Михаил Шелест

Заворг. Назад в СССР

Глава 1

Я умер, что ли, или сплю. Если умер, то почему продолжаю мыслить? Если нет, то почему перестал видеть глазами своих ботов. И своими остальными матрицами я управлять не мог.

— Какими, млять, ботами? Какими, млять, матрицами, — подумал я. — Это — точно — сон! Но, почему-то, было больно во лбу, когда пуля ударила в голову. Или это прострел в голове? Что-то в последнее время стала часто болеть голова. Переутомление? Двенадцатичасовые вахты?

— Какие вахты? — спросила вторая часть меня. — Охренел, что ли?

Тут я почувствовал, что лежу на спине, что мои глаза, действительно, прикрыты веками, за веками светло, а я слышу какой-то несильный гул и небольшую вибрацию.

— И что тут необычного? — подумалось мне.

— Херня какая-то, — подумалось мне другому. — Где это я уснул?

Приоткрыв глаза, я увидел перед собой потолок, серо-бежевого цвета, явно — пластиковый, слева ограниченный шторкой, спускающейся до самой кровати. Кровати узкой, не такой, к каким я привык. Даже один я спал, раскинув руки, а потому, кровати предпочитал широкие. С этим имелась некоторая проблема спанья с женой. Она норовила прилечь на мою раскинутую руку, а я терпеть этого не мог. Рука затекала мгновенно. Может и не затекала, но ухудшение кровообращения в руке я ощущал физически. Лариса жаловалась, что я её ночью бессовестно отпихиваю. А ещё я заматывался в персональное одеяло, укладывая его между коленок. Чтобы не тёрлись. Вот такие «тёрки» у нас возникли на супружеском ложе. Да-а-а…

Я резко раскрыл глаза. Был день, потому, что по шторке с мерзкими цветочками, шарился солнечный луч. Именно, что шарился. Не стоял спокойно, замерев, а двиался туда-сюда. Словно солнце пыталось заглянуть в щель между шторой и оконным проёмом.

Цветастое недоразумение было аккуратно отодвинуто, ибо находилось от моего плеча сантиметрах в тридцати. И тут же задвинуто.

— Ска! — подумал я. — Что за хрень!

За шторкой я увидел небольшой овальный столик на одной круглой ножке, за ним какой-то жуткий зелёного цвета диван, справа спинкой ко мне и чуть справа стояло низкое, такого же зелёного цвета, квадратное кресло. За ним у правой стенки серого пластика узкий двустворчатый шкаф и письменный стол. Слева угадывалась ещё одна такая же как и моя кровать, задёрнутая такой же аляповатой шторкой. Между чужой кроватью и диваном стоял холодильник «Океан», а на холодильнике магнитофон «Маяк-203», усилитель «Одиссей» и самодельная колонка. Другая колонка висела над письменным столом на правой стене. Почему я понял, что она — самодельная? Да потому, что сделана она была из непокрытой ничем ДСП, имела два динамика и отверстие фазоинвертора. А в эпоху «Маяков» и «Одиссеев» фазоинверторы отечественной промышленностью не приветствовались.

Над диваном имелся, мать его, квадратный иллюминатор, задёрнутый вытягивающейся из пружинного рулона черной тканевой жалюзи. Иллюминатор, похоже, былприоткрыт, вот шторка жалюзей и отходила от переборки под напором ветерка, давая солнечному лучу проникать в каюту. А блуждал луч света в тёмном царстве потому, что судно рыскало, имея ход и небольшую валкость. И судно, мать его, было рыбоперерабатывающим плавзаводом. Потому что запах… Ска! Рыбомучной запах стоял такой, что меня едва не вывернуло. От того, что я увидел, честно говоря, блевать хотелось ещё больше.

— РМБ «Пятидесятилетие СССР», мать его, — вспомнилась одна из версий моей биографии. — Механик, млять, технологического оборудования. Пи*дец! Приехали!

— А что тут такого? — не понял второй я. Или первый? Или третий? Что-то я стал путаться в самом себе… Шизофрения? Раздвоение личности?

Какой-то из «я» отодвинул шторку и свесил ноги с матраса. Причём другой я разглядывал ноги и руки с интересом и следил за операциями. Ступни ощутили холод и гладкость линолеума. Сначала глазами, а потом ногами найдя тапочки, я влез в них и встал, обратив внимание, что тело стало другим. Нет, руки-ноги были мои, но рыхловатые, какие-то. Хотя мышцы имелись, и костяшки на пальцах были набиты. Хорошо так набиты.

Подошёл к дивану по наклонному полу.

— Ага! Крен на левый борт, — «вспомнил» я.

Снял с крючка шторку жалюзей, которая услужливо свернулась, и уставился в стекло иллюминатора, покрытое снаружи солевыми потёками.

— Льды, млять! — воскликнул я удивлённо. — Пи*дец! Строили-строили, и наконец построили! Махмуд поджигай!

Это была фраза из анекдота про то, как неправильно склеили киноплёнку и что из этого получилось. Вот и у меня, ска, пуля, попавшая мне в голову, переклеила мою жизнь. Не хотел я оказаться в этой версии своего будущего.

Я посмотрел назад, где над моей кроватью, которая на судне называлась шконка или, как не странно, — койка, висел настенный календарь, где я отмечал проведённые на плавбазе дни. Как каждый моряк отмечает дни до приказа и дембеля. Однако я здесь не по принуждению, а, ска, добровольно. Деньги зарабатываю.

— М-м-м, — застонал я. — Деньги! Где мои миллиарды долларов⁈ Где мои «свечные заводики»⁈ Багамы-ы-ы где? Су-у-у-ка…

Я реально заплакал и просто упал в кресло, оказавшееся в принципе удобным. На календаре я успел заметить помеченную синей пастой дату — десятое марта одна тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. Через три дня моё двадцатипятилетие. Значит я перенёсся в другой мир но в ту же дату.

Метнулся к зеркалу, висевшему над раковиной с краном, слева от входа. Из зеркала на меня смотрел я, но чуть-чуть другой. Второй я помнил себя несколько строже лицом и немного выше ростом. Фигура у меня была «там» очень спортивной. Тот «я» каждый день «грузил» себя спортом весьма прилично. У моего тела, как я уже говорил, мышцы тоже имели место, но какие-то… Обычные, что ли?

— Какие «обычные»⁈ Нормальные мышцы!

Я напряг бицепс. Потом, сделав глубокий вдох и медленный концентрированный выдох низом живота, я «подпер» диафрагму верхней частью пресса и увидел приличные кубики, но не мою броню, обтянутую тонкой кожей даже без напряжения. Тут же имелась небольшая прослойка жирка.

— Да-а-а… Флибер-Флибер, где ты Флибер, собака дикая? — с какого-то хрена подумалось мне.

Кто такой этот Флибер?

Сполоснув лицо прохладной водой я посмотрел на ручные часы, оказавшиеся как всегда на моей правой руке. Играю на гитаре, да. На левой руке мешают. Двенадцать без пятнадцати… Так-так. А обед когда? Так, идёт уже! С одиннадцати — тридцати, до двенадцати — тридцати…

— Хех! Война — войной, а обед по расписанию, — сказал я сам себе, скомандовав потом разобраться сколько меня вдруг оказалось в моей голове. Главное не подавать вида, что там, хе-хе, конгломерат. Провёл расчёской по своему прямому пробору, подняв волосы наверх, и пошёл одеваться. В одном отделении шкафа висела и лежала моя одежда. Убо-о-генькая одежонка, да-а-а… Какая-то бежевая рубашка с коротким рукавом и пристёгнутыми на пуговичку погонами, напоминала форменную, но таковой не была. Имитация. Хм! Пойдёт! Надел. Колючая, млять! Из чего её скроили и пошили⁈ Что за ткань⁈

С брюками дела обстояли ещё хуже. Джинсов не было никаких. Висели вельветовые, типа, но… А, и хрен с ними! Надел и их. Саламандры… О! Хоть это без изменения! Бежевые. Как я любил! Носки бежевые… Та-а-а-к… Нормально выгляжу? Бэ-э-э… Хоть женат я? На такого «обсоса» я бы точно не взглянул, будь я женщиной. Капитан, млять, дальнего плавания! Чешется-то, как тело под рубашкой!

— Сам бы — «обсос»! — не удержался я.

Память подсказывала, что кают-компания комсостава находится палубой выше в этой же надстройке. Вот я и двинулся, выйдя из каюты и пройдя по коридору, вверх по трапу. Правда, от стоящего рыбомучного смрада я сомневался, что смогу справиться с какой-нибудь едой.

Кают-компания имела двойные распашные в обе стороны двери и была практически заполнена, ха-ха, отцами командирами. Напротив двери стоял стол высшего комсостава. За ним сидели: капитан-директор, старший помощник капитана со всеми штурманами, первый помощник, то бишь — замполит, заведующий производством и главный механик. Старшие и остальные механики сидели по службам за отдельными столами. Наш стол стоял справа от входа. За ним сидели: Харьковский — старший механик, Гарасёв — механик РМУ, Шистеров — механик рыбного цеха. Пустовало моё место.

— Приятного аппетита! — сказал я, входя, прошёл к столу и, усаживаясь на своё место, поздоровался. — Доброго дня.

— Виделись уже, — буркнул Гарасёв, очень плотный почти лысый, с плешью на всю верхнюю часть головы, неопрятный мужик лет сорока пяти, глянув на меня из из-подлобья.

Я «вспомнил»:

— А-а-а… На разводе в «токарке» в полвосьмого.

В кают-компании пахло относительно неплохо. Тут же к столу подошла офциантка.

— Суп сайровый, борщ, котлета, гуляш, рис, картошка- пюре, кисель, компот, чай, — сказала Татьяна, высокая стройная, симпатичная, но без трёх первых пальцев, девушка.

— Суп и котлета с пюре.

Принесла.

— Ты когда в гости позовёшь, хрен морковкин? — спросила Татьяна. — Смотри, сама приду.

— В ночную смену я, — улыбнулся ей.

— Когда у вас пересменка? — спросила девушка, обращаясь к Харьковскому.

— Он всё время, Танюша, в ночную, — улыбнулся Харьковский.

— Русо туристо. Облеко морале, — сказал я, и показал обручальное кольцо, потыкав его указательным пальцем левой руки.

Татьяна фыркнула так, что поднял голову капитан, а за ним и все штурмана. Официантка расширила глаза, прикрыла губы левой ладонью и, вихляя задом, удалилась в буфет. Капитан Мухтасипов нахмурился. Он был очень строг. По сравнению с предыдущим капитан-директором Куликом. Это я вспомнил сразу.

— Чёрт! Память работает нормально! — подумал я, вспоминая, как капитан шуганул меня с мостика, куда я частенько захаживал в ночную вахту. Когда стояли вахту третий, или четвёртый помощники капитана, штурмана: Серёга Наботов и Сашка Кунгурцев.

— О! Даже имена с фамилиями помню!

— Михаил Васильевич культурный, в отличие от тебя Николай Иванович. Ты даже руки не моешь перед едой. Как вынырнешь из своей помойной ямы, обтеревшись ветошью, так и садишься за стол.

— Я на вахте, у меня третья машина встала. Мы там раком в дерьме, — просипел Гарасёв, поглощая гуляш с пюре ложкой. Он склонился над столом, сильно ссутулившись и придвинув лицо почти к тарелке

— Ну, так и питайся в столовой команды. Там все такие чумазые. И я там обедаю, когда на вахте, — продолжил нотацию Шистеров. — Григорий Григорьевич, ну когда это кончится? Поесть нормально нельзя.

Гарасёв вдруг вскочил, как медведь, поднятый из берлоги, с шумом отодвинул стул и «пулей» вылетел из кают-компании.

Капитан-директор, нахмурившись, смотрел на Харьковского.

— Прошу прощения, Тимур Ибрагимович, — сказал тот.

