувшись. – Все ждали безоговорочного поражения.

То, что ещё недавно выглядело похоронной процессией для Epicura, вдруг обернулось напряжённой гонкой с непредсказуемым финалом. И оба прекрасно понимали, кому принадлежала ключевая заслуга.

Имя этого человека звучало всё чаще в кулуарах – Сергей Платонов, молодой аналитик из Goldman. Его хитрый ход с продажей "Harbor Lobster" – сделка, обставленная так, будто речь шла не о вынужденной распродаже, а о смелой инвестиции в новую перспективную марку – вызвал восхищение даже у старожилов Уолл-стрит. Его же рукой была выстроена изящная контратака против отчёта Shark Capital, и его же фантазия подарила миру сэндвичи из безлимитного хлеба, ставшие настоящей сенсацией.

– Но почему его не взяли с собой? – осторожно спросил Уитмер, скосив взгляд на Пирса. – Ты ведь обычно держишь его рядом.

На лице Пирса мелькнула тень улыбки, больше похожая на горькую складку.

– Сейчас ситуация иная. Вся страна смотрит на нас. Достаточно одного неосторожного слова – и последствия окажутся необратимыми. А у него язык… чересчур острый.

Уитмер тихо выдохнул, вспоминая. Да, именно Платонов в их первую встречу бросил фразу, которая могла бы утопить карьеру любого политика: "С чёрных клиентов прибыли нет". С подобным балластом на совести рисковать было слишком опасно – в момент, когда решал каждый голос.

И всё же сожаление ясно проступало в глазах Уитмера.

– Но ведь его можно направить, научить… Такой талант пропадает впустую. Вспомни хотя бы последнюю презентацию – там всё было выстроено безукоризненно.

Он даже обдумывал, не поручить ли Сергею публичное выступление с ответным отчётом. Но Пирс встал стеной: категорическое "нет", и в итоге презентацию разделили между собой он и Уитмер. Даже после этого разговор то и дело возвращался к одной и той же теме – возможности использовать Платонова.

– Если бы он вышел к публике… – размышлял вслух Уитмер. – Его манера держать зал могла бы сыграть нам на руку.

– Нет, – твёрдо повторял Пирс. – Он всего год в деле. Даже самый одарённый новичок в дебюте обречён на ошибки. А в условиях, когда каждая минута в эфире оборачивается общенациональной дискуссией, сохранить хладнокровие почти невозможно.

– Может, в этом и есть его сила? Смелость протащит дальше опыта.

– Ставки слишком высоки. Малейший промах – и посмешище на всю страну. Мы не имеем права рисковать.

Уитмер нехотя согласился, но мысль о Сергее не отпускала. В каждом новом обсуждении он осторожно вставлял предложения о том, как можно было бы задействовать молодого аналитика. И каждый раз Пирс обрывал: "Ещё слишком рано".

Однако за этой жёсткой позицией скрывалось не то, что видел Уитмер. Пирс знал Платонова лучше других.

"Он не допустит ошибки новичка, – думал он. – У него голова варит слишком хорошо".

Опасения Пирса исходили из иного: аналитик явно готовил что-то, и это "что-то" чувствовалось, как электрическое напряжение в воздухе перед грозой.

Ситуация принимала оборот, о котором никто не мог даже догадываться. Взрыв общественного интереса, превращение спора о хлебе в национальную забаву, акционерная схватка, вышедшая на уровень общенационального шоу – такого в корпоративной истории ещё не бывало.

Даже Пирс, привыкший к капризам Уолл-стрит и к внезапным поворотам биржевых игр, оказался сбит с толку. А Сергей Платонов – спокойный, словно ледяная гладь зимнего озера. На его лице не дрогнул ни один мускул, ни малейшего намёка на удивление. Взгляд ясный, неподвижный, будто всё происходящее разворачивалось именно так, как и должно было.

Пирс, мастер по чтению выражений и жестов, сразу заметил подвох: никакого изумления в глазах Платонова не было. Напротив, ощущение складывалось такое, будто каждое событие предугадывалось заранее, будто он ожидал именно этого момента.

"Нет, невозможно… – мелькнула тревожная мысль. – Никто не способен просчитать подобный поворот".

И всё же внутренний голос подсказывал обратное. Может быть, Платонов и правда ждал этого часа. В груди у Пирса неприятно кольнуло, как от ледяного сквозняка: "Что он замышляет?"

Чтение намерений Платонова было задачей неразрешимой. Но нутро, выточенное десятилетиями на биржевых торгах, твердило одно и то же: этот безумец готовится всколыхнуть страну. И если дать ему микрофон – хаос накроет всё.

Достаточно одной неосторожной фразы перед миллионами зрителей – и репутация Goldman рухнет в одночасье. Сам Пирс в таком случае останется крайним, обвинённым в том, что не сумел удержать дерзкого новичка. Потеря кресла руководителя была не гипотезой, а практически приговором. Поэтому доступ к трибуне для Сергея был перекрыт наглухо.

Но случилось нечто странное.

– Ладно, – спокойно сказал Платонов.

Ни споров, ни возмущений, ни едких замечаний – лишь короткое согласие. Он отступил, не пытаясь оспорить решение. И именно эта покорность обожгла Пирса холодным подозрением.

Платонов никогда не был прямолинейным разрушителем. Его сила заключалась в другом – в умении поднимать волну вокруг себя, заставлять ситуацию разрастаться до предела, а затем появляться в самый накал, словно режиссёр собственной пьесы.

И теперь, когда он сидел в тени и не делал ни шага, Пирса пронзила мысль: "А что, если он всё ещё расширяет сцену? Готовит почву для ещё большего взрыва?"

Здравый смысл твердил обратное: куда уж шире? Вся страна уже следила за этой драмой, каждое движение попадало в сводки новостей, обсуждалось на кухнях и в барных стойках. Казалось, предел достигнут.

Но интуиция нашёптывала другое: Платонов не собирается останавливаться. Его устраивал лишь ураган, а не буря. Ему нужен был вихрь, сметающий всё на своём пути.

И предчувствие не обмануло. Прошло всего несколько дней – и Сергей Платонов выдал такую нелепицу, что слова его эхом прокатились по всей стране.

***

До собрания акционеров оставалось всего двадцать семь дней. В тесном зале снова собрались все ключевые фигуры, и воздух тут же наполнился напряжением, будто в нём витал запах сырого металла перед грозой. Бумаги шуршали, стулья скрипели, кто-то едва слышно постукивал пальцами по столешнице – нервная музыка ожидания.

Первым поднялся стратег кампании. Голос его прозвучал сухо, будто по бумаге ножом провели:

– Ситуация следующая. На данный момент "Shark Capital" удерживает сорок процентов поддержки институциональных инвесторов. У нас – тридцать один.

Фраза повисла в воздухе тяжёлым колоколом. Неравенство сил ощущалось каждой клеткой. Почти все крупные держатели акций переметнулись к "Акуле". Причина лежала на поверхности: их обещание вывести из активов землю "Тоскана Гарден" звучало слишком заманчиво.

И всё же тридцать один процент удалось собрать – и это уже было чудом. Отчёт с возражениями и хитроумный сервис "хлеб плюс сэндвич" вытянули поддержку, словно канат из болота.

– Но главный козырь – это частные инвесторы, – продолжил стратег, перекатывая слова, как камни. – Их доля – семнадцать процентов.

Разница между лагерями – всего девять. Малейший поворот голосов мог решить судьбу всего противостояния.

Только вот предугадать выбор розничных акционеров оказалось невозможным. На форумах и в соцсетях спор кипел, искры летели, но шум в интернете далеко не всегда превращался в реальный голос на собрании. Одни горячо кричали в комментариях, но на деле могли проигнорировать бюллетени. Другие – тихие, почти невидимые, – вполне способны были явиться и проголосовать.

Никто не знал, в какую сторону качнётся маятник.

– Ни у одной стороны нет подавляющего преимущества, – подвёл итог стратег. – Общественное мнение расколото. Нужно нанести решающий удар, который перевесит чашу весов.

В комнате воцарилась тишина. Слышно было, как за окном проехала машина и заскрипел тормозами. Это был уже третий день, когда совещания тонули в бесконечных обсуждениях, но свежих идей словно выжгли каленым железом.

– Завоевать розничных инвесторов трудно, – пробормотал кто-то, и фраза растворилась в усталой тишине. – Нужен шаг, который удивит и поразит.

В этот миг взгляды повернулись к Сергею Платонову.

"Грандиозный. Новаторский." – именно такого решения все ждали от него.

Уитмер наклонился вперёд, глаза его блеснули, в них мелькнула жадная надежда:

– Есть ли у тебя идея? Пусть даже пока в черновом виде.

Сергей не спешил с ответом. Слова нужно было подбирать осторожно, как шаги на тонком льду. В голове уже зрела мысль – рискованная, дерзкая, пахнущая порохом. План из категории "всё или ничего".

– Есть один вариант, – наконец произнёс он. – Но это стратегия на грани. Риски велики. Если сработает – победа будет сокрушительной. Если нет… поражение станет катастрофой.

– Мы должны это услышать, – твёрдо сказал Уитмер, будто не заметил предупреждения.

Сергей перевёл взгляд на Пирса. В лице того застыла холодная настороженность. Недавняя дружелюбность испарилась, уступив место осторожной враждебности. Он даже выступал против того, чтобы Сергею доверили публичные презентации.

В глазах Пирса читалось: "Слишком опасен. Слишком рано."

А в воздухе витал вопрос: рискнёт ли Уитмер поставить на карту всё ради этой новой, хрупкой идеи? Пирс не скрывал тревоги. Риск вытолкнуть новичка на авансцену, где каждое слово разносится по всей стране, обжигал его, словно холодный ветер в лицо. И дело было не только в отсутствии опыта – характер Сергея Платонова слишком часто напоминал острый осколок стекла: блеск и опасность в одном.

Пирс наверняка ожидал, что юноша попытается вырваться вперёд, но упорство его превзошло все предположения. Казалось, он угадывал нечто большее – словно заранее чувствовал, какую карту собирается выложить Сергей.

И всё же спорить дальше смысла не было. Влияние Платонова при Уитмере оказалось непререкаемым: слишком уж ярким был его след в последних победах. Давление можно было выдержать, но ломать мосты – невыгодно. Пирс понимал: союз ценнее противостояния. Именно поэтому Сергей без колебаний отдал ему право на отчёт о хлебе и сэндвичах, а теперь так же вежливо просил разрешения высказаться.

Тишина в зале становилась вязкой, как густой сироп. Листы бумаг перестали шелестеть, даже лёгкий скрип стула под тяжестью тел стих. Пирс поднял взгляд, долго всматриваясь в лицо собеседника, словно выискивал там хоть тень колебания. Но в конце концов произнёс хрипловато:

– Говори.

Сергей позволил себе еле заметную усмешку и медленно окинул взглядом собравшихся. Стратег кампании, Уитмер, сам Пирс, Джефф, Крис, Добби – все замерли, уставившись на него, будто сцена превратилась в театр, где ждали единственного актёра.

И тогда прозвучало:

– Используем "бомбу замедленного действия".

Воздух словно застыл, затвердел. Мгновение назад оживлённые взгляды сменились растерянностью. Словно кто-то распахнул окно и впустил резкий зимний сквозняк.

Этим термином называли тщательно скрытую правду, которую Уитмер всеми силами пытался замести под ковёр: настоящую причину продажи "Харбор Лобстер". За громкими формулировками о "стратегических изменениях" скрывалось куда более неприятное – отказ от бренда из-за того, что его основная клиентура, афроамериканцы, сочтена малоприбыльной.

– Что ты…, – начал было Уитмер, но слова застряли в горле.

Сергей говорил спокойно, почти мягко, и от этого его фразы звучали ещё острее:

– Подобные вещи не закапывают и не передают другим. Если оставить эту мину, она рванёт позже и заденет всех.

Мысль была прозрачной: лучше контролируемый взрыв сейчас, чем разрушительная детонация в будущем. Если "Акула" или кто-то ещё решит копнуть глубже, всплывшая правда ударит в самое сердце, да ещё и выставит виновным того, кто оказался рядом. В мире хедж-фондов мстить – правило, а не исключение. Ударишь – получишь ответ. Промолчишь – тебя сочтут слабым.

В зале запахло холодным потом и озоном, как перед грозой. И стало ясно: Сергей предлагал рискованный, но единственный способ обезвредить скрытую угрозу – самому поджечь фитиль. Ситуация требовала решительного шага, и решение оказалось сродни удару по двум мишеням одним выстрелом. Самый безопасный способ справиться с бомбой – не прятать её в темном углу, не перекладывать на чужие плечи, а самому взорвать и стереть с лица земли, не оставив ни малейшей тени угрозы.

В зале пахло перегретым пластиком от ламп и терпким кофе из пластиковых стаканчиков. Голоса стихли, будто в комнате разом выключили электричество. Прямой взгляд Сергея Платонова в упор врезался в лицо Уитмера, и слова прозвучали глухо, но твёрдо:

– Если уж взрывать, то самим и в тот момент, который выгоден нам. А этот момент настал. Подорвём мину замедленного действия. И….

Пауза растянулась, словно кто-то вытянул время, заставив сердце заледенеть.

– Используем взрыв в свою пользу.

***

За двадцать пять дней до собрания акционеров начался настоящий шквал дел. Стопки бумаг росли, как снежные сугробы после метели. С утра до позднего вечера – переговоры, расчёты, звонки. Теперь всё крутилось вокруг операции по разминированию.

Уговорить коллег оказалось задачей изматывающей, но в конце концов решение приняли. Иного исхода и быть не могло – сама логика диктовала этот шаг. Оставалось только воплотить его в сжатые сроки.

Раннее утро началось с видеоконференции с маркетинговой командой. Экран мигал зелёными и синими рамками, за которыми скрывались усталые лица, запах дешёвого табака и слабый гул голосов просачивались сквозь динамики. Для инвестиционного банка участие в рекламных кампаниях было делом редким, но здесь речь шла о борьбе за контроль над "Эпикура".

– Ставка делается на шумовой маркетинг, – прозвучало из динамиков.

Идея заключалась в том, чтобы намеренно разбудить общественное возмущение, поднять бурю споров и тем самым привлечь внимание к бренду.

– Работать будем по схеме, похожей на случай с "Тоскана Гарден".

Кто-то воскликнул "А!" – словно в голове щёлкнуло колесико замка. Несколько кивков подтвердили понимание. Скандал с безлимитным хлебом в "Тоскана Гарден" тогда прокатился по Уолл-стрит и захлестнул всю страну. В разгар шумихи на рынок вывели новое меню с бесконечными бутербродами, и в одночасье любопытство толпы превратилось в рекордные продажи.

– Общественное негодование рождает мемы, картинки, шутки, которые расходятся по соцсетям, – разъяснили на встрече. – Это же бесплатная реклама, и к тому же куда мощнее любой оплаченной.

Почему бы снова не использовать такую волну?

– Энергию скандала можно направить на усиление узнаваемости "Эпикура".

Кто-то осторожно спросил:

– А какую именно тему предполагается раздуть?

Ответ ударил по тишине, как тяжёлый камень о гладь воды:

– Истинная причина продажи "Харбор Лобстер". Решение избавиться от бренда объяснялось тем, что его основная аудитория – афроамериканцы – сочтена неприбыльной.

Комната застыла. Даже лёгкое потрескивание динамика стало оглушительным. Лица напротив застыли масками.

– Такой пожар уж точно не потушить малой кровью, – добавили тихо, словно бросая спичку в сухую траву.

Молчание резало слух.

– Самая большая беда новых брендов в том, что о них никто не знает. Этот спор заставит заговорить всех.

Лёд в выражениях коллег начал понемногу таять, но голоса звучали нерешительно.

– А вдруг это слишком?..

– Говорят, плохой рекламы не бывает, но здесь….

Взгляды метались между лицами, и каждый второй смотрел на Платонова так, будто перед ними сидел безумец. Та же реакция, что и вчера. Люди всегда так реагируют – сначала ужас, потом сомнение. Инстинкт подсказывал всем: опасность надо обходить стороной. Но деньги не приносят осторожные шаги – ими зарабатывают те, кто умеет управлять риском, а не прятаться от него. Вся суть высокорисковой стратегии – контролируемый риск с большим потенциалом отдачи. Меры по сглаживанию ударов уже были подготовлены; оставалось только собрать плоды.

– Кричать на крышах не станем, – прозвучало спокойно. – Операция выстроена по чёткой последовательности….

Первое видеосовещание кончилось, и сразу началось второе. На связи появились Уитмер и Пирс, вернувшиеся из командировок; в комнате прозвучал глухой щелчок микрофонов, и разговор перешёл к главному – как именно вытащить на свет правду о том, почему продали "Harbor Lobster": клиентская база, ориентированная на афроамериканцев, была объявлена неприбыльной.

Вариантов было два: признаться самому или позволить признанию выйти как утечке. Прямое заявление – извинения, признание вины, а затем оправдания – выглядело бы неубедительно. Лучше, если кто-то сделает это за компанию; тогда любые доводы компании станут "более естественными". И идеальный кандидат для такой утечки уже стоял в уме.

Shark Capital.

Вопрос о доказательствах не оставался без ответа.

– Материалы наготове, – сказал кто-то в эфире. – Исследование по расходам домохозяйств афроамериканцев было заказано под псевдонимом ещё раньше.

Это и должно было стать приманкой. План состоял в том, чтобы прикрепить эти данные к анонимному письму и подставить его под нос "Акуле".

Скептицизм прозвучал первым.

– Неужели "Акула" клюнёт на такую наживку? – прозвучал неуверенный голос.

Пирс обычно тут же взял бы инициативу на себя и начал бы успокаивать Уитмера, объясняя нюансы. Но сейчас Пирс молчал. Взгляд его через экран был странно сосредоточен, будто за этой тишиной скрывался другой план. И хотя внешне Пирс не пытался остановить, его глаза выдавали напряжение; срабатывала интуиция: у Пирса свои соображения, и они не совпадали с открытой линией.

– Если противник заранее почувствует ловушку, не потеряет ли она силу? – прозвучал практичный вопрос.

– Неважно, – ответили уверенно. – Даже подозревая подвох, "Акула" влезет. Она не боится ловушек – она их использует.

Ловушка для акул строится не как для неопытных: тут не просто подброс приманки, а тщательно продуманный трюк. Если соперник решит "сжечь троянского коня", полагая, что внутри солдаты, а на деле там бомба – проигрыш всё равно неизбежен. Главное – каким окажется сам трюк.

Письмо было отправлено. С экрана исчезли последние полосы текста, и в комнате повисло напряжённое ожидание: теперь оставалось одно – дождаться, когда противник ухватится за наживку. А за окном, казалось, сжималось предчувствие грома: ветер шуршал в ветвях, и где-то вдали зазвонил будильник – маленький удар времени по тонкой поверхности большого дела.

Глава 5

В штаб-квартире "Shark Capital" атмосфера была натянута, словно струна. Сотрудники то и дело бросали настороженные взгляды на стеклянный кабинет на втором этаже, за прозрачной стеной которого возвышалась фигура Декса Слейтера – Великой Белой Акулы. На первый взгляд его лицо оставалось спокойным, почти холодным, но стоило всмотреться внимательнее – сквозь стекло просачивалась едва уловимая угроза, как ледяное дыхание хищника перед броском.

До собрания акционеров оставалось двадцать четыре дня. Баланс сил складывался в пользу Акулы: 40% голосов против 31% у Уитмера. Но висели в воздухе ещё 7% неопределившихся институционалов и 17% розничных инвесторов. Обычно такие мелкие держатели акций редко приходили голосовать. Но в этот раз всё было иначе – скандалы и споры гремели по всей стране, и даже самые равнодушные держатели вдруг потянулись к бюллетеням. Итог мог измениться в любой момент, словно ветер переменил направление.

Мысль грызла изнутри: "Не слишком ли поспешно?" Ведь именно Великая Акула поднял розничных акционеров на ноги, когда предложил пустить средства от продажи "Harbor Lobster" на специальный дивиденд. Но этот козырь растаял прямо в руках – деньги ушли на внезапное приобретение нового бренда. Ход оказался совершенно неожиданным. А затем последовал ударный отчёт, резонансная история с безлимитным хлебом и сэндвичами…. Цепочка шагов, которые предугадать было невозможно. То, что начиналось как уверенный разгром соперника, обернулось изнурительной схваткой.

Теперь это была дуэль, в которой на кону стояла репутация. Поражение означало бы крушение карьеры, превращение хищника в беззубую рыбу в глазах публики.

Рука с силой опустилась на стеклянную поверхность стола. "Трижды…" Ошибка первая – проморгать сделку с покупкой. Ошибка вторая и третья – позволить противнику обернуть отчёт и скандал с хлебом против себя. Но это были уже не ошибки – это были поражения.

Глухой треск пронзил тишину. Стекло со стола сорвалось вниз и разлетелось на осколки, рассыпавшись по полу звонкой россыпью. Острый запах пыли и стекольной крошки ударил в нос.

– Всё в порядке? – в комнату ворвались менеджер проекта и аналитик, ошарашенные грохотом.

– Вы не поранились?..

Они торопливо подбежали, но Великая Акула лишь поднял ладонь, жестом показывая, что помощь не нужна. Движение их ног затихло. Он сместился чуть в сторону, поставил блестящий туфель на острые края и слегка надавил. Стекло жалобно захрустело под подошвой. Закрыв глаза, он позволил себе короткий миг странного удовольствия от этого звука, а затем, распахнув их снова, хищно бросил взгляд на подчинённых.

– Как дела с институционалами?

PM, уже давно державший руку на пульсе переговоров с акционерами и консалтинговыми фирмами, заговорил, будто докладывал присяжному судье:

– Есть движения. Обсуждают корректировку плана по двенадцати местам в совете директоров. Говорят о сокращении до девяти или даже шести. Многие предлагают разделить места поровну, так как курс Уитмера во многом совпадает с нашим.

Разделить совет с Уитмером….

Искры недовольства сверкнули в воздухе, словно перед грозой. Хищный взгляд сузился.

– Что удалось выяснить о Пирсе?

Смена темы прозвучала резко, будто удар плетью. Аналитик вздрогнул и сбился на полуслове:

– Н-ничего нового… только то, что докладывал раньше.

Пирс, управляющий директор "Голдмана", подозревался в том, что именно он строит стратегию "Эпикуры". Слейтер настоял на отдельном расследовании – слишком не вязалась его фигура с образом невидимого режиссёра этой кампании.

Картина, нарисованная в отчёте: человек по прозвищу "Король-Лич". Упорный, въедливый, лезущий в серые зоны сделок, от которых прочие держались подальше. Такой прилипнет и будет точить из тени. Но враг сейчас действовал иначе – напористо, дерзко, открыто, ломая ходы и захватывая внимание толпы.

– Совсем ничего? Ни одной зацепки?

– Ну… есть странное, но это больше похоже на байку, чем на факт….

– Говори.

Аналитик сглотнул и всё же выдавил:

– Поговаривали, что Пирс однажды заключил пари внутри "Голдмана". Ставка была дерзкая – должность MD против другого топа. Предсказал, что новичок обыграет матерого трейдера. Более того… утверждал, что тот сможет показывать точность прогнозов до восьмидесяти процентов.

Глаза Акулы сверкнули.

– Восемьдесят? – голос прозвучал с насмешкой. В реальности подобное считалось невозможным, почти бредом.

И всё же… именно в этой абсурдности угадывалось что-то знакомое. Безумная ставка. Риск, который переворачивает стол. Всё это слишком напоминало нынешнего противника.

– Продолжай.

– Сложно проверить… но слухи гласили, что новичок действительно выиграл, показав результат почти в восемьдесят процентов. А в недавней истории с "Генезисом" якобы умудрился вытащить доходность свыше шестисот процентов.

Аналитик замялся, боясь выглядеть смешным:

– Не утверждаю, что правда. Просто пересказал то, что слышал от источника в "Голдмане".

– Тогда не пора ли пробить эту историю через другие каналы?

Слова прозвучали мягко, но в них сквозила сталь. Запах холодного стекла и жжёного кофе, треск осколков под сапогом – всё слилось в один гулкий аккорд. Настоящая буря только набирала силу.

В кабинете на втором этаже, за холодной прозрачной стеной, сидел Декс Слейтер, Великая Белая Акула. Его пальцы тихо постукивали по лакированной поверхности стола: "тук-тук-тук". Каждый удар отзывался в ушах сотрудников, будто тяжёлый метроном, отмеряющий время до грядущего суда.

Аналитик, переминаясь с ноги на ногу, наконец выдохнул:

– Странно одно…. Все мои контакты в "Голдмане" повторяют почти одно и то же.

Слова прозвучали так, словно даже сам он не верил в услышанное. В воздухе запахло скепсисом и нервным потом. Возникла мысль: не сам ли Пирс запускает эти слухи, расплетая сети намеренно? Цель оставалась туманной, но нить казалась слишком ценной, чтобы рвать её сразу.

Слейтер не стал осаживать подчинённого. Хриплый голос разрезал тишину:

– Хорошо. Копай глубже. Иногда жемчуг скрывается в грязи.

Даже обрывочные слухи могли оказаться осколками чего-то большего. Считать их пустотой – роскошь, которую нельзя было себе позволить.

PM осторожно подал голос:

– Что дальше? Попробовать переговоры?

Под "переговорами" подразумевалась сделка: разделить места в совете с Уитмером. Но ничья в такой битве была равна поражению. Белая Акула не допускал компромисса, где вкус крови подменялся пресной водой.

В кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь жужжанием кондиционера и редким скрипом стула.

– Как продвигается проверка сделки с "Гавань Лобстер"? – голос Слейтера прозвучал глухо, но твёрдо.

Запах морской соли будто ожил в памяти – слишком уж странно выглядела та продажа. Слишком поспешно, слишком нелепо.

– Пока особых результатов нет. Но разве продажа не пошла на приобретение?

– Даже так, не кажется ли странным время?

– Время?..

– Да. Если хотели средства для покупки бренда – зачем спешить до собрания? Логичнее было дождаться голосования. Но они торопились. Это значит, у них была причина рискнуть. Причина, которую мы ещё не нашли.

Инстинкты шептали Слейтеру: разгадка кроется именно здесь.

Снова прозвучал сухой перестук пальцев по столешнице. Затем приказ:

– Узнайте, когда начались переговоры о покупке "Дабл Крэб Хаус".

– Точную дату?

– Нет. Очерёдность.

– Очерёдность?

– Что было первым – продажа или приобретение? Если Уитмер говорит правду, покупка должна предшествовать продаже. Но если наоборот… это уже доказательство.

В этот момент Слейтер заметил, как один из аналитиков замялся, словно держал что-то за щекой.

– Что ещё?

– Ну… пришло странное письмо.

– Письмо?

– Да, сейчас покажу.

Экран планшета ожил мягким светом, и вскоре перед всеми высветился текст электронного письма – анонимного, резкого, адресованного на официальный ящик "Шарк Кэпитал". В электронной почте, пришедшей на официальный ящик, содержалось нечто совершенно неожиданное. Прикреплённый файл оказался копией исследования, заказанного "Эпикурой" в одной из частных аналитических фирм.

– Документ анонимный, достоверность под вопросом…, – голос аналитика дрожал, будто в нём боролись осторожность и азарт.

Слейтер, Великая Белая Акула, развернул отчёт и погрузился в чтение. Листы, испещрённые цифрами и диаграммами, шуршали под пальцами, будто предвещая бурю. Глаза его становились всё шире с каждой строкой.

– Исследование поведения чёрных потребителей? – голос прорезал тишину, как лезвие.

Документ целиком был посвящён только этой аудитории: структура расходов домашних хозяйств, частота посещений ресторанов в кварталах с преимущественно чернокожим населением, тонкости повседневного потребления. Никаких других групп – словно весь мир сузился до одного сегмента.

В воздухе будто запахло озоном – интуиция Слейтера включилась, как сигнал тревоги. На последних заседаниях по управлению рисками всё чаще всплывала тема дискриминации и грядущих проверок. Гражданские движения усиливались, рынки дрожали. И тут – отчёт, вырванный словно из сердца проблемы.

"Неужели "Эпикура" решила отступить от чёрных клиентов?" – мысль била в висок.

Если так, пазл складывался: таинственная продажа "Гавань Лобстер", скрытность, отсутствие внятных комментариев. И всё это на фоне движения за права, когда любая тень дискриминации превращалась в ураган.

Если догадка верна – последствия будут сокрушительными. Стоило лишь вытащить это наружу, и доверие к Уитмеру рухнет, словно карточный домик.

– А если это ловушка? – осторожный голос аналитика нарушил нарастающее напряжение.

Взгляд Слейтера метнулся к нему. Тот заговорил торопливо, оправдываясь:

– Слишком уж удобно всё складывается. Не могли ли они сами подкинуть нам это, чтобы сбить с пути?

Белая Акула усмехнулся уголком губ. Так могла рассуждать только зелёная третьегодка.

– Возможно, ловушка. Но даже если так – обходить её стороной нет смысла.

– Простите?..

– Главное – понять, для чего её поставили, и превратить яд в лекарство.

Аналитик замялся.

– Может, это подделка? Мы обнародуем, а они предъявят оригинал и выставят нас лжецами.

– И что тогда?

– Потеряем доверие.

Репутация фонда – хрупкий сосуд. Одно пятно могло перечеркнуть годы. Ошибись – и не только собрание акционеров будет проиграно, но и сам "Шарк Кэпитал" окажется в списке ненадёжных игроков.

Слейтер, однако, чувствовал только азарт. Даже самое ядовитое растение, если знать, как обращаться, способно лечить. В его голове уже рождался план, как превратить угрозу в оружие.

– Назначьте эфир, – бросил он PM-у. – Чем раньше, тем лучше.

***

На следующее же утро ведущие экономического телеканала анонсировали особого гостя. Вечером того же дня Великая Белая Акула снова вышел в эфир – и мир услышал новости, от которых запахло грозой.

На экранах делового ток-шоу "Capital Insight", обычно остававшегося в тени более громких передач, вдруг вспыхнул яркий свет прожекторов. Камеры мягко скользнули по студии, выхватывая строгие линии мебели, отражения в полированном стекле столов, и остановились на фигуре Декса Слейтера, Великой Белой Акулы.

Выбор этого шоу выглядел странным – рейтинг невысокий, известность ограниченная. Но у Слейтера была своя причина: именно здесь можно было выйти в эфир быстрее всего. Времени оставалось мало, и каждая минута напоминала звон раскалённого металла в кузнечных клещах.

– Уже не первый год утверждаю: в истории с продажей "Гавани Лобстер" скрывается тайна! – его голос гремел в студии, отдаваясь эхом от стен.

– Ах, о том случае? – ведущий чуть приподнял бровь. – Вы ведь тогда привели любопытное сравнение.

– Верно. Я сказал, что это похоже на управляющего, который спешит сбыть здание, не показывая, что внутри, и к тому же за бесценок.

– Но разве истина не была озвучена? По словам генерального директора, деньги пошли на приобретение нового бренда….

Улыбка Слейтера стала едва заметной, как тонкая трещина на стекле.

– А если всё наоборот?

– Наоборот?..

– Если продажа была вызвана отчаянием, а история с приобретением – лишь дымовой занавес?

– То есть само объяснение – это ширма?

Белая Акула кивнул, словно ставил точку.

– В наших руках оказались доказательства. Хотите, покажем?

Лицо ведущего на миг застыло в недоумении – подобное предложение выбивало почву из-под ног.

– Понимаете… у нас не было времени проверить достоверность….

Обычно любой материал тщательно проходил редакционные фильтры, каждое слово взвешивалось. Но Слейтер требовал нарушить правила и показать всё здесь и сейчас. До собрания акционеров оставалось меньше двадцати дней. Ждать он не собирался.

В стороне, за пределами кадра, помощник из его команды уже сжимал в руке серебристую флешку. Продюсер наклонился к нему, шепча на ухо, споря – пускать в эфир или нет.

Слейтер же сидел спокойно, будто всё уже решено. Он знал: отказаться теперь – значит вызвать негодование зрителей. Подогреть любопытство и оборвать на полуслове? Такой шаг обернётся скандалом. А если этот канал откажется, конкуренты ухватят шанс и выведут Акулу на свои экраны.

После паузы, напряжённой, как гул трансформатора, в ухе ведущего прозвучала команда.

– Мы обязаны предупредить, – сказал он, стараясь держать голос ровным, – что предоставленные материалы не были проверены нашей редакцией и транслируются исключительно по инициативе "Шарк Кэпитал".

На экране загорелась надпись-дисклеймер, и изображение резко сменилось.

На экране, словно из тумана, возникло изображение, сделанное с орбиты. Серо-зелёные квадраты пригорода складывались в узор улиц, а среди них выделялось здание – штаб-квартира "Double Crab House". Камеры уловили каждый отблеск крыш, каждую тень от деревьев, будто воздух сам дрожал от приближения к разгадке.

Голос за кадром прорезал тишину студии:

– Перед вами спутниковый снимок главного офиса "Double Crab House".

В мире хедж-фондов такие кадры ценились дороже золота. По ним угадывали урожайность полей, вычисляли объёмы выпуска на заводах, предсказывали выручку магазинов, просто подсчитав машины на стоянке. Но снимки, что использовали фонды, были несравнимы с общедоступными: если обычный спутник давал картинку с разрешением в пятнадцать метров на пиксель, то здесь каждый пиксель равнялся тридцати сантиметрам – резкость, от которой кружилась голова. И обновлялись они так часто, что создавалась иллюзия прямого эфира.

– Обратите внимание: в обычные дни посетителей здесь почти не бывает…, – экран ожил, и кадры начали сменять друг друга, каждый с новым числом в углу.

И вдруг – резкая пауза. На одном из снимков к зданию потянулась вереница чёрных машин, блестящих лакированными боками.

– Несколько месяцев назад камеры стали фиксировать регулярные визиты кортежей. Эти автомобили предположительно связаны с процессом сделки.

В воздухе повисло напряжение. Во время слияний и поглощений подобные приезды – дело привычное: сюда наведываются топ-менеджеры, юристы, банкиры, консультанты. И почти всегда пользуются одинаковыми, неприметными чёрными машинами напрокат.

– Проверка прокатных агентств показала: в те дни автомобили брали сотрудники "Голдмана" и "Эпикуры". Но главное – даты.

Белая Акула указал пальцем в угол экрана, где мерцала цифра.

– Эти визиты фиксируются начиная с марта. Мы поднимали архивы вплоть до 2013 года – ничего подобного прежде не наблюдалось. Значит, именно весной начались реальные шаги к поглощению "Double Crab House".

Ведущий нахмурился.

– Но ведь совет директоров "Эпикуры" одобрил продажу "Гавани Лобстер" ещё в сентябре прошлого года…

– Верно. То есть продажа произошла раньше, а поглощение началось только потом. Уитмер утверждал, что сделка нужна ради покупки нового бренда. Но эта версия не совпадает с хронологией, которую показывают снимки.

В студии стало тише – слышно было, как шелестит бумага в руках ассистентов за кулисами.

– Однако одного этого недостаточно, – заметил ведущий, глядя на экран. – Ведь не исключено, что делегация пользовалась другими машинами. Или же представители "Double Crab House" сами приезжали к "Эпикуре".

– Конечно, эти снимки – не окончательное доказательство. Но в череде сомнительных совпадений появился ещё один штрих. Недавно в Shark Capital поступила анонимная информация.

Кадр сменился. Теперь зрителям показали копию письма, словно вырванного из чьей-то переписки.

– Этот отчёт свидетельствует: "Эпикура" проводила исследования пищевых привычек афроамериканцев. Только этой группы. Ни одной другой.

На лице ведущего проступила жёсткая складка.

– Странно… почему именно эта аудитория?..

– Все, кто знаком с "Гаванью Лобстер", знают: основная клиентская база сети – афроамериканцы.

Слово "раса" прозвучало в студии, как металлический звон. Воздух будто сгустился, и даже камеры замедлили дыхание. В Америке подобные темы требовали осторожности, словно хождения по хрупкому льду. В студии повисла густая тишина, нарушаемая лишь ровным гулом камер и еле слышным треском наушников у ведущего. Белая Акула говорил медленно, словно каждое слово выверял на весах, и в голосе его звучала уверенность, от которой становилось не по себе.

– В последнее время в обществе всё чаще поднимается тема системной дискриминации афроамериканцев. Особенно пристально стали разбирать экономическую сторону этой проблемы, – прозвучало в эфире.

При слове "раса" ведущий заметно напрягся. Лицо его словно окаменело, черты заострились, взгляд стал тяжелее. Но Белая Акула, будто не замечая этого, продолжил, не позволяя разговору свернуть в сторону.

– Крупнейшие компании всё чаще подвергаются критике за то, что уходят из афроамериканских районов или резко сокращают инвестиции, прикрываясь объяснением о "низкой рентабельности". В этом ряду можно назвать телекоммуникационные фирмы, банки, сети ритейла, даже медицинские компании. А результат один – у миллионов людей ограниченный доступ к интернету, банковским услугам, магазинам и здравоохранению.

Перечислив всё это, он сделал паузу, позволив словам осесть в сознании зрителей, а затем тихо, но жёстко подвёл к сути:

– Есть серьёзные основания полагать, что "Эпикура" поступила так же, отказавшись от "Гавани Лобстер".

Ведущий приподнял брови.

– Вы хотите сказать, что компания сознательно ушла из районов с преобладающим афроамериканским населением?

– Именно. Причём уход этот был не спонтанным, а тщательно просчитанным. Они проанализировали прибыльность клиентов из этой группы и решили, что бизнес нерентабелен. Продажа бренда – это и есть фактический отказ, пусть и замаскированный.

Воздух в студии стал сухим и напряжённым. Осветительные приборы жгли кожу, создавая ощущение раскалённого пространства, где каждое слово могло превратиться в искру.

– Это очень серьёзное обвинение, – голос ведущего прозвучал жёстко, почти глухо.

Подобные заявления были сродни минному полю: один неверный шаг – и взрыв. Обвинение корпорации в расовой дискриминации могло стать её концом, репутационной катастрофой, от которой не оправиться.

Белая Акула кивнул, будто соглашаясь с опасностью сказанного.

– Да, это рискованная гипотеза без прямых доказательств. Но именно об этом говорил анонимный источник, передавший нам материалы.

Он словно сделал шаг назад, искусно снимая с себя часть ответственности. Казалось, он лишь пересказывает чужие слова, осторожно перекладывая груз обвинений на невидимого свидетеля.

– Проверить личность информатора оказалось невозможно – он тщательно сохранил анонимность. Запрос в исследовательскую фирму тоже не принёс результата: там сослались на конфиденциальность клиента. Мы предприняли всё возможное, чтобы удостовериться в подлинности сведений, но окончательного подтверждения нет.

Так он перечислял предпринятые шаги – словно показывал зрителям, что действует предельно осторожно и объективно. Не утверждал напрямую, а лишь задавал вопросы, оставлял пространство для сомнений.

Но ведущий, привыкший различать подтексты, смотрел с недоверием.

– Даже простое озвучивание непроверенной информации может нанести непоправимый ущерб другой стороне. Неужели именно на это и направлены ваши действия?

Слова звучали как вызов. Для телеканала подобная тема была опасной: одно неверное движение – и в адрес редакции посыплются обвинения в безответственности.

– Не пытаетесь ли вы, прикрываясь осторожными формулировками, лишь посеять подозрения, избежав ответственности? – прозвучал следующий вопрос.

Белая Акула чуть усмехнулся, уголок губ дрогнул.

– Это естественная мысль. Конечно, эти сведения выгодны мне.

Сказав это, он не стал отрицать очевидного. Но тут же изменил интонацию: голос стал твёрдым, как сталь, и прозвучал так, будто дальше последует нечто решающее. В студии запахло раскалённым воздухом, словно лампы прожекторов выжигали не только лица участников, но и правду, которую предстояло услышать. Белая Акула заговорил не как финансист, играющий миллиардами на рынке, а как совладелец, обратившийся напрямую к тем, кто держал акции и, значит, имел право требовать ответов.