— Не превращайте кают-компанию в бедлам, Григорий Григорьевич, — сказал Мухтасипов.

— Этого больше не повторится, Тимур Ибрагимович.

— И что б я здесь никого не видел в рабочей одежде! — продолжил выговор капитан-директор. Всех касается!

Харьковский осторожно показал Шистерову кулак, пряча его от Мухтасипова за мой абрис. Я оглядел зал. Механиков-дизелистов я почти не знал, так как с ними не пересекался по работе. Технологов и электрическую службу знал. Всех поимённо. С зав-производством и старшим электромехаником даже, общались по-дружески на почве каратэ. Ким Валерий Миронович был сильно меня постарше, а Пак Валерий Николаевич, не на очень. Но оба были фанатами каратэ и мы с ними кое как тренровались. Валера Пак был боксёром, а Мироныч, где-то у кого-то занимался. Здесь многие хоть чуть-чуть, но затронули каратэ. Которое сейчас находилось пол строжайшим запретом. А меня что-то не брало, хе-хе. Не думал я «здешний» об опасности уголовного преследования. Почему? Хрен его знает. Именно «его», да… Н в конце концов, запрещено тренировать, а тренироваться самому никто не запрещал.

Здесь я, кстати, под крышу милиции, не залез. И под крышу КГБ тоже не залез. Хотя в первой жизни, я «помнил», меня в этом возрасте, как только вступил в партию тоже «занесло» под комитет государственной безопасности. Засосало, так сказать. Сейчас — нет. Чувствовал себя невинным, как слеза ребёнка, и чистым, как стекло.

Я тщательно пережёвывал пищу и размышлял о случившемся.

То, что меня убили, а моя матрица перескочила в другой мир и другое тело, — это, скорее, хорошо, чем плохо. Всё-таки не смерть, да. И то, что я попал в середину восьмидесятых, это тоже лучше, чем если бы попал в семьдесят третий. Чем лучше? Тут ближе к развязке, так сказать, «истории про СССР». Осталось-то пять лет всего… За которые, между прочим можно подготовиться к дефолту и беспределу девяностых.

Моя матрица в прошлом мире была основной. В ней хранились данные с других матриц, структурированные и индексированные. То есть я помнил все спечиальности, которые изучал мой героический, не побоюсь этого слова, предок. Тысячи пережитых им жизней, это серьёзно! Я уже на второй запаниковал и даже заплакал, а он мужественно нёс бремя перерождений. Нёс, «ростя над собой», и передав мне настоящий кладезь знаний.

Правда, память о какой-нибудь конкретной жизни моего предка, о его будущем, у н=меня не осталось. Не обращался я к ним за ненадобностью, а поэтому и не осталось у меня о них следа. Но первая и вторая «память» присутствовали, да, так как просматривали мы их с «предком». Для сравнения с моими действиями. Да и про Дроздова с Судоплатовым там я черпал информацию.

Здешний мир, как я понял, практически повторял мою первую жизнь. За исключением работы в КГБ. Хм! Но, вдруг ещё предложат? Тут у нас пятый помощник капитана по пожарной части — соглядатай. Сукачев фамилия. Хе-хе… Нормальный парень. Мы с ним тем летом неплохо повеселились, ха-ха… На день рыбака… На реку Сучан ездили узким кругом, ха-ха… С двумя ящиками водки, двумя канистрами нефильтрованного пива и вином для девушек. Да-а-а…

Пить мой реципиент, в отличие от меня «старого», не боялся и делал это умеючи, строго контролируя процесс отравления организма. Самоконтроль — наше всё. Медитации, йога, цигун, тайцзицуань, каратэ, ду-ин и шиатсу[1]. Сейчас прибавилось умение управлять своими нейронными связями. Про чужие нейроны — пока не знал, а своими уже занялся. В первую очередь мышечными нейронами. Для переноса в мышцы наборов поведенческих алгоритмов и распределения по телу оперативной информации.

Хоть эта возможность у меня осталась. Тоже не мало… Но получиться ли у меня раскачать своё тело до такого же уровня как «старое»? Посмотрим. Хотя… Толку-то себя прокачивать? Ни от пули, ни от неожиданного ножа или какого другого холодного оружия, не убережёшься. Да и, как я понял, что-то у меня с сердечком неладное. И в этой жизни, как и в первой, и во многих других. Тело загибалось от сердечной хвори. Причём — неожиданной. Может быть, между прочим, из-за тех перегрузок, какими я его мучал. Так, может быть, ну её нафиг эту физкультуру? Излишества всякие? Для чего? Ведь не пригодились в обычной жизни от слова совсем, если не брать службу, мои навыки скалолазания, каратэ. Я и не дрался-то почти. Сам иногда встревал, но можно было бы и мимо пройти… Да-а-а… Вопрос на миллион долларов.

Вспомнив про оставшиеся в том мире мои финансовые накопления, я застонал.

* * *

[1] Ду-ин — китайский, Шиатсу — японский метод нородной медицины путём воздействия на «энергетические» точки разными способами: массаж, иглоукалывание, прижигание.

Глава 2

— Ты что это, Михаил? — спросил Харьковский. — Зубы болят?

Он уже давно выпил свои два компота и сидел, наблюдая за мной.

— Прикусил щёку, — сказал я.

— О чём думаешь?

— Он уже о жёниной подмышке думает, — сказал Шистеров, тоже, кстати, наблюдающий за мной.

— Я о ней всегда думаю, — буркнул я.

— Не заберёшь заявление? Я пока ещё не отправлял заявку о замене.

— О, как! Значит я списываюсь на берег! — понял я и сразу вспомнил, что да.

— Не-не, Григорий Григорьевич. Отправляйте заявку на замену. Не хочу ещё восемь месяцев в море торчать.

— Замена-то есть. А почему ещё восемь. Вроде, через три месяца на базу?

— Хм! Ага! После капитального ремонта? Год и восемь месяцев, будьте любезны, отпашите!

— Ты что-то знаешь? — нахмурился Харьковский.

Я знал, но сказал, пожав плечами, обратное.

— Логика.

— Фух! — выдохнул замерший Шистеров. — Напугал!

— А что тебе бояться? Валентина твоя рядом, — пророкотал стармех.

У него интересный был голос. Он, хоть и картавил слегка по понятной причине, но звуки из него выкатывались, словно горный поток, перекатывающий камни. Большие камни. Харьковский внешне соответствовал своей фамилии. Он был носаст, черноглаз и черноволос. Мне было известно, что он имел солидную плешь, которую скрывал, укладывая длинный «чуб» по спирали. Очень ловко скрывал, кстати.

— Так она и спишется, если что. Ей к родителям надо. А меня она одного не оставит.

— Да не-е-е… Не оставят нас без захода. Пару месяцев но дадут. Это сколько «промов» спишется, снова «пассажир» фрахтовать для замен?

Шистеров, круглолицый с пухлыми руками крепыш среднего роста, он как раз поднялся из-за стола, сказал, усмехнувшись:

— Контора богатая. Когда они экономили? Это разные статьи расходов.

— У Шистерова жена работает в нашей судовой бухгалтерии, — вспомнил я. — Надо бы взять аванс и заглянуть в судовой магазин. Может приодеться получится до списания. Это я до этого думал, что в нашем магазин завозят только конфеты-печенье. Теперь-то я знаю, что там много чего есть, но не про нашу честь, конечно. И продавщица ходит такая важная! Просто павлин-мавлин! Золотом-бриллиантами обвешена, как елка новогодняя. Как её ещё не «выставили» ни разу? Удивляюсь.

— Странный ты какой-то сегодня, Михаил, — сказал Харьковский и тоже поднялся.

Поднялся и я. Простую еду я ел быстро. Да, и что её было смоковать? Котлету ту?

После обеда спустился на «свою», мать её, палубу и вышел на наружу к аварийно-спасательным шлюпкам. Палуба так и называлась — шлюпочная. Посмотрел на море, покрытое льдинами. Было прохладно. Март в Охотоморье — зима, однако.

— Ска, день рождение отмечать! — подумал я. — Понаприглашал кучу народа. Самогона наварили… Литров десять. В холодильнике только три банки стоит. Но и этого впритык. Знакомых у меня много. Общительный я, да-а-а…

Я уже думал об этом теле, как о своём. Быстрая, однако адаптация и синхронизация матриц. Полное погружение в чужую реальность. Хм! Чайки летают! А до берега-то далеко. Тут и живут на корабле, а кормятся рядом. Вон какая огромная кормушка! Что творилось за бортом я не видел, но знал, что там, в буквальном смысле, кипела и бурлила жизнь. Все морские обитатели радовались присутствию плавбазы. Кроме минтая, конечно, живущего на глубине попадающего сначала в тралы, а потом к нам на борт. К «нам», да-а-а…

Я вернулся в каюту. Уснуть вряд ли получится, но попытаться стоит попробовать. В конце концов могу же я приказать матрице отключиться и включиться в часов шесть вечера? Осмотр «места происшествия» потом буду делать. Вещи, документы реципиента никуда не денутся с «подводной лодки». Сука! Как это звучит хреново! Ведь и я никуда с этой, не дай бог, «подводной лодки», не денусь, пока замена не придёт.

Я снова разделся до трусов — из потолочной «дуйки» дуло теплом — и завалился на шконку. Поразила твёрдость матраса. Снова встал и приподнял край. О, как! Под матрасом на пружинах лежала дверь. Интересно. Чтобы не прогибалась, значит. Хм! Оригинальное решение! Я снова лёг и покрутился. Удобный станок для, кхм-кхм… Но мне-то с кем? Русо туристо, млять!

В дверь тихонько постучали и кто-то сразу вошёл.

— Напарник, что ли с вахты заглянул? — подумал я и закрыл глаза.

Рядом вдруг сильно задышали.

— Ну подвинься что ли? Что придуриваешься! А то сейчас на тебя лягу.

Я охреневший открыл глаза. Такого в моей биографии ещё не было.

На меня смотрела темноволосая, очень симпатичная пышечка явно украинской наружности. Ей венок с лентами и…. Мать моя! Какие у неё сиси! Ого-го! А что тогда у моего реципиента с семейными отношениями? Какой, нафиг, русо туристо⁈ Какое, млять, облико морале⁈

— Ну! Холодно. Вон какие мурашки побежали.

Соски у неё напряглись.

— Хорошие мурашки, — проговорил я и тронул Наташу за грудь.

Грудь, как живая, подтянулась.

— Хи-хи. Извращенец!

Я коснулся левой груди. Такая же реакция.

— У как они напрягаются! — сказал я, чуть охрипшим голосом.

— На себя посмотри, — кивнула она, показав глазами на мой низ, и снова хихикнула.

Накрыться одеялом я не успел, но и оно теперь стояло бы, как паруса барка Крузенштерн и как сейчас стояли мои трусы. Семейные между прочим, синего цвета.

Горячей штучкой оказалась Наталья Басова. Но и я не валялся бревном. А что, не выгонять ни с того, ни с сего судового библиотекаря с которым у меня, кхм-кхм, имелась интимная связь с ноября месяца. Не очень хорошо я съездил домой, когда меня принимали в члены коммунистической партии Советского Союза. Приехал, как в пошлом анекдоте, неожиданно домой. Только в рейс ушёл в августе, и на тебе! Вернулся нежданно негаданно.

Вдаваться в подробности не буду. Жена моряка — чужая жена.

Хотя, ничего формально не было, но я же почувствовал отношение. Радости от моего приезда не было. Хотя… Лариса вообще себе на уме. В смысле, придумает что-то и переживает-накручивает себя. А может быть ей Наташка Ворсина чего рассказала про меня. Мы же всю зиму и лето в ремонте в Находке простояли. А Ворсина, одногрупница Ларисына, у нас на судне работает технологом. А здешний я слишком общительный, да-а-а… Но тогда на сторону ни-ни, но есть нюансы… Бабы на меня здешнего слетаются, как на мёд. Обходительный он. То есть — я. Ласковый, ска!

Поэтому, может быть, холодность та жёнина, случайная была, но в голову заноза залезла и я на медовый пряник в лице Натальи, с которой вместе ездил в партком и возвращался в район промысла, повёлся. В моей памяти что-то ещё смутное виделось из не очень далёкого будущего, ещё не произошедшее, но я от него отмахивался. Что будет, то будет. Ясно было одно, в моря я больше ходить не буду. Да и из ВБТРФа надо было бежать туда, где дают квартиры. А это ДСК, или КПД. На первый меня звал Олег Фокин, на КПД — Вовка Донцов. Я склонялся ко второму варианту. Вовка казался мне более продуманным мужиком.

Три положенных года, после института, я тут уже отработал. В восемьдесят третьем закончил, как все. С обычным синим троечным дипломом, хе-хе… Разгильдяй был здешний я. Не любил учиться. В праздности время проводил, гадёныш. Прогулки по девочкам едва не довели меня до цугундера. Чуть не вылетел из института после третьего курса. Ударился в бизнес, то есть в фарцовку, музыку, танцы-манцы в ДК «Ленина», где играл в Балладе Сашка Гончаров. Связался там с плохой компанией, и могли бы посадить, да. За групповой грабёж…

Обо всём этом я думал, когда проснулся и лежал на своей постели один одинёшенек. Наталья вымотала меня и убежала, накинув шёлковое платье-халат, завязывающееся на хитрый пояс и завязку. Кстати с ней я попробовал ранее не знакомую мне позу она на боку а я сидя. Интересный эффект глубокого проникновения, да-а-а. Век живи-век учись. И, наверное, в закромах предка таких, неизвестных мне поз, имеется предостаточно, но не копался я в его памяти, ища информацию о них, хе-хе, о позах.

— Ну да ладно, — сказал я сам себе. — Э-э-э-х… Тут такая жизнь ожидается, что мне самому нужно позу удобную подбирать.

Умылся оделся в рабочую одежду: штаны, сапоги кирзовые, рубашка в клетку, свитер водолазный, рабочую тужурку и телогрейку. На голову вязанную шапку. Мало того, что зима на улице, так ещё и в цеху не май месяц. В простом рыбном холодно, а в моём морозильно-фаршевом стоят открытые морозильные шкафы, где в противнях морозится минтай, сдавливаемый морозильными плитами, по которым протекает хладоген — аммиак.

Мало того, что в «моём» цехе всегда дубак, там ещё и пар стоит такой, что в двух шагах нихрена не видно. Водой орошаются противни с замороженными блоками и они (блоки) отлипают от противня и «легко» вколачиваются. Потом блоки орошаемые холодной водой глазуруются и упаковываются в ящики, а ящики отправляются по конвейерам в трюма с температурой минус тридцать. Три этажа трюмов, между прочим.

Это всё действо я увидел, спустившись в «свой» цех. Увидел и ох*ел! Другого слова не скажешь.

— Да, здесь туберкулёз подхватить, как два пальца…

Проходя мимо конвейера, по которому двигались противни с блоками, я потрогал воду, которой орошают противни. Горячая, млять.

— Как тут не быть пару? Блок с температурой минус двадцать, а его поливают почти кипятком.

Противни шли без крышек, а поэтому рыба из него выдавливалась при сжатии морозильными плитами и мороженный блок из противня выходил плохо. Вот его кипяточком и обдавали. Без крышек процесс шёл быстрее, да, и кипятком было эффективнее, тоже да. А итог — «запарильня» в цеху, с которой не справлялась никакая вентиляция.

Прошёл в «слесарку». Помещение для нашего обитания находилось в дальнем правом углу цеха возле люка в трюмные отделения за прямоугольной железной, естественно, дверью, имеющей скруглённые углы. В помещении два с половиной на четыре метра меня ожидал лёжа на красном дерматиновом диване, стоящем слева от входа — Сергей Мостовой, а на железном табурете справа сидел Витя Панин. Сергей был двадцати шестилетним амбалом под два метра ростом и сто двадцатью килограммами мышечной массы. Виктор — худосочным мужичком алкашного вида лет сорока. Это были мои, млять, слесаря. Нормальные, между прочим, слесаря! Своё дело они знали хорошо. Правда, были ленивы, как два оленя. Особенно Сергей Мостовой, задававший тон не только у нас в службе, но и имевший солидный авторитет по всей плавбазе. Уголовный, между прочим, авторитет. Мостовой был родом из Ростова и имел недавно погашенную судимость.

Справа от входа стоял железный стол — верстак, а за диваном и за табуретом по обе стоны стояли железные полки с разным инструментом и запчастями, возвышавшиеся почти до самого потолка — метра на четыре.

Увидев меня, Сергей сел, сбросив ноги в сапогах на палубу и убрав подстеленную под сапоги тряпку. Он был «жутким» аккуратистом. Всегда был одет в чистую робу, брал грязные пальчиками, причём его мизинцы при этом оттопыривались так, что выгибались назад. Распальцовкой он обладал, да. Поначалу грузил меня «блатными делами», но я его переборол. Или он сдался? Поддался, скорее.

— Михал Васильевич! Присаживайтесь.

Мостовой был всегда ко мне уважителен. Кхм! Сейчас всегда, но поначалу… Тоже, но издевался. Кхе-кхе… У этого «я» такие психологические «баталии» вспоминались, что, ого-го.

— Что-то вы припозднились. Вячеслав Сергеевич возмущён был донельзя. Завтра обязательно доложит на разводе, что вы опоздали.

— У «нас» со сменщиком тёрки? — удивился я и усмехнулся. — Так это для нас естественная среда обитания.

Мне почему-то даже повеселело.

Я внимательно осмотрел помещение.

— Что это вы, Михал Васильевич, — настороженно пробасил Мостовой и нахмурился, — словно в первый раз всё видите. У нас же приготовления к торжественному событию? Мы правильно понимаем?

Он переглянулся с Панниным.

— Ты про мой день рождения? — спросил я и вздохнул. — Естественно. Надо прилов прошерстить на тему осьминогов, крабов.

— Вы там самогоночку не выпили ещё?

— Как можно, Сергей Викторович? Вы же знаете, что в меня в одного не лезет.

— Зато не в «одного», влазит — будь здоров. А напарник ваш? Не подменил самогон водой?

— Горбачёв, что ли? Он же вообще не пьёт.

— Не пьёт только филин, и то, потому, что магазины ночью закрыты, — буркнул Панин. — Ревизию надо бы сделать и пробу снять.

— Не ребята, — покрутил я головой и улыбаясь. — Если бы я оставил банки здесь, то вы бы пробу стали снимать ещё неделю назад. И ничего бы не осталось.

— Михал Васильевич! Вы жестокосердный начальник. Нам же знать, что оно есть, невыносимо для сердца и для души. Надо бы снять пробу. Мы же его так и не распробовали.

— Распробуете ещё. Вам три литра на двоих выходит.

— Это вы всех своих гостей посчитали? — озабочено спросил Панин. — Ну к чему так много иметь друзей? Лезгин каких-то… Их то зачем?

— Не их, а его. Бригадира нашего. Он меня на своё домашнее вино приглашал. Ему из дома в грелке присылали.

— Представляю, какое там было вино, — скривился Мостовой.

— Ну, да… С вкусом грелки, ха-ха, — хохотнул я. — Но меня убеждали, что это вкус их гор.

— Ага. Нефти, — хохотнул Мостовой. — Э-э-э-х… Там бы вина попить. Или на худой конец в Крыму…

Он мечтательно закатил глаза…

— Пива бы сейчас. Даже того, которое привёз Василич, в ноябре, сейчас бы выпил.

— Да и выпили, ха-ха! Молодец, Михал Василич, уважил тогда коллектив. Зауважали… Э-э-э… В смысле, ещё больше зауважали.

Я отмахнулся, снова и снова удивляясь, как моя матрица вживается в новый образ.

— Где журнал?

Мостовой двумя мальцами взял с полки над его левым плечом вахтенный журнал и передал мне.

— Та-а-а-к… Обслуживание работающих механизмов. Ремонт редуктора зип… Ремонт ленты подающего конвейера номер один. Замена гидроцилиндра шкаф номер девятнадцать. Ремонт гидроцилиндра в зип. Ремонт насосной станции номер два. Да что это у них?

— Это у них Коля Галушка гонит, — сказал Витя Панин. — Сергеич же не вахтит, он у своей днём ночует. Вот Коля и пишет, нам в укор. Что мы бездельники. А у нас всё работает и ни одного ломанного редуктора в зипе.

— Сплюнь, Виктор Николаевич, — попросил я.

— Ты бригадира предупреди, раз уж на день рождения позвал, чтобы не ломали ничего ни сегодня ни завтра, ни, тем более послезавтра, — сказал Мостовой.

— Правильно, — кивнул головой Панин. — А то давно команду «газы» не отрабатывали.

— Логично! — кивнул я головой, посмотрев на висевшие противогазы. — Давненько не бегали затаив дыхание.

Промы, когда надоедало им работать, подставляли под кривой патрубок плиты морозильного шкафа лом и включали гидроцилиндры на опускание. Патрубок ломался и аммиак под давлением вырывался наружу. А мы, почуяв характерный «аромат» хватали противогазы и затаив дыхание бежали на выход из цеха. Ну или надевали противогазы и степенно покидали помещение цеха, попутно проверяя, не осталось ли кого из живых в каком-нибудь закутке… Обычно, промы выходили заранее, но бывало всякое. Лёху-фаршевика я вытаскивал на себе собственноручно.

Потом, когда помещение проветривалось, а это могло длиться часами, мы разобщали цилиндр и прижимную плиту, отсоединяли ломанную плиту, ставили новую. патрубок в судовых условиях не приваришь. Силумин, однако.

— И такая дребедень каждый день, — пробормотал я.

— Чего-чего? — переспросил Панин.

— Ничего, — покрутил я головой. — Нормально всё.

— Домой Василич хочет. Задолбали его моря, — хмыкнул Мостовой. — Совсем из конторы будет увольняться, как ведь Михал Василич?

* * *

Глава 3

— Вам хорошо, у вас жёны морячки. А мне с кем свою делить прикажешь? У меня тётка родная пример. Дядя Саша в море деньгу зашибает, а дома Дядя Вася его детей воспитывает.

— Это так, да, — покивал головой Панин. — Да моя Верка какая мне жена? Никакая и не жена. Нет у меня жены настоящей. И дома на берегу нет. И у Верки нет.

— И сколько ты уже морячишь?

— Двадцать второй год пошёл. Десятый в очереди на квартиру стою, а они просто не строят дома и всё тут.

— В восемьдесят восьмом построят первый дом на Надибаидзе, а потом следом ещё три, — сказал не удержавшись я. — Длиннючих. В каждом по пять подъездов и девять этажей.

УПанина отпала челюсть.

— Почём знаешь?

— Когда в управлении был, подслушал разговор, — уверенно соврал я.

— Пять на четыре и на девять, — стал считать Виктор. — Это сто восемьдесят квартир, что ли?

— Ещё на четыре умножь.

— Бля! Дохрена. Не врёшь, Василич?

— Наш начальник никогда не врёт, — вставил Мостовой.

Я показал ему кулак. Был у нас как-то с ним спор на счёт приписок в вахтенном журнале. Драли нас за единственную фразу: «Обслуживание работающих механизмов», вот он и предложил дописывать работы.

— Будем цех модернизировать, — сказал я.

Мостовой приподнял левую бровь. Это у него ловко получалось. Панин приоткрыл рот.

— Какие у вас идеи, Михал Васильевич? — усмехнувшись, спросил Мостовой.

— Надо вытяжку присоединить к оттайке, чтобы высасывало прямо оттуда.

Мостовой скривился.