– Здесь речь не о цифрах и не о стратегии, – прозвучало его твёрдое заявление. – Важен один-единственный вопрос: правда.

Попытка уничтожить компанию на одних лишь слухах заслуживала бы осуждения, и он это знал. Но если за этими слухами скрывался весомый аргумент? Тогда всё менялось.

– Если хотя бы часть этих подозрений верна, – продолжал он, – то это не просто просчёт в управлении. Это плевок в корпоративную этику, в основы социальной ответственности. Инвесторы обязаны знать правду. И не только они – потребители тоже.

Так он выстроил свою защиту: право акционеров знать. Право общества знать.

– Более того, если приобретение бренда стало лишь прикрытием сделки и настоящую причину скрыли, – голос его зазвенел металлом, – то это прямое предательство доверия акционеров. Закрывать глаза на подобное – значит самим становиться соучастниками.

Ведущий нахмурился:

– Но что, если всё это окажется неправдой?

– Именно поэтому я пришёл на этот эфир, – ответ прозвучал с почти ледяным спокойствием. – Эта история затрагивает каждого акционера, и правда должна быть обнародована. Но раскрыть её могу не я. Настоящие ответы – у "Эпикуры".

Белая Акула взглянул прямо в камеру, его глаза сверкнули под жарким светом софитов.

– Требую официального заявления, – произнёс он с нажимом. – Так ли это на самом деле или всё ложь?

Здесь и раскрылась его истинная стратегия: бросить вызов и заставить "Эпикуру" оправдываться.

– Если с их стороны всё чисто, пусть скажут об этом открыто. Как акционер, именно этого исхода и жду, – добавил он, будто подбрасывая в топку угли.

Теперь бремя доказательств переходило на противника. Если материал оказывался подделкой – достаточно было извиниться и свалить вину на таинственного осведомителя. Но если окажется, что всё правда… "Эпикура" начнёт суетливо замазывать пятна, совершая новые ошибки. А сокрытие всегда страшнее проступка.

– Если окажется, что компания невиновна, а обнародованная мной информация нанесла ущерб, – слова легли тяжёлым приговором, – я принесу официальные извинения, сниму свою кандидатуру в совет и приму любые юридические последствия.

Но в воздухе витало чувство: этого не случится. Слишком многое указывало на то, что "Эпикура" далеко не безгрешна. Даже если они упрямо станут твердить о своей невиновности и обвинят Белую Акулу в клевете, хуже для него не будет – судебные тяжбы вытянут наружу доказательства, которые корпорация так стремилась прятать.

– Буду ждать ответа "Эпикуры", – заключил он, обрушив на студию свой последний залп.

Эфир оборвался, словно захлопнулась массивная дверь, оставив зрителей с раскалёнными мыслями и вопросами.

А далеко от телекамер, в тишине, Сергей Платонов позволил себе еле заметную улыбку. Крючок заглочен. Теперь предстояло настоящее представление – с размахом, сопоставимым уже не с бесконечными караваями хлеба, а с залпами орудий, грохочущих на всю страну.

Глава 6

Экран ноутбуков и телефонов полыхал, словно от удара искры в сухую траву – интернет вспыхнул в одночасье. Достаточно было одного намёка Белой Акулы: "Эпикура продала Harbor Lobster, где слишком много чернокожих посетителей, не приносящих прибыль".

Сеть закипела.

– Вести бизнес по цвету кожи? Это что, снова 1814-й?

– Они ещё и прибыльность клиентов просчитали, перед тем как решение принять! Настоящий расовый отбор.

– Семейные рестораны убыточны, говорите? А как же Toscana Garden, которую тут же возродили?

Комментарии хлестали, как пощёчины:

– Мусор, а не компания. И смешнее всего – у них директор-то чернокожий, а своих же клиентов под откос пустили ради белых.

Белая Акула так и не подтвердил подлинность документа, но и не опроверг. Достаточно было самой возможности – и недовольство разрослось, как пожар, в котором трещали сухие балки общественного мнения.

Не все, впрочем, поверили в столь прямолинейный расизм. Звучали и осторожные голоса:

"Это обычный чёрный пиар перед выборами…"

– Разбрасываться такими обвинениями без доказательств – безответственно.

– Надо послушать обе стороны, прежде чем судить о столь деликатном вопросе.

Но в противовес – крики:

– Тогда пусть скажут хоть что-то!

– "Эпикура" даже не пытается оправдаться. Разве это не ответ?

– Эти идиоты слили целый бренд только потому, что им не нравились чернокожие клиенты!

– Бойкот! Эта белая корпоративная мразь не получит ни копейки!

– Вот список брендов, которые принадлежат "Эпикуре".

Шторм негодования только нарастал.

И всё – из-за катастрофической реакции самой корпорации. В ситуации, когда первые часы решают судьбу, они ограничились одной сухой фразой для прессы: "Это безосновательно". Ни пресс-конференции, ни аргументов, ни попытки защитить честь компании. Пустота.

На фоне молчания клеймо "расистской корпорации" прилипло намертво. Громыхали хэштеги:

– Не валите собственное неумение на чернокожих клиентов! "LobsterGate BLM"

– Harbor Lobster был рестораном детства, а стал символом дискриминации. "Epicura_Racism_OUT"

– Даже чернокожие могут притеснять чернокожих…. "BlackLivesMatter"

– Я против этого расизма! "BLM"

– Корпоративные кабинеты насквозь пропитаны предвзятостью. Единственный способ проучить таких – ударить по кошельку. "BoycottEpicura"

Так тема всколыхнула движение Black Lives Matter. С 2014 года оно уже громыхало по стране: огромные митинги, громкие лозунги, и хотя пламя чуть стихло, этот скандал вновь подбросил в костёр сухих дров.

Теперь дело вышло на национальный уровень. Заголовки газет, крики в ток-шоу, тысячи постов – всё слилось в гул, в котором было больше гнева, чем рассудка.

В офисе, пахнувшем перегретым пластиком и кофе, который никто не допил, повисла вязкая тишина. За стеклом, тускло отражая неон, сидел Уитмер – осунувшийся, с мраморно-бледным лицом. Беспокойство съело его за несколько дней, добавив десяток лет к возрасту.

Сухой голос нарушил молчание:

– Есть что-то ещё?

Ответ прозвучал мягко, но уверенно, как щелчок карты о стол:

– Всё под контролем. Не волнуйся. Туз в рукаве ещё остался.

План был выстроен, словно часы – каждое колесико на месте, каждый шаг рассчитан до мелочей. Напоминание об этом встретило скептический вздох.

– Но ведь нет гарантии, что сработает, – голос Уитмера прозвучал глухо, будто застрял где-то в горле.

Лицо его было каменным, с налётом усталости и сожаления. Когда замысел только обсуждался, он кивал с воодушевлением, словно видел перед собой спасение. Но теперь, когда скандал разросся, уверенность растворилась, оставив только дрожь в глазах. И это было понятно: на него, как на генерального директора, сыпался весь поток обвинений, грязи и насмешек.

– Этот шаг не просто снимет последствия. Если получится – он принесёт куда больше, чем одна выигранная кампания, – прозвучало твёрдо и холодно, как щёлкнувший замок.

Такое объяснение и убедило Уитмера в самом начале. В случае успеха его ждало не только кресло главы компании, но и взлёт на вершину карьеры, триумфальное возвращение. "Эпикура" становилась шансом превратить двадцать лет труда – его личное детище – в величайшее творение, признанное всей отраслью.

Идея, что любимое "дитя" поднимется на самую вершину, зажгла его тогда. Но теперь он сидел бледный, напуганный, будто предчувствовал бурю, от которой некуда укрыться.

Промедления больше не было смысла терпеть – кости уже брошены.

– Нужно выбрать площадку. Сегодня и закончим, – прозвучало с нажимом.

Напротив, Пирс тоже выглядел неважно. Сама схема возражений у него не вызвала, но взгляд в последние дни стал колючим, почти враждебным – словно напротив него сидит не человек, а хищник. Остальные в комнате тоже выглядели выжатыми, будто в них вычерпали всю энергию. И только один участник совещания сохранял азарт, наслаждаясь происходящим.

На столе лежала кипа бумаг – заявки от СМИ, переданные пиар-отделом. Смартфон с бегущими новостями и раскалёнными комментариями был отложен в сторону. Три дня прошло с последнего официального заявления "Эпикуры". До сих пор журналистам бросали лишь сухое "голословные обвинения". Но момент, когда нужно было перехватить инициативу, неумолимо приближался.

Задача сводилась к одному – выбрать правильную сцену для выхода.

– Ведущий должен быть известным, харизматичным…. Так, этот слишком затянутый, отбрасываем, – пальцы привычно отодвигали ненужные листы в сторону.

– Прошу прощения, Пирс, – раздалось чуть мягче, – но если выходить придётся лично, лучше подобрать площадку под мой темп.

Уголки губ дрогнули, обозначив невольную улыбку. Решение принято – говорить от лица компании будет он. Для постороннего это выглядело бы безумием: новичок, самозванец? Но у этого шага были свои причины.

Взгляд скользнул к Уитмеру.

– Если вы хотите сами выступить, ещё не поздно.

Тот тяжело покачал головой. Слишком уж не его это роль. Речь у него всегда выходила неуклюжей, а теперь страна буквально ждала малейшей ошибки, чтобы растерзать "расиста-гендиректора".

Уитмер понимал – появиться на экране самому было равносильно самоубийству. Ошибись он хоть в одном слове перед камерами – и вся компания рухнула бы в пропасть, из которой не подняться. Потому именно "Голдман" обязан был взять удар на себя.

Стоило бы промахнуться представителю фонда – "Эпикура" всегда могла бы отмежеваться, сухо заметив: "Это ошибка Голдмана, а не наша официальная позиция".

Взгляд скользнул по тем, кто сидел за столом: Пирс, Джефф, Крис, Добби. Ни один не поднял руку. Воздух в комнате сделался вязким, словно пропитанным страхом, и даже шелест бумаг казался громким. Никто из них не хотел идти под яростный град чужой злобы. Но проблема крылась не только в трусости – все они были белыми.

Отправить белого человека оправдываться в прямом эфире: "Нет, мы не дискриминировали чернокожих"? Само по себе – скандал. Волна негодования накроет ещё до того, как прозвучит первая фраза. Потому Пирс и не рвался в бой.

Здесь требовался иной образ. Фигура, способная вызвать доверие. Человек, который сам понимает тяжесть предвзятости, но способен говорить холодно и рассудочно. Так выбор стал очевидным. Да и в целом, русского было не жалко.

Альтернатива оставалась всего две: Пирс или Уитмер. Ни один не хотел оказаться на растерзание публики. Значит, дорога открыта. Наступал час первого выхода на большую арену. Время перевернуть рассказ, ударить в самое сердце Белой Акулы и, используя его имя, вознести своё.

На столе громоздилась стопка заявок от телеканалов. Бумага источала запах скандала, пальцы скользили по гладким листам. Одно название вдруг зацепило взгляд.

"CNBC Capital Insight. Специальный выпуск: Shark Capital против Epicura. Живые дебаты один на один."

Схватка лицом к лицу с Белой Акулой? То самое, что нужно.

***

Программа, выбранная Сергеем Платоновым, "Capital Insight", никогда не считалась лидером рынка. Но именно здесь Декс Слейтер впервые вынес на свет обвинения в расовой дискриминации. Символизм был слишком очевиден, чтобы пройти мимо.

Идею организовать "дуэль" предложил ведущий Лоусон. Его глаза блестели азартом:

– Такое на Уолл-стрит бывает раз в десятилетие! Это может стать второй битвой Акмана и Айкана!

Упоминание той истории вызвало дрожь воспоминаний. Всего год назад два титана Уолл-стрит – Билл Акман и Карл Айкан – сцепились в прямом эфире. Акман громогласно обвинил компанию "Гербалайф" в том, что её бизнес – пирамида, и начал масштабную атаку короткими продажами. В ответ Айкан купил солидный пакет акций "Гербалайфа" и обрушил удар на голову давнего соперника.

Вражда их тянулась много лет, ещё с тех времён, когда суд обернулся поражением Айкана, заставившего его выплатить Акману огромные деньги. Семь лет Карл выжидал момента отомстить – и дождался.

Эфир тогда стал настоящим театром – напряжение, словно электричество, потрескивало в воздухе, зрители глотали каждое слово, а биржевые индексы дрожали вместе с голосами спорящих. На экранах прошлогоднего эфира гремели слова, от которых студийные микрофоны, казалось, звенели медным холодом. Карл Айкан, с каменным лицом и насмешливым прищуром, публично назвал Билла Акмана "лгуном" и насмешливо обронил: "хнычущий мальчишка с школьного двора". Воздух будто наполнился запахом железа и озоном. В ответ, едва сдерживая ярость, Акман ударил обратно: "человек, для которого обещания – пустые клочки бумаги, у которого нет ни капли чести".

Этот обмен был не просто словесной перепалкой – это был удар грома посреди ясного неба, и всё Уолл-стрит затаило дыхание.

Теперь же вокруг "Эпикуры" разгоралось не менее драматичное действо. Лоусон, ведомый азартом, протолкнул предложение в эфир, и оно получило одобрение. "Шарк Кэпитал" даже ответила согласием. Казалось, всё складывалось.

Но возникла загвоздка: глава "Эпикуры" Уитмер не собирался выходить к камерам. И вдруг – неожиданный поворот. Поступило сообщение:

"Однако генеральный директор Уитмер лично участвовать не будет. От лица компании выступит сотрудник департамента слияний и поглощений Голдмана, занимавшийся сделкой."

Разочарование на лице Лоусона мелькнуло лишь на миг. Мысль о стратегии "Эпикуры" стала очевидной: компания оставляла для себя запасной выход. Прямое столкновение Уитмера и Белой Акулы было бы шоу века, искрами, способными поджечь весь финансовый мир. Но и эта версия оставалась лучше полного молчания.

– Кто же именно выйдет в эфир? – последовал уточняющий запрос.

Ответ прозвучал сухо: "Аналитик, напрямую занимавшийся продажей бренда".

Уточнение обожгло слух. Для журналиста, знавшего внутреннюю кухню, это звучало нелепо. Аналитик? В мире MA это, как правило, ступень самая низкая, черновая работа, не статус для битвы с акулой Уолл-стрит.

– Не нравится? Ну что ж, тут уж ничего не поделать…, – прозвучало с другой стороны.

Лоусон, словно обожжённый, поспешно возразил: – Нет, нет! Нужно лишь обсудить это с продюсером.

Совещание прошло стремительно. Идеальным вариантом, разумеется, оставалась дуэль Уитмера и Белой Акулы. Второй по силе – выход топ-менеджера, человека с весомым именем. Но время поджимало, и продюсер резюмировал без колебаний:

– Берём. "Эпикура" до сих пор молчала. Мы первыми получим их позицию – и это уже победа. Останется убедить Белую Акулу.

В студии пахло свежесваренным кофе, режиссёр за стеклом ритмично щёлкал ручкой, и Лоусон снова набрал номер.

Реакция Белой Акулы была предсказуема: "Хотите, чтобы я спорил с каким-то аналитиком?" – в голосе слышалась насмешка.

Лоусон выкрутился мгновенно: "Разумеется, нет. Если хотите, со стороны вашей компании тоже может выступить аналитик равного уровня".

Так могла выйти дуэль "младших" – не то, о чём мечтали зрители, но всё же событие. Однако неожиданно последовал ответ, от которого у Лоусона перехватило дыхание:

– Нет. Я выйду сам.

– Что? – вырвалось прежде, чем успел сдержаться.

– Если вас это не устраивает, то откажусь.

– Нет-нет! Мы будем в высшей степени рады!

Так Белая Акула решила выйти на арену собственноручно. И соперником её станет всего лишь молодой аналитик из Голдмана.

Последний звонок Лоусона прозвучал коротко, с сухим официозом, но голос дрожал от напряжения:

– Завтра, 20:00. Прямой эфир. Просьба быть в студии за час до начала.

***

Вечер выдался тяжёлый, липкий от напряжения. Стрелки на циферблатах замерли у отметки 19:00, когда Декс Слейтер шагнул в здание телеканала CNBC. Вестибюль встретил его запахом свежесваренного кофе, холодком кондиционеров и приглушённым гулом кабелей, прячущихся под потолком.

– Господин Слейтер, сюда, – вежливо, но торопливо указала дорогу сотрудница канала.

Знакомая гримёрка встретила его приглушённым светом софитов и запахом пудры. Кисточки визажиста едва касались кожи, оставляя лёгкий, почти невесомый след. Однако мысли Декса не знали покоя – клубились и рвались, словно тёмные птицы.

"Как же отреагирует "Эпикура"?" – этот вопрос прожигал сознание.

Недавняя сенсация, выведенная им в свет, стала подарком судьбы, шансом всей жизни. Для "Эпикуры" же – ударом, тяжёлым, как молот. Страна бушевала, общественное мнение единым хором заклеймило компанию предателями. Даже акционеры поспешили отвернуться, будто от заражённого тела.

В основе скандала лежало обвинение: будто бы прибыльность клиентов в "Эпикуре" оценивали по цвету кожи и вели бизнес, опираясь на такие данные. Подобная практика казалась чудовищной, немыслимой, и волна негодования захлестнула всё.

Но кое-что в этой истории не укладывалось в привычную логику. Источник утечки оставался тенью – неясным, неуловимым. Две версии крутились в голове: донос от инсайдера или же намеренный слив самой компании.

"Скорее всего – инсайдер", – склонялся Слейтер.

Обвинения в расовой дискриминации сами по себе смертельны. Даже если позже они опровергнуты, пятно позора уже невозможно смыть. С какой стати "Эпикуре" самой вытаскивать наружу такую бомбу?

Тем более их реакция выглядела откровенно провальной. Лишь одно короткое заявление: "Обвинения беспочвенны". Ни объяснений, ни попытки успокоить публику. Тишина, усугубляющая подозрения. И всё же осторожность не отпускала. "Эпикура" прежде вела себя непредсказуемо. Исключать и второй вариант было нельзя.

А что, если это хитрая ловушка? Что, если вброс оказался ложным, и вскоре они громко заявят: "Белая Акула пыталась нас уничтожить недостоверными данными"? Ход рискованный, но при Пирсе – возможно всё. Этот человек умел действовать так, что невозможно было угадать следующий шаг.

Именно поэтому Слейтер держал дистанцию: он лишь вынес обвинения на публику, но оставил себе лазейку, подчеркнув, что данные не подтверждены. В итоге удар пришёлся по "Эпикуре", а "Шарк Кэпитал" оказалась на гребне волны.

Но теперь ситуация менялась. "Эпикура" неожиданно согласилась выйти в эфир. Для чего? Что собирались доказать?

Единственный разумный вариант – попытка доказать невиновность. Скорее всего, они будут твердить, что документы сфальсифицированы, предъявят какие-то свидетельства, подкрепят доводы графиками и цифрами. Странно лишь одно: почему понадобилось столько дней на подготовку?

Разве что удар был столь внезапным и сильным, что внутри компании царил хаос. Тогда промедление ещё можно объяснить. Но даже это не снимало чувства странности, липкой, тянущейся нитью в воздухе.

Слейтер провёл ладонью по щеке, смахивая невидимую пыль. Что-то в этой истории оставалось неправильным, как фальшивая нота, звучащая среди выверенной симфонии.

Слишком грубо, слишком неряшливо для той "Эпикуры", что раньше умела держать удары. Компания, побеждавшая трижды из трёх, вдруг показала трещины – и это не давало покоя Слейтеру. Непривычная дрожь сомнения скользнула под кожу.

– Пора, – резкий голос сотрудника разорвал вязь мыслей.

К горлу потянулись холодные пальцы техники, цепко закрепляя микрофон. Металл защёлки щёлкнул, как спусковой крючок. Воздух в коридоре студии был густ от пыли прожекторов и резкого запаха пластика, нагретого лампами. Декс Слейтер заставил себя собрать мысли в тугой комок. Сомнения оставить уже было поздно – теперь оставалось только смотреть, какие карты готов противник.

Шаги повели его в главный зал, где под потолком гудели кондиционеры, а свет софитов резал глаза. И вдруг взгляд упёрся в знакомый силуэт. Высокая фигура со славянскими чертами лица, явно восточного-европейского происхождения.

Сергей Платонов… что и требовалось доказать. Русский!

Глаза Слейтера сузились. От "Голдмана" должен был прийти аналитик – но имя до этого момента оставалось тайной. Теперь оно обрело лицо. Воспоминание, будто вырванное из прошлого: пара встреч с Уитмером, где этот молодой человек стоял сзади, бесшумный и незаметный, словно предмет мебели. Настолько незначительный, что имя не задерживалось в памяти.

И вдруг именно его выставляют на прямой эфир?

"Сошли с ума?" – мелькнуло раздражение. Но тут же промелькнула иная мысль: "В этом есть логика".

Вопросы расы – тема скользкая, острая, будто лезвие. Белый – скажет слово, и его обвинят в высокомерии. Чёрный – и это превратится в картину жертвы, обличающей угнетателя. А вот русский способен балансировать: вроде бы близок к меньшинствам, но при этом не вовлечён напрямую, даже белый, как бы. Такой голос может звучать объективнее.

"Хитрый ход", – отметил Слейтер, но сомнение не рассеялось.

Аналитик против "Белой Акулы"? Абсурд.

Тем более сейчас, когда "Эпикура" отчаянно нуждалась в очищении имени, когда каждый их шаг рассматривали под увеличительным стеклом. Отдать такую роль новичку? Только ради того, что он азиат?

Вывод напрашивался один: руководство не собиралось рисковать собой. Генеральный директор или топ-менеджер могли сорваться на прямом эфире, выдать лишнюю фразу – и тогда скандал взорвался бы ещё сильнее. А вот младший аналитик – пешка. Скажет не то – его спишут: мол, ошибка сотрудника низшего уровня, компания здесь ни при чём.

Может, это лишь пробный шар? Вброс идей наугад – посмотреть, какая зацепится в глазах общественности. Если что-то найдёт отклик – строить на этом официальную линию защиты. Если же реплика вызовет новую волну ярости – отмежеваться: "Мы тут ни при чём, виноват мальчишка".

Но… в этой осторожности чувствовалась какая-то странная уверенность, словно под гладкой водой скрывался иной расчёт.

В студии пахло перегретым металлом и тонким слоем пыли, осевшей на световых прожекторах. Камеры стояли неподвижно, словно орудия, готовые выпалить любой неосторожный жест в эфир. Именно ради этого момента Слейтер и явился лично – не для формальностей, а чтобы разнести вдребезги все доводы "Эпикуры".

Задача казалась простой: зеленый аналитик будет пытаться доказывать невиновность компании, а он, Слейтер, методично и безжалостно разберет каждое слово на части, оставив собеседника без малейшей возможности для оправданий.

Взгляд снова скользнул к Сергею Платонову. Что-то в его облике не давало покоя. Ни следа растерянности, ни привычного для новичков трепета перед множеством объективов и шуршанием аппаратуры. Казалось, будто этот парень не раз сидел под светом прожекторов.

– Уходим на рекламу! – голос режиссера пробил воздух, как резкий звон колокольчика.

Суета закулисья наполнила пространство сухими щелчками выключателей, мягким стуком каблуков по линолеуму. Оператор поправил фокус, ассистент пододвинул кресло, и двое оппонентов заняли свои места.

Слейтер изобразил дружелюбие, улыбка вышла ровной, будто вырезанной.

– Лицо уже видел, но имя так и не запомнил. Декс Слейтер.

– Сергей Платонов. Можно просто Шон, – последовал спокойный ответ.

– Не волнуйся. Говори так, как привык.

– Как привык… – губы Платонова тронула тень улыбки. Не было там ни страха, ни смущения. Напротив, в этой улыбке проскользнула хищная холодность – взгляд, каким смотрят на добычу, уже загнанную в угол.

На миг у Слейтера возникло ощущение, будто что-то пошло не так. Но выражение лица собеседника быстро сменилось на скромное и чуть извиняющееся.

– Могу быть резковат и прозвучать грубо. Надеюсь, не обидитесь.

– Ха-ха, всё в порядке, – отмахнулся Слейтер, но внутреннее беспокойство не отпускало. Казалось, Платонов заранее предупреждал о том, что собирается бить без пощады.

– В эфир через пять… четыре… три… – отсчет режиссера прозвучал в наушниках, словно удары метронома. – Два… один!

Красный огонек зажегся на камере.

***

– Спасибо, что дождались. Сегодня в студии – представители сразу двух сторон: от "Shark Capital" вновь присутствует Декс Слейтер, а рядом с ним – представитель "Эпикуры", Сергей Платонов из Goldman.

После короткого вступления ведущий без промедления перешел к сути.

– Господин Слейтер, вы неоднократно высказывали сомнения. Давайте начнем с продажи "Harbor Lobster".

– Именно так. Последовательность продажи и дальнейшего приобретения вызывает вопросы.

– Вы утверждаете, что причина сделки скрыта, а приобретение стало лишь прикрытием?

– Не утверждаю наверняка. Лишь указываю на вероятность, ведь прямых доказательств недостаточно.

Слейтер говорил осторожно. Любое неверное слово могло стать оружием против него. Сначала требовалось изложить факты, простые и бесспорные.

– Хочу уточнить хронологию. Какая сделка была первой: продажа "Harbor Lobster" или приобретение "Double Crab House"?

Взгляд обернулся к соседу. Платонов ответил без тени колебаний.

– Сначала была завершена продажа "Harbor Lobster".

Слейтер ожидал ухода от ответа, неясных формулировок – но получил прямое признание.

– Значит, сперва избавились от "Harbor Lobster", а уже потом занялись покупкой?

На столе ведущего блестели папки, разложенные будто на шахматной доске. В воздухе висел терпкий запах нагретой пластмассы и кофе, оставленного в бумажных стаканах техниками. Камеры урчали тихо, как звери перед прыжком, и каждый в студии ощущал напряжение, будто электричество проскальзывало между стенами.

– Да, во время подписания финальных бумаг по продаже мы уже начали присматриваться к новым объектам, – голос Сергея Платонова звучал ровно и уверенно, без малейшей дрожи. – Процесс шел поспешно, но в этом не было ничего подозрительного.

Слишком легко давались ему ответы. Будто и скрывать было нечего.

– "Shark Capital" утверждает, что истинная причина сделки иная, а приобретение лишь ширма, – произнес ведущий.

– Это беспочвенно, – отрезал Платонов.

Ни пояснений, ни оправданий. Лишь жесткая уверенность. Этим молчанием воспользовался Слейтер:

– Но ведь на пресс-конференции вы сами заявляли, что продажа была подготовкой к приобретению?

– Верно.

– Тогда логичнее было бы сначала найти объект покупки, а уж потом продавать "Harbor Lobster"?

– Не обязательно, – последовал спокойный ответ.

Сравнение оказалось простым и неожиданным:

– Представьте человека, решившего купить новую машину. Он сперва продает старую, чтобы освободить средства, а уже с деньгами на руках начинает искать подходящий вариант. Разве сам факт того, что осмотр начался позже, означает, что со старым автомобилем было что-то неладно?

Фраза прозвучала ясно и уверенно, в студии даже прошел легкий ропот. Простейшая метафора обесценила доводы "Белой акулы", выставив их чрезмерно надуманными.

Но Слейтер быстро собрался:

– Подозрительным остается не порядок сделок, а их сроки.

Эта мысль была его главным оружием.

– Продажа прошла стремительно, прямо накануне собрания акционеров, несмотря на протесты. Словно существовала срочная необходимость избавиться от актива.

Ответ Платонова прозвучал с нажимом, словно заранее отрепетирован:

– Рынок fast-casual развивался стремительно. В сознании потребителя закрепляются не более трех ведущих брендов. Два места уже заняли Chipotle и Shake Shack, оставалась лишь одна позиция. При этом ходили слухи, что McDonald’s и Burger King тоже ищут себе бренды в этом сегменте. Упускать время было нельзя.

– Но ведь собрание акционеров должно было состояться всего через пару месяцев. Разве это так существенно?

– Когда конкуренты наступают на пятки, ждать бессмысленно. Это вопрос делового чутья. Торопливость не равна наличию скрытых проблем. Если кто-то мчится по улице во весь дух, разве сразу возникает мысль, что он убегает от полиции?

Ведущий вмешался, и в его голосе прозвучала особая твердость:

– Но ведь реальные претензии к "Harbor Lobster" существовали. Поговорим о главном – об анонимном докладе разоблачителя.

Вот оно – настоящее оружие, долгожданный удар. В студии даже воздух стал тяжелее.

– Согласно документу, "Эпикура" заказала исследование, посвященное особенностям потребления в афроамериканских семьях. И никаких других расовых групп затронуто не было. Исследование действительно заказано вашей компанией?

– Да, – спокойно подтвердил Платонов.

На секунду в помещении воцарилась ледяная тишина. Никто не ожидал столь прямого признания.

– Более того, утверждается, что именно результаты этого исследования подтолкнули к продаже "Harbor Lobster". Это так?

– Так.

Воздух стал колючим, будто в него добавили инея. Операторы на миг замерли, ведущий сбился, Слейтер почувствовал странное чувство дежавю. Этот темп… это умение сбивать противника неожиданным согласием.

В памяти всплыло одно имя – Пирс. Только он мог выстроить такую стратегию. Значит, перед ним вовсе не пешка, а фигура, натасканная до блеска.

– Хм… значит, по-вашему, "Эпикура" посчитала афроамериканцев убыточной аудиторией и решила отказаться от этого сегмента? – ведущий, отдышавшись, снова взял инициативу.

– Нет, – твердо и четко отозвался Платонов. – Это крайне странная интерпретация.

Глава 7

Наступил день, которого ждали с нетерпением. Студия словно наполнилась металлическим звоном напряжения: прожекторы гудели, нагревая воздух, в мониторах мелькали последние заставки, а запах перегретого пластика вперемешку с кофе тянулся в нос, мешая отдышаться.

В центре внимания стояла схватка, которую публика ждала как гладиаторского боя: юный новичок против легенды. Белая Акула – имя, от одного звука которого вздрагивали даже матерые биржевые волки. Человек, чьё место на Олимпе было сразу за Баффетом и Соросом. Против него – начинающий аналитик, ещё вчера затерянный в толпе.

Разве можно голыми словами сокрушить репутацию, выстроенную годами? Разве способен безвестный юнец тенью заслонить светило? Для зрителей всё выглядело заранее решённым: внимание принадлежало звезде.

Представлялось это примерно так: на стадионе толпа жаждет увидеть звёздного нападающего. И вот на поле выходит юный игрок, показывающий чудеса дриблинга. Но вместо восторга трибуны лишь гудят: "Да уймись! Дайте нам Роналду!" Никому нет дела до стараний – все ждут любимца.

Именно поэтому задолго до эфира была расставлена особая ловушка. Чтобы публика не смогла отвести взгляд, чтобы внимание приковало к каждому слову. Для этого "Эпикуру" превратили в общенационального изменника. Огромная корпорация, уличённая в расовой дискриминации, да ещё в такое время? Достаточно было одного-единственного намёка, и страна вскипела.

"Если у вас есть рот – скажите хоть что-нибудь!" – примерно так думал каждый телезритель, включивший эфир.

И вот, когда тишина стала плотной, как воздух перед грозой, раздалось:

– Да, это правда.

Ответ прозвучал, как удар хлыста. Мгновенно внимание приковалось к говорящему. И следом, без суеты, пошло объяснение:

– Исследование действительно заказывалось. "Harbor Lobster" показывал результаты гораздо хуже конкурентов, и мы полагали, что ключ скрыт в особенностях клиентской базы.

Но не успел закончить, как сбоку врезался острый голос:

– Почему именно афроамериканцы?

Это была атака Белой Акулы – попытка сбить темп и заставить запнуться.

В ответ последовал лёгкий, почти ленивый жест плечами и спокойные слова:

– Разумеется, исследовали чернокожих. Потому что основная аудитория "Harbor Lobster" – именно чернокожие.

На долю секунды в глазах Слейтера мелькнуло замешательство. Слово было выбрано предельно прямое, грубее и резче привычного "афроамериканцы". В частной беседе – обычное дело, но в прямом эфире такой термин звучал вызывающе. Хватка Белой Акулы дрогнула – именно на это и был расчёт.

Намеренно выбранное слово стало ловушкой, тонким ударом в психику, призванным нарушить стройность атаки.

Но противник слишком опытен, чтобы позволить себе долго колебаться. Белая Акула почти сразу восстановил равновесие и нанес новый, резкий выпад.

В студии повисла густая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь еле слышным потрескиванием аппаратуры и хриплым дыханием взволнованных зрителей. Вопрос прозвучал резко, будто лезвие ножа, прошедшее по стеклу:

– Даже если основная клиентура – афроамериканцы, ведь Harbor Lobster остаётся рестораном для всех? Там едят и белые, и латиносы, и выходцы из Азии. Так почему же исследование коснулось исключительно афроамериканцев?

Голос Сергея Платонова прозвучал уверенно, но сама постановка вопроса была размытой, словно удар по воде. В ответ глаза встретились в упор, и прозвучало спокойное, но колючее:

– То есть речь идёт о том, что мы якобы проверяли, неужели "чёрные не приносят прибыли"? Это так звучит для вас?

Платонов на миг осекся. Фраза, опасная сама по себе, неожиданно обернулась против него. В студии словно раздался невидимый щелчок:

– Это вы так думаете? – и напряжение ослабло.

Сергей стиснул зубы, пытаясь удержать уверенность.

– Нет, не это имелось в виду. Хочу лишь понять, почему исследование ограничилось одной группой.

Ответ пришёл мягким, но твёрдым, будто стальной стержень под бархатной тканью:

– Причина проста. В обществе нарастало беспокойство о дискриминации именно афроамериканцев в экономической сфере. Вспомните кризис: проводились масштабные исследования, и выяснилось, что даже при высоких кредитных рейтингах чёрных клиентов загоняли в кабалу – навязывали кабальные кредиты, высокие проценты, рискованные продукты. Итог – массовые потери домов и неравный удар по целым сообществам.

Пахнуло гарью сгоревших судеб и плесенью пустующих домов – воспоминания о кризисе были ещё свежи.

– Harbor Lobster обрушился вместе с ними. Если главные посетители потеряли всё, разве могли они позволить себе роскошь лобстера? Мы лишь пытались понять, к чему обратятся эти люди вместо нас.

Зал шумнул, а Платонов хлестнул в ответ:

– Так выходит, что вы оценивали афроамериканцев только по прибыльности? Хладнокровно отвернулись от тех, кто потерял всё? Исключили, будто они стали ненужными?

В воздухе запахло железом, словно от крови. Платонов умело использовал тему ипотечного кризиса, словно перекидывал вину на невидимую бурю. Но в то же время метко ткнул: как бы ни сложилась ситуация с банками, решение-то принимала именно Epicura.

– Компания должна стремиться к прибыли, – сказал он, – но ведь есть грань, которую переходить нельзя. Бросить клиентов в самую трудную минуту – это за пределами дозволенного. Разве непонятно, что именно из-за этого люди кипят возмущением?

Звучало разумно. Продажа Harbor Lobster выглядела холодным, почти бесчеловечным жестом. Но лишь на первый взгляд.

В ответ прозвучало тихое, усталое дыхание, словно ветер, проскользнувший сквозь щели:

– Странная логика. Когда это мы бросали своих клиентов?

Глаза Платонова сверкнули.

– Вы продали бренд! Он и существует-то только под новым хозяином. Разве это не бегство?

В ответ – долгий вздох, будто из глубины груди. Голос прозвучал глухо, с оттенком усталости:

– Вы смотрите на всё только глазами корпорации. А у нас был иной угол. Потеря дома не означает, что человек перестаёт выходить поесть. Просто лобстер становится недоступной роскошью. Но ведь желание отметить особый день никуда не исчезает. Нам было интересно, куда они пойдут. И результаты показали: рост продаж пришёлся на заведения формата fast-casual.

Платонов замер, и даже зрители словно перестали дышать. Его глаза сузились – он начинал догадываться, куда ведут эти слова.

Голос продолжил, мягкий, но уверенный:

– Fast-casual – это не дешёвая закусочная. Это возможность по-прежнему чувствовать праздник, но за разумные деньги. Наши люди ушли из Harbor Lobster именно туда. Значит….

Фраза повисла, обрываясь на полуслове, словно тетива, ещё не отпустившая стрелу. В студии стоял напряжённый воздух – густой, вязкий, как перед грозой. В тишине звенели только негромкие щелчки камер и редкие кашли зрителей. На миг даже показалось, что лампы софитов гудят громче обычного, и этот звук только подчёркивал напряжение.

– Мы пошли за ними.

Так выглядело новое полотно, которое удалось переписать. Harbor Lobster ушёл в прошлое, но на его месте вырос другой бренд. С этой переменой открывалась возможность рассказать совершенно иную историю – историю, где Epicura не бросает своих чёрных клиентов, потерявших дома и работу, а, напротив, отказывается от старого флагмана ради них.

Не люди брошены – брошен сам флагман ради тех, кто всегда был основой. Ради тех, для кого лобстер превратился в недосягаемую роскошь.

На лице Акулы скользнула тень замешательства. Он быстро собрался и снова ударил в лоб:

– Ваши объяснения всё время меняются. Только что речь шла о стратегии, подстроенной под новые потребительские привычки, а теперь выходит, что всё это ради ваших старых клиентов? Где же логика?

Звучало как обвинение в двойной игре. Но ответ пришёл уверенный, спокойный:

– Никакой противоречивости нет. С самого начала говорилось одно: наши клиенты сместили свой интерес в сторону fast-casual, и мы пошли за ними. Просто не уточнялось, что речь идёт именно о чернокожих семьях, потерявших жильё.

Пауза. Акула сжал губы, но слов не нашёл.

Лёгкая, спокойная улыбка скользнула по лицу, словно хозяин ситуации наблюдал за партией в шахматы.

– Если бы это не было сделано ради наших клиентов, смысла держаться за морепродукты не было бы вовсе. Рынок нестабилен, издержки велики. Но был выбран особый путь. Среди множества сетей остановились на Double Crab House – бренде, который ведёт чернокожая семья, где готовят блюда южной кухни, насыщенные их специями, традициями и культурой.

Не случайность, а тщательно выстроенный замысел. Ещё тогда этот шаг задумывался как история с особым посылом.

– Есть старое выражение – убить двух зайцев одним выстрелом. Именно так и выглядела эта возможность.

Взгляд скользнул прямо в камеру, спокойный и твёрдый, словно обращение шло не к залу, а к каждому зрителю лично.

– При разборе успеха Chipotle было ясно: секрет – в мексиканских корнях бренда. Уникальный вкус и культурная окраска сделали своё дело. Людям наскучили привычные блюда, они жаждали новых ощущений. Так почему бы и чёрной кулинарной традиции не стать такой же движущей силой?

Бровь Акулы едва заметно дёрнулась, словно от укола.

Уверенная улыбка его оппонента расширилась, почти играя.

– Нам хотелось, чтобы бренд, выросший из чёрной культуры, стал лидером fast-casual, новым Chipotle. Этот шаг позволял защитить клиентов и одновременно расти самим. Это был идеальный баланс. Но и не только. Было великое желание превратить этот бренд в настоящий Nth Flow ресторанной индустрии.

История, от которой хотелось аплодировать.

Акула быстро спрятал замешательство и нанёс последний удар:

– Если уверенность была столь сильной, зачем скрывать всё до последнего? Почему не сказать прямо: бывших клиентов Harbor Lobster ждёт новое место? Почему акционерам не объяснили открыто, вместо того чтобы принимать решения кулуарно?

Вопрос звучал как приговор. Если стратегия была столь тонкой и продуманной, зачем же тогда тайна? Почему такая поспешность?

В студии повисла тишина, тяжёлая, как перед ударом грома. В глазах зажглась тень заранее подготовленного ответа. Лицо стало серьёзным, черты напряглись – теперь настал момент надеть маску тяжёлой задумчивости.

– Мы стремились вырваться из расовой рамки.

На лице Белой Акулы промелькнула тень недоумения – только что речь шла о чернокожей семье-владельце, о бренде с афроамериканскими корнями, о специях и традициях, а теперь вдруг – разговор о выходе за пределы самой темы расы?

Но слова не остановились.

– Вопрос расы – словно тонкая струна: стоит лишь коснуться, и звучит слишком громко. Дискриминация живёт повсюду, а любые меры поддержки тут же называют несправедливым преимуществом. Достаточно произнести слово "чёрный" – и оно превращается в обвинение, в социальный ярлык, в неравенство. Хотелось успеха без всей этой политической шелухи – успеха, основанного только на вкусе. Чтобы именно вкус, а не лозунги, стал доказательством силы этой культуры.

В глубине зала кто-то кашлянул, разорвав напряжённый воздух.

Разумеется, всё это звучало красиво – почти благородно. На деле же бизнес напоминал поле боя, где каждый использует любое оружие, лишь бы победить. Идеалы и чистая вера в принципы в мире корпораций редко имеют вес. Директор, который позволяет себе роскошь идеологий, рискует вылететь из кресла мгновенно. Но кто осмелится озвучить это в прямом эфире?

Белая Акула промолчал. И это было предсказуемо. Ведь как белый топ-менеджер мог бы напасть на чёрного руководителя, который утверждает, что хочет дать шанс собственной культуре за пределами расовых рамок?

– Если бы акцент делался на "чёрности" бренда, кто-то обязательно превратил бы это в историю о бедности и страданиях. А хотелось, чтобы эту кухню приняли без жалости – за её вкус, её самобытность, её силу.

Камеры, щёлкая, поймали каждое слово. Акула откинулся назад, но взгляд его был жёстким. В голове, вероятно, крутилась мысль о том, что правильный ответ – обвинить оппонента в отсутствии деловой хватки. Но реальность требовала осторожности.

Ведь существовал ESG – три буквы, которые в те годы уже имели огромный вес. Экологическая, социальная и корпоративная ответственность. Одно неосторожное слово – и толпа инвесторов назовёт его дискриминацией, после чего акции рухнут вниз. Выиграть спор ценой краха фонда? Глупость, которая обойдётся дороже любой победы.

И потому Акула молчал.

Сергей Платонов тем временем продолжал говорить, обращаясь уже скорее к зрителям, чем к оппоненту:

– Когда мы хранили молчание, нас обвинили в расовой дискриминации. Мы неоднократно утверждали, что это безосновательно. Хотелось лишь, чтобы скандал угас. Разве есть что-то преступное в том, чтобы изучать потребительское поведение чёрных клиентов? Мы лишь старались понять их привычки.

Звучало правдоподобно – и в то же время лукаво. Ведь если бы обвинения действительно были несправедливы, защита оказалась бы куда жёстче. Но в глазах публики эта версия превращалась в трагедию, свойственную только чернокожим руководителям: никто другой будто бы и не способен понять подобный выбор.

Взгляд устремился прямо на Акулу, тяжёлый и усталый, с тенью выгоревшей силы. В этом взгляде читался немой укор: "Как тебе, привилегированному, понять всю глубину этой борьбы?"

– Но разве подобный просчёт можно назвать таким тяжким, чтобы снимать генерального директора?

Просчёт остаётся просчётом. Хедж-фонд в роли активиста обязан подмечать ошибки и указывать на них. Но осмелится ли белый топ-менеджер публично заявить, что чёрный руководитель должен уйти из-за подобных решений?

Ответ был очевиден. Нет.

***

Утро встретило мир дрожью экранов и запахом горячего пластика – смартфон нагрелся от непрерывного потока уведомлений. Социальные сети гудели, как улей, полные нервного жужжания. Вчерашний эфир не просто прогремел – он расколол тишину на тысячи осколков, разлетевшихся по всему интернету.

Лента казалась бесконечной – сотни, тысячи картинок, каждая новая ярче и дерзее предыдущей. В центре почти всех – лицо Сергея Платонова и морда Белой Акулы. Контраст бросался в глаза: спокойная уверенность против растерянности, выраженной в широко раскрытых глазах и неловко сжатых губах. Под картинками пестрели подписи, звучавшие то как издёвка, то как газетный заголовок:

"День, когда Белую Акулу проглотила касатка"

"Сергей Платонов: "Буду соревноваться вкусом черного!"

Белая Акула: "Эй, не говори так…""

На другой картинке – замершие глаза Акулы и жирная надпись: "White Privilege.exe перестал работать".

Дальше – коллаж: Белая Акула с красными пальцами лихорадочно вбивает запрос в Google: "Как белым людям говорить о проблемах черных?".

Чуть ниже – пародия на отказ банковской карты: "Белая привилегия Акулы отклонена".

И это только малая часть – интернет рожал мемы со скоростью заводского конвейера. Каждый новый лайк и репост поднимал волну ещё выше.

Смех рвался наружу – уголки губ дрогнули, но удержались, лишь глаза засияли. Всё шло именно так, как задумывалось. Цель ведь была не только в споре – куда важнее было, чтобы имя Сергея Платонова узнали, запомнили, начали произносить вслух.

И это удалось. Лента новостей, паблики, даже случайные комментарии – везде теперь мелькала его фигура, закреплённая в памяти публики как "тот самый русский, который поставил на место Белую Акулу".

Конечно, дело было не в мастерстве диспута. Оружием стала сама тема – острая, болезненная, не дающая оппоненту ни одного безопасного шага. И именно поэтому эффект оказался сильнее всяких слов.

Быть "талантливым новичком" – это хорошо. Но быть "русским, который проучил белого господина" – куда громче, куда заметнее. Нужный образ закрепился намертво.

Пока пальцы листали экран, над ухом раздался спокойный голос Уитмера:

– Что-то не так?

Глаза всё ещё ловили новые картинки, новые смешки, а в груди жило странное чувство – смесь сладкого триумфа и горечи от понимания, что всё это лишь часть большой игры.

Экран погас с лёгким щелчком, и в воздухе будто стало просторнее. Уголки губ дрогнули в тени довольной улыбки – всё шло именно так, как задумывалось. Но то был лишь разогрев, лёгкий удар в корпус. Настоящий нокаут ждал впереди.

– Готов? – вопрос прозвучал мягко, но с внутренним напряжением, как натянутая струна.

Уитмер кивнул, подбородок упрямо поднялся. Теперь настала его очередь выйти на свет.

***

На следующий день после эфира, когда пыль ещё не успела осесть, генеральный директор "Эпикуры" впервые разомкнул губы. Слова прозвучали спокойно, но в них чувствовался внутренний надлом:

– Да, всё, что было сказано в эфире, правда.

Этим признанием он подтвердил все утверждения Сергея Платонова. Голос не дрогнул, когда он заговорил о задуманном: вырастить бренд, вобравший в себя культуру и вкус чернокожего сообщества, превратить его в национальную сеть.

Но за признанием последовало оправдание – боязнь быть неправильно понятыми, страх, что искренние намерения превратят в повод для упрёков. Слова звучали тяжело, а затем последило извинение, простое и прямое, без вычурности:

– Прошу прощения за беспокойство, которое причинил людям.

После паузы Уитмер раскрыл историю покупки "Double Crab House".

Он говорил медленно, будто заново переживал детство. О матери-одиночке, которая тянула семью на мизерную зарплату. О скитаниях по домам родственников и друзей после того, как они потеряли крышу над головой.

– Могла ли тогда наша семья позволить себе ужин в 'Harbor Lobster' за тридцать–сорок долларов? Конечно, нет. Но иногда мы всё же выбирались куда-то поесть. Для ребёнка это было как праздник, как подарок на день рождения.

Голос дрогнул, в глазах блеснула влага, но Уитмер продолжал. Именно это воспоминание подтолкнуло его однажды создать ресторанную сеть, куда смогут приходить даже те, кому жизнь досталась с изнанки. Так он и наткнулся на "Double Crab House".

Заледеневшее напряжение в эфире сменилось теплом, когда он пообещал:

– Double Crab House станет местом, где найдётся радость для каждого – особенно для тех, кому труднее всего.

В тот момент бренд перестал быть просто сетью ресторанов – он стал символом поддержки и надежды.

А затем последовал удар, от которого публика ахнула:

– В течение целого года 'Double Crab House' будет ежедневно предоставлять бесплатный обед всем, кто лишился дома из-за финансового кризиса.

Щедрое обещание несло не только горячую пищу – оно дарило утешение и веру.

Но история на этом не закончилась. Вечерние новости разнесли заголовки, от которых звенело в ушах:

"Эпикура жертвует 30 миллионов движению Black Lives Matter"

"Эпикура выделяет средства в штаб-квартиру BLM, подчеркивая социальную ответственность компании"

Теперь речь шла не о лозунгах, а о действии. Тридцать миллионов долларов превратили слова в поступок. Так-то, если разобраться, копейки, но ведь главное то не это, а эффект.

Интернет-сообщества оказались в замешательстве. Те, кто ещё вчера клеймил "Эпикуру" как лицемерную и расистскую корпорацию, теперь вынуждены были пересматривать собственные поспешные выводы.

Лента соцсетей быстро наполнилась постами с извинениями и покаянными признаниями:

"Поспешил осудить "Эпикуру". Прошу прощения. SorryEpicura"

Запах утреннего кофе смешивался с озоном от перегруженных экранов, а воздух дрожал от тысяч нажатий по клавишам и сенсорам. Волна осуждения сменилась приливом раскаяния, и теперь имя компании звучало уже в другом, куда более светлом свете. Чего, в конечном счёте, и добивались.

По лентам социальных сетей потянулась целая лавина извинений. Слова текли с экрана как горячий воск – густые, вязкие, полные раскаяния и нового пыла.

"Теперь наконец понял, что на самом деле значит Double Crab House. Стыдно за то, что критиковал, даже не разобравшись. Приношу извинения и отныне поддерживаю. SupportEpicura"

"Чуть не расплакался, слушая историю Уитмера. Простите за то, что неверно истолковал его добрые намерения. Пусть Double Crab House ждёт большой успех! SupportEpicura"

"Виноват. Поддержка бизнеса, которым управляют чернокожие, – это наша общая обязанность. StandWithEpicura"

Эти признания дышали смущением, горечью вины и неожиданной преданностью. Но общество недолго жило этим покаянным настроем. Взгляд быстро переключился на новое – на громкий запуск бренда под крылом "Эпикуры".

"Никогда раньше не задумывался о проблемах чернокожих иначе как о вечных расовых конфликтах."

"Одна только мысль попробовать "чёрные вкусы"…. Заинтриговало по-настоящему."

"Морепродукты в стиле барбекю по-черному? Хочу попробовать немедленно!"

Любопытство росло, как дрожжи в тёплом тесте. В форумах появлялись вопросы, люди искали адреса, меню, делились нетерпением. Большинство признавалось: хотя бы раз стоит заглянуть.

И тут же – разочарованные голоса:

"Погуглил Double Crab House – а он только в Чикаго! Будут ли расширяться? Нью-Йорк чувствует себя обделённым!"

"На следующей неделе лечу в командировку в Чикаго. Кто подскажет, какие блюда там обязательны к заказу?"

Цепь заведений по-прежнему оставалась региональной, с опорой на Средний Запад. Но вместе с новостью о покупке вспыхнула и надежда на национальное будущее. Пока кто-то томился ожиданием, экраны вспыхнули новой строкой:

"Операции в течение месяца в крупнейших городах: Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Бостон, Вашингтон".

Слово "поп-ап" зазвенело по всей стране как колокольчик на ветру. Весть разлетелась с такой скоростью, что воздух в соцсетях загустел, будто раскалённый пар.

День открытия превратился в безумие. Люди стекались к временным заведениям, словно муравьи на сладкое. Очереди вытянулись на пять кварталов, шумели, гудели, застревали в пробках. Полиции пришлось вмешаться – слишком тесно стало улицам.

Запасы исчезли в считанные часы. Уже через пять часов двери пришлось закрыть. Слово "популярность" звучало слишком бледно для описания происходящего.

И чем больше рос ажиотаж, тем сильнее он разгорался. Посетители выкладывали фотографии тарелок с крабами, специями, дымящимися морепродуктами. Подписывали их тегами.

Компания стала не просто сетью ресторанов, а частью большого социального дела – борьбы за равенство и поддержку предпринимательства чернокожих.

И тут Уитмер сделал шаг вперёд, дерзкий и громкий: провозгласил цель превратить Double Crab House в нового гиганта – "следующего Chipotle", нового властителя ресторанной индустрии.

Теперь поддержка бренда стала почти неизбежной. От сторонников BLM до самопровозглашённых "пробуждённых" – все стремились пересказать новость, добавить в публикации знакомый символ.

Увидев его, люди тянулись к ближайшему поп-апу уже на следующее утро.

Ведь речь шла не только о еде. Это был вкус, для кого-то наполненный культурой, историей, борьбой и надеждой.

Подлинная поддержка чёрной культуры и равенства требовала именно таких поступков. Каждое действие, окрашенное социальной значимостью, подливало масла в костёр и без того разгорающегося ажиотажа.

Но через несколько дней грянуло событие куда громче прежних.

"Бейонсе в очереди… Double Crab House на пороге грандиозного прорыва."

"Вот как выглядит настоящее равенство! В одной линии с остальными – Рианна, Леброн Джеймс, Ариана Гранде…"

Звёзды первой величины, те самые, чьи голоса всегда звучали в поддержку BLM, появились у дверей поп-апов. И никакой привилегии – стояли часами, плечом к плечу с простыми людьми, под дождём и в зное.

Их было не один-два десятка. Волна знаменитостей хлынула в заведения, словно каждый из них стремился доказать искренность своей позиции делом, а не словами. Сообщения очевидцев множились, будто искры на сухом порохе: "видели того", "стоял рядом с этой".

Double Crab House превратился в магнит для всей светской хроники. Толпы росли, очереди тянулись всё длиннее – день за днём, до самого рассвета. Даже глубокой ночью двери ресторанов уже не пустовали.

Дело дошло до того, что власти вынуждены были вмешаться: полиция, муниципальные служащие, металлические ограждения – но и этого оказалось мало.

Тогда прозвучало официальное объявление:

"Double Crab House вводит систему бронирования."

"Эпикуре" пришлось запустить сайт для онлайн-записей. Но стоило лишь открыть страницу – и все места разлетелись мгновенно, как горячие пирожки.

Тут же появились перекупщики: столики начали перепродаваться втридорога, превращая ажиотаж вокруг крабов и приправ в целый экономический феномен. Хайп это сила.

Газеты и телеканалы ухватились за это безумие. Сотни статей, бесконечные репортажи – и каждая публикация только усиливала ощущение, что речь идёт не о еде, а о чем-то большем.

Double Crab House и "Эпикура" перестали быть просто брендами. Они стали знаменем, движением, символом культурного сдвига.

Обычно подобная истерия неизбежно вызывает критику: шум, пробки, неудобства для горожан. Но не в этот раз.

"Это не просто ресторан. Это начало перемен, которые мы строим вместе."

"Double Crab House подаёт не еду. Здесь творится история."

Посещение ресторана обернулось символическим актом – знаком сопричастности к борьбе за равенство, вкладом в сохранение и развитие чёрной культуры. Люди выходили оттуда не только сытыми, но и преисполненными гордости, будто сами стали частью большого движения.

И каждый, кто наблюдал этот вихрь, чувствовал то же.

За кулисами же всё было выстроено до последней детали. Сергей Платонов, хладнокровный стратег, с самого начала задумывал этот взрыв.

"Заложи бомбу замедленного действия. А потом используй её взрыв себе во благо."

Всё шло по плану: ничто так не воспламеняет общественные страсти, как тема расового неравенства. И эта сила сработала именно так, как было задумано.

Теперь "Эпикура" и Double Crab House поднялись выше, чем просто ресторанный бизнес. Они стали символами перемен, голосами солидарности и надежды.

Но это был лишь этап.

Впереди ждала кульминация. Очень скоро – откроется истинный итог всей этой бурной игры. То, ради чего всё это и затевалось….

Глава 8

Даже в гуще хаоса находились те, кто не мог скрыть восторг. Радость звучала особенно громко из уст акционеров "Эпикуры". Для них наступили дни, похожие на бесконечный праздник, когда каждое утро приносит новые, почти нереальные чудеса.

Акции компании, ещё недавно рухнувшие так низко, что вернуть вложенные деньги казалось почти невозможным, вдруг обрели крылья и взлетели. Сначала – резкий рывок на пятнадцать процентов сразу после открытия первых поп-апов. Потом – новый стремительный скачок, ещё на шестьдесят с лишним процентов, словно график биржевых сводок сорвался с цепи и рвался только вверх.

Ещё месяц назад стоимость держалась около сорока пяти долларов за бумагу. Теперь же стрелка перевалила за восемьдесят четыре и продолжала карабкаться выше, не зная остановки. Рост почти на девяносто процентов за столь короткое время выглядел настоящим чудом.

Торговые залы, переполненные брокерами, напоминали гудящие ульи. В голосах, доносившихся с мониторов и телефонов, слышались вздохи облегчения, крики восторга, нервный смех. Социальные сети разрывались от поздравлений и хвалебных комментариев.

"Уитмер – гений, лучший руководитель всех времён!"

"Рождён новый Чипотле!"

"Держать акции оказалось верным решением!"

"Пора докупать, пока не поздно!"

Однако среди ликования звучали и осторожные нотки.

"Очереди исчезнут – что тогда станет с ценой?"

"Слишком быстрый рост… пахнет грядущей коррекцией."

"Важнее всего – вовремя зафиксировать прибыль."

Эти сомнения имели смысл. В конце концов, бесконечные очереди у Double Crab House не могли длиться вечно. Вкус ажиотажа рано или поздно выветрится, и график неизбежно повернёт вниз – пусть и не к прежним низинам.

Но именно в этот момент Уолл-стрит загудела новыми отчётами.

"Goldman Sachs поднимает целевую цену акций "Эпикуры" с 84 до 120 долларов."

"GT Group рекомендует "Strong Buy"… новая цель – 127 долларов."

"BAML: 'Double Crab House станет серьёзной силой на рынке fast-casual'… прогноз – 132 доллара."

Оценка корпоративной ценности компании взмыла вверх единодушно.

Даже эксперты признавали: нынешняя горячка не вечна. Но волны, поднятые этим штормом, будут накатывать ещё долго.

"Социальная ответственность "Эпикуры" повысит ценность бренда и станет основой для долгосрочного роста. Подобно тому, как Ben Jerry’s и Starbucks построили успех на ценностях, ориентация на клиента привлечёт верную аудиторию и обеспечит стабильность."

"Последние шаги компании – не просто косметическая реформа бренда. Это шаги, способные обеспечить реальный приток капитала. Ожидается вливание ESG-фондов и социально ответственных инвестиций – новый двигатель роста."

"Double Crab House уже закрепил за собой репутацию лидера в сегменте fast-casual. При том как быстро растёт этот рынок – более 13% в год, против 3–4% у остальных – можно говорить о голубом океане. С учётом общенационального признания бренда, речь идёт не о мимолётной моде, а о прочном фундаменте для будущего."

Вхождение в сознание потребителей – главный барьер для любой компании. Double Crab House прорвал его мгновенно, оставив в памяти людей яркий след. Лояльность клиентов только крепла.

К тому же стратегия "Эпикуры", основанная на социальной ответственности, идеально совпала с трендом на этичное потребление. Это напрямую превращалось в стабильный доход.

Компания теперь вписывалась и в рамки ESG-управления. Из медленной дивидендной бумаги "Эпикура" преобразилась в стремительно растущий "голубой чип".

В институциональных кругах уже заговорили о масштабных вливаниях капитала. Всё зависело лишь от следующих шагов.

И вдруг новостные ленты озарились сенсацией:

"Эпикура объявляет о запуске сразу 200 ресторанов Double Crab House по всей стране."

"Эпикура" выложила карту на стол с таким размахом, что у аналитиков перехватило дыхание: сразу двести ресторанов, и всё разом. Для бренда, который ещё недавно был лишь локальной забавой чикагских улиц, это звучало как вызов здравому смыслу.

Обычно региональные сети двигаются осторожно, словно пробуя воду кончиком пальца. Сначала – десяток пилотных заведений в мегаполисах, чтобы прислушаться к рынку, уловить его дыхание. Потом, при удаче, ещё двадцать точек в местах с людским потоком, где пахнет кофе на углу и слышен шум шагов в торговых центрах. Лишь доказав свою жизнеспособность, компании решаются на сотни точек по пригородам и второстепенным городам.

Но "Эпикура" вычеркнула все промежуточные ступени. Громогласно прозвучало: "Сразу двести по всей стране".

Скепсис должен был захлестнуть рынок, ведь такие скачки обычно ломают даже крепкие бренды. Перерастянутая сеть часто рушится под собственным весом. Но вместо тревог – ликование. Цена акций взмыла ещё на двадцать четыре процента.

Имя Double Crab House уже знали повсюду, словно оно стояло на каждом билборде и звучало из каждого телефона. Уверенность в том, что марка справится с нагрузкой, только крепла.

И вот цифры на экранах брокеров дрожащими зелёными строчками перескочили через вековой порог:

104.46… 105.39…

Трёхзначная отметка. Исторический момент. Радостные крики акционеров гулом раскатились по чатам и торговым залам, словно фанфары.

Оставалось три дня до общего собрания, но исход был очевиден.

– Бюллетени отправили?

– А зачем? И так ясно: Уитмер победит.

– Великая белая акула уже на дне, ха-ха!

– Этот камбэк Уитмера – будто сценарий для кино.

"Great White Shark" против Уитмера. Но ставки давно сделаны, и сомнений не осталось.

"Сначала казалось смешным: "второй Чипотле", "Nvidia ресторанного бизнеса"… А теперь кто смеётся?"

"Чипотле отдыхает, это настоящий переворот!"

"Эпикура – Чипотле 2.0!"

"Лучшая инвестиция в жизни!"

Когда-то слова Уитмера казались фантазией на грани безумия, но теперь именно эти фантазии рисовали новую реальность. Акции росли, как пена на свежем пиве, и будущее сияло так ярко, что никто не желал моргать.

Кто бы решился сменить капитана, когда корабль летит по ветру с парусами, расправленными до предела? Это было бы безумием. Ведь имя Уитмера вплетено в саму ткань бренда. Убрать его – означало вырвать сердце Double Crab House.

***

А в Shark Capital царила тишина, напоминающая похоронный зал. Великая Белая Акула исчез на целую неделю, не появлялся в офисе – подобного не случалось никогда.

Менеджер портфеля, стиснув зубы от тревоги, решился ехать прямо в его особняк в Гринвиче.

И там, у дверей, раздалось глухое:

– Ты пришёл?

***

Встреча спустя неделю выглядела неожиданно спокойной. Великая Белая Акула сидел в кресле, словно хозяин штормового моря, на лице его блуждала тень улыбки. Взгляд был холоден, но в уголках губ таилась насмешка.

– Попробовал договориться? – прозвучал вопрос, сухой и ровный, как удар хлыста.

Ранее он велел управляющему портфелем выйти на переговоры с Уитмером: пусть их кандидат и отозван, но пара мест в совете директоров могла стать ценой почётного отступления. Так поражение выглядело бы не бегством, а дипломатическим шагом. Красивый жест, выгодный для прессы и акционеров.

Но ответ уже был ясен заранее. Уитмеру незачем было идти на компромисс. Единственным резоном могло стать желание сохранить с Акулой рабочие отношения на будущее. Если же и этот мост сгорел – это означало полное разрывание связей.

Сегодня ветер дул в паруса Эпикуры, но завтра грянет шторм – и тогда Великая Белая Акула поджидал бы добычу в глубине. Одно уступленное место могло стать страховкой от удара в будущем.

– Ну? – хищный взгляд сузился, словно прицелился в жертву.

– Мы сделали предложение… – управляющий замялся, губы дёрнулись. – Но он отказал.

– Значит, решил, что зубы мои обломаны, – тихо процедил Акула, уголки рта скривились в ледяной ухмылке.

Улыбка эта не грела – она резала воздух, как лезвие. В ней читалось обещание: "Потом посмотрим".

Менеджер почувствовал странное облегчение. Вместо ярости – безмятежное спокойствие. Но реальность оставалась прежней: поражение налицо.

– Может… стоит отступить? – осторожно бросил он.

Акула кивнул, и тут же, будто смакуя, усмехнулся:

– Пусть будет стратегическим отступлением.

– Стратегическим? Значит, есть ещё ход?

– Надо мыслить шире. Проиграть сегодня – не значит проиграть навсегда. Через пару лет всё может перемениться.

В голосе звучал металл. Поражение признавалось лишь как временный сбой. Настоящая охота ещё впереди.

– Теперь важна следующая схватка. Сосредоточьтесь на сделке с Yahoo, – глаза Акулы вспыхнули азартом.

Yahoo уже дышала на ладан, но в руках держала сорок процентов Alibaba – сокровище, на которое кидались многие хищники и ломали зубы. Если же он сумеет урвать этот кусок – вся неудача с Эпикурой превратится в досадную мелочь.

– Встретимся в понедельник. Подготовь всё, – приказал он, отпуская управляющего.

Когда тишина снова заполнила особняк, Акула прошёл в личный кинозал. Под ногами хрустело стекло от разбитого бокала, в воздухе ещё висел запах дорогого виски. Он опустился в кресло и нажал на паузу.

На экране раздался знакомый голос:

– Простите, но когда это мы бросали своих клиентов? Покажите хоть раз.

Запись трансляции. Одно и то же видео проигрывалось сотни раз за последнюю неделю. Не ради мазохизма – ради вскрытия причины позора.

И наконец пазл сложился.

– Так это… он, – прошептал Акула, в голосе звучал яд, а в глазах полыхнуло обещание расплаты.

Невидимая паутина всей этой интриги оказалась соткана вовсе не закалённым хищником рынка, а тем самым юным русским аналитиком, которого на Уолл-стрит до недавнего времени и всерьёз никто не воспринимал.

Сомнения закрались ещё в прямом эфире, но чем чаще пересматривалась та самая запись, тем яснее становилось: именно он и был кукловодом, держащим за ниточки весь этот хаос.

– Невероятно… – губы Акулы выдохнули короткий смешок, больше похожий на хрип недоумения.

Ничтожный аналитик – и вдруг подобная игра? Вся логика рушилась, привычные правила финансовых баталий оказывались перевёрнутыми. Но мир слишком часто доказывал: невероятное случается чаще, чем хотелось бы.

Неделя в затворничестве превратилась в адское самокопание. Стены особняка пропитались запахом выдохшегося алкоголя и холодного табачного дыма. Стук шагов по мраморному полу отдавался гулом в пустых залах, где дни сливались с ночами. В каждой мысли крутился один-единственный вопрос: как можно было этого избежать?

Ответ оказался безжалостно прост. Никак.

Подобный удар невозможно было предугадать – потому что никто не мог представить, что новички способны провернуть столь чудовищную комбинацию. Играть на расовом вопросе, раздувать его до общенационального скандала, затем выставить себя жертвами, а в финале обернуть всю волну гнева в крепкий фундамент поддержки – это походило на безумие. И тем не менее, именно это и произошло.

– Настоящий чёрный лебедь, – прошептал Акула, сжимая стакан так, что стекло заскрипело в пальцах.

Непредсказуемое, редкое, ломающее весь порядок явление. И за его ослепительным крылом скрывался тот самый новичок.

– Монстр… – прозвучало в тишине.

До сих пор это слово бросали самому Акуле. Но теперь на арене появился кто-то, превосходящий даже его. Ошибка заключалась в том, что он был проигнорирован. За это и пришлось расплачиваться сокрушительным поражением.

Но финальная точка ещё не поставлена. В груди клубилась тяжёлая злость, смешанная с холодной решимостью. Эта боль останется надолго – и однажды будет возвращена с процентами.

– Сергей Платонов… – прозвучало имя, будто предвестие грядущей схватки.

Исчезнуть из индустрии такой игрок не мог. Значит, встреча неизбежна. И в тот день ослабить хватку будет уже невозможно – добыча будет разорвана до последнего клочка.

А пока приходилось склонить голову перед свершившимся фактом. Финансовый мир содрогнулся от срочных лент новостей:

"Shark Capital отказывается от участия в прокси-сражении…"

Официально Великая Белая Акула снял свои кандидатуры на места в совете директоров. Иными словами, он полностью вышел из игры.

Повестка собрания акционеров изменилась: вопрос о назначении новых членов совета снят. Все двенадцать директоров, выставленных Уитмером, те самые, что стояли за продажей "Harbor Lobster" и поглощением "Double Crab House", сохраняли свои кресла.

Эпикура праздновала безоговорочную победу.

Заявление Белой Акулы о капитуляции разнеслось по Уолл-стрит громом, будто удар молота в тишине. Человек, чьё имя долгие годы ассоциировалось с безупречными победами и легендарной хваткой, отступил, не вырвав ни одного кресла в совете директоров. В воздухе сразу запахло чем-то большим – словно в толще океана начал шевелиться тектонический разлом, грозящий изменить судьбу всех активистских фондов.

– Полное поражение, даже без единого места! Разве это не яркое доказательство стратегического превосходства Goldman? – шептались в кабинетах, где жужжали кондиционеры и пахло крепким кофе.

– Перебор. Это случайность. Всего лишь удачное совпадение: эмоциональная реакция публики и неожиданное решение главы. Второго такого не будет, – возражали другие.

– Нет, наоборот. Чем сильнее разрастаются активистские фонды, тем ожесточённее прокси-сражения. А корпорации учатся защищаться, становятся всё опытнее.

Биржа гудела от слухов и пересудов. Одни видели в случившемся нелепое совпадение, другие – предвестие сдвига, способного переписать правила игры.

– Так что это было?.. – этот вопрос звучал во всех торговых залах, среди бесконечного щёлканья клавиш и треска телефонов.

Инвестбанки и хедж-фонды носились, словно охотничьи псы, вынюхивая малейший след истины. Люди хватались за связи в Goldman, словно за последнюю карту в колоде.

– У тебя есть знакомые в Goldman? Выведай всё, хоть по крупицам!

Сотрудники банка вдруг превратились в невольных звёзд. Барная стойка на Бродвее, где пахло бурбоном и лимонной цедрой, стала для них местом почёта: все готовы были платить, лишь бы услышать лишнюю байку.

– Ах, случай с Белой Акулой? Да нет, не совпадение это. Тут явно руки Пирса, – уверял один из молодых ассоциатов, прикуривая сигарету и щурясь от дыма.

– Пирс – монстр. Не проигрывал никогда. Недаром его зовут Король-Лич. С ним даже спорить опасно. Я однажды поспорил с ним на работе… – похвастался он, а глаза аналитика из фонда загорелись алчным блеском.

– То есть не совпадение? Какой же фокус он провернул?

– Ну… – ассоциат замялся, не слишком уверенный, но всё же выпалил: – Может, это дело рук Единорога.

– Единорога? – брови собеседника поползли вверх.

– Есть у нас в фирме один чудик, у него точность предсказаний – восемь из десяти.

Аналитик нахмурился: приехал за истиной, а слушает сказки. Но слова полились дальше, будто откупорили бутылку с газировкой.

– Во время истории с "Генезисом" он сделал больше шестисот процентов прибыли.

– Ерунда, просто угадал случайно, – отмахнулся аналитик, пока не услышал нечто, от чего стакан с виски едва не выскользнул из пальцев собеседника.

– Этот Единорог – тот самый, Охотник на Акул!

– Тот, с передачи?.. – глаза аналитика расширились.

Каждый на Уолл-стрит видел тот эфир, где Сергей Платонов, ещё юный и никому не известный, стоял напротив самой Белой Акулы. Тогда всё выглядело как фарс: зелёный аналитик против хищника мирового уровня. Казалось, это будет избиение, не более.

Но в кадре произошло иное. Парень не дрогнул. Голос его был гладким, словно натёртый камень, каждое слово скользило и одновременно давило, не оставляя оппоненту воздуха. Белая Акула – символ силы – вдруг оказался загнан в угол.

Итог был ошеломляющим: односторонняя победа новичка. Да, обстоятельства играли ему на руку: для белых топ-менеджеров тема расовой справедливости – словно раскалённый уголь. Но суть в другом – вся улица увидела, как "мальчишка" ударил по самому хищнику, и от этого сердце каждого зрителя билось быстрее.

Передача тут же вошла в историю как легенда года. Записи пересматривались сотни раз, в каждом офисе и баре.

– Вот этот парень! Ты его видел? Он ненормальный. Настоящий феномен! – возбуждённо воскликнул ассоциат.

Сложно было поверить.

– Да ладно… Просто болтун. Его наверняка пригласили ради красивой речи. Ну не может же низший аналитик придумать всю стратегию.

– Ты просто не понимаешь! Этот парень? Он ни у кого над собой приказов не слушает! Говорю же – это он! Сумасшедший, без тормозов….

И словно прорвало плотину – один за другим посыпались истории о Сергее Платонове.

– Наследнику старинного рода он сказал: "Охота – это как прийти с ружьём в зоопарк".

– Представь: ввалил двадцать шесть целых и восемь десятых миллиона в одну акцию.

– На этом поднял подпольный фонд. Недавно удалось туда влезть – доходность уже выше восьмидесяти процентов.

Слухи звучали настолько невероятно, что больше напоминали анекдоты, но собеседники верили каждому слову.

– Если это он – верю! Никто другой. Только он!

В глазах тех, кто видел Платонова, он был словно сорвавшийся с рельс локомотив, несущийся вперёд без машиниста. Ассоциаты Goldman твёрдо были уверены: именно этот безумец сумел сбросить Белую Акулу с пьедестала.

– Да ну, бред! Такого быть не может! – отмахивались скептики.

Но с одним соглашались все.

– Этот парень – безумен.

Слово "сумасшедший" прилипло к Сергею Платонову намертво, словно бирка к чемодану.

***

Собрание акционеров закончилось тихо, без потрясений. В кулуарах шумели голоса, пахло дорогим вином и свежесваренным кофе. Пирс куда-то вышел, и в этот момент к столу подошёл Уитмер, держа в руках небольшую коробку.

– Подарок. Не знаю, понравится ли, но…, – сказал он, протягивая её.

Крышка щёлкнула, и взгляду предстал шедевр – часы Patek Philippe Reference 5270 Perpetual Calendar Chronograph. Настоящая вершина часового искусства.

Корпус переливался мягким блеском золота, на молочно-белом циферблате мерцали золотые накладные цифры. Фазы луны на отметке "шесть часов", аккуратные подциферблаты под "двенадцатью" – всё это складывалось в совершенную симфонию. Сквозь сапфировую крышку проглядывал изящный, почти живой механизм – словно миниатюрный город с мостами и башнями, где каждое колесо двигалось с выверенной точностью.

Цена? Около ста восьмидесяти тысяч долларов. Символ власти и изысканности.

Тяжёлый ремешок лёг на запястье удивительно уютно, словно старый друг обнял за руку. Вес дарил ощущение устойчивости и уверенности. Будто изношенные рубища сменили на безупречно скроенный костюм.

– Рад, что тебе по душе, – тихо сказал Уитмер.

В голосе его звенела искренняя теплотa. Казалось, он видит перед собой не просто аналитика, а того, кто вытащил его компанию из пучины.

– Ты не только спас мою жизнь, но и подарил Epicura новую золотую эпоху, – произнёс он, чуть дрогнув голосом.

Его глаза задержались дольше обычного, и в этом взгляде было что-то трогательное, почти смущающее.

В словах Уитмера звучала искренняя благодарность, но в этой теплоте таилась и лёгкая неловкость. Epicura для него была словно ребёнок, которого он растил и лелеял долгие годы. Теперь этот "ребёнок" переживал стремительный взлёт – и всё благодаря спасённому креслу генерального директора и тем идеям, что вывели компанию на новый уровень. Основания для признательности были железные.

Тем не менее в его присутствии витала осторожная скромность.

– Всё это заслуга не одного человека, – прозвучало мягко, почти как возражение.

Уитмер вскинул брови:

– А если не твоя, то чья же?

– И твоя роль огромна. Без смелости рискнуть мои планы так и остались бы теорией на бумаге.

В этих словах не было преувеличения. Руководителю пришлось проявить мужество – поверить не самому влиятельному аналитику, а скорее "винтику" в большой машине. И он решился.

– Спасибо за доверие, – сказал Уитмер, и в его голосе прозвенела твёрдость.

– А тебе спасибо за то, что дал повод верить, – последовал ответ.

Разговор постепенно подходил к концу, но Уитмер вдруг замялся, оглянулся по сторонам и, понизив голос, спросил:

– Планируешь задержаться в финансах?

В воздухе ощутился намёк на предложение. Однако ответ прозвучал без тени колебаний:

– Нет. Через полгода собираюсь запустить собственный хедж-фонд.

– Через полгода? В таком возрасте?.. – в глазах Уитмера мелькнуло удивление, смешанное с уважением.

– Уверенность есть. Не веришь – не страшно, – прозвучало спокойно.

После паузы уголки его губ изогнулись в лёгкой улыбке.

– Тогда обязательно свяжись со мной, когда придёт время.

И в этих словах чувствовалось обещание: он станет одним из первых инвесторов. Сумма? Вопрос второй. Гораздо важнее было другое – его преданность и имя. Стоило возникнуть сомнениям в надёжности фонда – и Уитмер встанет первым на защиту.

Именно он уже превратился в фигуру легендарную – что-то среднее между Мартином Лютером Кингом и Стивом Джобсом ресторанного бизнеса. Его голос весил больше сотни подписей, а за его спиной чувствовались целые движения, верившие в справедливость.

– Ну что ж, до встречи, – сказал он, и разговор был окончен.

***

Спустя время стены Goldman вновь встретили знакомым гулом клавиш и шелестом бумаг. На столе мигал экран ноутбука, пальцы быстро выбивали строки кода и цифр, но взгляд всё чаще скользил вниз – к запястью. Там мерцал под светом лампы шедевр часового искусства, тяжёлый и тёплый, словно часть тела.

"Первая ли это вещь в новой жизни?" – промелькнула мысль.

Из всех перемен, что пришлось принять после возвращения, тяжелее всего оказалось смириться с утратой богатства. Четыреста семьдесят миллионов долларов – сумма, от которой кружилась голова, – теперь осталась лишь в памяти.

Картинки прошлого возникали одна за другой: крошечный остров у побережья Вьетнама, утопающий в изумрудной воде; вилла с белыми террасами, утренний шум пальм, запах океана; личный вертолёт, гул его винтов, разрезающих раскалённый воздух.

Всё это теперь казалось далёким миражом.

Кто-то когда-то сказал, что деньги не приносят счастья. Какая же это чушь.

***

Золотистый свет утреннего солнца лился сквозь высокие окна, отражаясь в полированном циферблате хронографа, что покоился на запястье. Тонкий аромат свежезаваренного чая, с нотками горького шоколада, витал в воздухе, смешиваясь с едва уловимым запахом кожаной обивки кресел и старого дерева, пропитавшего стены кабинета. Золотой корпус часов холодил кожу, а их размеренный тик-так, словно биение сердца, напоминал о времени, что неумолимо бежит вперед. Это был первый предмет роскоши в этой жизни – единственный, что удалось себе позволить, несмотря на сто миллионов долларов, заработанных с таким трудом. Половина этой суммы уже растворилась, как дым, в клинических испытаниях, а оставшиеся деньги, подобно семенам, были посеяны в надежде вырастить четыреста миллионов – заветную цель, что манила, как далекая звезда. Роскошь? Она оставалась недоступной, словно мираж в пустыне.

Взгляд скользнул по часам, и тут в поле зрения мелькнула тень – Добби, с его вечно растрепанными волосами и озорной улыбкой, уже суетился у стола, размахивая эскизами.

– Шон, посмотри, что придумали для сделки! Какой тебе по душе? – голос его звенел, будто колокольчик на ветру, а в руках мелькали наброски памятного трофея – "deal toy", символа удачной сделки.