— Думали же уже. Аж главмех приходил. Харьковский… Крышка поднимается у оттайки, а мягкой трубы нет.

— Сделаем. Я придумал.

— Хм! — Мостовой скептически улыбнулся. — Рацуха? А! Ну-ну! В чём суть?

— Суть простая. Мотаем из сталистой проволоки пружину нужного диаметра и обматываем её полиэтиленом, соединяем воздуховод с оттайкой. Можно съёмно.

— Хм! — лицо Мостового посветлело.

— Голова, Василич, — высказался Панин. — только, как такую длинную пружину навить. Станок-то двухметровый.

— Можно срастить, — отмахнулся я. — Можно, еще ожарный шланг использовать, но он грубый и засовывать пружину внутрь замучаемся. А так — обернул плёнкой и всё. Причём пружину не на сжатие, а на растяжение. Растянул, намотал. Она сжалась, получилась гофра.

— Голова, Василич, — повторил Панин, уважительно многократно кивая, как китайский божок.

Он и сидел, как обычно, оперев локти в колени, сильно ссутулившись. И ходил ссутулившись. Вечно в телогрейке, шапке ушанке и сапогах. Даже не китайский, а наш… Леший, какой-то. И вечная в углу рта папироса. Черты лица у него были мелкие и какие-то размазанные. Глаза слезящиеся, то ли от дыма, то ли так… Волосы редкие…

— Да-а-а, и вот с этими людьми мне нужно ежедневно, без выходных, общаться, — подумал я.

Правда, были и другие. Говорю же. Этот я был сильно общительным. Он легко знакомился и быстро сближался. Наверное, за эти его качества и пригласил его, то есть меня работать на разведку. Парторг — первый помощник капитана, наверное пишет сейчас променя объективку куда следует. Он мне рекомендовал вступить в партию. Мне рекомендовал и меня рекомендовал. Уже год, как я здесь секретарь комсомольской организации. А это, между прочим, — более ста человек. И молодёжи до двадцати восьми лет ещё человек сто пятьдесят. Тоже мой контингент.

Вечера отдыха организовывал. Дискотеки, то бишь… Фотогазету «Трудовые будни РМБ '50-лет СССР» сам вёл. Для этого взял в подотчёт фотоаппарат «Зенит» и ходил везде по судну «щёлкал». Нормальная получалась стенная газета. Странно, что «мне здешнему», почему-то, самому хотелось этим заниматься. Наверное, от скуки.

Работа двенадцать часов через двенадцать без выходных выматывала не столько физически, сколько морально. Но и физически тоже, да… Ну и, фактически, замкнутое пространство, ограниченное бортами судна, плавающего в безбрежном океане. Мы ведь к берегу не подходили. Серая бесконечная даль угнетала.

Хм! А закат был хорош! Я, пройдясь по периметру судна и забравшись на самый верх рубки, даже приглядел неплохой ракурс для рисования. Мои художественные навыки ведь никто у меня не забирал. Тут я тоже рисовал, но больше карандашом, так что руки осталось немного укрепить и можно приступать к рисованию. Встретил, кстати, возле столовой команды где ужинал Наталью Басову и спросил у неё про краски. Она, удивлённо вкинув тонкие брови, сказала, что художественный набор есть вместе с этюдником. Да и «в разброс» баночек с красками было огромное количество. Несколько коробок. Оформляли праздники чем?

— А тебе зачем? Ты же красками не можешь. Сам говорил.

— Пришло время раскрыть тайну, — улыбнулся я.

Мне уже удалось в задумчивости почиркать по листику пастовым карандашом, изображая хаотические линии и в этих линиях вдруг, неожиданно для меня, проявился кораблик, увиденный мной ещё в обед за иллюминатором и шедший параллельным курсом.

— Какой-то СРТМ[1], — подумал я, глядя на рисунок. Обычный для меня того рисунок, но не обычный в этом мире.

— Кстати про рисунок, — подумал я и развернул «общую» тетрадь.

— Как нарисовано? — спросил я, показывая кораблик Мостовому.

— Хм! Хороший кораблик, — сказал тот, не трогая тетрадь. — Сам нарисовал?

— А ну, ка, — Панин тоже потянулся взглядом к тетради.

Яразвернул.

— Очень хорошо нарисовано, — кивнул он головой. — Я в молодости тоже рисовал. Картины даже в клубе заводском висели. Сейчас вот…

Панин вытянул правую, и показал свой «тремол».

— Пить надо умеючи. — буркнул Мостовой. — Ты бы, Михаил Васильевич, на нормальном листе нарисовал. Зачем в тетради?

— Да это я так, попробовал. У Натальи про краски спросил.

Мостовой вскинул брови и дёрнул головой.

— Вы, какой-то излишне одарённый, Михал Васильевич. Даже жаба иногда душит. И на гитаре и самбист-каратист. Теперь вот и художник. Портреты пробовали рисовать?

Я вздохнул.

— Попробую. Ещё не знаю.

Но я уже знал, что смогу. Снова начинать жизнь художника? Так тут много таких… Художниками-оформителями работают. Выпускают у нас художников пачками. Брат у меня двоюродный закончил художественную школу и институт народного творчества. И что. В каком-то ЖЭКе столяром-плотником. Попутно шкатулки и мебельнеплохую режет. В этом мире. В том я их увлёк фермерским трудом. Они большой «Приморский гектар» подпасеку и охот угодья в своей Чалданке взяли. Совсем умирала деревенька, теперь там много чего понаставлено. Там… Да-а-а… Где оно это «там»?

Я вздохнул.

— Ты чего такой смурной, Василич? — спросил Панин.

— Он всегда такой перед днём рождения своим, — усмехнулся Мостовой.

— Так, ладно! — сказал я, хлопнув страницами и ладонями, закрыв тетрадь. Пойду с бугром[2] побеседую пока они не устроили нам. Заодно к Лёхе фаршевику зайду. Посмотрю, как там он месит… А вы тут не разлёживайтесь. Кто зайдёт из начальства, вони потом не оберёмся. Или закрывайтесь.

— Привет, Алесей, как оно? Крутится?

— Привет, Василич. Да, вот, пищит! — озабоченно нахмурился Лёха, мужичок лет тридцати пяти, кругленький, улыбчивый, чем-то похожий лицом на артиста Евгения Леонова.

— Что пищит? — озаботился я.

— Да вот, пресс пищит.

— Кхм! Так он и должен пищать! — сказал я. — Он же массу выдавливает.

Лёха озадаченно посмотрел на меня, потом улыбнулся.

— Молодец, Василич, не повёлся на шутку.

— Эх, Лёха-Лёха, знал бы, ты сколько раз я этот прикол слышал от тебя, — хотел сказать я, но не сказал.

— А сколько, кстати? — подумал я и, прикинув, резюмировал — девятнадцать раз я работал на этой плавбазе.

Девятнадцать раз «предок» не заморачивался решением задачи по спасению СССР и пускал судьбу на самотёк, пытаясь уйти в нирвану.

— Ты вариатор отпусти немного. Фарш плотный идёт. Гореть на шкуросборнике будет.

Лёха выпучил на меня глаза.

— Сам хотел это сделать. Как ты узнал? Ты же даже не трогал фарш.

— По звуку. Забыл, что у меня слух музыкальный.

— И не знал даже.

— Приходи ко мне двенадцатого, узнаешь.

— Так, ты приглашал уже.

— Так, я и говорю: «Приходи узнаешь, какой у меня музыкальный слух».

В токарке, в которую я попал, пройдя через неработающую часть рыбного цеха, поздоровавшись кивком головы с технологами и завпроизводством, проводившими в диспетчерской планёрку.

— Привет, Фёдор Тимофеевич, — поздоровался я с токарем.

— Здорово, Михал Васильевич.

Этот «я» во время работы ко всем обращался по имени отчеству. Особенно к старшим по возрасту.

— Что привело? Давненько не захаживал. С неделю, наверное. Как с тормозами вашими закончили, так и всё. Забыл сюда дорогу.

— Хех! Забудешь тут. Как без твоих золотых рук обойтись?

— Да ладно-ладно, не прибедняйся. Твои пружины с подкруткой проволоки вокруг оси, это о-го-го… Та ещё голова нужна, чтобы придумать такое.

— Ну… У меня только голова, может быть, а у тебя к голове ещё и руки золотые.

Фёдор Тимофеевич, мужик под метр девяносто и пошире меня раза в полтора, с ручищами, как у биндюжника, в смысле, — портового грузчика. Коренного киевлянина, ранее работавшего токарем на заводе «Маяк», производившем магнитофоны известной модели. Любил все поверхности валов точить с нулевым классом чистоты обработки. Ну, или очень близкому к нему. Привык он так работать. Мы на него бурчали поначалу, но потом и сами привыкли. Особенно я, потому что оборудование в фаршевом цехе было с такими валами. Потому и работало с семьдесят первого года практически без поломок.

— Что хочешь?

— Пружину нужно навить диаметром во, — я показал окружность, полученную путём смыкания указательных и больших пальцев обеих рук.

— Михал Василич…

Токарь укоризненно покачал головой. Я рассмеялся и протянул ему раскрытую тетрадь, где был нарисован «эскиз» будущей трубы для вытяжки.

— О, как! Солидный эскиз! — уважительно нахмурился токарь. — Аккуратно и понятно. И для чего тебе такая труба?

— Вытяжки будем ставить на оттайки. Задолбал этот пар!

— Нормальная идея. Хреновый у вас там климат… Какие сроки. Не прямо же сейчас?

— Не-не… Хотя… Когда сможешь, так и приступай. Я тебе заявку оставлю. Дальше сам решай. Но чтобы к утру было готово!

Закончил я фразу строгим голосом, так, что токарь вздрогнул.

— Ха-ха-ха! — засмеялся он. — Ну, рассмешил! Хорошая шутка!

Посмеялись, вышли на шкафут, закурили. Я здешний курил. Спортсмен, хе-хе…

— Тут вот ещё что, Тимофеич. Помнишь игрушку, что ты Генке в том году делал?

Токарь бросил на меня взгляд и снова уставился в бескрайнее море.

— Ну…

— Сделаешь мне такую же?

— Тебе-то зачем? — буркнул точила. — Тот конкретный был человек, хоть и молодой. А тебя куда несёт? Правильный вроде парень. Комсорг, молодой коммунист… Зачем тебе, э-э-э, такая игрушка.

Я помолчал.

— Ты в чертовщину веришь? — спросил я.

— Кхм! — кашлянул токарь. — Вообще-то я, хоть и коммунист, но в бога верую.

— Ну, значит и в чёрта тоже веришь. Так вот не знаю, кто ко мне приходил, но сказал, что скоро в стране будет полный пи*дец. И начнётся всё после девяностого года. Страны не станет. На улицах будут бандиты хозяйничать. И без, хе-хе, оружия лучше и не ходить. Очень чётко было мне показано, что случится. Вот я и решил…

Фёдор посмотрел на меня с озабоченностью.

— Ты не переутомился, как наш профорг, случаем?

Я вздохнул.

— Вроде, нет. Да и списываюсь я в мае. Замену потребовал. Что тут осталось-то? И не ловлю я чертей. Просто сны снятся. Это я так назвал сие, чертовщиной. А то, может быть и наоборот, предупреждение свыше идет.

— Хм! Не святой старец ты, чтобы тебе видения приходили. Или я чего-то не знаю?

— Не-не! Точно не святой! Однако вот… Отягощён откровениями…

— Хм! Заговорил-то как витиевато. Как наш батюшка в Ильинской церкви.

— Ходил туда? — удивился я.

— Ходил, — со вздохом ответил Фёдор.

Я подумал-подумал и решился.

— Я больше скажу, Фёдор Тимофеевич… В этом апреле в Припяти атомная станция загорится и реактор взорвётся. На Киев радиация ляжет, но не много, не очень смертельно.

— Что значит, «не очень смертельно»? — удивился токарь.