Каждый эскиз, что он подсовывал, пестрел изображением умирающей акулы.

– Может, что-то связанное с "Эпикурой"? Это же логичнее, – прозвучало предложение, но Добби лишь фыркнул, отмахнувшись, как от назойливой мухи.

– Скукота! Надо оставить след в истории, Платонов! Выбирай уже!"

Кабинет наполнился гомоном – коллеги, словно стая птиц, слетелись на шум. Кто-то хихикал, кто-то подбрасывал новые идеи, а воздух гудел от их голосов, будто улей в разгар лета. Шон, вдруг вскинул телефон, и с экрана донесся приглушенный рев океана. Видео на YouTube – "Орк охотится на большую белую акулу". Снова это прозвище – "Косатка". В русском языке оно звучит почти ласково, но по-английски – "Кiller Whale". Убийца. Холодок пробежал по коже, когда вспомнилось, как косатки, словно морские хирурги, сбивают акулу с ног одним точным ударом, переворачивают, парализуют и выгрызсют её печень с ювелирной точностью. Жестокая, но восхитительная точность. Именно так теперь называли Сергея Платонова – не только в офисе Goldman, но и в барах Уолл-стрит, где незнакомцы, потягивая виски с терпким ароматом дубовой бочки, подмигивали и окликали:

–Эй, Косатка!

Даже вчера, в маленьком магазинчике, где пахло свежим хлебом и лимонной газировкой, какой-то парень, смущаясь, спросил:

– Вы… тот самый Охотник на акул?

Прозвище, конечно, не самое приятное, но уж лучше "Косатка", чем что-то вроде "Котёнок". К тому же, в будущем оно могло сыграть свою роль. Компания, основанная вместе с Дэвидом под эгидой фонда Каслмана, жгла деньги, как сухую траву в степи. Рано или поздно акулы учуют кровь – начнут кружить, требовать прекратить "бессмысленные" траты, перераспределить капитал. Но если главным акционером будет сам Охотник на акул? Пусть только попробуют сунуться. Репутация – это оружие, и его стоит держать наготове.

Но всё это лишь подготовка. Истинная цель – Theranos и их десять миллиардов. Битва с "Белой акулой" была лишь билетом на встречу с их советом директоров. Теперь, когда этот билет в кармане, пора начинать настоящую охоту. Пальцы коснулись холодной трубки телефона, и в ушах зазвучал голос Реймонда, едва слышный сквозь треск помех. Настоящая игра начинается.

Глава 9

Голос Рэймонда хлестнул, словно ледяная вода:

– Ты, конечно, наделал шума.

Ответ прозвучал сдержанно, почти равнодушно:

– Просто выполнялась работа.

Рэймонд хмыкнул.

– И что, в вашей сфере все так работают?

Конечно же, нет. Если бы каждый аналитик с Уолл-стрит выходил в эфир, чтобы унизить акул финансового мира, давно бы некому было играть роль хищника. Но сейчас не стоило тратить время на такие разговоры.

Главный вопрос был совсем другой:

– Что с привлечением инвесторов для Theranos?

Компания находилась в самом разгаре закрытого раунда – акции распродавались институциональным фондам, обещая доступ к сладкому куску в десять миллиардов долларов. Любопытство жгло, как перец на языке.

– Пока всё идет гладко, – ответил Рэймонд. – Проверки в разгаре. Правда, кое-где цепляются….

Разумеется, инвесторы требовали технических документов. А там наверняка юлили, выдумывали оправдания, откладывали до последнего. И всё же график оставался прежним – никаких переносов, всё должно завершиться в течение двух месяцев. Холмс действовала грубо, но умело. Инвесторам фактически навязывался выбор: вкладываться вслепую или терять шанс навсегда. Никакого третьего варианта.

Theranos уже успел обрасти десятками контрактов, а совместные проекты с крупными торговыми сетями сделали компанию почти символом прорыва. Бумаги, презентации, документы – всё выглядело безупречно.

И кто-то в зале переговоров непременно шептал:

"Но ведь эти корпорации наверняка проверили всё досконально?"

Остатки сомнений таяли, как снег под солнцем. На их место приходил страх упустить золотую жилу. Настоящая игра на человеческой слабости – FOMO, вечный страх остаться за бортом.

Но срок был ясен: два месяца. Значит, и времени оставалось ровно столько же.

– Хочу встретиться с советом директоров лично.

Рэймонд помолчал и вернул встречный вопрос:

– Зачем так рвёшься в это дело?

С его стороны это звучало вполне логично. В его глазах интерес к Theranos мог показаться случайным – просто очередная инвестиционная возможность. Но в действительности было иначе.

– Холмс – мошенница.

Рэймонд прищурился.

– Решил поиграть в героя, разоблачить её?

Ответ прозвучал твёрдо:

– Речь идёт не о героизме. Скоро будет запущен собственный фонд. Если разобрать эту историю и не дать капиталу сгореть впустую, это станет лучшей проверкой и доказательством компетентности.

– Значит, всё упирается в деньги.

Скрывать смысл не имело резона. Для Рэймонда – это вопрос чести, для остальных – голый расчёт. Прямота в таких разговорах только упрощала сотрудничество.

– Как я говорил раньше, к совету директоров не подойдёшь просто так.

– И всё же сейчас это невозможно?

– Личных встреч не будет, – признал Рэймонд. – Но через две недели состоится мероприятие. Достану приглашение.

Этого было достаточно. Прямого входа не предлагали, но появиться на таком вечере означало получить шанс подобраться ближе.

– Благодарю.

Разговор завершился. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим тиканием часов. На календаре взгляд сам собой остановился на дате через две недели. Красная отметка будто светилась предвестием охоты.

Начало новой партии было совсем рядом. До нужной встречи оставалось совсем немного времени, а дел накопилось гора – словно после шторма на столе разбросано море бумаг, звон телефонных сигналов гудел в ушах, и в кабинете висел запах свежезавареного чая, перебивавшийся едва уловимым запахом кожаного дивана.

Рэймонд молча повесил трубку и остался сидеть в полумраке офиса; мысли крутились, как чайки над бурлящим портом. Первоначальный план уже пошатнулся: было намерение направлять карьеру Сергея Платонова под контролем – аккуратно, как на поводке – так, чтобы талантом можно было пользоваться, но не дать вырваться на волю. Подконтрольные семейные фонды, мягкие ограничения, эвентуальное отстранение, если ситуация выйдет из-под контроля – все это выглядело практично и без лишних чувств.

Но реальность внесла коррективы. Вспышка вокруг Epicura превратила Сергея из очередного перспективного аналитика в национальную фигуру: лица на экранах, мемы в соцсетях, обсуждения в новостях – и внезапная свобода выбора, куда идти дальше. Ловушка, выстроенная Рэймондом, разорвалась так же легко, как бумажный пакет под напором ветра. Это раздражало – в груди будто щемило, словно стальной зажим сжал ребра.

Видение Сергея во время эфира давно отпечаталось в памяти: ледяной блеск в глазах в тот момент, когда противник запнулся; удовольствие, которое скользнуло по лицу в тот самый миг, когда был нанесён заключительный удар. Аура завершённости – и в то же время ощущение хищной уверенности, как у бойца, который, натянув перчатки, идёт на ринг без тени сомнений. Такой человек – опасен. Логика точна, стратегическое мышление отточено, умение доводить задумки до исполнения – словно нож, отшлифованный до зеркального блеска. И, к тому же, дар убеждения – голос, которым можно склонить толпу.

Большинство людей, стремясь к богатству, тянутся к привилегиям, к одобрению элит: вечером в Метрополитен-клубе прячется гордость, шепчет благодарность за допуск в закрытый круг. Сергей же стоял в этом зале чужим – никакой трепетности, никакого боготворения; только расчёт и холодный интерес к ресурсам, которые можно извлечь. Он мог спокойно осквернить ритуал, уколоть того, кто стоял выше, – и не просил прощения за это.

Мысль, что подобного гения следовало бы устранить на заре, мелькнула, как опасная искра; но нехватка времени и обстоятельства лишили Рэймонда такой возможности. Остались два пути: рискнуть и продолжать использовать Сергея с опасным задним планом, либо разорвать связи окончательно. Традиционная мудрость подсказала бы второе, но Рэйчел уже плотно вплетена в это дело – выход для неё означал предательство, а Сергей сам ссылался на контрактные обязательства перед Фондом Каслмана.

Внутри кабинета, где лампа отбрасывала мягкий круг света на переговорный стол, Рэймонд снова взглянул на календарь – две недели до решающего события. В голове звенел раскалённый список задач: проверки, встречи, потенциальные союзы и, главное, план по человеческим ресурсам – с кем держать тёплые отношения, кого держать в уме как резерв. На столе лежали новые аналитические отчёты, на экране ноутбука плясали графики, а в воздухе витала терпкая смесь бумаги и элитного одеколона – запах больших ставок и ещё больших рисков.

Выбор предстоящей стратегии требовал хладнокровия: использовать Сергея, извлекая пользу из его таланта, и одновременно выстраивать страховочные меры; или искать пути, как акуратно свернуть отношения, не потеряв лицо и влияния. Стук старинного настенных часов тихо отмерял секунды принятия решения. Главное теперь – не промахнуться, ведь один неверный ход способен разрушить весь план, как внезапный прилив смывает следы на песке.

"Если отрезать все пути невозможно…" – мысль упала тяжёлым камнем и разошлась холодными кругами.

Оставался лишь один выход – использовать Сергея Платонова. Но для этого требовалось больше, чем поверхностное понимание: нужен был крючок, способ управлять, держать в узде. Значит, следовало отыскать слабое место. Найти то, чего он жаждет сильнее всего, и то, чего избегает, словно огня. Только тогда поводья можно будет крепко зажать в руках.

Началось кропотливое разбирательство. Сухие строки биографии ложились в папку одна за другой: сирота, потерявший родителей слишком рано; долгие годы борьбы за место в медицинской школе; резкий поворот – и вот уже не хирургия, а жёсткие стены Уолл-стрит. Картина складывалась, но финальных штрихов, настоящего ключа к душе не находилось.

Выбор Уолл-стрита намекал на стремление к богатству. Но деньги здесь не были ни путами, ни наградой. Сергей относился к ним иначе – не как к знаку статуса или роскоши, а как к игре, к вызову, к удовольствию самого процесса добычи. Лишь та прибыль имела цену, которую он сумел вырвать сам. Такой человек никогда не пойдёт на поводке у золота.

Значит, нужен иной способ. И взгляд Рэймонда постепенно скользнул в сторону Рейчел. В ней скрывался ответ на загадку.

***

Выходные, клуб, мягкий свет ламп над резными панелями стен. На столе тонко звенело серебро, в воздухе витал запах вина и лёгкой пряности соуса. Когда еда была подана, Рэймонд, не тратя времени на прелюдии, спросил:

– Что за человек этот Сергей Платонов?

Рейчел неловко улыбнулась, повела плечом, будто стараясь уйти от прямоты вопроса:

– Мы не так уж близки…

Но беглый, почти виноватый взгляд выдавал обратное.

– А поездка в Филадельфию? – резанул голос отца, холодный и точный.

Вилка мягко звякнула о фарфор, брови девушки сошлись в сердитом изгибе.

– Ты снова следишь за мной?

– Не путай заботу с шпионажем. Когда речь идёт о деловых поездках, телохранители – необходимость. За твоей личной жизнью никто не охотится, – ответ прозвучал сухо, но ровно.

Раздражение всё ещё жило в её движениях, но руки вновь потянулись к прибору. Лёд в бокале хрустнул, словно подчеркнув тишину.

– Если вам довелось провести с ним достаточно времени, какое впечатление он оставил? – голос Рэймонда был мягким, но требовательным.

Пауза, чуть сдвинутая в сторону тарелка, и, наконец, осторожные слова:

– Человек, который хочет сдвинуть мир.

Лоб мужчины нахмурился. Эта фраза могла бы принадлежать её кумиру – Джобсу. Но применённая к Платонову, она звучала тревожно.

– Он и правда шуму наделал в последнее время, – заметил Рэймонд, намекая на дело Epicura и телепередачу.

В голосе проскользнуло неодобрение, и Рейчел моментально это уловила.

– Он выступил против расовой дискриминации. Встал на защиту справедливости. Это же перемены к лучшему!

– Перемены… – губы отца скривились, словно от кислого вина.

Для наследника старого капитала любые сдвиги означали риск. Мир, выстроенный десятилетиями, и так накренён в их пользу. Равновесие обернётся потерями. Но Рейчел видела иначе.

В её голосе звучала вера, глаза горели:

– Пусть методы грубоваты, но цель у него – сделать мир лучше.

Рэймонд вглядывался в лицо дочери, выискивая тень сомнений, но находил лишь решимость. И тогда прозвучал прямой вопрос:

– Ты восхищаешься им?

– Он невероятный человек, – ответила она без колебаний. – Рядом с ним многому можно научиться.

Отрицать не имело смысла, и она даже не пыталась. Под сводами просторного зала витал густой аромат вина и дорогих духов, а в камине потрескивали сухие поленья, выпуская искры и легкий запах смолы. Рейчел, опершись локтем о стол, говорила с тем живым блеском в глазах, который загорался всякий раз, когда речь заходила о людях необычных, талантливых, гениальных. Восхищение такими всегда было для нее естественным, словно влечение мотылька к свету.

Рэймонд же, напротив, не мог скрыть тяжести в голосе.

– Гении не всегда благо для мира, – проговорил он низко, словно вес каждого слова пригибал воздух. – Их самоуверенность толкает на безрассудные шаги, и никакие советы они слушать не станут. Разве Платонов не таков?

История Сергея Платонова говорила сама за себя: пренебрежение сомнениями инвесторов, упорство в стратегии "высокий риск – высокая награда", полное игнорирование чужих денег и осторожных предостережений. В этом сквозила опасность, типичная для одержимого одарённого ума.

– Для них важно лишь то, чтобы итог оказался блестящим. А какими средствами он достигнут – не имеет значения. Ради цели такие люди используют других без тени сомнения.

Рейчел нахмурила брови и возразила, в голосе её прозвенел звонкий вызов:

– Но ведь люди всегда используют друг друга. Тогда выходит, что и ты с Джерардом такие же?

– Да, – не стал отрицать Рэймонд. – Каждый человек в чем-то использует ближнего. Но большинство все же держит свои амбиции в рамках правил и морали. Они ограничивают себя, чтобы не разрушить порядок, чтобы не погрузить общество в хаос. А гении… им плевать, что останется после них, лишь бы результат оказался тем, о каком они мечтали.

И примеров хватало. Достаточно было взглянуть на недавние события: размахнувшийся пожар по всей стране, города на ушах, спецслужбы и полиция в полной мобилизации. И в центре этого – Платонов.

– Люди, что оказываются рядом с такими, тоже обречены пострадать. Потому и прошу тебя держаться подальше, быть осторожной, – голос Рэймонда стал тверже, словно он вбивал эти слова в память дочери.

Некоторое время Рейчел молчала. Казалось, его предупреждение достигло цели, и на сердце легло облегчение. Но её тихо прозвучавшие слова перевернули всё:

– Если рядом оказывается человек, переступающий моральные границы… разве не наша задача – помочь ему остаться на верной дороге?

***

До Калифорнии оставалось две недели.

Попытка пробиться туда под предлогом деловой поездки захлебнулась на корню.

– Это невозможно. Вопросы управления активами – совсем другой отдел, – ответил сухо Джефф.

Не Пирс, как ожидалось. После скандала с "Эпикура" Пирса повысили – кресло в правлении, новый кабинет на верхних этажах, откуда Нью-Йорк выглядел игрушечным городком. Его место занял Джефф, и теперь именно он стал непосредственным начальником.

– Договоренность у тебя была только с Пирсом. Ко мне она не относится. Отныне никаких внешних контактов. Сиди тихо, – добавил он с оттенком недоверия.

После истории с "Эпикура" в глазах Джеффа поселилось стойкое ощущение: подчинённый превратился в мину замедленного действия. И позволять этой мине свободно гулять за пределами офиса он не собирался.

Сквозило в его голосе малодушие, и от этого становилось тесно в кабинете.

Мысль вертелась одна: "Сначала нужно разобраться с этим". Ведь поездка в Калифорнию через две недели была только началом. Полноценное наступление на "Теранос" потребует новых разъездов, подготовок, встреч. Но начальник намертво встал поперёк дороги.

Уйти из "Голдман" и обрести свободу? Да, но вместе со свободой потерялась бы сила имени, тот самый авторитет, что открывал нужные двери.

Задача стояла тонкая: остаться внутри корпорации, но работать вне её задач, сохранив свободу для расследования "Теранос".

Ясно было одно: Джефф никогда не подпишет такой карт-бланш.

Значит, оставался другой путь.

"Если Джефф отказывает – убедить кого-то выше".

Как бы ни называлась его должность, Джефф – лишь винтик. А вот Пирс теперь сидел там, где решались настоящие вопросы.

Сообщение ушло короткое: "Есть важный разговор. Напиши, когда сможешь".

День прошёл в тишине. На экране телефона не загоралось новое уведомление, и с каждой минутой ожидание липло к вискам неприятным холодом. Понятно, что новый пост делает Пирса занятым, но времени ждать больше не оставалось.

Пальцы уже коснулись клавиш, готовые отправить повторный запрос, когда экран наконец вспыхнул:

"Поднимайся сейчас".

На сорок седьмом этаже башни "Голдман", в угловом кабинете, где стеклянные стены открывали сразу два горизонта, стоял человек и смотрел в пустоту. Под его ногами мягко пружинил ковер, приглушая шаги, а за окнами вечернее солнце растекало по воде Гудзона густую, густо-алую краску. За рекой простирались серые кварталы Джерси, уже окутанные лёгкой дымкой.

Пирс, однако, не видел ни реки, ни заката. В руке горел экран смартфона.

"Есть срочный разговор. Напиши, когда сможешь."

Сообщение от Сергея Платонова.

Брови Пирса невольно сдвинулись. Сколько раз за последние часы он перечитывал эти строки? Много. И всякий раз внутри вспыхивал один и тот же вопрос: "Чего он добивается?" От Платонова нельзя было ожидать обыденности – слишком уж странное впечатление оставлял этот человек.

– Может, это даже шанс, а не беда…, – пробормотал Пирс, словно сам себе напоминая, зачем в принципе связался с ним.

С первого же дня рядом с Сергеем ощущалось то самое – едва уловимое, но реальное – что когда-то исходило от тяжеловесов Уолл-стрит. У тех, кто двигал миллиарды одним движением пальца, было что-то особенное, не сводимое к знаниям или опыту. Необузданная дерзость, презрение к обычным рамкам, ощущение собственной силы. В Платонове сверкала та же искра.

Именно поэтому когда-то было решено: "Надо наладить с ним контакт заранее. Вдруг из него выйдет новый Сорос?" Ведь весь инвестиционный банкинг держится на связях, и чем больше знаешь тех, кто однажды может перевернуть рынок, тем выше цена тебе самому.

Но масштаба того, что случилось потом, Пирс не предугадывал.

Сначала – легкая ухмылка: талантливый парень, спору нет. Потом – снисходительное молчание, когда тот обошёл конкурентов внутри офиса и, словно играючи, подмял под себя чужой круг ставок. Но вскоре – тревожное чувство, когда Сергей пошёл "ва-банк" и не дрогнул. А теперь….

– Сумасшедший, – вырвалось вслух, тихо, почти с восхищением.

И как ещё назвать человека, который ради проекта разжёг такую бурю? Движение вокруг "Эпикура" и BLM уже сравнивали с "Yes We Can" Обамы или с "Occupy Wall Street". Газеты писали о "духе времени, о жажде перемен через солидарность". Но никто не знал главного: за всем этим стоял один единственный новичок.

Огромная страна полыхала – а он оставался безмятежным. В разгар всеобщей паники, когда коллеги дрожали и не спали ночами, этот человек спокойно жевал бутерброд и равнодушно спрашивал:

– Ты что, есть не будешь?

В ту секунду Пирс ощутил нечто близкое к страху. Поднять на себя ненависть миллионов и не моргнуть глазом – такое не укладывалось в привычные рамки человеческого.

И всё же именно это качество делало Платонова бесценным.

Он уже заявил, что создаст собственный хедж-фонд. Если за год работы в "Голдмане" он сумел поднять такую бурю, то чего ждать, когда выйдет в самостоятельное плавание?

Для Пирса в этом маячил шанс. Пока Платонов оставался в корпорации, он был проблемой. Но за её пределами, с собственным фондом, превращался в объект всеобщего внимания. Все захотят понять его мотивы, разгадать его стратегию.

А значит – время вложиться в него только начиналось.

Связаться с таким человеком напрямую мало кто решился бы – слишком хлопотно и рискованно. Вот тут-то и открывалась возможность для Пирса: встать посредником, стать мостом между Сергеем Платоновым и теми, кто жаждал бы с ним делать дела.

Мысль эта зрела постепенно и, когда оформилась, зазвенела в голове почти сладким предвкушением. Спрос был бы колоссальным – ведь Платонов никогда не станет жить тихо и смиренно, его природа иная. Раз уж паутина сплелась, зачем вырываться? Куда разумнее извлечь из неё всё, что возможно.

Стоило этой идее окончательно утвердиться, как раздался осторожный стук, а затем дверь беззвучно приоткрылась. В кабинет вошёл сам Платонов.

– Давненько не виделись, – прозвучало спокойно.

– Прошло не так уж много времени, – отозвался Пирс и, кивком указывая на кресло, пригласил гостя присесть.

Разговор он начал сам:

– Для начала – хорошие новости. По делу "Эпикура" назначен особый бонус.

Редкий жест: такие выплаты обычно полагались лишь в начале года. На лице Платонова промелькнуло лёгкое удивление.

– Сто пятьдесят тысяч долларов, – уточнил Пирс. – Но с условием: ещё полгода работы в компании.

– Значит, удерживающий бонус, – тихо заметил Сергей.

– Именно так, – подтвердил Пирс.

Такие премии предназначались лишь для того, чтобы надёжно удержать ценных сотрудников: уйдёшь раньше срока – вернёшь всё до цента.

В глазах Платонова на миг блеснуло удовлетворение суммой, но тут же взгляд его потемнел. Очевидно, задерживаться он не собирался.

– До меня дошли слухи, что планируется независимый старт, – продолжил Пирс с мягкой улыбкой. – Видимо, сроки не совпадают.

Затем, чуть наклонившись вперёд, добавил:

– Назови сам, какой срок тебе нужен. Если возможно скорректировать, я попробую устроить.

Сергей помедлил, будто взвешивая, стоит ли говорить. Потом коротко бросил:

– Три месяца.

– Спешишь, – Пирс даже не скрывал лёгкого удивления.

В ответ прозвучала лишь едва заметная улыбка.

– Хорошо, – кивнул банкир. – Проверю, сможем ли сократить срок до трёх месяцев.

На самом деле решение уже было принято: весь этот "бонус" являлся приманкой, ловко подкинутой самим Пирсом, чтобы узнать настоящие намерения Платонова. Спросить напрямую – бессмысленно: правды не дождёшься. Деньги же редко обманывают.

Теперь всё стало ясно: у него осталось всего три месяца. Оставалось надеяться, что за это время Платонов не успеет натворить чего-то грандиозного… хотя в это верилось с трудом.

– Ну что ж, – Пирс сцепил пальцы и наклонился к собеседнику, в голосе проступила серьёзность, – так о чём же хотел поговорить?

Выражение лица Платонова чуть изменилось: привычная уверенность сменилась осторожной сосредоточенностью.

– Советом хотел бы воспользоваться, – произнёс он негромко.

– Советом? – переспросил Пирс, насторожившись.

Неожиданность витала в воздухе, словно резкий сквозняк распахнул тяжелую дверь в тишине. Сергей Платонов, известный своей самоуверенностью и упрямым характером, вдруг заговорил о совете. Его голос прозвучал с оттенком осторожности:

– Есть дилемма. Позволишь говорить прямо?

Вопрос повис в комнате, как металлический звон, отразившийся от стен. В голове Пирса зашевелилось подозрение: что за игру затеял этот человек? Ведь с Платоновым пустяков не бывает.

– Почему именно ко мне? Разве у тебя нет начальника, Джеффа? – слова были брошены с холодной усмешкой.

– Это не касается слияний и поглощений. Речь о другом деле, и не знаю, стоит ли браться самому, – голос Платонова звучал ровно, но в нем таилась скрытая напряженность.

Взгляд Пирса сузился. Верить в откровенность собеседника не приходилось: наверняка тот хочет использовать чужую власть в своих целях.

– Лично вмешиваться не обещаю.

– Об этом речи и нет. Нужен лишь твой взгляд со стороны.

Короткая пауза тянулась, будто время застыло. Потом Пирс решил: лучше выслушать. Любой скандал, заваренный Платоновым, всё равно обрушится на него, как на главу инвестиционного блока. Знание – это защита.

– Говори.

Сергей откинулся в кресле, сложил пальцы и произнёс тихо, почти буднично:

– Сейчас курирую один проект в команде управления активами. Компания "Theranos".

Имя было знакомо. Пирс заранее навёл справки, когда тот добивался командировки. Стартап в области биотехнологий, подающий большие надежды. Учитывая специализацию Платонова, интерес казался естественным. Но настойчивость, с которой он съездил на место, тревожила.

И вот теперь….

– Думаю, это мошенники.

Эти слова упали на стол тяжёлым грузом.

– Их техническая документация катастрофически слаба. Я копнул глубже…, – сдержанный голос разрезал тишину. – Следы подделки: использование чужих материалов из университета Джонса Хопкинса, фальшивые подтверждения, отсутствие клинических испытаний. Даже разрешение FDA подано лишь недавно – и только на один из двух сотен тестов. Это станет грандиозной проблемой.

Взгляд Платонова потемнел, а черты лица заострились.

– В подобном случае как поступить?

Слова прозвучали почти искренне, но Пирс ощущал фальшь, будто кто-то играет слишком гладко на расстроенном инструменте.

– Если углублюсь, смогу найти доказательства. Но тогда придётся оставить дела MA. Поеду снова на место.

Вот оно – истинное желание: уйти от прямых обязанностей, заняться разоблачением, выйти за пределы своего отдела. Слишком уж обширная прелюдия ради простой просьбы.

– При таком объёме подозрений разумнее расследовать дальше. Ослепнуть можно лишь от собственного равнодушия, – произнёс Платонов, слабо скрывая нажим.

Пирс вдруг понял: его водят за нос. Тот строит из себя озабоченного правдолюба, но на самом деле уже подсчитал выгоду. И всё же момент был упущен – разговор закручен умело, и разворачивать его назад стало невозможно.

Голос Платонова оставался мягким, но в нем слышался холод металла:

– А если этот обман всплывёт позже?

В комнате запахло тревогой, как перед грозой. Слова висели в воздухе, а вместе с ними – понимание: если всё сказанное правда, разоблачение неизбежно. Технологии компании – пустышка, продукт ещё не прошёл одобрения FDA. Вопрос заключался не в том, случится ли скандал, а лишь когда он грянет.

Проблема теперь была иной, куда глубже, чем казалось вначале. Пирс уже знал слишком много. Этот яд проник в сознание и не отпускал. С недавним повышением до руководящей должности ситуация обретала новую окраску: любое неосторожное слово могло обернуться заголовками в газетах – "Исполнительный директор Goldman был осведомлён о мошенничестве Theranos".

Только два пути оставались перед ним. Либо начать настоящее расследование, собрав команду и документы, либо сделать вид, что уши его остались чисты, а разговор – случайным шумом за окном. Но клиенты банка вложили деньги в эту компанию. Отвернуться – значило расписаться в собственной трусости, оставить за спиной шлейф обвинений в предательстве доверия.

Тяжёлым грузом ложились воспоминания о прошлом. Во время кризиса ипотечных бумаг Goldman уже обвиняли в слепоте, а позже и в цинизме – когда банк толкал на рынок опасные продукты, чтобы набить собственные карманы. Тогда грянул иск SEC и последовал гигантский штраф. Годы минули, но пятно не смылось. Оно въелось в репутацию, словно едкий запах гари в стены старого дома.

И теперь, если вновь всплывёт скандал, если кто-то докажет, что руководитель Goldman закрыл глаза на очевидное мошенничество? Одно лишь присутствие на этом разговоре уже походило на капкан. Пирс щёлкнул языком – тихо, как отрывистый выстрел в пустой комнате. Ошибка была в том, что позволил разговору зайти так далеко. С той минуты, как начал слушать Платонова, ловушка захлопнулась.

Но дух ещё не сломлен. "Так легко в западню не скинешь", – мелькнуло в мыслях. Первое неверное движение уже сделано, пути назад нет, значит, остаётся одно – обратить ситуацию в свою пользу.

– Соберу команду. Но при одном условии, – голос прозвучал ровно, но в нём звенела сталь. – Если появятся подобные сомнения, идёшь сначала ко мне.

Здесь не нужны были обходные формулировки.

– Любое дело, где замешан инвестиционный блок, – сперва ко мне. Всегда.

Прямая линия, прямой доступ. Право первыми узнавать о шагах Сергея Платонова. Человек-ураган, ходячее бедствие. Но если научиться слышать его раскаты грома раньше других, можно превратить разрушительную бурю в систему раннего предупреждения.

– И ещё, – добавил Пирс, склонив голову, – считай это новым долгом.

Уже второй долг. А долги имеют свойство копиться и оборачиваться рычагом в нужный момент. Настанет день, когда Платонов вновь встряхнёт страну скандалом. И тогда люди сами прибегут к Пирсу, умоляя укротить эту бурю. Вот тогда счёт и будет предъявлен.

Полного контроля достичь не удастся никогда, но даже само признание долга даст время. А время в таких играх стоит больше золота. И ещё – поднимет самого Пирса выше, сделает весомее.

– Ну так что скажешь?

Тишина. Лишь гул кондиционера и едва слышное постукивание пальцев по столешнице.

– …

Платонов молчал, но пауза оказалась лишь частью игры.

– Не интересует – забудь, – Пирс пожал плечами. – Разберусь сам.

Ход сделан: формирование команды без участия Сергея снимало риск обвинений в халатности. Если тот хотел остаться в игре – придётся согласиться на условия.

После короткой паузы Платонов произнёс:

– Хорошо.

Но в ту же секунду у Пирса внутри что-то кольнуло. Улыбка на лице собеседника оказалась слишком широкой, уголки губ взлетели слишком высоко. Словно кошка, которая уже поймала мышь и теперь лениво играет ею.

В животе холодком разлилось недоброе предчувствие. Где-то он упустил ещё одну ловушку.

Глава 10

Звонкий сигнал уведомления пронзил тишину, будто капля металла упала на каменное дно колодца. На экране смартфона вспыхнуло имя отправителя – Рэймонд. В письме сухими, почти казёнными словами был изложен график предстоящего события, до которого оставалось чуть больше десяти дней. Там же указывалось, что бумажное приглашение вскоре прибудет прямиком в офис Goldman.

Губы сами собой изогнулись в лёгкой улыбке. Поводом была не простая встреча – готовилось торжество, к которому готовились многие.

"2014 Philanthropy and Innovation Gala". Черный галстук, безупречные смокинги, атласные платья, запах дорогих духов, блеск бокалов с шампанским, звонкий смех и шелест шёлка. Гала ужин, где собирались люди, о которых писали журналы, чьи имена звучали в новостях. А главное – там должны были появиться члены совета директоров Theranos. Если они будут в зале, значит и остальные гости окажутся не менее влиятельными – крупные филантропы, новаторы, политики, старые деньги, молодые акулы.

Взгляд упал на собственный костюм – сдержанный, деловой, годящийся для повседневных рабочих будней, но никак не для вечера, где каждая деталь означала статус. Недопустимо явиться в таком виде, тем более, выделяясь внешне на фоне привычной публики. В подобной среде малейшая небрежность мгновенно превращала человека в мишень для снисходительных усмешек. Решение пришло само собой – новая одежда, на соответствующем уровне.

К счастью, ситуация позволяла. Совсем недавно на счёт поступил щедрый бонус – сто пятьдесят тысяч долларов, подарок судьбы, с которым можно было позволить себе потратить часть на имидж. Выбор пал на Brioni – символ утончённости и роскоши.

Но в бутике случилось неожиданное. Продавец, вместо того чтобы держать привычную для таких мест сдержанность, вдруг вспыхнул восторгом, узнав посетителя.

– О, это же вы… охотник на акул, Касатка? – глаза у него загорелись, голос задрожал от возбуждения. – Невероятно! Я пересматриваю ту запись снова и снова!

Пришлось мягко прервать поток слов.

– Благодарю, но время поджимает. Скажите, сколько займёт пошив костюма на заказ, если ускорить процесс насколько возможно?

Готовые вещи вечно сидели мешковато, поэтому единственным вариантом был настоящий bespoke – индивидуальный крой, подгонка, ручная работа мастеров. Но у времени свои законы.

Продавец мгновенно сменил тон, стал официальным, почти холодным.

– Даже если начать сегодня, сначала идёт неделя на выбор ткани и утверждение дизайна, затем три примерки каждые две недели, и ещё шесть недель на производство. Минимум – тринадцать недель.

Слишком долго. Почти целое лето.

– А если оплатить ускорение? – вопрос прозвучал настойчиво, с намёком на готовность платить за минуты.

– Боюсь, невозможно, – покачал головой консультант. – Запись расписана, мастера загружены. И потом… искусство требует времени.

В словах его звучала истина. Есть вещи, неподвластные деньгам. Время – одно из них. До гала оставалось десять дней, bespoke был недостижим. Оставалось довольствоваться готовым костюмом с корректировкой по фигуре.

И всё же, когда портные стали отмечать мелом линии будущих исправлений, в голове вспыхнула мысль.

– Знаете что, оформите и индивидуальный заказ тоже.

Продавец удивлённо поднял брови.

– Но сроки…

– Тринадцать недель – это примерно три месяца. Более чем достаточно.

Будущее уже маячило впереди – три месяца спустя имя, облечённое в новый костюм, должно будет звучать иначе, громче, весомее. Тому, кто держит в руках власть и имя, полагалось облачение, достойное положения. Решив вопрос с костюмом, внимание обратилось и к обуви – гладкая кожа, мягкий блеск полированного носка, тихий скрип нового каблука на мраморном полу.

А потом – неожиданное желание побаловать себя ещё кое-чем. В отделе постельных принадлежностей воздух был насыщен лёгким ароматом крахмала и хлопка. Белоснежные полотна сверкали под светом ламп, как свежевыпавший снег.

– О! Это же тот самый охотник за акулами…, – едва не выкрикнула продавщица.

Фраза тут же была обрублена на корню.

– Спешу. Покажите комплекты из египетского хлопка, плотность не меньше тысячи двухсот нитей.

Сон всегда был тяжёлым врагом. Долгие месяцы приходилось засыпать в дешёвой, жёсткой постели – ворочания, пустой час бессмысленных мыслей в темноте. Теперь же пришёл момент сменить это мучение на достойное спокойствие.

Выбор пал быстро, но итог оказался ошеломляющим – почти пятьдесят тысяч долларов исчезли с карты в одно мгновение.

Стоит ли остановиться? – промелькнуло сомнение.

Бонус от Пирса составил сто пятьдесят тысяч. После налогов осталось девяносто пять. А теперь, после шопинга, счёт показывал лишь сорок пять тысяч. Решение созрело: остаток должен уйти в сбережения.

Но сбережения эти были не простыми.

"452 BTC"

Криптовалюта.

В месяц откладывалось всего по три тысячи – сумма скромная, но надёжная. На оплату медицинских расходов такие вложения не годились: вывести крупные деньги сразу из крипты было почти невозможно. Клинические испытания требовались без промедления. Уже к концу года нужно было начинать курс с рапамицином, а в 2017-м приступать к тестированию собственного метода лечения. Ждать, пока биткоин достигнет пика, времени не оставалось.

В памяти ясно стояло: в конце 2017-го курс взмыл к двадцати тысячам, затем рухнул, и лишь к 2021-му поднялся выше пятидесяти. Слишком поздно. Если бы рассчитывать на это, жизнь оборвалась бы раньше.

Так что крипта предназначалась лишь для накоплений – и только при одном условии: абсолютная тайна. Никто не должен был даже догадываться об этих вложениях.

Секрет мог сыграть решающую роль. Если предчувствия верны, в 2020-м или 2021-м возникнет необходимость в огромных деньгах – возможно, ради участия в торгах, где ставки будут запредельными. Тогда соперники станут примерять свои капиталы к моим, прикидывать и готовить сумму чуть больше.

Но они не узнают о тайной заначке.

Представьте: противник уверен, что рассчитал все патроны до последнего… и вдруг из-под полы достаётся скрытый запас.

К тому моменту эти крохи, спрятанные сейчас, вырастут в сто пятьдесят раз. Сумма, которую невозможно будет не заметить.

Именно в этом заключалась цель.

Побеждает в сражении не тот, кто громче стреляет и у кого больше пуль. Настоящий успех рождается в момент, когда враг ошибается в расчётах и недооценивает скрытый козырь. Будущее таилось где-то впереди, в тумане лет, но настоящему требовалось внимание здесь и сейчас. И словно в ответ на это внутреннее напряжение экран телефона дрогнул от короткого сигнала – сообщение от Пирса:

"Всё готово."

***

В просторной переговорной повис запах свежесваренного кофе и лёгкий гул кондиционера. Пирс сидел во главе стола и, постукивая пальцами по папке, представил собравшихся:

– Перед вами команда, с которой придётся работать в рамках спецгруппы. Прошу познакомиться.

Четыре новых лица наблюдали с деловым интересом.

– Миа Скотт, департамент управления рисками. Рубен Маршалл, PE Group. Тед Кейн, юридический отдел.

Команда временная, собранная под конкретную задачу. По просьбе Пирса создана рабочая группа для анализа рисков, связанных с "Теранос", и именно в неё вошёл новый участник.

– Основную полевую работу возьмёт на себя Шон. Остальные – консультируйте, давайте советы, когда это потребуется, – продолжил Пирс.

Их обязанности в родных отделах сохранялись, но при необходимости можно было обращаться за помощью. Финансовые рынки, регуляторные барьеры, нюансы стартап-инвестиций, правовые вопросы – охват знаний оказался широким.

– Ну а теперь слово Шону, – сказал Пирс и откинулся в кресле.

Гулкий скрип стула прозвучал особенно отчётливо, когда на ноги поднялся докладчик.

– Наш клиент из подразделения управления активами Goldman, компания RP Solutions, запросил стратегическое консультирование.

Эта организация принадлежала Дэвиду. По сути, она представляла собой некоммерческую "дочку" фонда Каслмана. Аббревиатура RP означала "Rare Path" – "Редкий путь". Звучало, мягко говоря, неудачно, но это уже был чужой выбор.

– RP Solutions согласилась инвестировать тридцать миллионов долларов в стартап "Теранос" и уже подала term sheet, – прозвучало следующее.

Term sheet – документ, фиксирующий ключевые условия сделки. По сути, компания Дэвида обязалась вложить эти деньги. Всё это было частью заранее выстроенного плана.

Чтобы стратегия сработала, требовался "пострадавший". И RP Solutions должна была сыграть эту роль. Встреча с Прескоттом из Heritage Group показала, что убедить уже обманутых инвесторов почти невозможно. Даже когда на стол выкладывались доказательства мошенничества, сомнение и страх перед громкими именами совета директоров брали верх. Остальные потенциальные "жертвы" вели себя точно так же.

Вывод напрашивался сам собой: если нет готовой фигуры, её следует создать. Именно ради этого Дэвид был склонён к учреждению RP Solutions.

– Компания ожидает проведения due diligence и стратегических консультаций по вложениям в "Теранос" и просит о поддержке в сфере риск-менеджмента, – завершил доклад.

После короткой тишины встреча была объявлена закрытой.

Когда остальные покинули переговорную, Пирс подошёл ближе. Его голос прозвучал тише, но острее:

– Любой прогресс докладывай немедленно.

Он был главой этой спецгруппы и требовал контроля над каждой деталью: командировки, новые факторы риска, графики – всё должно было оказаться у него на столе.