— Ну… До шестисот микрорентген.

— Сколько? Да ты понимаешь, сколько это⁈

— Понимаю. Мы проходили по военке. Пятьдесят — это край, за которым последствия.

— Именно! А ты — шестьсот. Гонишь ты, Михал Василич!

— Посмотрим. В апреле бахнет. Двадцать шестого. Но объявят об аварии только двадцать седьмого апреля. Тогда же начнётся эвакуация населения Припяти. Двадцать восьмого об аварии сообщит ТАСС.

Я закрыл глаза и 'замогильным голосом произнёс:

— «На Чернобыльской атомной электростанции произошла авария. Повреждён один из атомных реакторов. Принимаются меры по ликвидации последствий аварии. Пострадавшим оказывается помощь. Создана правительственная комиссия»

— Знаешь что, Василич. Я думал, что ты нормальный парень, а ты…

Он сплюнул в море и выбросил окурок сигареты.

— Таким не шутят, — процедил он. — У меня семья в Киеве и сестра в Припяти.

— Так я и не шучу. Я помню, ты говорил про жену и детей. Про сестру не помню. Телеграфируй, чтобы срочно уезжала.

— Да, ну тебя, Василич! — он махнул рукой. — Скажешь тоже. Как я телеграфирую? Ты херню несёшь, и думаешь, что я поведусь на твой прикол⁈

— Ты охренел, Тимофеич⁈ Какой прикол? Я что е*анутый⁈ Посмотри на меня, я похож на человека, готового получить от тебя железякой по башке, и оказаться за бортом. За такие приколы убивают. И не мне тебе об этом говорить. Ты сам с понятиями.

Токарь бросил на меня косой взгляд.

— Ты представляешь, как я буду радировать? Что я ей напишу? Срочно уезжай, будет взрыв на ЧАЭС? Меня тут же гэбэшники примут.

— Письмо напиши. Ещё месяц целый. Дойдёт. Как раз перегрузчик ждём. Трюмы полные.

— Письмо? Хм! Вариант! Только не поверят ведь! Подумают с ума сошёл вдали от дома.

— А ты напиши, что у нас тут ясновидящий работает. Что не первый раз сходились его предсказания. И напиши, что не молодой парень, а солидный дед. Всем известный целитель.

— А ты целитель? А, ну да. Ты же мне спину правил!

— Правил спину? — чуть не спросил я, но вспомнил, что здесь я пытаюсь лечить методом японской рефлексотерапии. На переборке висят плакаты силуэта человека с точками и линиями меридианов.

— Только она как и болит. Прошла ненадолго и снова.

— Так ты постоянно курить на шкафут выходишь. Там у тебя грелки, как в бане, а тут дубак.

— Ну, да…

Токарь снова закурил.

— Вот ведь озадачил ты меня, — покачал он головой.

— Всё тайное станет явным, — сказал я пожимая плечами и размышляя, сработает ли здесь моя способность настройки чужих нейронов. Если бы так, то здесь этим точно можно было бы неплохо зарабатывать. Скоро Чумак с Кашпировским по телевизору станут народ разводить. И многим, кстати, крышу от этих телевизионных экстрасэнсов посносит. Править можно будет за деньги, да… Сумасшедшие — это наш профиль, хе-хе… Убил одни нейроны, возродил новые, и ву а ля!

Почитал я про клетки головного мозга и что с ними случается при различных заболеваниях. Очень интересные выводы делают учёные. Но, в конце концов, если мозг поражён сильно, можно ведь переключить управление телом на энергетическую матрицу. Как мне «предок» сделал после поражения моего мозга. Его нет, но ведь есть я. Знаю я как это сделать. Только смогу ли наладить связь с чужими нейронами Попробовать надо.

— Правильно! Напишу письма обеим! Ты говоришь до Киева не скоро радиация дойдёт? Значит успеют мои уехать. Главное, чтобы письмо дошло. Не поверят сразу, зато потом, когда объявят, сразу поймут, что надо уезжать. А сестра? Поверит — хорошо, не поверит, её дело! Главное — предупредить!

* * *

[1] СРТМ — средний траулер морозильный.

[2] Бугор — бригадир.

Глава 4

— Правильно! А игрушку?

Токарь сначала глянул на меня косо, потом развернулся ко мне всем телом.

— Если это правда, я тебе такую игрушку сделаю, что закачаешься.

— Ха! Не успеешь! Я уже третьего уйду на СРТМе.

— Откуда такая уверенность? — удивился токарь.

— Оттуда! — хмыкнул я.

— Одна-ако, — проговорил Тимофеич и снова закурил.

* * *

Что Генка делает револьвер я узнал случайно. Увидел, что он из куртки достаёт что-то завёрнутое в тряпицу, а тряпица возьми и раскройся. А под тряпицей стальная поверхность характерной для ствола формы. НУ, то есть просто ствола, как части оружия. Почему я смог сразу определить, что это ствол, не знаю. Может быть по реакции Генки. Сообразительный я был малый. Хотя, почему был. Я и остался сообразительным и с мгновенной реакцией. Даже в «здешнем» институте здешний «я» брал не знаниями, а сообразительностью. Особенно на предметах по специальности. Хотя и не только.

И Генка сознался, показал, я удивился, а потом присутствовал при испытании, когда стальная самодельная пуля пробила пятисантиметровую доску, отчего-то металлического отрикошетила и прострелила токарю штаны и мошонку, не повредив, правда сами яички. Тогда токарь с психу, выбросил револьвер за борт и пошёл сдаваться медику, сообщив ему, что сел на электрод, которым наплавлял вал. Медик — кореец Киохан, только хмыкнул и прооперировал бедолагу. Разбираться, чем и кто пырнул токаря, он не стал.

Потом токарь был вынужден собрать ещё один револьвер, потому что Генка «подтянул Тимофеича за базар», пригрозив в Находке поставить того на ножи, если ствола не будет.

Что и как было дальше я не знал, так как из стажёров перешёл в механики и от Генки съехал в каюту на палубе выше. Теперь мне вспомнилась та история, и я подошёл к токарю с подобным вопросом. К моему удивлению Тимофеич отреагировал на просьбу спокойно. И я предположил, что у того процесс налажен и уже имеются заготовки.

Металл на плавбазе имелся любой. Как в отливках, так и в изделиях. Например, списанное оборудование в моём цеху: немецкие морозильные шкафы «Линды». С них мы много чего поотручивали. Вот двадцатимиллиметровой толщины нержавеющая станина агрегата и пошла, по словам Генки, на сам ствол.

Точила поэкспериментировал с закалкой, и, «процементировав» металл в небольшом электро-горне с, хе-хе, «турбонаддувом», добавив углерода, сумел ствол нормально закалить. На сколько выстрелов его хватит, кто знает, но оружие стреляло, как говорил Генка, нормально. Мелкашечными патронами стреляло.

Зачем мне ствол, я не думал, но его наличие меня бы в этом мире успокаивало, думал я. Промолчав про цену, токарь сказал, что у него работа и включил станок. Поняв, что сделка заключена, я вышел в цех и вышел через него в кормовую надстройку, где была столовая команды, библиотека, кинозал, где каждый вечер крутят фильмы. На самом верху надстройки имеется волейбольная площадка, огороженная высокими трубными стойками с натянутой между ними сетью. На этой площадке я «здешний» занимался спортом, да. Вот туда я и двинулся, на ночь глядя.

На площадке, освещённой ходовыми огнями, я выполнил хейяны и несколько высших ката. Тело было неплохо подготовлено. Я только немного добавил в работу таза и выполнения блока гедан барай. Тут я его, почему-то, выполнял с разворотом корпуса во фронт, а не повёрнутым против блокирующей руки. Странно, кто это его так научил? Хм! Похоже — Жлобинский.

И другие блоки у «здешнего» меня были хороши, но выполнялись с прямо развёрнутым корпусом. Странно. С развёрнутыми хикитэ плечами, локоть свободной руки уходил по дуге вокруг тела, усиливая блок, свободная рука заряжалась для следующего удара или блока. Одновременно уменьшалась площадь «мишени». Тело посопротивлялось немного и сдалось, побеждённое моей матрицей. В целом своим выполнением комплексов я был удовлетворён, как и техникой ударов руками и ногами. В кирзовых сапогах ноги слушались не очень, но «здешний» я ноги к сапогам вполне себе приучил, а я только подкорректировал, взяв их матрицей под особый контроль. Скорость ударов не была запредельной, как у меня прежнего, но вполне достаточной, для обычного каратиста уровня коричневого пояса. Есть куда расти, хе-хе… Сейчас мои мышцы как перестроятся! Ух!

Удовлетворённый собой «здешним», я как можно дольше поотжимался от палубы. Получилось отжаться сорок раз.

— Нормально для такого тела! — решил я. — Количество отжиманий дело наживное, ха-ха.

Поприседал на одной ноге, держа другую «пистолетом»… Тоже ничего себе. Тридцать раз… Хорошие ноги у меня «здешнего». А по внешнему виду не скажешь. Вспомнил, что здешний я не любил «тягать железо», опасаясь лишится скорости, и работал только с телом, отжимаясь, приседая и подтягиваясь. Хотя, какая разница? И так тоже можно мышцы «забить» если не растягивать их.

Посмотрел на часы время подбиралось к полуночи. А с полуночи до четырёх была вахта третьего помощника капитана Сергея Николаевича Наботова — первейшего тут на базе у меня корефана. Потом, с четырёх часов до восьми, стоял вахту четвёртый помощник со старпомом. Старпом часто на вахту приходил и уходил досыпать, поэтому я и в это время мог заходить на мостик и «отвлекать» друзей от вахты.

Особо я их не отвлекал. Мы обычно стояли у лобового стекла рубки, вперившись в чёрную даль, иногда облагодетельствованную точками ходовых огней. Стояли и хлебали чай с печенюшками, позаимствованными штурманами в своём буфете.

Как-то в этом рейсе, когда мы только свершали переход из Владивостока в Южно-Курильскую ивасёвую экспедицию, проходя Сангарским проливом, я первый увидел странные огни, движущиеся синхронно и пересекая наш курс. Судно, судя по хорошей скорости должно было проскочить между ними, но я обратил внимание Наботова, что огни движутся с одной скоростью. Тот глянул в радар и заорал:

— Лево руля, машина — самый малый!

Оказалось, что мы шли, как раз в борт огромному парому. Пролив-то был между островами Хоккайдо и Хонсю. Вот такие дела, да-а-а… [1]

В цеху делать было нечего. Пока ничего не сломалось можно расслабиться, а Мостовой и Панин знали, где меня искать. Да исправятся они без меня в любом случае, если что. Это если вдруг в нескольких местах одновременно «жахнет», тогда да… А транспортёрную ленту поменять, редуктор или какую другую поломку, они и без меня устранят.

В столовой попил чаю с хлебом и маслом, как раз что — то типа обеда для ночной вахты, и пошёл на «мост».

— Всем доброго времени суток! — поздоровался я. — Привет, Серёжа!

За руку мы не здоровались. Пройдёшься по судну, подержишься за поручни, и руки мыть нужно. Поэтому мы друг с другом порешали, что ручкаться не будем.

— Привет! — сказал Наботов растягивая «е».

Он был родом из Латвии, окончил там мореходное училище и распределили его во Владивосток. Отец у него был русским, мать — латышкой. Жил в городе Лиепае. Говорил он по-русски как и мы, но чуть-чуть растягивал конечные гласные.

— Готов к четверному?

— Готов. Наварили, наготовили, как на свадьбу. Ночью перед днюхой девки обещали целый противень минтая под маринадом приготовить.

— Какие девки?

— Мостовая, да Басова.

— Ты Наталью склеил, что-ли? — удивился Наботов.

— С чего взял? Она же замужем. У неё муж в промах. Щирый[2] бандера. Что я сумасшедший?

Наботов скривился.

— Да, ладно! Если бы не моя Натаха, я бы с Басовой замутил.