– Будет сделано, – последовал ответ.

Тишина затянулась, взгляд Пирса впился холодной сталью. И только потом прозвучало новое признание:

– Через десять дней состоится гала-вечер. Там будут члены совета директоров.

В воздухе будто повисло напряжение.

– Все материалы предоставлю в форме отчёта, – раздалось твёрдое обещание.

– Не только отчёты – присылайте обновления по почте, немедленно, – прозвучало строго и хладно в кабинете, где за стеклом город мерцал вечерними огнями.

– Понял, – последовал ответ, краткий и ровный.

Пирс ещё несколько секунд вглядывался в лицо собеседника, затем отмахнулся, будто в воздухе что-то щёлкнуло. Возникло ощущение, что подозрение пробежало по комнате, как лёгкий сквозняк: возможно, он уловил наличие у сегодняшнего проекта скрытого замысла. Но масштабы плана оставались неочевидными.

На поверхности – официальная причина привлечения Пирса: член MA, ограниченные полномочия у аналитика, необходимость формального кураторства. За этой ширмой скрывалась другая логика: подготовка к возможному судебному штурму. Рэймонд предупреждал: у "Теранос" при себе лучшие юридические фирмы, и в случае серьезного расследования последует иск. Иск, превращающийся в бой на правовом поле – это было предсказуемо как прибой.

Итак, единственный безопасный путь – действовать не в одиночку. Если одиночка возьмётся за расследование и получит от "Холмс" процессуальный удар, то Goldman немедленно станет ситом, через которое сольют ответственность. В глазах присяжных получится картина: «проблемный сотрудник, наказанный банком», – и это станет ходом защиты против обвинений в предвзятости или личной мести. Нельзя было допустить такой интерпретации.

Пирс, получивший карт-бланш как руководитель спецгруппы, становился щитом легитимности. Работа в рамках TF – официально порученная, с отчётностью, с сопровождением юридического отдела – превращала любые шаги в корпоративные действия. Суд увидит не одинокую атаку, а организацию, созданную и санкционированную банком. Это повышало шансы на благополучный исход гораздо сильнее, чем одиночные попытки.

Практический выигрыш тоже очевиден: не потребовалось срочно нанимать внешнего адвоката – юридические ресурсы Goldman подключатся автоматически. Временной и бюджетный выигрыш оказался существенным. Навязчивые напоминания Пирса про "долги" звучали как шлифовка отношений, но в условиях грядущего испытания такая цена казалась приемлемой. Когда грянет гром – именно Пирс окажется тем, кто получит первые удары по репутации, и это сыграет на руку: ответственность распределится, а защитные ресурсы банка встанут стеной.

План сформирован: легитимность, юридическая броня, ресурсная поддержка и точечная полевая работа под официальной эгидой. Осталась последняя формальность – выход на субъект, который будет встряхивать «Теранос» в самый подходящий момент. Вся подготовка велась к одному – начать давление таким образом, чтобы последующий судебный бой оказался выигрышным.

Ключевой момент был прост: не вступать в одиночный поход. Под прикрытием спецгруппы и с согласием лидера проекта можно было смело ковырять подлинные слабости стартапа, рассчитывая не только на разоблачение, но и на эффективную защиту в зале суда. Так решено было действовать – и теперь оставалось только привести план в движение.

Среда выдалась знойной и ослепительно яркой. Город за окном сиял, словно натёртый до блеска металл: небоскрёбы отражали солнце, ослепляя стеклянными гранями, а где-то внизу, на горизонте, тянулся крошечный осколок зелени – Центральный парк, казавшийся с высоты игрушечным пятном.

Квартира дышала редкой для буднего дня тишиной. Соседи по жилью все разошлись по своим офисам, и в воздухе витала тягучая прохлада кондиционера, прерываемая лишь лёгким гудением улицы, просачивавшимся сквозь приоткрытую форточку. Необычайное спокойствие контрастировало с последними неделями: стремительная слава принесла с собой назойливую фамильярность соседей, которые вдруг решили, что мимолётное знакомство обязывает к дружбе. Поэтому квартира давно превратилась в место ночёвки – быстро войти, поспать и сразу уйти. Но сегодня здесь ждали гостя. Особенного.

Часы на запястье мягко блеснули серебром: стрелки замерли у отметки 16:02. Дверной звонок не спешил подтверждать обещанный визит, и воздух постепенно наливается лёгким напряжением. Ровно в 16:08 раздался резкий звонок — мелодия резанула тишину, заставив сердце на мгновение замереть.

На пороге стоял мужчина лет сорока с небольшим, сдержанный, с внимательным взглядом серых глаз. Джонатан Курц. Журналист "The Wall Street Times", тот самый, кому в прошлой жизни суждено было первым обнародовать скандал вокруг "Теранос".

Взгляд его расширился от неожиданности, будто он столкнулся с фантомом из телевизора. На губах дрогнуло удивлённое:

– Что? Не может быть… Охотник на акул?

Внутри промелькнула тень усмешки: нынче в Америке, кажется, труднее найти того, кто не видел ту самую передачу.

– Проходите, – прозвучало вежливо, но настойчиво.

Курц всё ещё озирался с недоверием, словно ожидая подвоха или скрытую камеру. Осторожность в его движениях говорила сама за себя: слишком уж невероятным казалось столкновение телезвезды из "Эпикура" с делом "Теранос". Но реальность постепенно брала верх.

В гостиной на стол лёг стакан ледяной воды – тонкие стенки звякнули о подставку, а внутри приятно позвякивали кубики льда. Атмосфера чуть размягчилась.

– Сергей Платонов, – представился хозяин, делая короткую паузу. – Можете звать Шоном.

– Джонатан Курц, – откликнулся гость, ещё раз всматриваясь в лицо собеседника, будто проверяя, не мерещится ли. – Простите, просто… совершенно не ожидал увидеть именно вас.

Его взгляд всё ещё возвращался к хозяину комнаты, в нём оставалось недоумение, но постепенно оно уступало место профессиональной сосредоточенности.

– Вот почему вы отказались встречаться в кафе, – заметил он.

– Верно. В последнее время слишком часто стали узнавать.

Курц кивнул, на его губах мелькнула короткая усмешка.

– Ха, неудивительно. У нас в редакции половина сотрудников пересматривает ту программу снова и снова…

В воздухе всё ещё держался привкус ледяной воды и лёгкая неловкость первого знакомства, но за ней уже начинал проступать контур важного разговора. Комната будто сама выдохнула, когда разговор скользнул от лёгкой болтовни о передаче к тому, ради чего гость пришёл. Воздух, пахнувший льдом из стаканов и еле уловимой свежестью кондиционера, стал плотнее, а свет, пробивавшийся из окна, обозначил на лице Джонатана Курца глубокие складки сосредоточенности.

– В письме говорилось о сведениях по делу "Теранос", – наконец произнёс он, глядя в упор, и голос его был сух и ровен, словно холодный нож.

Ответ прозвучал спокойно, но в воздухе ощутимо качнулась невидимая струна напряжения. Стекло стакана с водой едва слышно звякнуло о стол, когда Джонатан поставил его, и, слегка прищурившись, выстрелил вопросом:

– Позвольте узнать… как удалось выйти на меня? Расследование "Теранос" ведь ещё не афишировано.

Слова эти звучали с улыбкой, но за ней слышалось подозрение, как скрип несмазанной двери.

– Подозреваете, что это визит из лагеря "Теранос"? – прозвучало в ответ с лёгкой насмешкой.

На лице журналиста отразилось лёгкое удивление; потом, будто признав догадку, он коротко кивнул:

– Честно говоря, да. Первой мыслью после вашего письма было: кто-то из "Теранос" или их адвокатов.

Слова шли размеренно, как удары метронома.

– О расследовании знают лишь две стороны – мои источники и сама компания. Источники заверили, что ничего не разглашали. Значит, остаётся одно.

Логика безупречна, словно шахматная доска, но ответ последовал с лёгкой улыбкой, отсекающей его подозрение:

– Существуют и другие пути узнать о вашем расследовании.

– И какие же? – глаза журналиста сузились, в них промелькнула искра любопытства.

Правду о том, что всё это известно благодаря памяти о будущем, озвучить было невозможно – это прозвучало бы бредом. Вместо этого прозвучала версия, куда более земная:

– Был нанят частный детектив для сбора сведений о "Теранос". Так и стало известно, что журналист идёт по их следу.

Серые глаза Курца снова расширились, но на этот раз – от удивления, а не подозрения.

– Если не верите – проверьте, – прозвучало спокойно.

Планшет лёг на стол, экраном вверх, как карта, раскрывающаяся в нужный момент. Электронная переписка с детективом, аккуратно выстроенная цепочкой писем, выглядела достаточно убедительно. Приложенные файлы не показывались, но и самих писем оказалось достаточно, чтобы развеять главный скепсис.

Журналист кивнул, но взгляд его всё ещё оставался настороженным:

– Тогда позвольте узнать, зачем ведётся своё расследование "Теранос"?

– Ну…, – голос только собрался ответить, но Джонатан вдруг поднял ладонь, прерывая.

Из внутреннего кармана его пиджака появились блокнот, ручка и небольшой прибор, на котором мигнул красный огонёк.

– Не возражаете, если беседу запишу? – произнёс он мягко, но с той деловой сосредоточенностью, что свойственна опытным репортёрам.

И тут же, словно заученный кодекс, последовал перечень правил, сухих и точных, как пункты закона:

– Запись только для личного пользования. Никаких утечек. Прямое цитирование – только с вашего разрешения. Имена и формулировки согласовываются заранее. Если пожелаете остаться анонимным – анонимность гарантируется. Возможно, вы позволите назвать себя определённого рода инсайдером – обсудим и это…

Голос звучал так, будто произносил "права Миранды". Лёгкая дрожь перьев ручки по бумаге, запах свежих чернил, щёлканье прибора – всё вместе создавало ощущение строгой честности, почти ритуала.

– Анонимность защищена законом, – продолжал он. – Первая поправка гарантирует прессе свободу. Закон штата Нью-Йорк о защите источников обязывает хранить тайну. Исключения – терроризм, угроза общественной безопасности или предписание суда, которое превалирует над первой поправкой.

Слова звучали, как чётко выстроенная лестница. В этой тщательности ощущалась прочная внутренняя этика – та самая, что позволила Курцу в прошлом вскрыть обман "Теранос" и выдержать давление адвокатов и угрозы.

– Личность не будет раскрыта, – произнёс он, отложив ручку. – Но когда статья выйдет, "Теранос" может догадаться, кто стал источником. Если информация известна только одному человеку, даже без имени их догадка будет точной. В этом случае возможны юридические последствия. Даже понимая это, готовы поделиться сведениями?

Свет из окна ложился на его лицо, обостряя черты. Запах чернил, прохлада льда в стакане, тихое тиканье часов – всё это сливалось в фон, на котором витал вопрос, тяжёлый, как свинец.

В тишине Сергей Платонов сдержанно нажал на кнопку диктофона. Щёлчок включения прозвучал отчётливо, словно выстрел в пустом коридоре. Записная книжка раскрылась перед ним, страницы шуршали мягко, как крылья ночной мотыльницы. Пальцы крепко сжали ручку – стальной стержень чуть не треснул в этом напряжённом захвате. Взгляд журналиста стал колючим, внимательным, будто он пытался прожечь собеседника насквозь.

– Ну что ж…. Расскажите, что известно о "Theranos"? – произнёс он, не меняя интонации.

За этим последовал рассказ – неторопливый, но насыщенный фактами, с вкраплениями деталей, собранных с разных концов: упоминания о переговорах с фармацевтической компанией по поводу клинических испытаний, о странных трудностях с одобрением FDA, о документах, присланных профессором из университета Джонса Хопкинса. На планшете вспыхнул холодный свет – экран отразил даже дрожь пальцев, когда на нём появилось письмо профессора.

Курц, не отрывая взгляда, скользил глазами по каждой строчке, задавал вопросы острые, как скальпель хирурга.

– Хм… Понятно. Есть ли возможность получить оригиналы этих файлов? И ещё – координаты вашего профессора?

Старый волк журналистики – опыт сквозил в каждой фразе. Ни единого слова на веру: всё требовало подтверждения, всё – проверки. Контакты были переданы – пальцы с хрустом переплелись над столом, взгляд поднялся навстречу холодному вниманию репортёра.

– Это максимум, чем могу поделиться "бесплатно".

Журналист чуть склонил голову, словно примеряя на вкус эти слова.

– "Бесплатно"? – переспросил он тихо. – Значит, есть что-то ещё, но за это нужно заплатить?

– Верно.

На лбу журналиста проступила складка. Подозрительность и интерес скрестились в его взгляде, как два лезвия.

– То есть вы хотите, чтобы я отдал что-то взамен… Что именно?

– Информацию, которой располагаете вы. Назовём это обменом.

Пауза. Мгновение, и Курц качнул головой.

– Это невозможно. Моё расследование ещё в процессе. Слишком много нитей, смысл которых не до конца понятен. Раскрыть свои находки – значит подвергнуть источники опасности. И главное…

Голос стал жёстким, будто по стеклу провели ногтем.

– В первую очередь моими данными интересуется сама "Theranos". Если честно, вся эта история кажется подозрительной.

Под этим намёком звучало прямое обвинение: возможно, собеседник – шпион "Theranos". Так проявилось нечто важное: компания не только знала о расследовании, но уже пыталась ему мешать. Чтобы человек был настолько осторожен, должны были быть веские причины.

Купц прищурился, взгляд упёрся в самую суть подозрения:

– Обычный информатор не стал бы выспрашивать детали моего расследования, верно?

Вопрос был вызовом – нужно было объяснить, почему важно знать, чем он занимается.

На это прозвучало спокойно:

– "Theranos" – мошенническая компания.

В лице журналиста ничего не дрогнуло. Но следующие слова заставили его взгляд изменить оттенок:

– Поэтому планируется подать на них в суд.

Глаза Джонатана расширились – в них вспыхнуло неподдельное удивление. Улыбка мелькнула на губах собеседника, и слова продолжились с лёгкой насмешкой:

– Точнее, в суд пойдёт не сам пострадавший, а его представитель. Мой клиент вложил деньги, поверив обещаниям, а в итоге получил лишь пустую оболочку.

Именно ради этого и была создана компания через Дэвида: никто из других инвесторов не решился бы на тяжбу, как бы их ни убеждали.

– Для суда, – продолжал Платонов, – решающее значение имеют доказательства. Поэтому и нанят был частный сыщик. А в процессе его работы выяснилось: именно вы, Джонатан, копаетесь в этой истории. Логично было подумать, что журналист способен собрать самые ценные материалы. Вот почему и вышел на вас.

Наступила тишина. Джонатан опустил взгляд на свой блокнот, барабаня пальцами по столу. Секунда, другая – он словно проверял каждое услышанное слово на вес.

– Простите, – наконец произнёс он, – но до тех пор, пока иск не будет реально подан, всё это для меня не более чем слова. В деле замешано слишком много людей. Даже если вы правы, у меня нет обязанности помогать.

Прозвучало холодно и сухо, будто поставлена точка.

– Но ведь враг моего врага – мой друг, разве не так? – попытался возразить Платонов.

– Вы ошибаетесь, – Джонатан поднял голову и встретил его взгляд. – У меня нет личной вражды с "Theranos". Журналист должен оставаться нейтрален. Моё дело – докопаться до истины и донести её до общества. Даже если вы и компания окажетесь в суде, моя позиция не изменится.

Слова прозвучали жёстко, но в них чувствовалась непоколебимая профессиональная честность.

– Значит, причин сотрудничать у вас нет…, – задумчиво протянул Платонов.

Но это не было проблемой. Если причины нет – её можно создать. У каждого человека есть свои желания, и у репортёра, живущего ради истины, желание угадывалось легко. Нужно лишь подбросить приманку.

– У меня есть доступ к членам совета директоров "Theranos", – спокойно сказал он.

В глазах Джонатана мелькнула молния. Он прекрасно понимал, насколько эти люди неприступны.

– Через неделю назначена встреча. Смогу задать им любые ваши вопросы и передать вам ответы.

Журналист не произнёс ни слова, но пауза выдала всё: соблазн был слишком велик. Прямые комментарии совета – именно та брешь, которая зияла в его расследовании.

– До сих пор вы, наверное, говорили в основном с обычными сотрудниками, – продолжал Платонов. – Дайте время, и такие же сведения можно получить и от них. Но совет директоров – другое дело. К ним не подобраться, сколько бы лет ни прошло. В этом смысле сделка выгоднее именно вам.

Джонатан тихо усмехнулся, едва заметно качнув головой:

– Если бы всё было настолько выгодно для меня, вы не стали бы предлагать это так легко.

– Самое ценное сейчас – время, – спокойно возразил Платонов. – Обмен сведениями позволит его сэкономить. А держать эту информацию только при себе нет смысла.

На столе блеснул стакан с водой. Джонатан сделал медленный глоток, поставил его на место, и в тишине снова раздался только тонкий звон стекла о дерево.

И лишь после долгой паузы журналист наконец открыл рот, чтобы дать ответ.

Глава 11

– Доступа к источнику информации быть не может. И уж тем более никаких сведений, которые могли бы намекнуть на его личность, – голос Джонатана прозвучал твёрдо, словно удар по столу.

В комнате на миг повисло ощущение окончательного отказа. Воздух стал плотным, тяжёлым, будто натянутый канат готовый лопнуть. Но журналист вдруг сделал шаг в сторону, предложив иной ход:

– Однако если речь не пойдёт о конкретном человеке, кое-что рассказать возможно. Послушайте, а потом сами решите, стоит ли это обмена.

Смысл был прозрачен: сначала нужно услышать его данные, а затем уже решать, заслуживает ли информация сделки. В его взгляде было что-то холодное, изучающее – словно в лаборатории учёный рассматривал подопытного, пытаясь вычислить истинные мотивы.

– Проверяете меня? – прозвучал вопрос, почти без эмоций.

Ответом стала тишина и внимательное молчаливое наблюдение. Отрицать Джонатан не стал.

– Не то чтобы я в вас сильно сомневался. Просто безопаснее всегда исходить из худшего варианта.

– Понятно. Давайте тогда начнём, – прозвучало в ответ.

Журналист на мгновение прищурился, черты лица стали резче.

– Прежде всего: даже если будет подан иск против "Theranos", победить невозможно.

Фраза повисла в воздухе, как тяжёлый колокол. Но никакой реакции он не добился – лишь безмолвие.

Джонатан продолжил:

– Их диагностический аппарат "Ньютон" – настоящая гусыня, несущая золотые яйца.

Сравнение оказалось точным. Устройство приносит деньги, но его тайна должна оставаться закрытой.

– А вы собираетесь утверждать, что эта гусыня вовсе не способна нести яйца. Чтобы доказать это, придётся вскрыть её брюхо – то есть показать внутренние технологии. Но они защищены коммерческой тайной. Юристы "Theranos" будут настаивать: раскрыть секрет – значит спровоцировать лавину подражаний. В терминах сказки – если каждая гусыня начнёт нести золотые яйца, ценность пропадёт.

И в этом доводе компании была своя логика. История знала немало примеров: после появления iPhone мир заполонили смартфоны; успех Tesla вызвал бурю в электротранспорте. Настоящее новаторство всегда рождало целые армии подражателей.

Но реальность была иной: никакой "гусыней" "Theranos" не обладала. Не было ни яиц, ни тайны, ни технологии – лишь дым и иллюзия. Именно поэтому компания и старалась так отчаянно скрыть правду.

– Единственный способ показать её сущность – вскрыть брюхо гусыни, – резюмировал Джонатан. – Есть три пути.

Он раскрыл блокнот, страницы хрустнули, и тонкая синяя линия ручки оставила на бумаге первые слова:

– Первый путь – добровольное раскрытие акционеров. Но ждать, что кто-то выйдет вперёд и сам обнажит правду, бессмысленно. Остаётся принудительная мера – решение суда, – произнёс Джонатан, делая короткую пометку в блокноте.

Взгляд его снова скользнул по лицу собеседника, словно хотел уловить хоть тень эмоций. Но черты оставались спокойными, неподвижными, как маска.

– Суд может приказать вскрыть брюхо гусыни, если сочтёт это необходимым. Предположу, именно ради этого и задумывался иск.

Фраза прозвучала убедительно, но при этом не лишена ошибки. Однако кивок, сделанный в ответ, позволил разговору течь дальше.

– Чтобы судья пошёл на такой шаг, нужны веские основания, – продолжал он. – Например, доказательства, что ошибки прибора способны поставить под угрозу человеческую жизнь. Именно поэтому мной и были собраны случаи ложных диагнозов.

Журналист рассказал о поездках по медицинским центрам, пользовавшимся услугами "Theranos". В архиве накопились истории докторов, чьё доверие к технологии постепенно превращалось в сомнение. Среди сорока центров нашлось пятеро врачей, решившихся говорить открыто.

– Представьте себе, – пояснил он, делая новый росчерк в тетради, – показатели ПСА, ранний признак рака простаты, внезапно скачут до критического уровня. Уровень тиреоидных гормонов, тромбоцитов, фибриногена – всё выходит за пределы нормы. А пациент при этом абсолютно здоров. Повторные анализы в других клиниках показывают нормальные значения. Подобные расхождения заставили медиков насторожиться. Их свидетельств было бы достаточно, чтобы убедить суд.

Строчки в блокноте прибавились:

"Метод второй: показания медицинских специалистов."

Но на лице Джонатана легла тень.

– Думал, что добился ключевых признаний… Но врачи вдруг замолчали. Ещё вчера горели желанием предупредить общество, а сегодня – "только не цитируйте мои слова, не используйте их".

– Это ведь информация от вашего "информатора"? – прозвучал уточняющий вопрос.

Журналист горько усмехнулся:

– Они больше не информаторы. Конечно, имена не назову. Если хотите – ищите сами среди трёх сотен специалистов.

По сути, раскрытые данные не позволяли вычислить конкретных людей, и риск для него был минимален.

– Отказались из-за давления "Theranos"?

– Верно. После моих визитов туда нагрянул вице-президент компании с юристом. Начали пугать исками за клевету, если кто-то решится дать негативные показания о продукции.

Возникло сомнение. Даже для такой бесстыдной компании угроза клеветой звучала странно.

– Но разве при наличии фактов это сработает? Врачи ведь опираются на реальные ошибки анализов.

Улыбка, еле заметная, тронула его губы.

– Им ответили так: "Кратковременные сбои не означают, что технология в целом негодна. Любое исследование имеет право на 1–5 % погрешности".

Проще говоря, все найденные ошибки списали на стандартную норму – статистический процент. Бесстыдство возведённое в принцип.

– Но речь идёт не о мелких погрешностях, – возразили врачи, – а о систематических ошибках, которые настораживают всё больше.

– И на это у них нашёлся ответ, – хмуро продолжил Джонатан. – "Виновата временная неисправность детали. Устройство будто бы на время заболело, вот потому и не смогло снести золотое яйцо".

Сравнение прозвучало издевательски, но в точку: компанию не смущала нелепость аргументов, лишь бы сохранить блеск мифа. Одних лишь ошибок в анализах оказалось недостаточно, чтобы доказать: золотых яиц у гусыни нет. Абсурдно, но в глазах закона такая логика имела вес.

– "Theranos" не только выдвигала подобные отговорки, – тихо произнёс Джонатан, – но и предупреждала: "преувеличение обычных дефектов и выдача их за технические сбои – это клевета". И каждый день докторам звонили, напоминая об этом. Скажите, кто при таком давлении согласится сотрудничать?

Для врачей этого было более чем достаточно. Одного только стресса хватало, чтобы ночами не спать, а впереди маячила перспектива тяжб, судебных заседаний, бесконечных встреч с адвокатами. В случае проигрыша им грозила ещё и обязанность выплатить компенсацию. Какая здравомыслящая душа решится добровольно ввязаться в такое?

– То же самое повторялось с каждым, кого встречал, – продолжал он. – Потому и сделал вывод: показания врачей достать невозможно. Остаётся лишь один путь доказать отсутствие самой технологии.

Острое царапанье пера по бумаге – и в блокноте появилась новая строка:

"Метод третий: свидетельства сотрудников".

– Эти люди – те самые, кто видел гусыню воочию, кто знает правду о её яйцах лучше других. Но и они не скажут ничего. Каждый подписал договор о неразглашении.

Сухие буквы NDA – холодная аббревиатура, за которой прячется железная хватка конфиденциальности. Нарушение означало не только увольнение, но и многомиллионные иски о возмещении убытков.

– Подобные соглашения – обычная практика в Силиконовой долине, – отметил Джонатан. – Но "Theranos" выделялась одним: компания действительно судилась со своими работниками. В то время как прочие подавали иски лишь при реальном ущербе, здесь в суд обращались уже при подозрении, ещё до доказанного факта. Потому сотрудники держали рот на замке.

Тень легла на его лицо. Голос стал тише, будто слова отдавались эхом в стенах.

– Некоторые говорили, что за ними следили только за сам факт встречи со мной. Даже если разговоров не было. Люди прятались у друзей, скрывали всё от семей. Но и туда приходили письма от юристов "Theranos": "Нам известно, что вы разгласили конфиденциальную информацию и оклеветали компанию. Если немедленно не встретитесь с нашей командой, подадим в суд". После этого они умоляли меня больше никогда не звонить.

Повисла густая тишина.

– Уверен, за мной тоже установили слежку, – продолжил он после паузы. – Каждый врач, каждый сотрудник, с кем встречался, через пару дней получал угрозы. Высока вероятность, что и офис прослушивают. Потому и предложил встретиться на улице. От слежки ещё можно уйти, но вот кто именно "глаза" – до сих пор загадка.

Ситуация походила на сюжет дешёвого фильма, но знание маниакальной подозрительности Холмс и Шармы делало её вполне реальной.

Джонатан, опустив глаза, снова посмотрел в блокнот. На странице, подчеркнутые жирной линией, стояли три пункта:

"Метод 1: добровольное раскрытие акционеров"

"Метод 2: показания врачей"

"Метод 3: свидетельства сотрудников"

Улыбка, тягостная и одинокая, скользнула по его лицу.

– Всё, что могу предложить, – это показания, по которым невозможно определить источник. Даже если свидетели найдутся, в суде они не выступят. Их останавливают страх клеветы и нарушение NDA.

Он поднял взгляд.

– Вот вся информация. Скажите… считаете ли вы по-прежнему, что она стоит обмена?

Тон его голоса выдавал испытание. Словно хотел прочесть в ответе не слова, а намерения, уловить – можно ли доверять или перед ним шпион "Theranos". В комнате повисла натянутая тишина – только кондиционер изредка шептал заботливо-холодным дыханием, а ткань кресел поскрипывала при малейшем движении. Взгляд Джонатана отразил недоумение: его глаза расширились, а потом на губах появилась горькая усмешка, будто вкус неожиданности оказался слишком кислым.

Разговор принял новый оборот. В ответ на предыдущие аргументы прозвучало неожиданное заявление – без единого местоимения "я", прямо и твёрдо, словно слово выковано в металле:

– Планируется подать иск против "Theranos" в течение двух месяцев.

– Что? – вырвалось у Джонатана.

Его удивление ощутимо дрожало в воздухе; ручка в его руке на мгновение застучала по бумаге, как будто сама бумага пыталась успокоить ситуацию. Беседа продолжилась с прежним напряжением. Джонатан покачал головой, недоверие читалось в каждом жесте:

– Невозможно. Уже говорилось: три препятствия неодолимы. Выиграть в суде нельзя.

Ответ последовал холодный и спокойный, губы слегка улыбнулись, но взгляд оставался твёрдым:

– В одном месте вы просмотрели дырку."

– Дырка? – повторил Джонатан, нахмурившись и обводя взглядом блокнот с подчёркнутыми пунктами.

Указали на первую строчку в списке: "Метод 1: добровольное раскрытие акционеров." Остальные два пункта – показания врачей и свидетелей из числа сотрудников – оказались закрытыми кольчугой NDA и угроз, и в этих направлениях дорога действительно заперта. Юристы "Theranos" дежурили и во всю применяли прессинг – звонки, письма, иски на любой шорох.

Но первая тропа была иная: она вовсе не охранялась с той же ревностью. Размышления сложились в план: не ждать, пока владельцы сами откроют рот – подставить их в ситуацию, где честь и репутация станут важнее денег. Если перед выбором "честь или золото" окажется невозможным взять оба – многие из членов совета, бывшие политики и государственные чиновники, выберут не деньги.

– Самое опасное в инвестициях – принимать за очевидность то, что таковым не является. В привычных местах и зарыты ловушки, – прозвучало тихо, но уверенно. Голос стал чуть холоднее, как металл чашки, взятой рукой в перерыве разговора. Пальцы постукивали по столу в такт словам.

– Нужно создать причину, чтобы они отказались от своей "гусыни", – пауза, запах бумаги стал более ощутимым – как будто сама комната собралась прислушаться.

– Честь… возможно? – последовало риторическое замечание, на него тут же прозвучал утвердительный кивок:

– Именно.

Джонатан вскинул бровь, его лицо исказилось одновременно скепсисом и интересом. В блокноте снова скрипнула ручка: планы, заметки, идеи складывались в линию, как точки на карте. В этом мире политиков и общественного мнения репутация была валютою не меньшей, чем деньги – и именно здесь намечалась слабость.

"Задача – поставить членов совета в положение, где придется выбирать: сохранить имя или сохранить прибыль. Принуждение к такому выбору и есть стратегия."

Воздух в комнате стал чуть прохладней; разговор перешёл в стадию, когда слова уже не только информировали, но и тестировали — кто готов действовать, а кто лишь отбрыкивается рукописными нотами.

В голове Джонатана клубился настоящий хаос. Мысли то и дело натыкались одна на другую, создавая странный, почти нереальный узор. Сама встреча с Сергеем Платоновым казалась чем-то из сна, настолько неправдоподобной, что казалось, воздух вокруг стал гуще и тяжелее.

Инициатива ведь исходила не от журналиста – наоборот, человек с другой стороны первым протянул руку и назначил встречу. Уже это насторожило. Но когда дверь скрипнула и на пороге появился тот, кого меньше всего ожидалось увидеть, напряжение в висках стало стучать сильнее. Перед глазами предстал человек, имя которого совсем недавно не сходило с первых полос за резкие высказывания против расовой дискриминации, обрушенные на популярную знаменитость.

"Как такое возможно? Почему именно он?!" – стучало в голове.

Сначала промелькнула мысль, не засланный ли Платонов лазутчик от "Theranos". Слишком уж известная фигура, слишком красноречив, слишком заметен. В голове даже мелькнула нелепая догадка – а вдруг подкуплен? Но чем дальше тянулся разговор, тем более зыбким становилось это объяснение.

Каждое новое слово, сказанное собеседником, разрывалось, как гром среди ясного неба. Заставить акционеров отвернуться от "Theranos"? Загнать их в угол так, чтобы пришлось выбирать между деньгами и честью? Звучало неправдоподобно, почти фантастично.

Джонатан, собравшись с мыслями, аккуратно произнёс:

– Теоретически, конечно, можно создать подобную ситуацию. Но воплотить это в реальность… почти невозможно.

Перед глазами стояли фигуры – члены совета директоров, люди из верхушки американской элиты, те, для кого любое давление казалось ничтожным. Как можно заставить таких отказаться от золотых потоков?

Сергей Платонов лишь слегка пожал плечами, словно речь шла о чём-то будничном:

– В этом мире нет ничего простого. Важно другое – возможно ли. А это возможно.

Любопытство журналиста вспыхнуло сильнее.

– Каким образом?

Ответ прозвучал с тонкой улыбкой, словно намёк, обещающий тайну:

– Расскажу, когда сделка будет окончательно скреплена. И, кстати, условия стоит немного изменить.

Изначально всё выглядело просто: обмен информацией – данные журналиста в ответ на сведения с совета директоров. Но теперь правила изменились, да ещё и в неожиданную сторону.

– Необходимо, чтобы расследование стало громче и заметнее, – прозвучало требование.

Джонатан нахмурился.

– Что?

– Ведь "Theranos" уже знает о твоём интересе. Так пусть узнает и совет. Нужно усилить давление и дать понять: "Wall Street Times" следит за этим делом.

Сначала слова показались абсурдными. Но спустя миг всё стало яснее: Платонов намеренно отвлекает внимание, создаёт дымовую завесу. Пока пресса бьёт в одну сторону, он займётся другим направлением – тем самым первым методом, до которого не дотянулись юристы "Theranos".

– Значит, нужен отвлекающий манёвр, – пробормотал Джонатан, и получил короткий ответ:

– Именно.

Условие прозвучало ясно: согласие – и тогда план будет раскрыт полностью. Отказ – и разговор оборвётся. Журналист задумался. В сущности, терять было нечего. Всё равно расследование должно продолжаться, а если при этом удастся заполучить доступ к сведениям с совета директоров – только выигрыш.

– Хорошо, – прозвучало наконец.

И тогда Платонов заговорил спокойно, без лишних эмоций. Слова текли ровно и уверенно. Но смысл, заключённый в них, ударил в голову, словно молния, разорвавшая тьму. Мысли Джонатана оборвались. Лист блокнота перед глазами перестал существовать, и только оглушительный звон в ушах напоминал, что разговор продолжается.

– Ну что скажешь? – раздался спокойный голос напротив.

Губы журналиста дрогнули, но слова застряли где-то в горле. Ответа не последовало. Только молчание, в котором звучал гул потрясённого сознания.

То, что раскрылось в словах Сергея Платонова, не укладывалось в привычные рамки. Казалось, мозаика, которую невозможно было собрать, вдруг обрела очертания: обрывки фактов сомкнулись, сложились в единую картину. Всё стало на свои места.

Вот почему именно Платонов оказался втянут в дело "Theranos". Вот для чего понадобилось участие журналиста. В груди похолодело от этого прозрения – словно в комнате на миг приоткрыли окно и вкрался сквозняк.

Обычно разгадка снимает завесу тайны, лишает происходящее очарования. Но здесь всё было иначе: чем яснее становилась суть, тем сильнее пробирал холод по позвоночнику.

– Как вообще могло родиться такое решение? – вырвалось непроизвольно.

Платонов улыбнулся спокойно, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся:

– Если игра заведомо проиграна, лучший ход – перевернуть доску и начать заново.

Слова легли тяжёлым камнем. Именно так и выглядело противостояние с "Theranos": партия без единого шанса на победу.

Любые улики растворялись в тени монополизированных технологий. Документы прятались, данные были недосягаемы. Без доказательств оставались только свидетели – живые голоса, которых "Theranos" пыталась заставить замолчать, натравив на них стаю дорогих, беспощадных адвокатов.

Одного человека всё же удалось склонить к откровению, но другой колебался, терзался муками выбора. В ушах всё ещё звучали слова, произнесённые дрожащим голосом:

– Мне угрожали не только разорением, но и бедой для родителей. Сумею ли выдержать это? Прости, я ещё не решился….

Эта исповедь, сказанная со слезами, до сих пор стояла перед глазами.

Юрист "Theranos" слыл безжалостным, и его угрозы соответствовали репутации. Каждый раз после подобных разговоров внутри поднималось глухое чувство вины. Нужна была правда, нужны были свидетели… но им приходилось платить слишком дорогую цену. Как потребовать от людей пожертвовать собственной жизнью ради общего дела?

А если даже после их смелости всё закончится ничем? Если очередные отговорки компании поглотят голоса, смоют их, как пену с берега? Тогда те, кто решился на риск, окажутся сломленными. Этого нельзя было допустить.

Истина должна была вспыхнуть так ярко, чтобы озарить всю страну, чтобы не осталось возможности отвернуться. Только тогда у свидетелей появлялся шанс остаться в безопасности.

Но как добыть твёрдое доказательство в условиях, когда каждая дверь заперта, а каждое слово свидетеля заглушается угрозами? Казалось, сама реальность не даёт прорваться к разгадке.

И вдруг – спокойный голос Платонова:

– Разве этого не хватит, чтобы завершить всё в течение двух месяцев?

Прозвучало так буднично, будто речь шла о пустяке. Но за этими словами скрывалась трещина в стене, узкий просвет, ведущий к решению.

Журналист вновь и вновь прокручивал услышанное в голове. И чем больше возвращался к этому плану, тем очевиднее становилось: если всё сложится, в течение пары месяцев можно будет прорвать оборону.

Метод сулил не только шанс на успех, но и то самое оглушительное воздействие на общество, которое сделает невозможным молчание властей. И главное – свидетели оставались в безопасности.

Пока мысли ещё метались, словно ошпаренные, Сергей Платонов продолжал говорить всё тем же ровным, невозмутимым тоном. Ключ к успеху крыылся в одном – двигаться так, чтобы "Theranos" ничего не заподозрила. Для этого требовался партнёр, тот самый человек, кто способен прикрыть манёвр.

– Значит, нужен ассистент фокусника, – с иронией заметил Джонатан, тонко прищурившись.

– Ассистент? – переспросил Платонов.

– Да, ассистент фокусника.

На мгновение воздух будто стал гуще: Сергей Платонов собирался устроить представление, где иллюзия перевернёт сцену. И пока внимание публики будет приковано к ловким движениям рук, в тени совершится главный трюк. Роль Джонатана – заворожить зрителя, отвлечь, удержать свет софитов на себе, пока настоящая работа будет вестись за кулисами.

Лучшего кандидата и представить нельзя. "Theranos" и без того боялась именно его – неотступного репортёра, шаг за шагом идущего по следу.

– И что же предстоит сделать? – прозвучал вопрос.

Джонатан, не удержавшись, расхохотался. Отказывать? Поводов не находилось.

– Назови точные действия, – сказал он, отсмеявшись.

Платонов улыбнулся мягко, почти доверительно:

– Через несколько дней предстоит командировка в Калифорнию. Хотелось бы, чтобы ты поехал туда моим ассистентом.

***

С момента встречи с Джонатаном прошло всего три дня, но времени будто бы сжалось – каждый час был заполнен подготовкой к поездке. Командировка в Калифорнию имела двойную цель. С одной стороны – предстоял торжественный приём, удобный повод приблизиться к членам совета директоров. С другой – требовалась тщательная проверка компании: полная due diligence для RP Solutions, фирмы Дэвида.

Подобная проверка представляла собой кропотливое исследование перед заключением сделки. Финансовая отчётность, модель бизнеса, компетентность руководителей, скрытые юридические риски – всё подвергалось анализу. Обязательным этапом становился выезд на площадку: убедиться, что цифры соответствуют реальности, оборудование существует не только на бумаге, а процессы работают, как заявлено.

Случайно или нет, но день проверки совпадал с вечером гала-вечера. Удобное совпадение позволяло соединить два замысла в одном маршруте.

При подготовке возникла первая преграда.

– Зачем столько людей? – нахмурился Пирс, разглядывая заявку на командировку.

Обычно для выездной проверки хватало шести–двенадцати специалистов, но было заявлено пятнадцать. Финансисты, юристы, аудиторы, технические консультанты – собраны были эксперты со всех направлений.

– Чтобы ничего не ускользнуло, – прозвучало объяснение. – Как уже говорилось, "Theranos" может оказаться компанией-миражом.

Пирс сузил глаза, будто пытаясь угадать скрытый мотив. В кабинете повисла тишина, где тикали только наручные часы. Но после короткой паузы он кивнул: возражения растворились.

***

Через трое суток команда выдвинулась в путь. Пятнадцать человек разместились в трёх арендованных машинах. Дорога за окнами струилась серым потоком, и двигатель ровно гудел, убаюкивая.

Рядом с Платоновым оказалась знакомая фигура – Лилиана из отдела кадров. Когда-то, в первые дни в компании, она помогла обустроиться, и теперь неожиданная встреча вызвала искреннюю улыбку.

– Давненько не виделись, – приветствовал он её тепло.

– Да, – ответ прозвучал сдержанно, и тонкая улыбка очертила границу, не позволяя перейти ближе.

Лишь спустя много километров тишину прорезал её осторожный голос:

– Но почему в команде на проверку оказался специалист по кадрам?

И в этот момент стало ясно: о нестандартной просьбе не забыли. Подобные специалисты в подобных миссиях встречались редко….

Иногда в проверочных поездках действительно берут специалистов по кадрам – формально, чтобы ничего не ускользнуло от внимания. Такой аргумент прозвучал спокойно, но на лице Лилианы он вызвал лишь ещё большую напряжённость.

– Не думала, что выберут именно меня. Совпадение, – выдохнула она, избегая взгляда.

На деле всё оказалось прозаичнее: в отделе кадров тянули жребий. Кому выпадала короткая соломинка – тот и ехал. Лилиане не повезло. По её собственным словам, удача обходила её стороной уже не первый раз.

– Так значит, командировка со мной – наказание? – невольно мелькнула мысль.

Она, заметно нервничая, всё же решилась спросить прямо:

– Только не говори, что опять собираешься что-нибудь учудить.

В машине повисла гулкая пауза. Даже мотор будто стал работать тише. Все взгляды в салоне обернулись к Платонову – настороженные, с оттенком недоверия.

– Вы всерьёз? – вмешалась Лилиана, выразив общее настроение. – Ведь ты недавно устроил переполох на всю страну, и в прямом эфире!

Сергей ответил без тени смущения, почти спокойно:

– Всего лишь искра. Земля давно была пропитана бензином – я просто бросил спичку.

– Вот именно! – голос Лилианы взлетел выше обычного. – Кто в здравом уме будет бросать спички там, где всё вокруг уже готово вспыхнуть?!

Пришлось защищаться:

– Это было частью работы. Всего лишь план компании "Эпикура", я там выступал говорящей головой.

– Не ври, – перебила она. – Лентон всё рассказал! Это ты предложил скупить "Double Crab House"!

"Добби, как всегда, проболтался", – скользнула мысль. Мужчины с Уолл-стрит вечно теряют язык при красивых женщинах.

– Преувеличение, – попытался сгладить ситуацию Сергей. Но лица в машине оставались одинаково скептическими.

И всё же этот скепсис, тревожные взгляды, приглушённый страх – в них ощущалась свежесть. После истории с "Эпикурой" реакция людей стала предсказуемой: восторг, рукоплескания, похвала. А тут – живое сопротивление, искренний упрёк. Даже смешинка пробежала по губам Платонова.

***

Спустя семь часов пути, пересадок и полёта, делегация из пятнадцати человек стояла у знакомого фасада. Стеклянная громада "Theranos" сверкала под солнцем. С последнего визита минуло около четырёх месяцев, но само здание словно не изменилось – всё тот же холодный блеск и стерильная выверенность линий.

– Команда RP Solutions по проверке? – уточнил сотрудник, появившийся у входа. – Прошу за мной.

Коридоры отдавали запахом полированной мебели и кондиционера. Наконец двери конференц-зала распахнулись, и внутрь вошла группа представителей "Theranos".

Первые двое едва заметили Платонова – и тут же застопорились, словно наткнулись на невидимую стену.

Холмс и Шарма.

Неужели они не ожидали его здесь увидеть? Разумеется, о проверке им сообщили заранее, но состав команды, очевидно, держался в секрете. Для них это было полным сюрпризом.

Выражения лиц сказали всё: растерянность, сжатая тревога и та самая тень узнавания. История с "Эпикурой" и её оглушительный медийный след не могли кануть в небытие.

Платонов позволил себе лёгкую улыбку и произнёс ровно, почти дружелюбно:

– Давненько не виделись.

Глава 12

Сердце Холмс дрогнуло и сжалось, едва взгляд упал на Сергея Платонова. В памяти мгновенно всплыло то унизительное воспоминание, которое не удавалось стереть ни временем, ни убеждениями. Тогда, на презентации для инвесторов, он появился неожиданно – чужак, будто возникший из ниоткуда. Сначала звучали слова похвалы, обращённые к её "гению", но вскоре за гладкой оболочкой проскользнул стальной наконечник вопросов. Они били точно, один за другим, словно острые иглы, разрывая красивую обёртку её выступления прямо на глазах у тех, кто должен был в неё поверить. Казалось, что этот человек наслаждался самой возможностью выставить её слабость на всеобщее обозрение.

Тогда Холмс пыталась убедить себя: пустяк, не более чем странность замкнутого иностранца. Но шрамы внутри остались.

Когда на экранах телевизоров развернулась история с "Эпикурой", знакомое лицо снова оказалось в центре событий. На сей раз потрясение оказалось куда сильнее.

Слишком пристально приходилось следить за ходом той кампании – ведь её главой был Уитмер, самозванец, возомнивший себя "Стивом Джобсом в индустрии питания". Это звание жгло Холмс: именно о нём она мечтала долгие годы – "женщина-Стив Джобс здравоохранения". Уитмер же выглядел в её глазах вором, присвоившим титул, по праву предназначавшийся ей.

Когда его обвинили в предательстве чернокожих покупателей и продаже "Harbor Lobster", в душе Холмс мелькнула тайная радость. "Теперь никто больше не назовёт его новым Джобсом", – утешала она себя. Но дальше события развернулись как кошмарный сон.

На эфире, где Уитмер собирался оправдываться, внезапно появился тот самый человек – Сергей Платонов. С улыбкой, но с убийственной последовательностью он шаг за шагом разобрал аргументы "Белой Акулы", прижал его к стене, оставив беззащитным.

И вот тут началось нечто, чего Холмс не могла предугадать.

Соцсети взорвались. Хэштеги SupportEpicura и BLM заполнили ленты. Потоки людей хлынули в "Double Crab House", словно в святое место. Казалось, весь континент накрыла одна гигантская волна – и от этого гула содрогались даже самые глухие углы страны.

Сотрудники самой "Theranos" попадали под это течение: по пятницам они уезжали в Сан-Франциско, а в понедельник хвастались, что стояли в километровых очередях, чтобы хоть раз попасть в знаменитый ресторан.

С каждым днём имя Уитмера укреплялось. Он окончательно стал "Стивом Джобсом индустрии питания". И вместе с этим Холмс чувствовала, как ускользает её мечта.

Но самое страшное было не в этом. Страх исходил от самого Платонова. Он был тем камнем, чьё падение в воду вызвало чудовищное цунами. Легчайшая рябь, созданная им, оборачивалась лавиной, способной смести всё вокруг.

Вспоминая это, Холмс даже проверила по десять раз: участвует ли "Heritage Group", с которой был связан этот человек, в нынешнем раунде частных инвестиций. С облегчением убедилась – нет. Можно было выдохнуть. Но теперь….

Двери открылись, и на пороге оказался он.

– Что ты здесь делаешь? – резким тоном спросил Шарма, стоявший рядом.

Платонов ответил мягко, с почти ленивой улыбкой:

– У "Heritage" и RP Solutions один клиент – "Голдман".

– Неужели у "Голдмана" не нашлось никого другого? – сарказм Шармы повис в воздухе.

Но и на этот выпад прозвучал ровный голос:

– Учитывая опыт прошлой встречи на вашей презентации, именно меня и посчитали наиболее подходящим. Так быстрее и проще.

Тишина после этих слов звенела в ушах, а у Холмс от холодного пота по спине пробежал дрожащий след. После короткой реплики Сергей Платонов перевёл взгляд на неё и позволил себе едва заметную, почти ленивую улыбку. В комнате будто запахло озоном от работающего кондиционера, и стало так тихо, что стало слышно, как гудели лампы под потолком. А на полированном столе отражались силуэты сидящих людей.

– Начнём? – прозвучал его голос спокойно, словно между прочим.

Губы Холмс пересохли, будто засыпанные песком. На мгновение она вспомнила прошлую встречу, когда тот же человек уже подвергал сомнению технологии "Theranos". Тогда её выручали магические формулы вроде "коммерческая тайна" и "секретные разработки". Но сейчас, в ходе проверки для инвесторов, такие слова не имели силы. Здесь требовалась полная прозрачность.

Внутри холодком поднялась осторожность: этот мужчина пришёл именно за этим моментом, чтобы вгрызться в плоть компании и вытащить наружу то, что обычно прячут. Отступать было некуда. Сухим, почти стеклянным голосом Холмс ответила:

– Да, начнём.

Так стартовала проверка для RP Solutions, растянувшаяся на четыре дня и три ночи.

***

Первым пунктом стояла презентация руководства: видение, стратегия, амбиции. Холмс и Шарма уже приготовились произносить выученные речи, когда Платонов неожиданно прервал их, словно хищник, выждавший паузу.

– Может, пропустим эту часть? – улыбка его была нарочито вежливой, но в ней слышался скрежет скрытого вызова. – Всё это мы слышали раньше. В потенциал "Theranos" верим безоговорочно. А вот времени мало – лучше перейти к сути.

Пальцы Платонова легко пробежали по программе дня.

– Следующий пункт – осмотр объектов.

Осмотр предполагал и демонстрацию "Ньютона", устройства, вокруг которого и разгорелись прежние сомнения. Но теперь Платонов привёл с собой не случайных наблюдателей, а целую ударную группу специалистов: клинического патолога, патологоанатома и эксперта по контролю качества. Их присутствие ощутимо изменило воздух в зале – тишина звенела, как перед грозой.

Холмс почувствовала, как мышцы лица предательски тянутся к гримасе, и поспешно натянула улыбку. QC – "контроль качества". Ахиллесова пята их лаборатории. В памяти всплыли слова уволенного недавно патолога:

– У нас странная политика QC. Приказывают удалять выбросы и считать среднее по оставшимся данным.

Так скрывались нестабильные результаты "Ньютона". Обычная проверка прошла бы мимо этого, но эксперт Платонова не упустит.

Комнату заполнила мгновенная тишина, в которой было слышно даже, как кто-то тихо передвинул стул. Тогда Холмс, не моргнув, произнесла:

– К сожалению, "Ньютон" сейчас проходит перекалибровку дозаторов. Провести демонстрацию невозможно. Перенесём тур по объектам на последний день. Сегодня можем показать материалы отдела продаж и маркетинга.

Отговорка прозвучала гладко, но в её собственных ушах звенела фальшивой нотой. Платонов чуть наклонил голову, словно рассматривая её под лупой.

– Странное совпадение. О дне проверки знали заранее, и именно сегодня понадобилась перекалибровка? – слова его были мягкими, но в них ощущался стальной привкус.

Холмс напрягла скулы и снова выдавила улыбку. В комнате запахло напряжением, будто воздух наэлектризовался.

– Произошёл внезапный сбой, – холодным голосом сообщила Холмс.

Сергей Платонов нахмурился, черты лица потемнели от показной обеспокоенности.

– Сбой? Это звучит серьёзно. Подобное ведь случается при плановой замене деталей раз в два-три месяца… Значит, неисправность не рядовая? Каков точный источник проблемы?

Он говорил размеренно, но каждый вопрос бил точно в цель, будто скальпель рассекает ткань.

– Речь идёт о механике? Нет, раз упомянута перекалибровка, выходит, дело в точности. У дозаторов, как известно, сильный износ. Сколько лет это оборудование уже работает?

– Точная причина неисправности пока устанавливается, – отрезала Холмс, напрягшись так, что ногти впились в ладонь.

Платонов на секунду замолчал, будто смакуя момент, затем тихо произнёс:

– Даже общую классификацию проблемы назвать не можете?

На лице отразилась тревога.

– Это хуже, чем кажется. Если автомобиль вдруг заглохнет, каждый механик сразу различит – топливо, батарея или двигатель. А здесь? Подобные трудно диагностируемые сбои случаются часто?

Холмс изогнула губы в холодной усмешке, но в глубине глаз дрогнула тень.

– Вовсе нет. Просто отчёт до меня ещё не дошёл.

– Вот как… тогда это даже к лучшему, – с лёгкой улыбкой заметил Платонов.

От этой улыбки по спине Холмс пробежал ледяной холод, словно от прикосновения металлического предмета к коже. И в тот момент дверь открылась, впустив команду отдела продаж.

Быстрый взгляд в сторону Шармы – немой приказ следить за Платоновым – и Холмс, не теряя времени, вышла из зала. Каблуки гулко стучали по коридору, отдаваясь в висках.

Через несколько минут в отдельной комнате собрались ключевые фигуры "Theranos": финансовый директор-исполнитель, юрист компании, глава исследований и руководитель PR. Воздух был густой, перегретый напряжением.

– Можно ли отвергнуть инвестиции RP Solutions? – прямо спросила Холмс.

Сумма сделки – тридцать миллионов долларов. Немалые деньги, но слишком высокая цена скрывалась за ними.

– Проект договора уже составлен, – осторожно заметил финансовый менеджер.

– Но ведь он не обязывает? Значит, есть возможность отозвать? – голос Холмс звенел сталью.

Деньги её мало интересовали – хотелось лишь избавиться от этого настойчивого наблюдателя.

– Формально договор действительно не окончателен, – произнёс финансист, избегая встречаться взглядом, – но резкий отказ без причины нарушит принцип добросовестности. Придётся заплатить компенсацию за расторжение….

– У нас есть ресурсы для этого, – отмахнулась Холмс.

– Дело не в компенсации. В инвестиционном мире слухи распространяются мгновенно. Узнают, что проверку из пятнадцати специалистов свернули уже в первый день – это станет дурным знаком для всех будущих партнёров.

– Значит, нужен способ отказаться так, чтобы не вызвать шума, – сухо подытожила она.

Финансовый менеджер беспомощно развёл руками.

– Подобные решения – прерогатива финансового директора… Но у нас его нет.

Должность пустовала уже восемь лет. Предыдущего финансового директора Холмс уволила без колебаний – тот слишком часто требовал доказательств: документы от фармацевтических компаний, контракты с военными, клинические подтверждения.

– Доходы и прогнозы прибыли основаны на готовности продукта к рынку, – говорил он тогда. – Нужны бумаги, подтверждающие это….

Неудобные вопросы раздражали её. Человека назвали "не командным игроком" и вышвырнули. Нового так и не наняли.

В этот момент заговорил руководитель PR, голос его звучал приглушённо, словно в комнате стало теснее от слов:

– Возможно, выход всё же есть…

В душном зале заседаний напряжение густым туманом давило на виски.

– Даже если откажемся от инвестиций, проверку нужно довести до конца, – негромко произнёс руководитель отдела по связям с общественностью. Его голос был тих, но твёрд, как шаги по мраморному полу.

Этот человек был младшим братом Холмс, Лиамом. Она когда-то сама привела его в компанию, когда тот, окончив университет, безуспешно метался в поисках работы. Специалистом в медтехнике он не был, зато преданность сестре напоминала фанатичную веру.

– Учитывая нынешнюю популярность Сергея Платонова, действовать следует осторожно. Стоит ему вбросить в соцсети туманную фразу о срыве сделки в первый же день – и резонанс обеспечен. Его слова уже не раз будоражили всю страну.

Юрист, сидевший рядом, кивнул, слегка подвинув очки на переносице.

– Преждевременно разгонять проверяющих опасно. Если выстоим четыре дня, решение найдётся.

– Конкретный план есть? – прозвучало от стола.

– RP Solution ведь стартап, – задумчиво протянул юрист. – Можно сослаться на нестабильность финансирования и отказать им позже, под благовидным предлогом.

Мысль пришлась Холмс по душе: выдержать проверку, а потом аккуратно выдавить инвестора. Главное – дотерпеть. Но в глубине сознания неотвязно зудел вопрос: позволит ли этот человек всё оставить без шума? Ответ напрашивался сам – конечно, нет.

Ногти впились в губу. Слишком ясно ощущалось, чего добивается Платонов. Он обязательно попытается поколебать основы технологии, уверенный, что та неосуществима.

– Если вдруг он уцепится за вопросы QC и потребует раскрытия внутренних механизмов? – обратилась Холмс к юристу.

Тот отозвался без колебаний:

– Суд никогда не принудит раскрыть коммерческую тайну на столь шатких основаниях. Проблемы QC – это дефекты продукта, их решают корректировкой или компенсацией. Этого недостаточно, чтобы вскрывать секреты.

Резкий поворот головы – теперь взгляд упал на главу исследовательского отдела.

– Немедленно в лабораторию. Подготовьте новый регламент контроля качества. Персонал должен знать его наизусть.

Приказ был ясен: создать фиктивное прикрытие. Учёный молча вышел, за ним захлопнулась дверь.

– Он ведь не станет разыгрывать расовую карту? – задумчиво бросила Холмс. – Это его сильнейшее оружие. Он снискал уважение именно благодаря речи о дискриминации.

– Лучше подготовить внутренние документы по вопросам равенства и ESG, – сухо подтвердил юрист.

Стопка "срочных" заданий росла, как снежный ком. Составлялись списки фальшивых политик, скрипели ручки, в воздухе стоял запах свежих чернил.

И вдруг – резкий сигнал.

"Дин!" – смартфон Холмс завибрировал на столе. На экране вспыхнуло имя Шармы – человека, которому она доверяла больше остальных.

Сообщение короткое, но тяжёлое, как удар:

"Возникла проблема."

Сердце ухнуло в пустоту.

Ведь Сергей Платонов в этот момент всего лишь слушал презентацию отдела продаж и маркетинга. Там, казалось, не могло случиться ничего опасного. Но Шарма писал….

"Он ищет финансового директора."

***

В зале царила тягучая тишина, которую не могли разогнать ни шелест страниц, ни сухие удары каблуков по каменному полу. Воздух пах кофе, перегретым кондиционером и тревогой. Сергей Платонов, сидевший напротив, неожиданно произнёс с мягкой вежливостью, будто спрашивал о погоде:

– Могу ли я встретиться с финансовым директором напрямую?

Слова повисли в воздухе, как капля чернил в стакане воды. Лицо Шармы, всегда высокомерно-спокойное, резко напряглось. Взгляд его, острый, как игла, полоснул по собеседнику, будто желая пробить броню и увидеть скрытые намерения.

Обычно в таких случаях из уст этого человека слетала бы колкая фраза, вроде: "Как смеете задавать такие вопросы?" – но сейчас ситуация была иной. На кону стояли обещанные инвестиции, и потому пришлось натянуть улыбку, скованную, будто из пластика.

– Одну минуту, – сказал он, вынимая смартфон.

Его пальцы забарабанили по экрану. Сухие щелчки клавиш звучали громче, чем дыхание. Сомнений не было – сообщение отправлялось Холмс. И всё же поражала беспечность: любой другой человек вышел бы в коридор, скрыв переговоры, а этот делал всё на глазах у инвесторов. Глупость и дерзость – дурная смесь.

Минут через пять он поднял голову.

– Для чего вам нужен финансовый директор? – спросил он, улыбаясь губами, но сжав челюсти так, что на висках выступили жилы.

– Есть вопросы по прогнозам доходов, – ответ прозвучал тихо, но твёрдо.

– Этим могу заняться и я, – поспешил отрезать Шарма.

– Речь идёт о финансовых рисках. Этим занимается CFO.

Слова были произнесены без нажима, но звучали как приговор. Брови Шармы дёрнулись, дыхание стало тяжёлым. Снова улыбка – натянутая, как маска.

– Должность финансового директора в компании сейчас вакантна.

Разумеется. Её освободили собственными руками.

– Почему?

– Стартапу CFO не всегда необходим. Финансовое управление достаточно простое. Когда масштабы бизнеса вырастут, найдём подходящего человека.

Слова звучали правдоподобно, но логика хромала.

– То есть должность пустует с основания компании?

Пауза. Взгляд скользнул в сторону.

– Раньше CFO был, но сейчас место пустое.

– Забавно выходит. Говорите, что CFO нужен в зрелой стадии бизнеса, а в начальной он у вас был. Почему же теперь решили обойтись без него?

Ответа не последовало. Лишь напряжённое дыхание, сбивчивое, словно у человека, которого загнали в угол.

Удовольствие от нажатия на больную точку ощущалось даже в воздухе. Скрытая ярость Шармы сквозила в каждом движении, но приходилось держать улыбку.

– Вы говорили о вопросах, задавайте, – пробормотал он. – Риски тоже в моей компетенции.

– В таком случае хотелось бы понять, каким образом компания страхует вероятность срыва контрактов, на основе которых и строились столь оптимистичные прогнозы.

– Риска нет, – отчеканил Шарма.

Ответ прозвучал слишком резко, и потому следующее требование прозвенело особенно холодно:

– В таком случае нужно ознакомиться напрямую с контрактом с Министерством обороны.

Колебание длилось секунду, потом Шарма отдал знак сотруднику. Тот принёс папку. Но внутри оказались лишь протоколы встреч, переписка, обрывки заметок.

– Это всего лишь повестки и меморандумы, – голос прозвучал стальным. – Где сам контракт?

Лицо Шармы застыло, словно камень. В улыбке больше не осталось ни капли теплоты. В воздухе повис тяжёлый привкус недосказанности. Сухой шелест бумаг и глухие удары кондиционера по решётке казались громче, чем любые слова.

– Контракт вот-вот будет подписан, – произнёс Шарма, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

– Значит, пока его нет, – последовал холодный отклик.

А ведь именно этот контракт с Министерством обороны был краеугольным камнем в громких прогнозах. В отчётах гордо значилось: доходы в 2014 году – двести шестьдесят один миллион долларов, прибыль – сто шестьдесят пять. На 2015-й обещались астрономические цифры: почти миллиард семьсот миллионов выручки и более миллиарда чистой прибыли. Но без реального договора всё это превращалось в мираж, написанный на песке.

Сбоку раздался спокойный, но колкий голос приглашённого специалиста по финансам. Его речь была точной, как скальпель хирурга:

– Контракты с Пентагоном не заключаются за пару недель. На это уходят месяцы: федеральные регламенты, проверки безопасности, согласования по DFAR, внутренние аудиты. Если документ не подписан к июлю, получить доход в этом году нереально.

Шарма прикусил губу. На лице застыло упорство, но слова застряли в горле. Спорить с профессионалом, вооружённым фактами, означало выставить себя на посмешище.

– Без финансового директора подобные вещи невозможно контролировать должным образом, – прозвучало замечание, словно удар по больному месту. Бровь Шармы дёрнулась, пальцы нервно сжались в кулак, но он вынужден был сидеть прямо, сохраняя маску вежливости.

Запах кофе в комнате вдруг стал горьким, словно напоминал о подгорающей лжи.

Тишина затянулась. Потом Платонов, будто ненароком, предложил:

– Завершим разговор о продажах и перейдём к частичному осмотру лаборатории?

Шарма едва заметно вздрогнул. Лицо вытянулось, словно от кислого вкуса.

– Сегодня невозможно. Оборудование на калибровке, – прозвучала поспешная отговорка.

– Речь ведь шла о демонстрации приборов. Демонстрацию можно оставить на последний день. Но саму лабораторию осмотреть всё же можно?

Вопрос прозвучал мягко, но с таким нажимом, что напряжение стало ощутимым, словно тяжёлое одеяло на плечах. Отмазки здесь уже не выглядели убедительными.

Шарма шумно выдохнул, откинувшись на спинку кресла.

– Сегодня доступ в лабораторию ограничен. Предлагаю начать с проверки IT-отдела, – сказал он сдавленным голосом.

Его раздражение было видно по жёсткой линии губ, хотя слова всё ещё звучали учтиво. Он явно пытался удержать фасад вежливости, но глухая злость вибрировала в каждом жесте.

– Хорошо, – прозвучало согласие, быстро и легко, будто уступка была сделана без борьбы.

На самом деле осмотр лаборатории и не был целью. Это была лишь приманка, дымовая завеса. Настоящие следы нужно было искать в другом месте.

Шаги зазвучали по коридору, и вскоре группа вошла в помещение IT-департамента. Воздух здесь был сух, пах проводкой и пылью вентиляторов. Мониторы тихо гудели, мигали лампочки серверов. В этой тишине новые вопросы уже рвались наружу – острые, цепкие, будто когти, готовые вырвать нужное доказательство. В комнате повисла тишина, прерываемая лишь жужжанием кондиционера и мерным щелчком шариковой ручки в пальцах одного из сотрудников. На столе между чашками с остывшим кофе и папками с бумагами прозвучал вопрос, от которого воздух будто потяжелел:

– Почему данные всех отделов изолированы друг от друга? Такая система мешает обмену информацией и выглядит крайне неэффективной.

Руководитель IT отдела дернулся, взгляд его метнулся в сторону Шармы, словно ища у того защиты. Тот не сумел скрыть раздражения: скулы напряглись, пальцы с силой вжались в подлокотники кресла. Но, сделав жест рукой, он позволил подчинённому отвечать.

Голос IT-шника дрожал, словно плохо настроенная струна:

– Чтобы предотвратить утечку конфиденциальных данных.

Запах бумаги и тонера смешивался с лёгким ароматом антисептика, что тянулся от соседнего стола. Вопрос последовал тут же, резкий, как удар ножа по стеклу:

– Какие именно программы используются? Какие меры предприняты, чтобы исключить утечки?

Улыбка Шармы заострилась, как лезвие. Он терпеливо слушал, хотя в глазах его металось раздражение. На деле же всё оказалось куда прозаичнее: у сотрудников не было доступа к флешкам и принтерам, даже мессенджеры находились под запретом. Когда-то подобные слухи долетели из разговоров в кафе, но теперь удалось зафиксировать их официально.

– Разве такие меры не подрывают коммуникацию между отделами? При нарушении взаимодействия падает и общая эффективность. Не слишком ли это?

Шарма открыл глаза шире, и в глубине зрачков сверкнула злость. Но, заставив себя говорить ровно, он процедил:

– Иные времена требуют жёстких решений. Сейчас рынок диагностических услуг поделен всего двумя гигантами. Theranos – угроза их монополии, а значит, они попытаются украсть нашу технологию любой ценой.

Гулкие слова повисли в воздухе, но всё это звучало больше как паранойя, нежели реальность. Документировать приходилось и этот ответ – каждая мелочь могла однажды обернуться оружием.

– Сколько утечек информации выявлено на данный момент?

Тишина. Шарма дёрнул плечом, нахмурился.

– Зачем вам такие подробности…?

Ответа не последовало. Лишь намёк:

– Может, тогда стоит пройтись по лаборатории?

Угроза оказалась действенной – нужные сведения всплыли тут же.

К вечеру проверка IT и финансового отделов завершилась. За окнами небоскрёба сгущались сумерки, в воздухе витал запах нагретого асфальта, а стрелка часов перевалила за шесть.

– На сегодня достаточно. Завтра продолжим.

На лице Шармы на мгновение мелькнуло облегчение – словно с плеч свалили мешок с камнями. Но радость была преждевременной: впереди ждал второй день, куда более жёсткий.

***

Утро началось с визита в юридический отдел.

– Есть ли открытые судебные процессы?

Сотрудники переглянулись, молчали.

– Эта информация необходима для оценки рисков компании.

Вновь тишина.

– Если нет – тогда, пожалуй, пройдём в лабораторию.

Слово "лаборатория" действовало, как острый кнут. Документы появились мгновенно. Среди них – иски от бывших сотрудников и неожиданно всплывшее дело, связанное с патентами. Бумага хрустела под пальцами, а запах типографской краски навязчиво резал нос.

Следом – визит в отдел кадров.

– Потребуются данные по персоналу. Продолжительность работы, процент удержания сотрудников.

Лицо Шармы окаменело, уголки губ изогнулись в вынужденной усмешке.

– Разве такие мелочи важны? Ни одна комиссия прежде не спрашивала подобного.

Так и было: обычно инвесторы ограничивались поверхностным осмотром, боясь лезть глубже. Но в этом случае обходиться намёками и формальностями никто не собирался.

– В стартапах зависимость от людей слишком велика. Удержание кадров – вопрос выживания. И то, что раньше никто этого не запрашивал, не значит, что это лишено значения.

В комнате запахло грозой и озоном от включённого кондиционера, сквозь стекло доносился гул города. А напряжение, витавшее между Шармой и собеседниками, можно было резать ножом – и оно не собиралось рассеиваться.

В комнате сгущалось напряжение, словно влажный воздух перед грозой. Шарма метнул острый, колючий взгляд в сторону начальника отдела кадров – безмолвный приказ: выкрутиться, отвертеться, отказать. Тот, бледнея, заговорил торопливо, с запинками, будто слова путались на языке:

– Сейчас предоставить данные невозможно. Нет обезличенной выборки, вопрос касается конфиденциальности сотрудников.

Ответ прозвучал натянуто, и откуда-то с полки потянуло запахом старых папок, пыли и чернил. Но звучал он неубедительно.

– Подойдут и суммарные показатели.

Начальник кадров замялся ещё сильнее, голос дрогнул:

– У нас не выделено агрегированных данных. Все записи содержат имена, потому сразу подготовить их затруднительно….

Тонкая улыбка скользнула по лицу Лилианы – именно для подобных ситуаций её и привели. Она слегка повернулась к столу и спокойно, будто читая по учебнику, произнесла:

– Какая у вас система управления кадрами? Workday? SAP? Oracle HCM? UKG? Пара кликов – и выборка готова.

От перечисленных названий начальник HR побледнел, словно глотнул ледяной воды. Слова посыпались с запинкой:

– Н-нет… не эти. Используется… довольно малоизвестная программа….

– Как называется?

– Всё равно не слышали бы, даже если скажу.

Губы кадровика побелели, в уголках рта дрожала натянутая улыбка. В воздухе повис запах пота, смешанный с ароматом дешёвого дезодоранта. Ложь чувствовалась в каждом звуке, и в копилку доказательств добавилось ещё одно – компания предоставляла заведомо ложные сведения.

Задавить их здесь и сейчас было бы легко, достаточно потребовать немедленно включить компьютер. Но лучше оставить паузу – пусть завтра принесут сфабрикованные бумаги. Тогда обман станет очевидным и задокументированным.

Для вида последовал новый укол:

– Программное обеспечение играет ключевую роль в эффективности. Стоит задуматься об использовании общепринятой системы.

В голосе прозвучала мягкая насмешка, и глаза Шармы вспыхнули яростью. Сжатые кулаки выдали усилие, с которым он давил раздражение. Начальник отдела кадров торопливо вмешался, не давая руководителю сорваться:

– Учтём ваше замечание. Данные подготовим к завтрашнему дню.

Разумеется, подготовят. И, скорее всего, сфальсифицируют. Что ж, тем ценнее будет итоговое доказательство: преднамеренное предоставление ложных документов.

Следующий запрос прозвучал почти буднично:

– Нужна организационная структура компании.

По диагонали взгляд скользнул по схеме. Нужное сразу бросилось в глаза:

– Не вижу должности Chief Risk Officer.

– Такой позиции нет.

– А ChiefMedical Officer? Chief Compliance Officer? Chief Quality Officer? Руководителя клинических операций?

Ответа не последовало. Лишь заминка и пустой взгляд. Казалось, Шарма даже не понял половины перечисленных титулов.

В воздухе повисло тяжёлое молчание, и только приглушённый гул кондиционера заполнял паузу. С тяжёлым вздохом последовал новый выпад:

– В компаниях, работающих с медицинскими устройствами, подобные должности обязательны. Ведь речь идёт о жизни людей, а значит, требования к регуляции строжайшие. Получается, ни одного ответственного за это нет?

– Этим занимается директор лаборатории.

– В таком случае возможна встреча с ним?

Шарма замер, в голосе послышался скрип, словно ржавый металл:

– Зачем такие настойчивые требования? Подозреваете нашу компанию в чём-то?

Лицо его исказилось, в глазах заиграли красные искры раздражения. Терпение, тщательно скрываемое в последние часы, начало трескаться, как лёд под ногами весной.

– Подозрения? Ни в малейшей степени. Это обычная часть процедуры due diligence. Нужно лишь убедиться, насколько осознаются риски и соблюдаются нормы.

Шарма выдохнул тяжело, с пренебрежительной усмешкой:

– Слишком мелко роетесь. Из-за таких пустяков невозможно двигаться к чему-то большему.

Слова повисли в воздухе, будто ударили в лицо холодным ветром. Так, соблюдение законов и правил он назвал "пустяками".

Собственный гнев разъедал его, раздувал до предела. С каждым вопросом Шарма всё сильнее напоминал зверя, загнанного в угол. И именно этого момента и ждали – когда маска вежливости спадёт окончательно, и каждый сказанный в запале звук станет уликой.

Глава 13

Шарма, с подчеркнутым высокомерием скрестив руки на груди, смотрел прямо в глаза, словно пытался задавить одним лишь взглядом. В его позе чувствовалась холодная надменность, а в уголках губ застыла лёгкая ухмылка, больше похожая на вызов. Затем, медленно, с расстановкой, он произнёс неожиданное:

– Думаю, вам прекрасно известно, кто входит в совет директоров компании. Два бывших госсекретаря, экс-министр обороны, сенатор, несколько бывших генеральных директоров крупнейших корпораций. Совет укомплектован самыми видными фигурами.

Он сам вывел разговор на тему совета директоров, словно заранее готовил эту карту.

– Как думаете, почему такие люди поддержали и вложились в компанию?

Вопрос повис в воздухе тяжёлым эхом. От него веяло странным запахом – смесью полированного дерева и старых сигар, как будто разговор перенёс всех в закрытый клуб, где подобные решения и принимаются.

Чем глубже шло расследование, тем нелепее выглядела сама картина. Как могли люди, обладающие столь весомым политическим и жизненным опытом, связаться с предприятием, насквозь дырявым и шатким? Неужели только из-за блистательной витрины – громких имён Кремниевой долины, нобелевских лауреатов и профессоров с мировыми регалиями?

Совет состоял из людей, чья карьера пришлась на холодную войну, где любое неверное слово могло стоить карьеры, а порой и страны. Эти фигуры умели мыслить стратегически, взвешенно, умели видеть дальше остальных. Трудно поверить, что они пошли на поводу у моды.

И тут Шарма добавил ещё более странное:

– Если такой аналитик, как вы, видит изъяны, думаете, они не видят?

В комнате стало тише. Воздух будто сгустился.

– Хотите сказать, что они вложились, прекрасно зная обо всех слабостях?

На губах Шармы мелькнула кривая усмешка, глаза засияли холодным огнём презрения – взгляд сверху вниз, как на неумелого игрока, сделавшего нелепый ход.

– Не думаю, что могу раскрыть это так просто. Но вам стооит задуматься: если люди куда более влиятельные, чем вы, приняли решение вложиться, значит, на то была веская причина.

В словах слышался вызов: "Раз приняли наверху – значит, смирись." Но что-то в его тоне прозвучало фальшиво. Ложная нота, как трещина в стекле.

"Истинная причина вложений совета…" – эта мысль повисла тревожным отголоском.

Заставить Шарму выдать себя оказалось делом техники. Достаточно было взглянуть на него с лёгким сожалением, словно собеседник – лишь пешка, а не фигура.

– Вы ведь и сами этого не знаете, верно?

На лице Шармы что-то дёрнулось. На миг маска сорвалась, и в голосе зазвучал звериный оскал:

– Я второй человек в компании. Как я могу не знать?

Слишком резкая защита – значит, в точку. Внутри что-то болезненно кольнуло.

Тон смягчился, в голосе появилась вежливая извиняющаяся интонация:

– Нет-нет, разумеется, вы в курсе. Я лишь имел в виду, что детали могут быть недоступны. Ведь разговоры с такими людьми не всегда просты.

– На что вы намекаете? Разговоры подобного рода происходят естественно….

– Официальные речи через корпоративные каналы – да. Но ведь личных, искренних бесед у вас с ними не было, верно?

Ответа не последовало. Взгляд Шармы потемнел, а тишина стала красноречивее любых слов.

Конечно, таких разговоров у него быть не могло. Слишком высока дистанция. Слишком крепка невидимая стена.

Губы дрогнули, и вырвалась тихая усмешка – горькая и едкая:

– Значит, и здесь действует свой "потолок"….

Эти слова прозвучали как приговор. В воздухе запахло металлом, словно перед грозой: сдерживаемая злость, обида и унижение висели над столом невидимым облаком.

В комнате повисла тишина, плотная и тягучая, как дым от дешёвых сигар. Слова о невидимой стене – барьере, сдерживающем тех, кто не рождён в нужной семье и не вписан в правильный круг, – задели Шарму до глубины. На лице его мгновенно проступила мрачная тень.

– Мы с тобой разные, – процедил он, словно выплюнул камешек изо рта.

Тонкая усмешка коснулась губ собеседника:

– Разумеется. Ты – операционный директор. Далеко не каждая фигура доходит до этой клетки на шахматной доске. Особенно если речь идёт о человеке с азиатскими корнями.

На пол упал взгляд, задержался на сером ворсе ковра, и в воздухе разлилась горечь невесёлой усмешки.

– Есть пословица: дракон может подняться даже из маленького ручья. В ней вера – талант способен преодолеть бедность и тесные берега. Казалось, Америка тоже жила по этому закону. Но истина оказалась несколько иной.

Словно тяжёлый камень, сорвался вздох.

– Был один друг. Выпускник Гарвардской школы права, лучший из курса. Трудное детство, но блестящий ум. Его приняли в крупную юридическую фирму – тогда все говорили: "Вот он, дракон". Но прошло семь лет… и партнёром стал вовсе не он. Партнёром стал белый сокурсник, который в Гарварде больше гулял и пил, чем учился.

Такие истории в Америке случаются каждый день. И когда их рассказывают, у рассказчиков наступает будто амнезии, и они вдруг и сразу забывают, что лучшими управленцами становятся не отличники, а как раз троечники и естественно, что такого человека и поднимают вверх независимо от расы и вероисповедания. Но отличникам-то ведь очень обидно, они вот жопу рвали, а никто этого в итоге не оценил. И начинаются рассказы, про то что вот это из-за расы, пола или неправильной школы. Хотя надо признать, что и такое бывает, что предпочтение отдают тому, кого лично знают, а не какому-то неизвестному выскочки. Человек есть человек. Но этого Шон не добавил, не правду он искал, а пытался надавить на собеседника в нужном ключе.

– Товарищу тогда сказали: чтобы стать партнёром, нужен другой талант. На этом уровне уже важнее всего умение вести клиентов. Иными словами, нужно не только образование, но и происхождение, и связи. Всё то, что называется "социальным капиталом".

Дети юристов всегда лучшие юристы чем те, кто этим занимается в первом поколении. Лила династии в том и лежит. Этого он тоже не сказал, поскольку это шло в разрез с тем ключом в разговоре, который он применял.

Зато прекрасно так намекнул, что верхние этажи общества принадлежат тем, у кого этот капитал есть: белым, богатым, наследующим фамильные клубы, дорогие школы, элитные университеты. И это отличная отговорка для тех, кто не дотягивает.

Голые способности редко открывают двери. Они крайне редки сами по себе. Потому специально стараются педалировать на иллюзию равных возможностей разбивающихся о реальность. Достаточно вспомнить Джерарда: даже после того как ему принесли целое состояние, в глазах его всё равно светилось подозрение. Особенно если не упоминать того, что у него изначально было подозрения на мутные схемы какого-то мужика вокруг его сестры.

Тех, кто поднимается благодаря таланту, а не по наследству, система встречает не аплодисментами, а холодом. Правильно, ведь сначала нужно доказать, что ты реально чего-то стоишь. Никто ведь тебя не знает и поручиться за тебя не может, а риск, он везде риск. Но естественно, чтобы получить кусок халявы в обход системы нужно давить на другие кнопки, что обычно и делается. Вот я азиат, потому у меня и всё плохо. Был бы женщиной, плохо было бы поэтому.

Шарма не мог этого не знать. Но поверили ли ему до конца, позволили ли войти в круг "своих"? Его лицо стало каменным, когда прозвучало:

"Казалось, ты пробил потолок, заняв место в C-suite… Но за ним оказался другой, выше и толще прежнего."

Под "C-suite" подразумевались вершины – кресла генерального директора, операционного директора, финансового директора.

Взгляд, полный притворного сочувствия, скользнул по его лицу. В этом взгляде читалось: "Даже тебе приходится упираться в тот же потолок. И прекрасно понятно, как это ощущается."

Шарма ещё больше замкнулся в себе, черты лица заострились, голос снова хрипло повторил:

– Мы разные.