— Жениться тебе надо, — сказал я.

— Ага! На ком? Чтобы она на берегу хвостом крутила?

— На Ворсиной и женись. Вместе будете деньгу зашибать.

— Да, пи*длявая она, как магнитофон на девятнадцатой скорости. Её же хрен остановишь. Только и радости, что на вахту свалить.

— А так бы дружили домами…

— Ты так никого себе не присмотрел?

— Ну их. Проблем потом не оберёшься. Жене обязательно расскажут. Шила в мешке не утаишь.

— Ха-ха! Вот потому-то я и не женюсь! — Наботов поднял указательный палец вверх.

* * *

Наталья днём после обеда заходила ежедневно и я удивлялся своему «здешнему», кхм, здоровью. У неё была удивительно гладкая кожа везде. Говорила, что её с детства мать намазывала клубникой. Везде. Вот и выросла «ягодка». От неё я «здешний» и сбегал, потому, что наши отношения заходили всё дальше и дальше и могли вылиться в серьёзный скандал. А может даже и поножовщину. Видел я, как в конце рейса у мужиков крышу из-за женщин сносит. В том рейсе, да-а-а… Резали друг друга какой-то пром и Валерка Пак — старший электромеханик. Прямо в коридоре на палубе рядового состава устроили поножовщину. В нашей надстройке.

Тогда Валерке засадили нож под левую руку. Хорошо он успел уклониться, боксёр всё-таки, но косую мышцу нож пробил. Так даже и не узнал никто посторонний. В этом рейсе у второго крыша ехала. Профкомовцу не повезло. Сначала он в трюм упал, когда стоял у крышки на «вира-майна». На мешки с мукой правда упал. А потом он по заводу жену искать стал. Списали месяц как…

Вот и я «рвал», так сказать, «когти пока не поплохело, представляя, что если я так, то что остается делать жене в институтском коллективе, где так и кружат хищники? Красавица ведь она у меня. Начальником у неё сейчас тот ещё ловелас, проректор по хозяйственной работе Георгий Ким. Помнил я его по 'прошлым жизням». Часто судьба сводила. Ни одну красавицу не пропускал, женатых, не женатых. Ему разницы не было. Пользовался служебным положением, будь здоров. А мою пропустит? С какого?

Я мечтательно подумал о револьвере.

— Почувствую — завалю! — подумал я. — Проведу экспресс-допрос, завалю, разведусь и наймусь в Афганистан. Там как раз самый сенокос. В феврале на двадцать седьмом съезде КПСС Горбачёв сделал заявление о начале выработки плана поэтапного вывода войск. Но выведут войска только восемьдесят девятого. Уже поняли, что малыми группами воевать сподручнее. Спецназ ГРУ и КГБ, громит потихоньку душманов.

Я там был, мёд пиво пил. В одной из моих жизней. Да, не в одной, а в нескольких. Подсчитал. В ста сорока двух жизнях я, так или иначе, воевал в Афганистане. Да, я там каждую тропку и каждую сопку знаю. Знаю, где духи прячутся в подземельях, а где пакистанцы и британские спецназеры, скрывающиеся под «крышей» ЧВК, якобы охраняющих частных лиц и целые деревни. Зря я, что ли тело тренировал?

— Тьфу, млять! Не то это тело! — понял я. — Да-а-а… Это тело «сдохнет» на десятом километре. И донов нет!

— Чего нет? — спросил Наботов.

— Это я вслух, что ли произнёс? — удивился я.

— Ты в Афган, что ли надумал уйти? — спросил Наботов. — С ума сошёл? Думаешь, там тебе твоё каратэ пригодится? Там стрелять и таскать по горам оружие и боекомплект нужно. Лошадью там быть нужно. У нас тут в промах парнишка, оказывается есть. Первый помощник говорит, который Афган прошёл. Седой весь. По обстрел колона попала, а он под машиной просидел, когда она горела. Тело всё в ожогах. Я его тут в бане встретил. Так он в простыне парился, чтобы нас не смущать.

— Толик Тимофеев. Знаю такого. Комсомолец наш.

— Во-во. Там профессионалы сейчас воюют. Тебе до них, как до Луны боком. Хотел повоевать — шёл бы в военное училище. А так, ты кто по военной специальности?

— Специалист ГСМ…

— Ха! Тыловик! Но это с одной стороны, а с другой, так колонны бензовозов и горят в первую очередь. Объявили же, что выводить войска будут, а чтобы вывести, надо топливо завезти. Вот эти колонны душманы и станут караулить.

Наботов излагал мысли конкретно и очень разумно.

— Ну, да-а-а… Это в той жизни я фактически прошёл подготовку спецназа «Вымпел», выполнив все нормативы. Даже тринадцать прыжков с парашютом сделал. А в этой я никто и звать меня никак. И чтобы подготовиться самостоятельно нужен, как минимум год. Полноценный тренировочный год с лагерями, горной подготовкой и стрельбами. Ладно уж, Мишка, сиди на попе ровно.

Я вздохнул.

— Вздыхает он! Ты точно, Миха, долбанутый на своём каратэ! О жизни думай! Вот сейчас спишешься, как семью содержать будешь, квартиру, где возьмёшь. Вот о чём думать надо! А он об Афгане думает! Без тебя с ним разберутся.

— А ведь и верно! — подумал я. — Что это я? Остаточный эффект от прошлой жизни? Или просто если я грохну того типа, мне некуда больше будет податься? А я грохну? Обязательно грохну. Я так его и не грохнул ни в одной из своих жизней. И жену не бросил ни разу. Может сейчас? Что дал нам этот брак? Сплошные мучения и страдания детям. Лариса не была зайчиком-паинькой. Её неожиданные взбрыки разрушали и мою психику и психику детей и, в конце-концов, её психику тоже. Психику и сердце.

Ну промучаемся мы до конца своих дней, а зачем? Может не убивать его, а, наоборот, заставить его на ней женится. Может с ним у неё лучше жизнь получится? Я вода, она огонь. У нас с ней темпераменты е совпадают. И упёртые оба. Я, вроде пытался поддаваться, но ведь она просто подавляет инициативу. Одновременно сиди с ней рядом и чтобы деньги дома были. Сколько ругани будет из-за моих отлучек на дружину и субботники. Ради квартиры субботники и дружина. Мы так баллы зарабатывали. Кхм-кхм… Будем зарабатывать баллы для того, чтобы выйти в отряд строить Молодёжный жилой комплекс. И ведь построили же! Трёхкомнатную квартиру получили. Пришлось ей, конечно, одной вечерами быть, ну так не было другого выхода. И так с трудом в первый отряд вышел. Не… Во второй… Вот и думай голова. Но если оставлю её, и сам квартиру хрен получу, и они останутся с сыном в общежитии «Дальрыбвтуза», где нам комнату выделили. Да-а-а… Млять!

— Да это я так, про Афганистан думаю. Просто столько жизней положили, а за что?

— Интернациональный, сука, долг, хе-хе, — грустно «хохотнул» Наботов.

— Мне надо перестать срываться, — продолжил думать я.

Вид за иллюминатором, в смысле чернота, разбудили такие же чёрные мысли.

— Да как не срываться, когда в самый неожиданный момент, у неё какой-нибудь заворот мыслей. Безумство какое-то… Тьфу! Не-е-е… Надо делать квартиру в МЖК, а потом уходить. Двухкомнатных мало, может не достаться. Чтобы первым быть, надо так впахивать, что она повесится от одиночества. Я и так, кое как… Народ там землю рыл. Да и давно этот МЖК, оказывается. Уже года три как они по колхозам баллы зарабатывают. Грушевой у них верховодит из отдела кадров. А я и не знал. Только послезнание пробудило во мне эти мысли. Тут у нас на базе, кстати, Николай Якименко, в МЖК состоит. У него уже баллов столько, что он первым в отряд выйдет. И как мне надо херачить, чтобы их догнать, она думает?

— Ха! — усмехнулся я. — Она пока совсем о другом думает. Ни о каком МЖК. Какое МЖК. Нет для неё никакого МЖК. Думает, что муж её так и будет по морям ходить, а она, бедняжка, в общежитии жить. Бесперспективный у неё муженёк, да-а-а… Механик технологического оборудования на судах Владивостокской, млять, базы тралового, млять, и рефрижераторного, млять, флота, сука… Она же не знает, что я собираюсь сваливать из этой конторы и с морей в принципе.

Ту-то Ларису я в масле маслил, да и немного мысли ей подправил своей матрицей, а эта, как была взбалмашной, так и есть. Под стать своей фамилии. Да и родня у них… Все такие… Шлея под хвост попадёт и держите меня семеро. Любовь, будь она неладна. Проскочила молния, и пи*дец. Да-а-а… Вот пуля пролетела и ага… Вот пуля пролетела и товарищ мой упал. Э-э-э-х! Пи*дец ситуация! Не могу я бросать детей. Она сама без отца выросла и только в девять лет мать увидела по сути, когда приехала во Владивосток. Жила с бабушкой.

* * *

[1] История реальная. Взята из автобиографии автора.

[2] Щирый — настоящий.

Глава 5

И бабушка жила без дедушки, потому что, то ли тот её бросил, то ли она от него уехала, забрав дочь. И сейчас тёща гнобит отчиам, который поменял «зелёный Москвич» на чёрную Волгу и вынужден теперь зарабатывать на неё и на обстановку в новой четырёхкомнатной квартире. Сука! Гнобит, млять! За германский мебельный гарнитур, млять, гнобит! За то, что приёмная дочь ничего, кроме импортного шмутья не знала лет с пяти. А теперь уехал на заработки куда-то на севера и, типа, их бросил… Вот такая семейка…

— Что-то ты, Василич, молчаливый сегодня. Уже мыслями дома?

— Да-а-а, уж, — неясно выразился я, вздыхая.

Незаметно подошла вахта старпома, и я от греха подальше ретировался, спустившись в цех. Там шел процесс заморозки и тарирования, то есть — упаковки, рыбы. Стояла жуткая «запарильня».

— Как им самим дышится? — удивился я.

В слесарке на диванчике спал одинокий Панин. Значит Мостовой в своей каюте. Понятно. А мне, бедному крестьянину, куда податься? Вспомнил про бригадира, когда его увидел.

— Ахмед! — позвал я.

— Да, дарагой! — отозвался он. — Как настроение?

— Настроение рабочее. Хотел тебя попросить, чтобы твои ребята не учудили вдруг поломку шкафа.

— Что ты, дарагой! Я им вот как приказал, — он сжал пальцы и потряс правым кулаком.

— Ну, и хорошо.

— Ну, и хорошо, — сказал он и рассмеялся. — Эх! Жалко вина домашнего нет.

Я вспомнил, что он не лезгин, а осетин. С Северной Осетии он.

— У Коли Галушки ещё вино молдавское осталось. Он обещал бутылку. В подарок…

— Ух! Хороший подарок… От всего сердца подарок! У них тоже неплохое вино. Но наше лучше. Сладкое оно у них. Я пробовал. Но крепкое. Хорошее вино. Но наше лучше.

Я рассмеялся.

— Из винограда не может быть вино плохим. Другим — да, а плохим — нет.

— Павильно говоришь, дарагой. Как мой дед говоришь! Мудрый человек мой дед! И ты мудрый. Серёга говорил, ты что-то придумал для оттайки? Ходил, смотрел… Спашиваю, что смотришь? Он палец к губам прижал и говорит: 'Тихо! Молчи! Никому не говори! Василич рацуху придумал, скоро пара здесь совсем не будет. Так, да?

— Наверное. Придумал, да. Посмотрим, что получится. Только ты не говори не кому. Не надо. Пока. Надо сделать сначала, да? Потом говорить.

— Правильно говоришь! Снова мудро говоришь! Не ломались сегодня ещё!

— Тьфу-тьфу-тьфу! — ответил я, делая вид, что «сплёвываю» через левое плечо. — Ещё всякое может случиться.