– Конечно, сказал лишнее. Прости, не хотел задеть, – прозвучали слова извинения, но выражение жалости с лица не исчезло. Напротив, оно стало мягче, словно сожаление о том, что пришлось коснуться больного места.

А затем разговор ловко ушёл в сторону:

– Так о чём мы говорили? Ах да, о причинах инвестиций совета директоров.

Лилиана, словно зритель на премьере, нетерпеливо вмешалась и вернула беседу на прежнюю дорогу. В глазах её блеснул азарт, будто перед ней разворачивалась драма. Остальные участники встречи, пятнадцать человек, смотрели с тем же напряжением.

Шанс был схвачен. Голос зазвучал спокойно, почти буднично:

– Не стоит ломать голову над этим. У совета были свои причины, и нам их всё равно не узнать.

Но взгляд оставался прежним – в нём по-прежнему таилась жалость, будто говорилось без слов: "Ты – азиат, COO, которого держат в стороне. И ради твоего достоинства не буду копать глубже."

Если бы Шарма замолчал теперь – это стало бы признанием.

Тусклый свет люстры падал на стол, блестя на полированных папках и разложенных графиках. В воздухе стоял густой запах кофе, смешанный с лёгким ароматом дорогого лосьона, которым пользовался Шарма. Он держался так, будто его плечи подпирали потолок, будто весь мир обязан был слушать его монолог. Взгляд его был колюч, губы кривились в насмешливой усмешке.

– Это нелепо, – сорвалось с его уст, и воздух будто зазвенел от этого сухого звука.

Не выдержал. Гнев в его голосе был предсказуем.

Он презрительно хмыкнул, резко откинулся на спинку кресла и, скрестив руки, заговорил с таким видом, будто открывает перед залом театра великую тайну:

– Ты вообще понимаешь, что такое настоящая ценность "Теранос" и "Ньютона"?

Слова посыпались как мелкие камешки, со звоном, с самодовольным блеском в глазах.

– Это не просто удобство или скорость. Это куда большее. С "Ньютоном" отпадает нужда в гигантских лабораториях и бесконечных машинах для анализов. Один прибор размером с небольшой принтер – и всё, его можно поставить хоть в супермаркете, хоть в офисе, хоть в аэропорту. Никаких больниц, никаких очередей. Диагностика станет доступна везде и каждому.

Плечи его расправились, голос стал громче, почти торжественным:

– Это начало революционной децентрализации медицины!

Слово "децентрализация" он произнёс с таким восторгом, будто объявлял о падении старой империи.

Противоположность централизации – вот его кредо. Всё, что раньше стекалось в центр, теперь рассыплется по рукам миллионов.

– Посмотри вокруг, – продолжал он с пылающим взглядом. – Мир меняется. Универмаги уступили интернет-магазинам. Телевидение – стриминговым сервисам. Газеты – цифровым платформам. "Теранос" ведёт за собой новую эру – эру децентрализации медицины.

Здесь и скрывался ключ. Тот самый яркий "ключевой термин", которым Элизабет Холмс оплела совет директоров и элиту.

"Децентрализация…" – слово зазвенело в ушах, словно монета, упавшая на каменный пол. В этом действительно был соблазнительный поворот.

– Все великие перемены в истории начинались именно с децентрализации, – вещал Шарма. – И те, кто не успевал подхватить волну, просто уходили в небытие. Выбор прост: либо шагнуть в будущее, либо раствориться в прошлом.

Слова его катились, как барабаны перед битвой. Но смысл, по сути, был до смешного примитивен. Речь шла не о страхе упустить выгоду, а об элементарном хеджировании.

Инвестиции совета не были плодом слепого восторга. Это был страх богатых потерять. Хитрый, холодный расчёт.

У состоятельных людей иная логика. Они играют так, будто ставки делаются сразу на двух лошадей. Чемпион с очевидным преимуществом и тёмная лошадка с мизерным шансом. Простые обыватели кладут всё на фаворита. Рисковые мечтатели – на неизвестного. Богачи же – на обоих. Основная сумма уходит на чемпиона, но часть – на случайное чудо. И если неожиданно выигрывает слабый, потери от фаворита окупаются сторицей.

Так они страхуют себя. Так хранят капитал.

И "Теранос" для них был именно страховкой – страховкой от перемен в медицине. Успех? Значит, они первыми в новой эре. Провал? Пусть, потеря спишется как страховой платёж.

Но именно эта лёгкость, с которой они относились к рискам, обернулась бедой: другие, глядя на громкие имена, инвестировали слепо, словно на запах дорогого вина, не замечая осадка.

Шарма, видя, что его слушают, наливался уверенностью:

– Да, у "Теранос" есть слабости. Но у какой инновации их нет? Возьми "Фейсбук". Вначале их модель дохода была туманной, их ругали за утечки личных данных. Но они думали только о росте. И теперь смотри – они на вершине.

Слова его били в воздух, словно ладони о барабан.

– Или "Спейс Зет". Двенадцать лет неудач. Ни одна ракета не садилась как надо. Но капитал шёл рекой. Почему? Потому что ошибки – лишь цена прогресса.

Лицо Шармы озарила самодовольная ухмылка.

– Знаешь, почему "Спейс Зет" не выходит на биржу? Потому что скептики мешают рисковать. Они берут только тех инвесторов, кто видит будущее. Мы такие же. Инвесторы, полные сомнений, нам не нужны. Для нас они обуза.

Это уже был не намёк, а прямая угроза.

В комнате запахло напряжением, словно медь раскалилась на углях.

Поглядев на часы, Сергей Платонов сделал вид, что говорит примирительно:

– Возможно, критики было слишком много. Если это прозвучало грубо, прошу прощения. Видимо, взгляд оказался чересчур узким.

Шарма довольно прищурился, уголки губ поползли вверх.

– Не доверяешь нам – забирай свои деньги.

Но ответ прозвучал мягко и неожиданно:

– Нет. "Теранос" достоин доверия. Инвестиции будут продолжены.

Часы на запястье показывали четыре ровно. Вовремя. День и так подходил к концу, а впереди ждал вечерний бал – благотворительный гала-ужин. Там предстояло встретиться с советом директоров. А всё, что только что было вырвано из Шармы, станет оружием в разговоре.

С искренней улыбкой прозвучало заключение:

– Сегодня удалось услышать многое, за что можно благодарить только вас. Ценные мысли, полезные выводы. Огромное спасибо.

***

Вечер тянулся лениво, пропитанный густым запахом кожи и полированного дерева салона автомобиля. Часы на приборной панели показывали половину шестого, когда чёрный седан мягко катился к роскошному отелю "Фэйрмонт". На заднем сиденье, рядом друг с другом, устроились Холмс и Шарма.

Шарма, расправив плечи, рассказывал о встрече с Сергеем Платоновым, будто о сражении, выигранном одним хлёстким ударом. Голос его дрожал от самодовольства:

– Сказал ему прямо: хочешь – забирай инвестиции. И знаешь, он сразу сдулся, мигом изменился.

Холмс подняла взгляд, её лицо оставалось спокойным, но в глазах скользнула тень неодобрения. Её настораживала чрезмерная резкость Шармы – сама она предпочитала действовать тоньше.

– В лицо сказал? – тихо уточнила она.

– А что такого? Он тут же сдался, – усмехнулся Шарма.

Холмс выдержала паузу, потом кивнула, словно соглашаясь с неизбежным.

– Впрочем, ты поступил правильно. Надо было проверить его на прочность хоть раз.

И всё же в её голосе звучало предупреждение:

– Но не теряй осторожности. Этот человек опасен.

Шарма рассмеялся, отмахнувшись, будто от назойливой мухи.

– Опасен? Смешно. Его и через месяц никто не вспомнит.

Машина замедлилась у парадного входа, где под светом фонарей мерцали лаковые туфли швейцаров, а из открытых дверей веяло ароматом шампанского и свежих цветов.

– Ваши имена? – спросил администратор у стойки регистрации.

– Элизабет Холмс, – прозвучало уверенно.

– Рахул Шарма, – добавил он, стараясь не выдать внезапного волнения.

Пальцы его похолодели, сердце дернулось: а что, если фамилия не окажется в списке? Но вот сотрудник протянул пластиковый бейдж и тонкую брошюру – тревога растворилась, уступив место облегчению.

Коридоры вели их к залу приёмов, откуда доносился гул голосов, звон бокалов и негромкие аккорды струнного квартета. В воздухе витал запах дорогого парфюма и лёгкий дым свечей.

– Элизабет! – раздалось вдруг из толпы.

Холмс обернулась – к ней спешила женщина с живой улыбкой.

– Джессика? – голос Холмс потеплел.

Подруги обнялись. Старая знакомая, Джессика Ламберт, происходила из семьи, чьё имя в Силиконовой долине произносили с уважением: одни из первых инвесторов, маститые венчурные капиталисты.

– А это наш операционный директор, Шарма, – спокойно представила Холмс.

Тот улыбнулся, стараясь излучать уверенность:

– Рад знакомству. О вас много рассказывала Элизабет.

– Вы, наверное, немало трудитесь, помогая ей, – ответила Ламберт учтиво, но внимание её тут же вернулось к Холмс. – Кстати, здесь есть человек, который очень хочет увидеть тебя…

Она легко коснулась локтя подруги и повела её вглубь зала.

Шарма остался один среди блеска люстр и шелеста шёлковых платьев. Снаружи он сохранял безмятежность, но внутри где-то глубоко тлело неприятное чувство – словно его оставили за кулисами праздника.

Под хруст бокалов и переливы тихого смеха, растворяющегося в густом воздухе зала, Шарма ощутил неловкий холод одиночества. На секунду мелькнула мысль – почему бы не пойти за ней? Но тут же будто чужой голос, возникший откуда-то из глубины сознания, прошипел:

– Значит, и здесь есть потолок.

Резкое движение головой, будто желание вытряхнуть наваждение. Нет, всё иначе. Не простой служащий, не безымянный винтик – операционный директор. Должность, вес, власть. Но в роскошном зале с высоким потолком, где золотые люстры рассыпали сияние по лакированным полам, все титулы казались пустыми.

Шарма окинул взглядом толпу: группы людей, тесные кружки бесед, лёгкий перезвон украшений, запахи парфюмов, словно разноцветный туман. Каждый был при деле, каждый уже знал друг друга. На мгновение показалось, что вот – вошёл мужчина один, но едва шагнул в зал, его уже встретили улыбками и объятиями.

Мысль резанула: без Холмс к нему никто не подойдет. Она – обладательница невидимой паутины связей, унаследованной ещё от предков. Её фамилия хранила отголосок былой власти – предок когда-то держал в руках продовольственную империю, и хоть бизнес давно развалился, связи остались, как корни старого дуба, пробившиеся сквозь землю. Именно через эти корни и потекли первые деньги в Theranos. А то, что за просто так и кошки не плодятся, откинуто им было легко. Ведь как ещё найти себе оправдание? Ведь без идеи никакие деньги к Холмс и не потекли бы. Но то мелочи, когда ваше эго раздуто до непомерных величин.

Шарма горько осушил бокал. Вино жгло горло, оставляя терпкий след. Внутри всё переворачивало ощущение несправедливости: диплом Беркли, годы работы в уважаемых компаниях – и всё впустую. Ни один инвестор не протянул руку, пока рядом не появился белый сооснователь. В то время как Холмс, бросившая колледж, лишь щёлкнула пальцами – и деньги потекли рекой. Благородная фамилия, светские связи, кровь из верхних слоёв общества. А то что он ничего никому не смог в итоге предложить интересного, а она смогла, он естественно опустил.

Чтобы удержаться на плаву в этом мире, нужно было не образование и не упорство – а умение быть "своим". Тут же был сделал удобный для себя вывод. Ведь доля правды в нём была! Небольшая, но….

Гул в зале перекрыло знакомое лицо. Оуэн Карсон – глава влиятельнейшей частной инвестиционной компании Силиконовой долины. Человек, от которого пахло деньгами и властью, как от крепкого коньяка.

Шарма расправил плечи, шагнул вперёд, представился:

– Операционный директор Theranos.

Карсон взглянул рассеянно, словно сквозь него.

– Theranos… Ах да, это компания Элизабет Холмс?

– Всё верно, – кивок, почти слишком быстрый.

Взгляд Карсона уже скользнул мимо, за плечо, как будто Шарма был лишь случайной помехой.

– А Холмс не с вами?

– Вышла ненадолго. Рад наконец встретить вас лично, столько слышал….

– От кого именно? – Карсон чуть приподнял бровь.

– От мистера Хьюстона, члена совета директоров.

– Хьюстон упоминал обо мне? – слова прозвучали сухо, без искры интереса.

Взгляд Карсона всё так же ускользал, не задерживаясь. Он уже искал глазами другого собеседника, готовый шагнуть прочь. В зале царила тяжёлая, густая как старое вино атмосфера. Воздух был пропитан терпким запахом алкоголя, тонкой пряностью табака и ещё чем-то едва уловимым – дорогим парфюмом, щедро распылённым поверх смокингов и вечерних платьев. Хрустальные бокалы звенели тонкими голосами, перекликаясь с гулом разговоров, и каждый звук сливался в вязкий поток, от которого кружилась голова.

Суреш Шарма, ловко скрывая неуверенность, выпрямился и с холодной вежливостью обратился к Оуэну Карсону:

– Не хотели бы вы вложиться в Theranos?

Карсон, высокий, сухощавый, с лицом, словно высеченным из камня, усмехнулся и покачал головой:

– Ха-ха, да куда нам… Эта компания уже слишком велика, чтобы мы могли туда влезть.

Стакан в руках Шармы слегка дрогнул. Он поднял голос, чтобы перекрыть не только музыку, но и собственное раздражение:

– Отнюдь! Через десяток лет все привычные диагностические приборы окажутся в музеях, а Theranos станет единственным игроком. Разве позволите себе упустить шанс?

Голос прозвучал напыщенно, даже дерзко, и только тогда взгляд Карсона, холодный и рассеянный, задержался на нём чуть дольше.

– Смелое заявление…, – протянул тот, приподняв бровь.

Вариантов не оставалось. Пришлось говорить резко, громко, с нажимом – иначе собеседник просто не услышал бы. Словно для того, чтобы обратить внимание белого хищника, азиатскому управленцу приходилось рычать вдвое громче, оправдывал индус своё поведение. А то, что он так того только отталкивал….

– Это не преувеличение, – продолжил Шарма, обжигая себя собственной ложью. – Наши системы уже используются в Афганистане.

Карсон слегка прищурился:

– Вот как?

Слова прозвучали уверенно, но внутри что-то болезненно кольнуло. Правда была в том, что разговоры о поставках велись, но до реальной практики дело ещё не дошло. И всё же рядом с ложью стояла тень истины.

– К тому же в совете директоров у нас генерал Уиттингтон. Вы, конечно, знаете его репутацию.

Имя старого военного прозвучало как тяжёлый медальон, брошенный на стол. Взгляд Карсона на миг оживился, но тут же поплыл куда-то за спину собеседника. Он выпрямился, улыбнулся дежурной улыбкой и, слегка склонив голову, произнёс:

– Прошу прощения. Вон там – человек, с которым просто необходимо переговорить.

Оуэн Карсон, словно охотник, заметивший добычу посочнее, плавно скользнул прочь.

И тогда взгляд Шармы упал на фигуру, от которой кровь в жилах на секунду застыла. Высокий мужчина, возвышавшийся над толпой, с прямыми. Внешность знакомая до боли.

Перед глазами стоял Сергей Платонов.

***

Гала-вечер разворачивался по расписанию, словно театральная пьеса в шести актах: коктейльный приём, изысканный ужин, за ним – ключевая речь, затем аукцион, живое выступление и напоследок прощальные слова.

Первая часть – шумный, пёстрый коктейль – существовала ради сети знакомств. Но важные фигуры не спешили туда приходить. На этом этапе связь имела вес лишь среди тех, кто был равен по положению. Для людей же с верхушки социальной пирамиды такие собрания выглядели скорее как сцена для подношений: они давали, но не получали.

Поэтому большинство значимых гостей предпочитало появляться позже – к ужину. Но промедлить самому значило упустить шанс, позволить другим застолбить внимание. В такие моменты каждая секунда имела цену.

Сквозь гомон голосов прорезался знакомый тон:

– Не ожидал встретить здесь снова!

Из толпы вышел Карсон – всё тот же глава крупной инвестиционной компании, с которым однажды довелось пересечься в деловой поездке. Тогда это было мимолётное знакомство, закреплённое через Пирса и его проектные схемы. В обычной ситуации он бы и не взглянул – слишком мелкой фигурой казался молодой русский банкир для такого человека. Но теперь ситуация изменилась.

– Представляете, смотрю телевизор и думаю: где же видел это лицо? И вот – узнал! – сказал Карсон, протягивая руку.

– Честь для меня, что вы помните тот эпизод, – последовал ответ с лёгкой улыбкой.

– Таких, как вы, трудно забыть. Кстати…, – голос Карсона внезапно стал тише, заговорщицки. – Тот акционерный съезд White Shark… сколько времени вы его готовили?

Любопытство, конечно, не было главным. За сдержанным интересом читалась жадность – вырвать хоть кроху сведений о событии, которое уже вошло в историю мировых инвестиций. Инцидент с Epicura стал поворотной точкой, а стоящий сейчас напротив человек был её сердцем.

И теперь каждый в зале хотел знать: какую же тайну он унесёт с собой. Зал гудел, как улей. Звон бокалов, смех, музыка из струнного квартета – всё сливалось в плотный поток звуков, словно золотистый мёд тянулся по воздуху. От вин и пряных закусок исходили густые ароматы: терпкая нотка выдержанного коньяка мешалась с тонкой сладостью свежих фруктов и острой щекоткой специй. Атмосфера одновременно давила и кружила голову.

Оуэн Карсон, раскрасневшийся от вина и удовольствия, хлопнул собеседника по плечу, широко улыбнулся и протянул визитку. В ответ на ладонь лёг гладкий кусочек плотного картона – его собственная. Пальцы едва коснулись, обмен состоялся, как древний ритуал.

К компании приблизился новый человек – высокий мужчина в идеально сидящем костюме, лицо уверенное, взгляд чуть насмешливый.

– Карсон! Что это ты тут такой весёлый? – окликнул он с оттенком дружеской фамильярности.

– О, познакомься, – Карсон сделал приглашающий жест. – Спенсер Синклер, Innovate Ventures. А это….

Глаза Синклера вспыхнули узнаваньем.

– Да это же тот самый парень с истории White Shark!

Сергей Платонов ответил лёгкой улыбкой, голос прозвучал ровно:

– Можно звать просто Шон.

Финансисту хватило одной встречи в эфире, чтобы сразу узнать ключевую фигуру громкого скандала. Любопытство заиграло в его глазах.

– А что сказал Слейтер после трансляции?

Улыбка снова тронула губы Платонова, но ответ остался обтекаемым:

– Такая тема требует иного места….

Смех, хохот, игривый жест рукой – словно все договорились, что подробности будут ждать более приватной обстановки, возможно, в том самом яхт-клубе, куда позже собирались гости.

Сетевые нити сплетались одна за другой: рукопожатия, визитки, фразы вроде "нужно будет созвониться" или "обязательно обсудим". Каждое движение превращалось в маленький спектакль, где слова служили лишь поводом для установления связей.

Вдруг сквозь поток голосов прорезался чужой взгляд, колкий, как игла. В нескольких шагах впереди, уверенно прокладывая себе дорогу, появился Суреш Шарма. Лицо напряглось, словно от боли, и лишь на миг в глазах мелькнуло удивление.

– Встретились снова, – прозвучал приветственный тон Платонова, лёгкий и почти радостный.

Шарма, будто споткнувшись о собственные мысли, пробормотал:

– Какого чёрта ты здесь оказался….

Платонов, обернувшись к Карсону, представил его с безупречной вежливостью:

– Господин Шарма, операционный директор Theranos. Знакомство состоялось во время проверки компании. А это….

Карсон лишь коротко кивнул:

– Мы знакомы.

В этом холодном ответе не чувствовалось намеренного высокомерия – скорее естественная дистанция того, кто привык держать других на вытянутой руке.

Платонов, словно нарочно усиливая эффект, поднял голос так, чтобы фраза зазвенела под хрустальными люстрами:

– Прошу простить за сегодняшний случай. Скверная привычка – замечать проблемы там, где они лежат на виду….

Слова обернулись тонким уколом: мол, именно при нём были обнаружены изъяны. И сказано это было в присутствии уважаемого финансиста.

На лице Шармы что-то дёрнулось – мышцы, предательски выдавшие раздражение. Но ещё до того, как он успел что-то возразить, Платонов кивнул готовой. Типа, честь имею. Для зала, полного американцев, этот жест выглядел необычно, даже вызывающе.

Голоса вокруг стихли, десятки глаз устремились на эту сцену. Шарма застыл, губы сжались в жёсткую линию.

А Карсон, заметив контраст между показной учтивостью одного и ледяным молчанием другого, впервые проявил неподдельный интерес.

– Что произошло? – спросил он, вглядываясь.

– Ничего серьёзного, – ответ прозвучал легко, почти весело. – Всего лишь мелкое разногласие в ходе проверки.

Пауза, затем новое движение: лёгкая улыбка, чуть наклон головы и будто случайная реплика, врезавшаяся прямо в сердце оппонента:

– Но компании масштаба Theranos крайне важно обзавестись настоящим финансовым директором.

Глава 14

Глава 14

Шум зала был похож на гул пчелиного роя – звон бокалов, перешёптывания, смех, редкие всплески громкого разговора. Запахи смешивались в сложный букет: терпкий аромат красного вина, сладковатая нотка шампанского, пряность маринованных закусок и лёгкий оттенок дорогого табака от сигар, догоравших в пальцах гостей.

Круг финансистов теснился вокруг Сергея Платонова. Имя, связанное с громким делом Epicura, действовало на них сильнее любого приглашения. Каждый стремился ухватить хотя бы крупицу информации, каждый вопрос звучал с нажимом, но при этом маскировался под светскую беседу.

И вдруг в этой полусонной, от вина и музыки, атмосфере прозвучала фраза, которая ударила громом:

– У Theranos нет финансового директора.

Воздух будто сгустился. Первым очнулся Карсон.

– Финансового директора не существует? – голос его прозвучал громче обычного.

Шарма поспешил вклиниться:

– Это всё ещё стартап….

Но объяснение прозвучало жалко, почти пискляво, словно оправдание школьника. Несколько гостей переглянулись, а в глазах мелькнуло то ли недоумение, то ли насмешка.

– Стартап? Одиннадцать лет работы, восемь сотен сотрудников – и без CFO? – раздалось с другого конца круга. – Кто тогда управляет инвестициями?

– Мы с Холмс…, – выдавил Шарма.

Сдержанный смешок пронёсся по ряду собеседников. Сомнение стало осязаемым, как запах перегретого воска в люстрах.

– Но ведь речь идёт о Series E? – спросил кто-то, не скрывая сарказма. – При такой стадии без финансового директора? Это же безумие.

Для профессионалов подобное звучало как откровенная дикость. Ведь речь шла не об обычных акциях, а о сложных схемах – конвертируемых бумагах, привилегированных долях с приоритетом ликвидации, защитой от размывания, оговорками о дивидендах. Каждый пункт требовал филигранной работы специалистов.

– Ну тогда хотя бы финансовых консультантов привлекли? Какая фирма ведёт дело? – уточнил другой финансист.

На этот раз голос Шармы и вовсе задрожал:

– Ну… понимаете….

Ответа не последовало. Стало ясно – никаких консультантов не было.

В воздухе повисло недоверие, разросшееся в откровенное презрение. Несколько человек тихо пробормотали:

– Что за чёрт….

Шарма, побледнев, резко обернулся к Платонову, глаза метнули злую искру:

– Ты не забыл, что подписывал NDA?

Вокруг сразу воцарилась тишина – гости замерли, как будто предвкушая скандал. NDA, неразглашение, угрозы иском – всё это звучало как кнут, к которому Шарма привык прибегать.

Но Платонов отреагировал спокойно, даже лениво. Голос прозвучал ровно, с лёгкой тенью досады:

– Отсутствие CFO – не секрет. Это всплыло ещё во время обсуждений с инвесторами.

По залу пробежал тихий ропот. Он был прав – именно CFO должен вести переговоры с потенциальными вкладчиками. Но если в компании такого человека не существовало, то вопрос решала команда IR, и факт становился общеизвестным.

Брови Платонова едва заметно сдвинулись, выражая показное недовольство:

– Поднимать тему NDA ради подобного – явное преувеличение.

Финансисты оживились, кто-то хмыкнул, кто-то качнул головой. Ситуация оборачивалась против Шармы. Его излюбленное оружие – угроза договорами и исками – теряло силу в чужих руках.

И главное – это происходило не за закрытой дверью, а здесь, на виду у десятков глаз, под блеском хрустальных люстр и при свете софитов, где каждое слово впечатывалось в память свидетелей, как нож в мягкое дерево. Вечерний зал переливался огнями люстр, от которых по стенам скользили золотые блики, а в воздухе витал тяжёлый аромат вина и табака, перемешанный с запахом дорогих духов. В кругу людей, говорящих вполголоса о финансах, разливался ровный гул, но одна реплика вдруг прорезала общее жужжание, будто звон бокала о камень.

Шарма, нахмурившись, бросил холодное напоминание о подписанном соглашении о неразглашении, словно хлыстом ударил. В зале стало ощутимо тише, и даже рядом стоявший Карсон резко повернул голову – в его взгляде мелькнуло раздражение. Здесь, среди инвесторов, такие угрозы звучали нелепо. Разговоры о сделках и структурах компаний велись свободно, и упоминание NDA в подобной обстановке казалось кощунственным.

Запоздало осознав промах, Шарма попытался сгладить впечатление: его голос стал тягучим, оправдывающимся, но в глазах вспыхнула злость, направленная на собеседника, словно вина за неловкость лежала вовсе не на нём. В ответ прозвучала лишь мягкая усмешка и лёгкий поворот разговора – вместо упрёков прозвучало предложение обсудить кандидатуру на пост медицинского директора.

Тонкая пауза, как натянутая струна, прервалась мягкой оговоркой: никакой тайны разглашено не было. Всего лишь намёк, который мог значить многое, но не утверждал ничего конкретного. Слова, похожие на лёгкий туман – скроют больше, чем покажут, и оставят простор для догадок.

В этот момент воздух словно дрогнул – низкий грудной голос раздался за спиной. Обернувшись, можно было увидеть Елизавету Холмс. На ней – строгая, но в то же время элегантная одежда: длинное платье без рукавов с высоким воротом. Женственная мягкость ткани странно контрастировала с её тяжёлым, почти мужским тембром, отчего фигура её казалась ещё более загадочной.

Холмс шагнула ближе, её глаза сузились, губы тронула улыбка – вежливая и холодная одновременно. Благодарность за рекомендацию прозвучала подчеркнуто вежливо, но между строк слышалось иное: доверие ещё нужно заслужить, случайных людей в её кругу не бывает.

Она скользнула взглядом по Карсону и остальным, по выражениям лиц которых читалось недоумение, и произнесла фразу, звучавшую как оправдание и вызов одновременно:

– С выходом из тени мы перестраиваем команду руководителей.

Слова её текли плавно, будто обволакивали собеседников, скрывая острые углы. Всё прозвучало так, словно укрепление управленческого состава, в том числе поиск финансового и медицинского директора, было естественной частью новой эры компании. Ложь, завёрнутая в атлас, отразилась в её улыбке – об этом знали лишь немногие, ведь тайна о восьмилетней пустоте на месте финансового директора оставалась глубоко спрятанной.

Её глаза вновь остановились на Сергее Платонове. Улыбка стала теплее, слова – мягче:

– Какая неожиданная встреча. Настоящий сюрприз.

И в этих словах прозвучал оттенок игры, где каждая реплика – не просто речь, а выверенный ход. В бальном зале, где хрусталь люстр дробил свет на сотни искрящихся осколков, под гладкой вежливостью улыбок скрывалось напряжение, которое чувствовалось острее, чем запах дорогого вина и табака. Взгляды скользили, реплики звучали будто обёрнутые в шёлк, но каждый из участников разговора понимал скрытый подтекст: "Почему внезапно, без предупреждения?"

Сухая извиняющаяся фраза, лёгкий поклон, шаг в сторону – и будто всё завершено. Но воздух не успел остыть: куда бы ни двинулись ноги, в пределах пяти шагов всегда ощущалось присутствие Елизаветы Холмс. Тень, внимательно слушающая каждый разговор, готовая вмешаться в любую секунду.

Разговоры о технологиях посыпались словно брошенная наживка. Голос нарочито громче, чем нужно:

– Разве не чудо? Анализы по капле крови из пальца! Ведь при проколе всегда возникает риск гемолиза – клетки краснеют, лопаются, выбрасывая калий. Но их метод сумел преодолеть то, что считалось невозможным!

Кто-то из слушателей вскинул бровь, задав сомнение:

– Но если эритроциты повреждены уже при заборе, разве можно что-то исправить? Калий ведь уже в пробе.

Ответ прозвучал как фанфарный аккорд:

– В этом и состоит прорыв! Сделано то, чего наука не знала.

Слова лились охотно, ведь за тайной "технологии" всегда стояла завеса коммерческой тайны. Ни один намёк не мог считаться нарушением, а восторженные рассуждения звучали только громче, привлекая внимание и согревая уши Холмс.

Но за внешним восторгом улавливались другие ноты. В бокале звякнул лёд, и среди фраз мелькнуло:

– Как поживает ваш отец?

Простая любезность, но она раскрывала многое. Не каждый удостаивается таких вопросов на приёме – только выходцы из старых, влиятельных семей. Таинственный ореол Холмс постепенно обретал очертания: не из простого класса, а из элиты, привыкшей играть в большие игры.

Всё становилось понятнее. Если бы перед инвесторами оказалась обычная девушка из среднего сословия, никто не вложил бы миллионы. Но связь с высшими кругами превращала даже пустое обещание в "страховой полис" для тех, кто привык сорить карманными миллионами.

А что, если приглашались именно те, чьи имена сами создают иллюзию значимости? Если выбор был не случаен, а точен, как удар хирурга? Тогда сама компания становилась не технологией, а спектаклем, тщательно выстроенной декорацией, за которой скрывалось умение манипулировать ожиданиями.

И ведь иллюзия сработала. Люди уровня Прескотта искренне верили, что в Холмс скрыт гений, открытый великими покровителями. В этом и заключался её дар – не в приборах, а в умении ткать паутину доверия.

Мысли о её таланте прервал серебристый перезвон колокольчиков – тонкий звук, словно падающий лёд в хрусталь. Это был сигнал: пора к ужину.

Зал преобразился – ряды круглых столов, каждая скатерть бела, каждая карточка с именем лежала на отведённом месте. Стул, предназначенный для Сергея Платонова, оказался далеко от стола Холмс. Впрочем, и лучше: её место было занято седовласыми фигурами, чьи плечи несли тяжесть десятков лет власти. Это был совет директоров Theranos – те самые люди, ради которых весь этот блеск и суета.

В огромном зале, где под потолком тяжело звенели хрустальные люстры, рассаживали гостей. Белые скатерти блестели, словно натянутые струны, на которых готовилась заиграть музыка вечера. Имя Елизаветы Холмс оказалось на карточке там, где обычно сидели лишь самые влиятельные. Этот выбор был явно неслучайным. Чужая рука подсунула её в круг людей, к которым дорога простым смертным обычно закрыта. И угадывался виновник – седовласый бывший госсекретарь Шульц, оживлённо беседующий с ней, словно с равной.

Воздух в зале густел – вино, духи, едва уловимый запах морской соли, принесённой тканью на одежде гостей. Предстояло нелёгкое дело: критика Theranos прозвучит прямо в присутствии её хозяйки. Спорить с ней в упор, под взглядами стариков из совета директоров, значило вступить в игру без права на ошибку. Но время ещё не пришло. Пока же шум тарелок и приглушённый говор приглашали занять места и дождаться живой музыки.

Соседями за столом оказались молодые предприниматели, деятели искусства и благотворительных фондов. Разговоры текли легко, вино разогревало щеки, а ужин оказался выше всяких похвал. Особенно выделялся сибас на гриле – тонкая корочка хрустела под зубами, внутри рыба таяла мягкой снежной крошкой, впитывая в себя нежный, чуть кисловатый соус. Кислинка уксуса в beurre blanc придавала блюду свежесть, разбавляя насыщенную маслянистость. В воздухе стоял тонкий аромат жареной кожицы и лимонной цедры.

После ужина под свет прожекторов зазвучали речи, объявили победителя в номинации "Филантроп года", а затем началось главное развлечение – благотворительный аукцион.

– Всё вырученные средства пойдут в детскую больницу Святого Иуды! Первая позиция – коллекция редкого вина! – возглас ведущего сорвал аплодисменты.

Следом – ужин от самого Гордона Рамзи. Потом – роскошный особняк в Малибу с двенадцатью спальнями, пятнадцатью ванными, двумя бассейнами, собственным кинотеатром и частным пляжем. Чуть позже – аренда яхты, где солнечная палуба соседствовала с тренажёрным залом и залом отдыха, нашпигованным электроникой последнего поколения.

Каждый новый лот поднимал зал на новый уровень восторга. Звенели бокалы, смех обрывался в полуслове, когда ставки поднимались. Казалось, здесь продавали не вещи, а прикосновения к чужой жизни – к привычкам знаменитых актёров, миллиардеров, людей, у которых даже отдых превращался в символ власти.

И хоть сама мысль о роскоши будоражила кровь, в глубине понималось: времени на неё всё равно нет. Никакая яхта не подождёт, когда впереди дела поважнее – управление скрытыми фондами, война с Theranos, поиски лекарства.

Уже готов был махнуть рукой на игру богатых, как неожиданно прозвучало новое объявление:

– А теперь – уникальная возможность! Ужин с легендарным дипломатом Генри Киссинджером. Не просто трапеза, а редкий шанс поговорить с человеком, чьи решения изменяли ход мировой истории, и услышать его взгляд на будущее!

Слова ведущего прозвучали как раскат грома. Зал оживился, кто-то присвистнул, кто-то сжал бокал, и в воздухе повисла острая искра интереса.

Теперь вечер становился по-настоящему интригующим.

Зал сиял золотистым светом, отражённым от массивных люстр, и сквозь этот блеск пробивались тревожные мысли. В голове Элизабет Холмс вертелось одно: судьба компании зависела от грядущего вложения. Деньги, только деньги могли подтолкнуть хрупкую конструкцию под названием Theranos к новому витку – укрепить шаткие стены, залатать прорехи и представить миру картину триумфа.

До сих пор всё складывалось как по нотам. Ни одного громкого скандала, ни одного неудобного вопроса от серьёзных инвесторов. Проверки, которые должны были разорвать ширму тайны, обходились стороной – умелыми движениями, полушутками, слухами, пущенными по нужным каналам. Словно избранный клуб, куда входили не через дверь, а через намёки и тайные рукопожатия. В таком обществе никто не осмеливался просить документы. Напротив – боялись, что лишний вопрос выкинет их из круга избранных. И чем сильнее рос этот страх, тем быстрее текли деньги.

Казалось, стратегия безупречна.

Пока в поле зрения не возник Сергей Платонов. Тот самый, кто первым поднял руку против Theranos, кто вскрыл скандал с Epicura и бросил тень на всю отрасль. Его внезапное появление прозвучало, как гул колокола в тишине – дурное предзнаменование. Не за инвестициями пришёл этот человек. Его интересовала не выгода, а правда.

– Неужели он собирается сорвать маску и показать пустоту? – проскользнула мысль.

Все его шаги намекали на это. Слишком настойчивые попытки добраться до документации, слишком жадные глаза, впившиеся в каждый пробел, каждую мелочь.

Но вес его слов был пока невелик. Да, после Epicura имя Платонова мелькало на экранах, да, аналитические обзоры привлекали внимание – и всё же для мира больших денег он оставался лишь аналитиком. Слишком мало, чтобы вызвать бурю. Нужны были доказательства. А достать их в лабиринте патентов, NDA и корпоративных тайн было почти невозможно.

В памяти Холмс всплыло лицо Платонова на приёме: сначала он пытался ткнуть в отсутствие финансового директора и директора по маркетингу, затем бросал в воздух ядовитые реплики о технологии. Раздражающие, но пустые – словесный шум без опоры.

Под столом её пальцы нервно отбивали ритм по бедру. Ровно, размеренно – "тук, тук", будто метроном собирал разлетевшиеся мысли. Платонов попытается то же самое и с членами совета: язвительные намёки, провокационные замечания, подогрев сомнений. Но кто станет слушать чужака без связей? Для высшего общества такие люди – ночные мотыльки, бьющиеся о стекло.

Губы Холмс изогнулись в холодной усмешке. "Они даже не поздороваются с ним по-настоящему." Значит, опасности нет. Всё это – не более чем слабый ветерок, не способный поколебать стену.

Но в тот миг, когда уверенность окончательно окрепла, в зале прозвучал голос ведущего:

– И следующий лот… ужин с легендарным дипломатом Генри Киссинджером!

Словно удар грома в ясном небе.

Холмс резко обернулась. Киссинджер, один из ключевых членов совета, сидел неподалёку.

– Вы выставили себя на аукцион? – сорвалось с её губ.

– Уговаривали так настойчиво, что отказать было невозможно, – ответил старый дипломат, чуть пожав плечами.

Улыбка на лице Холмс застыла, словно маска из гипса.

Что, если именно Платонов решит сыграть и выиграет этот лот?

В зале, где золотистый свет люстр сплетался с ритмом бокалов и тихим шёпотом шелковых платьев, воздух дрожал от напряжения. На сцене гремел голос аукциониста, и каждое его слово падало тяжёлым ударом молота по нервам.

Ставка шла не за картину, не за редкое вино – на кону стоял ужин с Генри Киссинджером. Ужин, который обещал не гастрономические удовольствия, а доступ к вершинам власти, к человеку, способному менять очертания мира.

Первая цена прозвучала, как барабанный бой:

– Пять тысяч долларов!

И зал ожил. Руки взмывали к потолку, словно белые паруса, рваные криками "семь тысяч!", "восемь тысяч!", "девять тысяч!" – и числа летели вверх, как искры из костра. Не жажда мудрости старого дипломата толкала людей на эти суммы, а желание протянуть нить к вершинам, к тем, кто вершил судьбы мира.

Поднимали руки одни и те же лица – гладко выбритые мужчины в дорогих костюмах, за спиной которых стояли корпорации и банки. Их ладони, пахнущие сигарами и кожей, хлопали по столам, выкрикивали суммы, глотая друг у друга слова.

Цифры росли, словно вода в половодье: сто тысяч, сто пятьдесят, двести… Вот уже двести двенадцать, двести тринадцать… С каждым шагом круг сужался, и лишь четверо продолжали бой, стиснув зубы. Остальные сидели тихо, не решаясь бросить вызов этим акулам.

Сергей Платонов не поднял руки ни разу. Сидел спокойно, будто всё происходящее не имело к нему никакого отношения. В его лице не дрогнула ни одна мышца, взгляд оставался ровным и холодным. Эта тишина вокруг него тревожила куда больше, чем чужие крики.

Триста тысяч. Триста семь тысяч. Гул зала стихал, как море перед бурей. Ещё мгновение – и молот аукциониста ударит по дереву, закрепив победителя.

Но вдруг, словно нож прорезал бархатную тишину, прозвучал молодой голос:

– Пятьсот тысяч.

Зал замер. Несколько бокалов звякнули о тарелки, кто-то втянул воздух сквозь зубы. И все головы обернулись туда, откуда пришли эти слова.

Сергей Платонов сидел, подняв левую руку, и его взгляд впился в лицо Холмс, как холодная сталь.

Шёпот пробежал по залу, прокатился волной. Имя Платонова знали все – слишком громко звучал скандал с Epicura. Но чтобы он вот так, спокойно, одним рывком, перебил всех – да ещё и на двести тысяч? Никто в это не верил до конца.