Однако вахта прошла без происшествий, и я назло всем «врагам» в журнале написал только фразу: «Обслуживание работающих механизмов».

* * *

Этот вариант жизни был совершенно неправильным. Нельзя оставлять жену одну, тем более, такую ранимую, как моя, пережившую «тяжёлое детство». Надо было что угодно делать, но в море не идти. Пусть бы искали работу на берегу. Закоситьнадо было, короче. А я пошёл деньгу заколачивать, да-а-а…

И вот сейчас надо было ситуацию править. И не силовыми методами, плетью обуха не перешибить, а технично.

— Тебе сколько лет, Миша? — спросил я сам себя. — Двадцать пять? Не обольщайся! Тебе столько лет, сколько люди не живут. И ты тут будешь исполнять танец маленьких лебедей? Охренел, что ли на самом деле? Взбодри свою матрицу и хватит сопли жевать. Ты точно знаешь, что тебе надо. И начать надо с Натальи Басовой. Хрен с ней этой поджаркой из минтая под маринадом. Надо будет, я и сам приготовлю. Но второго раза быть не должно. Никакого ты права не имеешь предъявлять претензии жене, если сам пошёл налево.

Приняв душ, я не завалился спать, а пошёл в библиотеку и забрал все масляные краски, кисти, этюдник, пачку картона и три загрунтованных фабричных холста.

— Наташ, тут первый помощник меня работой загрузил к дню рождения Ильича, буду занят после обеда, — сказал я.

— Стендом займёшься сам? А что Сашка? Не сможет разве?

— Не, не стендом. Потом расскажу.

Оставив Наталью в раздумьях, я отнёс всё, что взял в фотолабораторию и направился к первому помощнику капитана Смирнову Николаю Петровичу. Отличный мужик, Николай Петрович. Пятьдесят годков ему уже стукнуло, а он всё в моря ходил и народ идеями Маркса, Энгельса, Ленина охмурял. Вот, меня, например… Но я ему благодарен. Перестройка, однако, давала перспективы и надежды. Вот я и повёлся. А не ради карьеры, как многие. За идею, мать её!

— Здрасте, Николай Петрович, — сказал я. — Разрешите с идеей к вам?

— Здравствуй, Миша. Что — то есть дельное сказать?

— Не только сказать, а предъявить!

— О как⁈ Предъявляй! Что это у тебя?

— А это вот как раз оно.

— Картина?

В руках я держал один из загрунтованных белилами холстов.

— Пока нет, но сейчас. Разрешите? Присядьте вот сюда.

Я усадил обомлевшего от наглости замполита на стул, сам сел напротив. Быстро, минуты за две, я набросал его портрет и предъявил для оценки.

— Хм! Однако! — выразил своё изумление замполит и нахмурился. — Это ведь точно я. Как на фотографии.

— Я предлагаю нарисовать портреты трёх передовиков производства и вывесить их на доске почёта. К двадцать второму апреля.

— Портрета? Маслом?

— Как раз успеют высохнуть.

— В смысле, э-э-э, за сколько же ты их нарисуешь? Масло долго сохнет. С месяц примерно. Хм! Дня за три и нарисую. Сутки мне на один хватит. Вот после своего дня рождения и нарисую. Числа двадцатого будут готовы и пусть сохнут.

— Кхм! Ты уверен, что справишься?

— Кхм! Уверен! Я для пробы ваш портрет сегодня напишу, разрешите?

— Кхм! Разрешаю! Кхм! Ну, ты, и удивил, Михаил Васильевич!

Я ушёл в свою каюту и приступил к росписи наброска.

Краски были «тяжеловатые», но я их разбавил и дело пошло быстрее. К вечеру портрет был готов. Я не особо старался над лицом, помня, что главное в портрете, это глаза и губы. На ужине, который я провёл в кают-компании, я сказал замполиту, что портрет вчерне готов и его можно посмотреть в фотолаборатории часов этак в девять вечера. Если что, пусть подходит.

Я, проведя прием вахты у сменного механика, прошёлся по заведованию, потрещал с Паниным, с токарем и поднялся в фотостудию, отданную мне под мои экзерсисы с фотографией.

Петрович пришёл тогда, когда я фактически закончил работу. Комнатка была маленькой и грязненькой, но замполит войти не побоялся, так как я поставил портрет лицом к двери.

— Вот это да! — вырвалось у него. — Вот это шедевр! Тебе выставляться надо, Михаил Васильевич.

— А то я не знаю, — чуть не сорвалось у меня с губ горделивое.

— Глаза-то, глаза! Ах ты разбойник! Поймал суть, поймал. Это же портрет Дориана Грэя! Подаришь?

— Безусловно, — согласился я. — Тогда мне бы холста и рамы сколотить. Плотника попросить надо. Грунт я сам наложу.

— Да. Плотник может. Он не раз это делал. Какие размеры?

— Сами определяйте. Но краски у нас немного.

— Краска у нас ещё есть, но ты прав. Большие портреты нам не нужны. Мы их потом передовикам и подарим.

— Правильно и рамки для портретов плотник пусть сделает. Не так же их вывешивать?

— Точно! Отличную ты идею придумал, Михаил Васильевич! Прекрасную! Партком одобрит!

* * *

И всё-таки я продолжал рефлексировать. И я вспомнил, что и в том теле я не очень-то был сдержан в эмоциях. Просто в том мире я попал в «рафинированное» положение. Всё у меня складывалось на изумление благоприятно. Хочешь — пирожное, хочешь — мороженное… Здоровья, как у деревенского дурачка, умище на десятерых, а то и больше. Но рефлексировал я и тогда. Почему задал я себе вопрос только сейчас. А как же прожитая «тысяча жизней»?

Хм! Подумал-подумал и пришёл к выводу, что рефлексирую я потому, что матрица «предка» то не прижилась. Э-э-э… Вернее — не стала доминирующей. Моя энергетическая матрица как была с рождения, так и оставалась до самой смерти доминантой. Поэтому я и не заметил изменений мировоззрения и поведения, когда перенёс ту матрицу в очередного бота.

Поэтому, Мишаня, у тебя не «тысячежизненный» опыт, а всего-то полуторный. Да, какой там полуторный? Половнный. Там двадцать пять и тут двадцать пять, Хм! Опять двадцать пять! Шутка, да-а-а… Юмор! А чужой опыт остаётся чужим, пока сам не пройдёшь чужой тропой. Которая тогда и станет твоей со всеми ямками и колдобинами. Это как знать, где на дороге ямы и поехать по ней на автомобиле. Хе-хе…

Вот и я теперь… Переживал, млять! Любовь ведь у нас с Ларисой. Единственная и неповторимая. Хотя, может я и накручиваю себя. Может память другой жизни что-то врёт? Не правильно интерпретирует. А может сказано было женой «то слово» с целью обидеть меня, разозлить, пробудить ко мне чувства к ней. Люди вообще склонны понимать друг друга на тридцать процентов максимум. Учёные утверждают. Потому нужно уточнять и уточнять сказанное.

Вон, как цветовосприятие у нас с Ларисой различается. Для меня оттенок синего, Для неё зелёного. Хотя там, да, есть зелёный, но не до такой же степени, чтобы быть им. Какого цвета облака, белого? А вот хрен там! Зелёного. Синего, розового, жёлтого. Да, какого угодно. Кто как видит. Аппарат-то у нас зрительный по разному настроен. Так и со вкусом, слухом и обонянием. Так из-за чего копья ломать?

Она говорит мне, когда лежала в больнице: Принеси синее платье в белый цветочек. Я два раза приносил и всё не те. Принёс ещё несколько. «Тем» оказалось платье где было три вида мелких цветочков, но доминировали синие. И что? Думаете она признала, что сама поставила «нереальные цели». Ни чуть. Словно и не заметила моего взгляда и вопроса: «Это синее с мелкими белыми цветочками?». Но ведь меня же обругали последними словами и обвинили в невнимании и в других смертных грехах. Да-а-а…

А потому, решил я в очередной раз, жизни и дальше унас мирноц не будет. Не смогу я перевоспитать, ни её, ни себя. Это предку, который «видел не только голых женщин, но даже женщин с начисто содранной кожей»[1], было глубоко безразлично, что о нём думают люди, а мне, ска, нет. Могу я переключить свою матрицу в другой режим мировосприятия, но это уже буду не я. Медитируй не медитируй, дзэн — состояние покоя, а где он в этой жизни покой? Может быть где-то высоко в горах? Ха-ха! Но не в нашем районе!

— Прорвёмся! — сказал я сам себе. — Не я первый, не я последний. Жизнь — испытание! У меня оно такое! А нервы надо лечить. И жене больше внимания уделять. Она — твоя роза, как у Экзюпери. Много роз на разных планетах, а у тебя одна. И на ней есть шипы, да… Но такова её природа. Нравятся розы, придётся полюбить и шипы. Или хотя бы привыкнуть. Ну, или не привыкнуть, так иметь ввиду, ха-ха…

* * *

Портрет маслом за один день нарисовать хоть и трудно, но возможно. Если имеешь большой опыт и обладаешь некоторыми секретиками. Я и имел, и обладал. Интернет, мать его, наше всё! Интернет и профессор рисования, да. Тем паче, что у меня теперь имелся и акрил. Он здесь есть и весьма ценится, раз замполит мне выдал огромную коробку с набором из сорока восьми оттенков, хранившуюся в его каюте.

— Мой-то пусть сохнет, а портреты передовиков могут и не успеть высохнуть. Я сам мазал в молодости. Да и сейчас всё намереваюсь, да начать не решаюсь.

— Вы его пока «лицом» вниз держите, чтобы не потёк. А то, пусть у меня полежит.

— Не… Покажу всем, чтобы не ерепенились.

Уже вечером, сидючи в слесарке, я услышал по «громкой связи» объявление: «Механику ТО Шелесту прибыть в диспетчерскую». Голос был голосом заведующего производством Кима Валерия Мироновича.

— Привет, — поздоровался он. — Удивил-удивил. Сколько в тебе талантов, однако! Хороший портрет! Мне такой нарисуешь!

— Обязательно! Только за особые деньги, Валерий Миронович!

Этого корейского «жида» надо было сразу ставить на место. Слишком уж он был хваткий и «до чужого добра жадный». Но мужик он был хороший. Мы с ним почти дружили, хоть он и был на десяток лет старше меня. Но ругались по производственным вопросам постоянно. Из-за умышленных поломок и выхода из строя оборудования. Он вешал свои проблемы на «смежные» службы весьма умеючи и агрессивно, не взирая на лица.

— Сколько с замполита взял?

— Пока ни сколько, но обязательно возьму. Любая работа должна быть оплачена, а тем более хорошая. Социализм, однако.

— Чувствуется партийная жилка! Молодец, Михаил. О цене сговоримся.

— Однозначно! Выбрали кого поощрять будем?

— Выбрали. Вот фамилия. Но он работает в другой смене.

— Да, всё равно. Мои и без меня справятся, если что. Мне то много не надо. Часок посидит, а дальше я сам.

— Прямо вот так, по памяти?

Я кивнул.

— Вот и Петрович удивился, что не позировал тебе. Говорит, карандашом почиркал и ушёл. Тебе это так легко?

— Всё более-менее легко, если знаешь и умеешь, — неопределённо выразился я.

— Ну да, ну да… У меня вот никак не получаются удары ногами. Бокс забирает всё.

— А вы освой те нижние удары, по ногам. По голени, по колену, по бедру.

— Это как?

Я оглянулся по сторонам. Никого рядом небыло.

— Встаньте.

Он встал и вышел из-за стола.

Я ткнул его носком сапога под коленную чашечку.

— Оп! — он дёрнулся.

— Я не ударю, — покрутил головой я и наметил удар в точку «сан-ри» (с внешней стороны ноги ниже колена). А потом сразу останавливающий удар в переднюю част бедра подошвой сапога.