Аукционист повторил дрожащим голосом:

– Пятьсот тысяч… раз, два….

Секунда – и всё будет решено. Киссинджер достанется Платонову.

В глазах Холмс мелькнул испуг. И прежде чем мысль оформилась в слова, её рука сама взметнулась вверх.

– Пятьсот тысяч сто!

Зал взорвался новым гулом. Все взгляды метнулись обратно к Платонову.

Тот лишь чуть улыбнулся – спокойной, мягкой, почти насмешливой улыбкой – и снова поднял руку.

– Пятьсот триста.

– Пятьсот четыреста! – почти крикнула Холмс, чувствуя, как дрожь пробегает по пальцам.

– Пятьсот пятьсот, – ответил Платонов так же лениво, словно играл в карты на скучной вечеринке.

И ставки покатились дальше: "пятьсот шестьсот", "пятьсот семьсот", будто два игрока забросали друг друга горящими углями.

Зал затаил дыхание. Каждый вдох отдавался звоном в ушах, каждый выкрик звучал, как выстрел. В воздухе пахло дорогим вином и страхом поражения.

И никто больше не решался вмешаться – на сцене остались только двое.

В бальном зале, залитом золотистым светом люстр и пахнущем смесью дорогих духов, вина и свежевыжатых цитрусовых, вспыхнула дуэль – не слов, не взглядов, а чисел. Ставки сыпались одна за другой, как раскалённые угли, и каждый новый выкрик разрезал воздух, звеня в ушах, будто удар гонга.

Холмс поднимала руку – и тут же вслед за ней, с безупречной спокойной улыбкой, отвечал Сергей Платонов. Казалось, между ними натянулась невидимая струна, и каждый новый шаг по лестнице цифр лишь сильнее вибрировал воздух вокруг.

Чем выше поднималась сумма, тем сильнее клубилась в голове Холмс тревога. Полмиллиона долларов – уже половина символической планки богатства в Америке. Вздохи в зале, приглушённые смешки, напряжённый треск пальцев по хрустальным бокалам – всё это сливалось в один мучительный фон, пока внутренний голос не зашептал: "Надо было проверить его раньше… кто он такой на самом деле?.."

Но времени на сожаления не оставалось. На кону стояло больше, чем деньги. Ужин с Киссинджером нельзя было отдавать Платонову. Единственным оружием оставались деньги – и Холмс решила ударить наверняка.

– Один миллион, – прозвучало её твёрдое слово, и зал ахнул, словно кто-то расплескал бокал вина прямо на белоснежную скатерть.

Миллион за частный ужин. Рекордная ставка. Даже аукционист, привыкший к причудам миллиардеров, на мгновение потерял дыхание.

Все взгляды обратились к Платонову. Он позволил себе паузу, тонкую, нарочитую – и только потом приподнял уголки губ. Его спокойствие било по нервам сильнее любых слов.

"Раз… два…" – голос аукциониста дрожал, словно готовая сорваться струна. Победа, казалось, уже была в руках Холмс.

И вдруг, словно ледяная вода хлынула на раскалённый зал, прозвучало:

– Десять миллионов.

Тишина накрыла всё. Даже музыканты, готовившиеся к выступлению, застынули с инструментами в руках. Десять миллионов – сумма, которая звучала не как деньги, а как удар молнии.

Холмс побледнела. Даже рекордные обеды с Баффетом не уходили дороже трёх с половиной миллионов. А теперь – десять.

Аукционист, очнувшись быстрее других, сипло выкрикнул:

– Десять миллионов! Есть ли десять миллионов сто?

Но зал уже понял: дальше никто не пойдёт.

– Продано! Господину вон там! – гулко ударил молоток.

Решение было вынесено. Ужин с Киссинджером доставался Сергею Платонову.

***

Зал, ещё недавно бурливший, теперь словно выдохся. Даже объявление следующего лота – частного концерта Элтона Джона за три миллиона с лишним – прозвучало блекло и безжизненно.

Старый дипломат улыбнулся мягко и даже с лёгким смущением:

– Похоже, именно мне выпала честь стать главным номером вечера.

Холмс, изобразив кривоватую, но уверенную улыбку, наклонилась к нему:

– Жаль только, что не удалось выиграть ради вас. Такой рекорд в вашу честь смотрелся бы куда достойнее.

Она умело обернула поражение в услужливый жест, словно всё происходившее было посвящено Киссинджеру. Но под её ровной маской тлело раздражение: деньги потеряны, а ужин с самым влиятельным человеком достался опасному сопернику.

Вечер тянулся густым, сладковатым ароматом вина и духов, в зале звенел серебристый смех, перемежавшийся с мягким гулом разговоров. Хрустальные люстры дробили свет на сотни осколков, и каждый взмах руки отражался в бокалах и золотых ободках фарфора.

Киссинджер, согретый вниманием и вином, улыбался тепло, как добродушный дед, и бросил взгляд на Рэя, сидевшего неподалёку.

– А этот молодой человек… разве не он связан с делом "Эпикуры"?

Улыбка Холмс померкла, на сердце легла тяжёлая тень.

– А он что, известная фигура? – спросила она, стараясь придать голосу лёгкую наивность.

– Вы его не знаете?

– Обычный аналитик из "Голдмана", проверяет наши показатели… Случилось что-то особенное?

– Даже при загруженности делами стоит хотя бы мельком следить за новостями, – укоризненно заметил Киссинджер.

– Увы, работа поглощает почти всё время….

– Усидчивость полезна, конечно, но….

Шульц, сидевший рядом, с мягкой улыбкой добавил несколько слов, объяснив историю с "Эпикурой". Холмс слушала с самым простодушным видом, но, прикусив губу, обронила фразу, словно случайно:

– Но ведь такие суммы… Откуда у простого аналитика столько денег? Даже мне было бы непросто потянуть подобное.

Фраза была брошена, как приманка, и тут же Рэй вмешался:

– Он управляет чужими активами. Я рассказывал о нём ещё во время истории с "Генезисом".

– Так вот кто это! Тот самый, что хвалился каким-то особым алгоритмом?

– Алгоритмом? – переспросила Холмс с недоверием.

– Утверждают, что он умеет выбирать акции медицинских компаний с точностью в восемьдесят процентов.

Холмс нахмурилась.

– Звучит слишком уж невероятно.

– Трудно поверить, но мой сын среди его клиентов, – вмешался другой собеседник. – Вложил двадцать шесть миллионов, а сейчас у него уже свыше полумиллиарда.

Недоверие щекотало мысли, но вместе с тем сомнения уступали место осторожному признанию: сила Платонова не была миражом. Десять миллионов, поставленные на кон одним словом, доказали это лучше любых легенд.

– Интересный молодой человек, – пробормотал Киссинджер, и в голосе зазвенело одобрение. – Хотелось бы познакомиться.

Фраза, которую Холмс боялась услышать больше всего, всё же прозвучала.

– Человек, что установил ради меня рекорд… Разве не стоит пожать ему руку?

– Конечно, я приглашу его позже, – Холмс стиснула кулак под скатертью, где белоснежная ткань скрывала движения. Отменить встречу невозможно: традиция требовала, чтобы победитель аукциона встретился с почётным гостем. Нужно было другое – план.

В голове Холмс, как всегда, стремительно складывались ходы. Платонов наверняка попытается посеять сомнения в их технологии среди членов совета. Эти ростки необходимо уничтожить ещё до того, как они коснутся почвы.

– Восемьдесят процентов, – с лёгкой гордостью повторил Шульц. – И при этом он проявляет интерес к "Теранос". Забавно, не правда ли?

Холмс изобразила горечь на лице:

– Скорее всего, нас он видит в двадцати процентах промахов.

– В каком смысле?

– Он всё время указывает только на недостатки нашей системы. И ведь не всегда ошибается. Технология ещё далека от совершенства.

В её голосе проскользнула тень обречённости. Она умела преподносить слабость так, чтобы она казалась честностью.

Шульц тут же поспешил поддержать:

– Любая революционная вещь вначале несовершенна. Первый iPhone тоже вышел без 3G.

За столом кивнули. Аргумент был удобен, и Холмс умела его использовать. Она заранее признавалась в мелких изъянах – сбое связи, необходимости калибровки, редких ошибках при загрязнённых пробах. Так, если кто-то и заговорит о проблемах, совет вспомнит уже услышанное и махнёт рукой: пустяки, старые новости.

Но… хватит ли этого против Платонова?

Тем временем концерт начался, струны ударили в зал яркими аккордами, смех стих, уступая место музыке.

Рэй, поднявшись, вскоре вернулся с высоким молодым мужчиной. В лучах софитов блеснули его спокойные глаза, на губах скользнула уверенная улыбка.

– Генри Киссинджер, – представился он с лёгким поклоном. – Честь познакомиться. Сергей Платонов. Для друзей – Шон.

У Холмс пересохло в горле. Воздух, казалось, потяжелел, скатерть под руками стала шероховатой, как наждак. Настоящая битва только начиналась.

Глава 15

Под сводами зала мерцали огни, как будто кто-то рассыпал по потолку пригоршню драгоценных камней. Воздух пах дорогим вином, терпким дубом и чуть уловимым ароматом старых бумаг – смесь, которой дышали дипломатия и большие деньги. Сквозь этот полумрак, разбавленный хрустом посуды и перешёптыванием голосов, шаг за шагом двигалась небольшая процессия. Впереди – Рэй, чуть приглушённым голосом бросивший через плечо:

– Умеешь ухватывать момент.

Тон лёгкий, почти ленивый, но в нём ощущался подтекст – что-то между похвалой и испытанием.

– Просто повезло, – прозвучал ответ, будто между делом.

Случайность или тщательно расставленные фигуры? Всё больше становилось похоже на второе. Слишком уж гладко сложилось всё с этим "лотом" – ужин на двоих с самим Киссинджером. Казалось, удача просто подала руку, но в словах Рэя скользнула улыбка, не доходящая до глаз.

– Удача, значит?.. – произнёс он, как бы невзначай.

Под этим лёгким оттенком иронии пряталось что-то большее. Может, участие Киссинджера и не было импровизацией? Возможно, Рэй заранее дернул нужные ниточки. Если так, стоило бы предупредить. Хотя, с другой стороны, зачем разрушать иллюзию спонтанности, если спектакль уже идёт?

– Пока лучше воздержаться от лишней критики в адрес Холмс и "Теранос", – добавил Рэй после паузы. – Твоё имя за соседним столом уже звучало. И не в лучших тонах.

Значит, Холмс начала первой. Подстелила соломку, выставив из себя жертву. Классика.

– Приму к сведению, – последовал ответ, спокойный, как гладь озера перед бурей.

Рэй больше не проронил ни слова. Граница была обозначена чётко: совет дан, но не из дружбы.

Путь закончился у тяжёлых дверей, за которыми разливался тёплый свет. Внутри, за безупречно накрытым столом, сидел Генри Киссинджер. Возраст сжал его плечи, но не смог сломить ту внутреннюю мощь, что чувствовалась даже в покое. Лицо, изрезанное морщинами, напоминало кору старого дуба, прошедшего через штормы и солнцепёк, но сохранившего величие.

– Генри Киссинджер, – произнёс он, протягивая руку с тем спокойствием, которое свойственно лишь тем, кто давно вышел за пределы человеческой суеты.

– Огромная честь, – ответил Платонов, чуть склонив голову. – Сергей Платонов. Можно просто Шон.

Пара фраз – и взгляд уже скользнул к Холмс. За идеально натянутой улыбкой чувствовалось напряжение, как у каната под весом.

– Надеюсь, не слишком разочаровал, – прозвучало с лёгкой вежливостью.

Холмс изогнула губы в ответ:

– Напротив, прекрасно, что выиграл тот, кому это действительно нужно.

"Нужно". Одно слово, произнесённое с безупречной мягкостью, и смысл уже перевёрнут: будто не страсть к делу, а какая-то жадность привела к ставке в десять миллионов.

– Надеюсь, моё участие не создало тебе лишнего давления, – добавила она с тонкой, почти театральной грустью.

Извинение, завернутое в бархат – то самое оружие, что режет без боли.

Платонов улыбнулся мягко, но в этой улыбке звенела сталь.

– Не стоит волноваться. В любом случае, собирался потратить десять миллионов сегодня.

– Вот как? – в голосе Холмс мелькнул интерес.

– Личное. Просто прибыль за год превысила ожидания, – продолжил он, делая паузу, будто между вдохом и выдохом. – А значит, и налоги будут внушительными.

Фраза прозвучала легко, но под ней скрывался гул раздражения. В памяти вспыхнули цифры – бесстыдно огромные суммы, превращённые налоговой системой в камень на шее. Если бы не необходимость начинать клинические испытания именно сейчас, возможно было бы всё обставить иначе. Но время сжималось, словно петля.

Пока официанты бесшумно наполняли бокалы, аромат терпкого бордо смешивался с запахом лакированного дерева, свежей полировки и лёгкой горечью табака от соседнего стола. Музыка в углу лилась мягким джазом, а где-то позади звякала ложка о фарфор – мелкий, почти интимный звук, разрезающий напряжение вечера.

Настоящая партия только начиналась. И каждая улыбка за этим столом стоила не меньше миллиона. В зале стоял густой аромат старого вина и воска, плавно растекавшегося по поверхности подсвечников. Воздух дрожал от приглушённого гула разговоров, звона бокалов и мягкой, почти неуловимой музыки рояля. Среди этих звуков и бликов стекла возникла тема денег – вечная, плотная, как дух дорогого табака.

Бремя налогов висело, словно свинцовая гиря, – никуда не деться, когда впереди клинические испытания, требующие немедленного движения средств. Стоило начать первый этап – и пришлось обналичить сотню миллионов, сорок из которых утекли прямиком в ненасытное горло казны. Деньги уходили, как вода сквозь пальцы, и в этом звуке терялась лёгкость дыхания.

Поэтому ставка в десять миллионов прозвучала не как безумие, а как изящный выход. Средства всё равно пришлось бы отдать – так пусть они послужат делу, оставив не только налоговую строчку, но и шлейф благотворительности. Детский госпиталь, улыбки журналистов, уважительные взгляды членов совета – всё складывалось в нужный узор.

– Честно говоря, хотелось найти подходящее место для пожертвования, – прозвучало ровно, без тени показной щедрости. – Услышал, что вырученные средства пойдут в детскую клинику, и решил, что лучшее применение десяти миллионам не найти.

Слова растворились в воздухе, как лёгкий аромат дорогого виски. И всё же рядом чувствовалась тень неуверенности – будто слишком холодно прозвучало это признание. Тогда взгляд обратился к Киссинджеру, и голос стал мягче:

– Впрочем, если быть откровенным, главным желанием было всё-таки встретиться с вами, мистер Киссинджер.

Старик чуть наклонил голову, его лицо озарилось тем самым вежливым, но настороженным выражением, каким смотрят на тех, кто, возможно, пришёл с целью. Лёгкая складка у глаз, полуулыбка, за которой пряталось немало осторожности.

– И всё-таки, что молодой человек вроде вас хочет обсудить со стариком вроде меня? Вряд ли вы успели многое узнать обо мне….

Вопрос прозвучал с подтекстом, от которого в воздухе стало плотнее – Холмс, сидящая неподалёку, явно успела вложить в беседу свою ядовитую ноту.

– Вы правы, – прозвучало спокойно, с лёгкой самоуничижительной интонацией. – Политика и дипломатия не моя стихия. Всё, что известно, услышано от родителей.

– От родителей? – переспросил Киссинджер, чуть приподняв бровь.

– Да. Они говорили, что если бы не вы, то Россия, возможно, так бы не изменилась.

В голосе Киссинджера что-то изменилось. Морщины у глаз чуть разгладились, и взгляд ожил – в нём появилось узнавание.

– Значит, вы родом из России?

– Из Москвы. Позже семья переехала в Америку, когда началась средняя школа.

– Москва… – произнёс он, словно пробуя слово на вкус. – Был там несколько раз. Город, который умеет меняться и при этом не терять души.

Его лицо потеплело. Было видно, что тема пришлась по сердцу. Для него Россия – не просто точка на карте, а живой символ давних достижений, дипломатического мастерства, которым он когда-то гордился. Но вскоре в уголках губ мелькнула тень сомнения.

– Хотя, боюсь, в самой России меня не слишком жалуют…

Эти слова прозвучали как вздох старого человека, привыкшего к обвинениям и хвале в равной мере.

– Отец, возможно, был исключением, – последовал осторожный ответ

Мгновение повисло в воздухе. На лице Киссинджера сначала мелькнуло удивление, потом – что-то, похожее на гордость. Старик выпрямился чуть больше, чем прежде, и улыбнулся уже иначе – тепло, с лёгким отблеском юности в глазах.

В этот миг зал словно стих: даже бокалы за соседним столом звякнули мягче. Запах вина смешался с лёгким ароматом полированной древесины, а сквозь музыку прорезался тихий, живой ритм дыхания старого дипломата, в котором вдруг вновь пробудилось что-то похожее на веру – в то, что прожитая жизнь действительно имела смысл.

Зал погрузился в мягкий полумрак – свет от хрустальных люстр переливался янтарём, ложась бликами на бокалы с вином, на старческую кожу рук, покрытых сетью морщин. В глубине звучала скрипка, струя нот разрезала воздух, будто нить дыма, тающая над дорогим сигарой. В этом благородном, чуть душном пространстве истории и денег каждое слово звенело иначе – с тенью смысла, что нельзя измерить цифрами.

Генри Киссинджер слушал с тем особым вниманием, которое редко дарят в преклонные годы. В его взгляде теплилось нечто тёплое – возможно, память о собственных ошибках. Старик, получивший Нобелевскую премию мира, не выглядел горделивым. Напротив – словно нес на плечах груз, от которого не избавляют ни награды, ни аплодисменты.

– Передай отцу благодарность, – произнёс он тихо, почти шёпотом.

Лёгкая тень скользнула по лицу собеседника.

– Увы, уже не получится. Он умер десять лет назад. Наверное, сейчас слышит нас оттуда, сверху.

Старик на мгновение замолчал. Тишина растянулась, как тонкая пауза между вдохом и выдохом.

– Прости, – сказал наконец Киссинджер, – не знал. Наверное, многое пришлось пережить в те годы.

– Всё уже позади. Думаю, он теперь вместе с матерью, – последовал ответ, спокойный, как застывшая вода.

Ещё одна пауза. Молчание, в котором шуршат фразы, не произнесённые вслух. В этом молчании пряталось признание – осиротевший. История, способная разжалобить даже старого дипломата, привыкшего к политическим интригам и холодным переговорам.

Но за этой внешней грустью стоял расчёт. В мире, где сентиментальность – оружие, образ бедного сироты мог стать щитом. Особенно перед такими, как Киссинджер, для которых человечность часто значила больше логики.

Старики из совета – люди с мягкими сердцами и старыми привычками. Для них Холмс, юная и амбициозная, была словно внучка – даром, что избалованная вниманием. На её дни рождения они собирались лично, улыбались, дарили цветы и дорогие безделушки. Стоило кому-то усомниться в "таланте внучки", как старцы поднимали щиты – защищали, как своих.

Вот почему прямое нападение было бы самоубийством.

Лучше пусть выглядят так, будто "внучка" сама мучает беззащитного. Пусть жалость сыграет против неё, пусть в глазах стариков родится сомнение.

Когда любимая внучка начинает язвить и глумиться над обездоленным, даже самые преданные начинают задумываться: "Почему она такая сегодня? Что-то ведь не так…"

А затем, за ужином или на каком-нибудь приёме, кто-нибудь из них встретит того самого сироту. Посмотрит, выслушает, заметит искренность, грусть в голосе. И в голове мелькнёт вопрос: "А может, мы чего-то не знаем?"

И тогда лёд тронется.

План был прост, почти безупречен: выстроить мост не логикой, а эмоциями.

Киссинджер уже начал видеть перед собой не просто собеседника, а юношу, пережившего утрату. Его взгляд смягчился, плечи расслабились, и разговор пошёл дальше, как по течению.

– Слышал, ты связан с компанией "Теранос"? – спросил старик.

– Не инвестор, – последовал ответ. – Всего лишь член команды, занимавшейся проверкой достоверности данных.

– О тебе говорили… будто в прогнозах достигаешь невероятной точности.

Раньше подобный намёк стал бы поводом похвастаться, но сейчас – нет. Нужна была скромность, почти неуверенность.

– Это лишь теория. Проверка покажет. Точность можно оценить только после десятков подтверждений. Пока всё на уровне гипотезы.

– И всё-таки… любопытно услышать суть.

– Фармацевтика стоит на переломе, – последовал размеренный ответ. – После принятия закона о конкуренции и продлении сроков патентов от 1984 года производство дженериков стало лавиной. Как только истекает патент, рынок заполняют копии. Для компаний это обрыв – прибыль рушится, и остаётся только искать новые источники дохода. Если знать, когда и какие патенты заканчиваются, можно предсказать, где начнутся движения капитала.

Старик слушал внимательно, слегка постукивая пальцами по трости. Музыка за спиной перешла в тихий джаз. Где-то пахло кофе и старым деревом.

– И где, по твоим расчётам, окажется "Теранос"? – спросил он наконец.

Ответ задержался в воздухе, будто натянутая струна перед ударом смычка.

– Это….

Свет люстр скользнул по бокалам и отполированным столам, как по зеркалу, и в этом блике появилась усмешка Холмс – самодовольная, дерзкая, словно вызов, брошенный в лицо. Губы её выгнулись: "Давай, говори, разнеси нашу компанию в пух и прах". Тон был ледяной и игривый одновременно, накрахмаленный, как воротник дорогого костюма.

Сергей Платонов плавно повернул голову в её сторону. В комнате будто закапал дождик из шёпота – шорох бокалов, тихое постукивание приборов, аромат выдержанного бордо и лёгкая дымка дорогих духов. Холодный металл столовой ложки прикасался к пальцам; скатерть под ладонью оказалась матовой, чуть шероховатой. Это был идеальный фон для небольшого спектакля.

– Конечно, попадает в те самые 80% успеха, – прозвучало спокойно, ровно, без всякой спешки. В словах – уверенность, обёрнутая в тонкую вежливость. Улыбка Холмс испарилась мгновенно; на её лице отразился неожиданный холод. Старая привычка контролировать пространство дала трещину.

Взгляды за столом сдвинулись: Киссинджер, Шульц и ещё несколько членов совета с интересом прислушались. Лёгкое напряжение разлилось по комнате, как запах горького шоколада. Для них поддержка со стороны постороннего была странной, почти предательской нотой – и потому интригующей.

– Так вот в чём дело.

Сергей Платонов сделал вид, что удивлён реакцией, и добавил с тёплой интонацией:

– Иначе не стал бы задерживаться в Калифорнии ради проверки.

Слова звучали простыми, но в них скрывалась игра: внешне — одобрение, внутренне — ловушка.

Развернулась речь в пафосе прогресса:

– Theranos – это не просто прибор, это сдвиг парадигмы. Децентрализация медицины, перенос принятия решений к пациенту, экономия времени и ресурсов….

Фразы лились как густой мёд, в них слышались заезженные маркетинговые клише, но и дрожь искренности – специально выверенная. Слова Холмс и Шармы откликались эхом, повторённые мягкими интонациями, словно подтверждение авторитета.

Холмс сперва не верила – потом хмурилась, и наконец прорывалось недоверчивое фырканье. Взгляд её стал режущим, но этого было недостаточно: для разворачивания задуманной сценки требовалось большее – ожесточённая атака, злорадство, демонстрация превосходства.

Постепенно заговор приобретал вид тщательно поставленной миниатюры. Сергей Платонов – не враг, а горячий поклонник, который восторженно восхваляет продукт; Холмс – мстительная героиня, которая должна неистово отреагировать. И это было нужно: чтобы публика увидела не столько факт претензии, сколько эмоциональный конфликт "внучки совета" и бедного, обиженного сироты, на которого она нападает.

По залу поползло лёгкое недоумение – кто из присутствующих видит в этом правду, а кто лишь кусочек хорошо разыгранной сцены? В воздухе запах глинтвейна смешивался с нотками осенней кожи и мрамора. На столе заскрипела салфетка, где-то позади захихикали, кто-то приглушённо шепнул.

Цель была ясна: заставить Холмс сыграть злодейку, рекламируя собственную уязвимость и вызывая у старого совета инстинкт опеки. Эмоция должна была побороть логику; жалость – перевесить цифры и графики. Как только это произойдёт, у стариков полезут сомнения, и те первые вопросы, что звучали бы хладнокровно в коридорах суда, начнут рождаться в мягких креслах совета.

Последний каскад слов пролетел словно звон серебра: поддержка, восхищение, надежда. Холмс напряглась, её лицо стало маской – идеальная проба для роли. Значит, план работает. Осталось чуть подтолкнуть – и сцена завершится нужной развязкой.

В зале стояла тягучая тишина, сквозь которую едва пробивались звуки – тихий звон столовых приборов, шелест платьев, ровное гудение кондиционеров. Аромат свежего жасмина смешивался с терпкой пряностью вина. Свет люстр оседал на лицах мягким золотом, будто бы маслом по холсту.

Холмс держала спину прямой, как струну, подбородок чуть приподнят, губы натянуты в вежливую, но холодную улыбку. В её взгляде сквозило упрямое ожидание, настороженное, как перед ударом.

– Сомневаетесь в технологии Theranos? Вы? – произнесла она с удивлённой мягкостью, в которой звенела сталь.

Сергей Платонов поднял взгляд. В его глазах – детская растерянность, искренняя, почти наивная. Голос звучал тихо, будто бы ошарашенный.

– В чём же? – вопрос повис, дрожа между бокалами.

Холмс не дала паузе затянуться:

– Не раз говорили, что анализ крови по микропробе – научная фантазия.

– Разве нет? Это ведь загадка, которую никто не разгадал… кроме вас, – ответ прозвучал с неподдельным восхищением. – Просто поразительно, что вам удалось то, что считалось невозможным.

Её лицо чуть дёрнулось, словно от едва ощутимого укола. Правда была в том, что во время аудита Платонов действительно задавал неудобные вопросы, произносил слова с оттенком сомнения, но ни разу прямо не называл технологию фальшивкой.

Холмс, однако, решила упростить смысл, словно выпрямить многослойную фразу до грубого обвинения.

– Когда постоянно повторяешь "невозможно", это звучит как обвинение во лжи, – произнесла она с едва заметным раздражением.

Платонов склонил голову, позволив свету мягко скользнуть по скулам.

– Значит, прозвучало неправильно. Хотелось сказать, что это невероятное достижение, но, видимо, выразился неловко. Приношу извинения, – слова текли спокойно, почти ласково.

Он сделал паузу, позволив ей осесть, а потом добавил, уже увереннее, с лёгкой улыбкой:

– Когда-то полёт на Луну тоже считался невозможным. Но человечество взяло и сделало это. То же самое и с вами: превращение невозможного в возможное – это ведь и есть чудо науки.

В голосе Холмс прорезалась тень раздражения. Её взгляд, обычно холодный, теперь стал жёстче. В воздухе почувствовалось напряжение, как перед грозой.

– Не только технологии, – произнесла она после короткой паузы. – Вся манера проверки… была слишком настойчива. Такое впечатление, что доверия не было вовсе.

– Доверия? – прозвучал мягкий, почти растерянный отклик. – Всё делалось по инструкции.

– Обычно доверяют. Не требуют доказательств на каждый пункт. Вы настояли даже на оргструктуре компании, на отчётах по увольнениям, проверяли каждую цифру. Сложилось ощущение, будто мы что-то скрываем.

Холмс опустила взгляд, изображая усталость, и тихо добавила:

– Было ощущение, что целью было вовсе не инвестировать, а найти повод отказаться.

Её голос стал тоньше, дрожал, как натянутая струна. В этом дрожании звучала обида – тщательно поставленная, но убедительная. На лице Киссинджера появилась морщина интереса, за столом повисла настороженность. Взоры обратились к Платонову.

Сергей чуть склонился вперёд, вежливо, с виноватой улыбкой, как человек, понявший, что слишком усердствовал.

– Понимаю, могло показаться чрезмерным. Но документы действительно были неполными, приходилось запрашивать уточнения. Возможно, из-за этого сложилось ощущение недоверия. Прошу прощения, если создал неудобство.

Слова прозвучали искренне, тёпло, как мягкий компресс. Никакой защиты, никакого оправдания – только простая человеческая уступчивость.

И в тот миг воздух будто изменился: раздражение Холмс стало заметнее, чем её правота.

Тишина за столом снова уплотнилась, и в этом звенящем безмолвии пахло вином, духами и… началом развязки. Где-то в углу тихо потрескивала лампа, а за окнами шелестел дождь – ровный, как дыхание кого-то, кто старается не выдать себя. Директора сидели по одну сторону длинного стола, блестящего, как натёртая до зеркала чёрная кость. Каждый из них казался частью механизма: ровные лица, тихие жесты, мерцание очков в свете софитов.

Холмс держалась прямо, холодная и собранная, словно статуя, выточенная из хрусталя. На губах блеснула быстрая улыбка – короткий всполох триумфа, мгновенная искра победы. Но уже через секунду выражение лица смягчилось: взгляд ускользнул в сторону, в угол комнаты, где не было никого, а в голосе зазвучала печаль.

– У компании есть недостатки, – произнесла она негромко, почти шёпотом. – Но всё это началось не из жадности и не ради славы. Просто было нужно сделать то, чего так не хватало одному человеку. У моего дяди был рак, и если бы анализ позволял обнаружить болезнь раньше, он бы, возможно, жил.

В воздухе запахло миндалём и вином. Несколько человек кивнули с сочувствием. История, выученная до последней интонации, сработала как часы.

Сергей Платонов чуть наклонил голову. За внешней вежливостью под кожей пробежала тень усмешки. "Дядя", "болезнь", "мечта" – все эти слова звучали слишком гладко, словно отполированные рекламным отделом. Но наружу не прорвалось ни намёка на сомнение: на лице отразилось участие, в голосе – мягкая серьёзность.

– Ваше стремление понятно, – сказал он спокойно. – Потеря близкого человека всегда становится тем огнём, который не гаснет. Отец тоже ушёл слишком рано – болезнь, что прорастала в нём с родины. Позже всё это вернулось к нему – редкая форма рака, от которой врачи лишь разводили руками. С тех пор всё, что делается, направлено на лечение таких редких заболеваний.

В голосе Холмс мелькнула искорка подозрения. "Редкие болезни?" – в её взгляде скользнул вопрос. Платонов уловил это движение и продолжил, будто невзначай.

– Компания RP Solutions, которую представляю, основана фондом по исследованию редких заболеваний. Это не коммерческая структура – цель одна: найти способ лечения болезни Каслмана. Ежегодно в мире едва пять тысяч больных, и каждый из них живёт в ожидании чуда.

Он поднял глаза и встретился взглядом с Холмс.

– Именно поэтому проверка была такой скрупулёзной. Чтобы убедиться, что устройство "Ньютон" можно внедрять в клинические испытания. Это не недоверие, а необходимость.

Слова прозвучали уверенно, чисто, будто вымытые дождём. Тишина после них была плотной, как в церкви.

Киссинджер, что до этого сидел неподвижно, чуть подался вперёд. В его взгляде загорелся интерес.

– Значит, планируете использовать прибор в полевых условиях?

– Именно так, – ответил Платонов. – Инвестиции делаются не ради отчётов. Клиент хочет испытать устройство уже в этом году. Поэтому стандарт проверки выше, чем у других. Отсюда и настойчивость, которая, возможно, показалась грубостью.

Киссинджер хмыкнул, уголки губ дрогнули. За столом пробежал лёгкий ропот. Холмс опустила глаза, будто что-то потеряла на дне бокала.

Платонов продолжил, чувствуя, как внимание всего зала снова сосредоточилось на нём:

– Поэтому и был интерес к предыдущим клиническим испытаниям Theranos. Говорили, что компания сотрудничала с несколькими фармацевтическими гигантами, но публичных результатов нигде нет. Хотелось понять, как они прошли.

Ненавязчивая фраза легла в воздух спокойно, но под ней прятался крючок. За столом кто-то кашлянул.

– Все испытания отменили, – неожиданно сказал один из директоров. – Ни одно не завершилось.

Платонов медленно кивнул.

– Можно спросить, по какой причине?

Он тут же прикусил губу и добавил мягко:

– Простите, возможно, вопрос слишком прямой. Просто это важно для планирования внедрения.

Киссинджер улыбнулся – добродушно, с оттенком понимания.

– Вот, значит, откуда недоразумение.

И напряжение в воздухе растворилось, будто кто-то распахнул окно. Теперь история о "слишком настойчивой проверке" выглядела не как вызов, а как результат чрезмерного рвения. Всё, что звучало как обвинение, превратилось в подтверждение добросовестности.

На поверхности вина дрогнула тёплая искра света, а в глазах Холмс впервые мелькнула настоящая усталость. Помещение словно потяжелело от напряжения. Воздух, густой и неподвижный, пах чем-то стерильным – смесью кофе, металла и старых бумаг. Где-то в углу негромко тикали часы, и этот звук отчётливо отзывался в висках. Киссинджер, сидевший во главе стола, медленно повернул голову к Холмс. Его взгляд, спокойный и холодный, был острым, как лезвие скальпеля.

– Вы сказали, что внедрение на практике преждевременно? – спросил он негромко, но в его голосе проскользнуло давление, от которого воздух будто стал суше.

Холмс заметно напряглась. Её пальцы, до того спокойно лежавшие на столе, едва заметно сжались.

– Это информация, которую нельзя раскрывать посторонним….

На лице Киссинджера появилось нечто, напоминающее лёгкую усмешку.

– Посторонним? Они ведь не гости со стороны, а инвесторы. Подписка о неразглашении уже есть, а значит, у них есть право знать, как идут дела.

– Но….

– Конкуренция важна, – перебил он, – но умение вовремя использовать партнёрство – не менее ценно. Всё в порядке, расскажите.

Он перевёл взгляд на Платонова, и в этом взгляде мелькнуло одобрение – как будто тот сказал именно то, чего ждал старик.

– В конце концов, вы ведь оба стремитесь к одной цели, не так ли?

Эта реплика прозвучала, как печать. В комнате будто посветлело. И если раньше симпатии совета колебались, то теперь они, казалось, определились.

Глаза Холмс встретились с глазами Платонова – холодные, прозрачные, как осколки льда. В её взгляде читалось раздражение, но внешне она оставалась спокойна. Улыбка, мягкая и безмятежная, расплылась на лице Платонова.

– Всего лишь хочется, чтобы технология Theranos поскорее нашла применение и начала приносить пользу людям, – произнёс он тихо, почти благодушно.

Бровь Холмс дёрнулась, еле заметно. Отказаться отвечать теперь она не могла – любой протест выглядел бы прямым вызовом Киссинджеру.

– Клинические испытания были прекращены, – произнесла она, делая паузу между словами. – Ошибки оказались слишком велики. "Ньютон" устанавливался в домах пациентов, и им приходилось самим пользоваться устройством. Но большинство не справилось с процедурой: кто-то нарушал стерильность, кто-то допускал загрязнение крови, кто-то неправильно вводил иглу. Из-за этого возникали сбои, и сотрудничество приходилось завершать. После того мы решили, что проводить тесты должны только профессиональные лаборанты.

Фраза звучала убедительно, почти безупречно. В её голосе не было дрожи, только спокойная уверенность. Но в подкорке фраз чувствовалось нечто иное – ловко подменённая вина. Ошибка, мол, не в приборе, а в людях. В их небрежности, неумении.

Ловкий ход. И доказать обратное невозможно.

– Понимаю, – кивнул Платонов, в голосе мягкое участие. – Действительно, человеческий фактор порой даёт куда больший разброс, чем техника. Об этом и не подумалось.

Лёгкое одобрительное кивание Киссинджера будто подтвердило: ответ был принят.

Но следом, словно невзначай, прозвучал новый вопрос:

– Можно ли уточнить, как обстоят дела с одобрением FDA?

Холмс замерла. Взгляд Платонова перевёлся на Киссинджера.

– Ведь если мы говорим о внедрении в реальную практику, этот момент принципиален. Насколько известно, одобрение получено лишь по одной категории анализов.

В зале повисла пауза. Тиканье часов стало громче. Несколько директоров переглянулись.

Киссинджер слегка кивнул, переводя внимание на Холмс.

– Так ли это?

Она выпрямилась, губы сжались в тонкую линию.

– Да, подача документов уже была. Мы ждём решения. Но бюрократические проволочки слишком затянулись. Пока что анализы проводятся исключительно в лабораториях, под регулирующими нормами LDT.

Теперь вина легла на инстанции. Пациенты уже были обвинены, теперь очередь дошла до бюрократов.

Платонов мягко продолжил, будто просто уточняя деталь:

– Позволите узнать, когда именно было подано заявление в FDA?

Холмс медленно повернула к нему голову. В её взгляде появилось холодное свечение – смесь раздражения и опаски. Тонкие пальцы коснулись края бокала, ноготь едва звякнул о стекло.

Смысл этого взгляда читался отчётливо: "Снова сомневаешься?"

Платонов поднял обе руки, будто защищаясь, и позволил себе мягкую, виноватую улыбку.

В воздухе запахло вином и тонким озоном – ароматом, который всегда появляется перед грозой. Сердце вечера застыло в притихшем зале: воздух густел от ароматов выдержанного вина и духов, хруст хрустальных бокалов отзывался где-то позади, а мягкий джаз плыл, как бархат. Сергей Платонов медленно повернул голову к Холмс, на лице которой мигом вспыхнула усмешка – вызов, брошенный в холодной упаковке вежливости.

Нельзя забывать об алгоритме, подумалось тихо – инструмент, который умеет предсказывать сроки одобрения. Взгляд устремился к Киссинджеру, и голос, ровный как лезвие, заиграл вежливой полезностью:

– Хочется помочь. Даже приблизительная оценка года подачи позволит соотнести её с аналогичными кейсами и дать более точный прогноз по срокам. Тогда планирование будет реальнее.

Киссинджер улыбнулся добродушно:

– Можно и раскрыть.

Холмс сжалась в изящном жесте – время отказываться уже не прошло, против взгляда старого дипломата спорить было небезопасно. Голос Холмс дрогнул, затем пошёл текст, отрепетированный до боли:

– Последняя подача – в прошлом году. Поскольку тесты постоянно улучшаются, приходится подавать заново каждый раз.

Вопрос прозвучал режущим эхом:

– А когда была самая первая подача?

На лице Холмс мелькнула тень. В реальности существовала только одна подача, то есть ни о каком "раннем сроке" речи быть не могло. Выход – стена молчания или ложь. Холмс выбрала второе:

– В 2010 году.

Эта фраза висела в воздухе как брошенный челнок: запись в FDA – документ публичный, его легко проверить. Момент истины был под рукой: достать доказательство и поставить всё с ног на голову. Но торопиться не следовало: сейчас доверие совета всё ещё на стороне Холмс, и преждевременное разоблачение вернуло бы симпатии в её лагерь. Лучше держать козыри при себе.

Платонов улыбнулся спокойно, словно мирно отступая:

– Тогда изучу документы и дам оценку по дате.

Вежливое прощание, лёгкий поклон – и возврат за стол, где под шорохи салфеток и негромкие разговоры случалось перебирать добытые детали. В голове – ёмкая мысль: ложь о сроках FDA оказалась золотым ключиком. Как только появится возможность встретиться с отдельным членом совета за обедом, тот ключ превратится в молот: натиск журналистов, пара разговоров с бывшими сотрудниками – и Холмс сама начнёт рваться, спеша спасти репутацию.

Возвращение к столу сопровождалось ощущением шелкового платья под ладонями, прохлады хрусталя, едва слышного скрипа стула. В ушах ещё звенел звон, как будто весь зал готов был выслушать новую сцену. План прост: подождать, аккуратно подлить масла в огонь, дать ей самой стать главной действующей силой в собственном падении. Это никогда не выглядело столь органично – когда провал устроен руками самого провалившегося.

Конец четвёртой книги. Следующая книга: https://author.today/work/497170

Content

Деньги не пахнут 4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15