— Мае, йоко, маваси. Все можно бить низко. Очень эффективные удары. С подшагом в колено, а потом двоечка.

Он дёрнул ногой в мою сторону. Я отблокировал подъёмом колена. Он пробил двойку. Я машинально отработал блоки кистью одной руки: суто и учи ребром ладони по мышцам.

— Больно, млять! — отдёрнул он руки. — Как у тебя так быстро получается? Или я медленно бью?

— Хороший у вас удар. Просто я быстрее реагирую.

— А ну, я троечку, — сказал он и выдал серию: левый, правый, левый. Последний левый даже быстрее чем первый, правый был короткой обманкой. Пэтому, я принял его третий удар правой рукой и ответил одновременно с блоком своей левой ему в бороду. Наметил, да. А потом провёл свою любимую серию: корпус, печень, апперкот в бороду. Всё с блокировками свободной рукой.

— Ты как-то по-другому стал работать. Или мы давно с тобой не спарринговали?

— Давненько да.

— Ты сейчас, как Коля Дёмин работаешь. У него же вин-чунь, да? Вроде как. Брюс Ли…

— В бою не до длинных форм. Классика каратэ — это школа. База, так сказать. Бой — совсем другое. Другие скорости. Другие положения тела. Винь-чунь ближе к реальному бою, но не даёт тренировки мощного удара. А Шотокан показывает, как правильно работать всем телом.

— Ну, ты становишься настоящим мастером.

— Скажете тоже, — «заскромничал» я.

Мне не казалось, что моя техника, вернее, — техника этого тела, достигла хотя бы той степени мастерства, которое было в том мире. Ну ничего-ничего…

Такие же фамилии мне дали все судовые службы. Плотник не торопился с подрамниками, так как я его об этом попросил. Мы с Володей были в приятельских отношениях. Он вёл себя немного странновато, но парнем был простым и добрым.

Свою вторую ночь в этом мире практически полностью провёл на волейбольной площадке, отрабатывая комплекс за комплексом, связку за связкой, подход за подходом на отжимание, на приседание, на прыжки со скакалкой, на разбивание изогнутых бочоночных досок — клёпок. Очень крепкие они были, и две разбить у меня никак не получалось. Вот тебе и мастер… Но и хорошо! Есть куда расти «над собой».

На следующий день я тоже мягко и технично, как колобок, ушёл, хе-хе, от Натальи. Глядя на неё, у меня создавалось такое впечатление, что она точно намеревалась меня присвоить. Создать конфликтную ситуацию, развести меня с женой и женить на себе. Такие события были вполне вероятны, потому что я чувствовал, что начинал к ней привыкать. И к морям привыкать. Удобно, чо… На работу добираться на общественном транспорте не надо. Кормят, обстирывают, и красивая женщина под боком. Очень удобно. Ещё несколько месяцев и я бы конкретно залип.

* * *

[1] Как Воланд в Мастере и Маргарите', по словам Азазелло.

Глава 6

И «здешний» я это почувствовал. Почувствовал и решил бежать «без оглядки» из этих «райских кущей», не желая вкушать плодов древа познания добра и зла. А может быть, наоборот, вкусив и осознав глубину своего падения? Не знаю. Только в «ночь перед рождеством» настроение у меня было мерзопакостнейшее.

Однако, подготовка к событию шла полным ходом и это как-то отвлекало меня от смурных мыслей. В попавший в прилов осьминог, достался нам и Мостовой им занимался самостоятельно, отбивая его и жаря с луком. Мы с Лёхой-фаршевиком хорошенечко отжали, очистили и замесили фарш, заморозив и отложив партию «для себя». Ну и для котлет с лучком и свининкой замесили с Паниным, да нажарили их от души. Штук сто, наверное.

Часть нашего цеха была отгорожена пустыми противнями, уложенными стопками, и там у нас стояла самодельная электрическая печь, собранная из огнеупорных кирпичей и нихромовой спирали. Вт там мы и «пи*допарили», как выражался Мостовой. Он был великий искусник составлять сложные и оригинальные словоформы. В основном матерные.

Часам к четырём в принципе всё было готово к торжеству и мы решили испить кофею, а для этого надо было вскипятить воды. А банку мы для чего-то приспособили.

— Принеси, Михал Василич, баночку. Знаю у тебя есть.

— Одномоментно, Сергей Викторович.

Моё чувство благодарности и к Сергею, и к Виктору, не имело границ и я, переполненный благодатью, рванул по трапу в каюту. Сергеича в каюте не оказалось. Он, в последнее время, ночевал у «своей» жены. Открыв холодильник и достав банку с холодной водой, я вылил её, чтобы не нести и не пролить случайно. Вылил в раковину и почувствовал аромат самогона. Понюхал банку. Точно «он». C₂H₅OH, млять.

— Это пи*дец, — сказал я мысленно. — Они меня не поймут.

Я представлял как я сейчас скажу, что вылил в раковину три литра самогона и их лица. Сука! И ведь помнил же эту историю из своих прежних жизней! Сука! И вдруг, как сквозняком выдуло! Бесы! Бесы вокруг!

— Э-э-э… Я вылил в раковину самогон, — сказал я вздыхая.

Мостовой добро улыбнулся.

— Не шути так, Михал Васильевич, — пробасил Мостовой и режукторные звёздочки, висяшие на проволоке, звякнули, резонируя.

Его улыбка походила на улыбку белой акулы. Последнее, что видит в своей жизни дайвер.

— Вот, понюхай, — я протянул банку.

Мостовой сунул в неё нос и поднял на меня быстро-быстро моргающие глаза. Я пожал плечами.

— Думал, что вода, а это «он».

Виктор тоже понюхал и так жалостливо посмотрел на меня, что я чуть не расплакался.

— Пи*дец! — сказал он.

— Надо найти, Василич! — спокойно проговорил Мостовой.

— Где? — вздохнул я. — Ночь, магазины закрыты.

Мостовой тоже вздохнул.

— К штурманам иди, пусть по флоту клич кинут. Ножи продадим.

— Логично, — согласился я и скачками понёсся на мостик, моля бога, чтобы старпом спал. Бог услышал мольбу страждущего. Без этих трёх литров получалось в обрез. А что это за праздник, когда приходится считатть каждую каплю выпивки.

Четвёртый помощник удивился, но тему просёк моментально и, взяв телефон рации. Всем-всем по добытчикам. Первые в очереди те, у кого на борту имеется огненная вода. Повторяю! С огненной водой прошу сразу к борту.

Я продал два своих ножа, получив за них ящик водки. За один нож шесть бутылок не отдавали. Да и хрен с ними. Ещё сделаю.

Праздновали, отдохнувши, после обеда. И отметили день рождения хорошо. Не громко играл магнитофон, гости расселись, кто где смог. Было тесновато, но не до жиру, как говорится. Да и на вахту нужно было в ночь, а потому многие не засиживались. Однако, не всё коту масленица, да-а-а.

— Ты стал другой, — сказала Наталья, когда часов в пять мы остались одни.

— Другой? Вряд ли, — сказал я. — Домой еду. Надо от тебя отвыкать. А то, представляешь, какой я домой возвращусь. Выжатый, как лимон.

Девушка поджала губы, прищурилась и прошипела.

— Значит то, что между нами, не считается?

Я сделал озабоченный вид и скривился.

— Что-то меня подташнивает, Наташа. Давай выйдем на воздух.

— Сам выходи! Ещё не хватало, чтобы нас увидели вдвоём. Ты уедешь, а мне как дальше жить? Мы ведь с моим и не живём вместе. Он на диване спит, или со своими мужиками в каюте.

— Наташ, ей богу не в моготу.

— Какой ты всё-таки, сволочь.

— Ну, вот, приехали, — печально выдал я, надевая куртку и показывая ей взглядом «на выход».

— Сволочь-сволочь! Конечно сволочь! — мысленно согласился я, запирая дверь каюты.

* * *

Пролетел в писании портретов март. Акриловой краски едва хватило. Портретов оказалось шесть. Ну и руководство озадачилось личными «парсунами», как называли потреты в старину. А их было: капитан, старпом, завпроизводством, главмех, главный дизельный, старший рефмеханик, главный технолог, химик, медик, и боцман. А, да! И мой старший. Пришлось замполиту выдавать второй ящик акриловой краски. Да мне что… Сиди, пиши, руку набивай.

Сидел, писал, набивал. Мостового нарисовал, Панина, Лёху-фаршевика. Жену Мостового — Ленку. Басову Наталью. Зачем обижать девушку? Ведь не виноватая она, что я «сам к ней пришёл»? Хотя было наоборот… Бригадира Ахмеда нарисовал. Это всё без воздмездно. На память, так сказать. Но упросили нарисовать портрет за деньги. Завмагша упросила. Аж триста рублей сулила.

Но я спросил нет ли у неё в магазине чего-нибудь дефицитного. Оказалось, есть японские джинсовые костюмы, «как раз на меня». И всего за сто рублей. М видоемагнитофон «Электроника» с кассетами.

— О, как! — удивился я. — Марина Ивановна я вас в полный рост нарисую в королевском обличии, как Екатерину Вторую. Если вы мне дадите два костюма джинсовых и продадите видик.

— Чего продам? Видак?

Я махнул рукой.

— Пусть будет видак!

— А королевой, это как? — зарделась Марина Ивановна.

— В шикарном платье и с короной.

— Я согласная, — сказала она потупившись.

Так я приобрёл желанные вещи и славу эротомана. Марина Ивановна вышла такой соблазнительной, у неё были такие томные глаза и призывно улыбчивые губы, что ко мне вереницы потянулись женщины. Что удивительно, Марина Ивановна, до селе женщина, прямо скажем, не улыбчивая, расцвела, как чайная роза.

Женщин я просил приходить с мужьями. По понятным причинам, да.

В итоге у меня образовалась приличная сумма сверхтрудовых доходов, размером почти в три тысячи рублей. С Мироныча я денег не взял. Ну его! У нас с ним ещё много чего впереди.

Тренироваться стали с Дёминым Николаем. Мы и раньше с ним занимались, но он практиковал стиль Брюса Ли, будучи его диким поклонником, а я каратэ. И он был быстрый, как дикий кот. Сейчас я его перебивал и он был очень сольно удивлён переменами, случившимися со мной. Вот он был, точно, очень близок к моему разоблачению. Потому, что не может человек мгновенно изменить своё тело и повадки, а я смог. Он долго ничего не говорил, пропуская и пропуская от меня удары и натыкаясь на мою защиту, а потом перестал со мной общаться. Он просто избегал меня. Я не стал его преследовать.

Через пару недель он снова пришёл на волейбольную площадку и в конце тренировки предложил спарринг «по-настоящему», в полный контакт. Я предложил позвать секундантов-свидетелей: Валеру Пака и его электриков, сославшись на непредсказуемость последствий такого поединка. Он их позвал.

Николай был очень быстрым. Наверное — быстрее Канадзавы. Наверное, таким же быстрым, как и Брюс Ли. И мне с ним было бы сложно соперничать, если бы не моя техника. У Николая был очень малый арсенал. У меня огромный. Моя мясорубка рубила его руки и ноги только треск стоял. Но я не бил его по суставам, только намечал. Потом я всё-таки использовал брешь в его скупой винь-чуневской защите и пробил ему печень. Ему, разряднику по боксу, не удалось отскочить. Я поймал его на противоходе.

Валера Пак добросовестно отсчитал до десяти, сказал аут и сунул Дёмину ватку с нашатырём, хотя тот не терял сознание.

— Взбодрись-взбодрись, — призывал он Дёмина.

Тот лежал подтянув ноги к животу.

— Пройдёт само, — сказал я. — Отпустит.

— Я знаю. Тот не боксёр, кто не чувствовал свою печень.

— Это — да.

— Ловко ты его на себя вытянул. И таким длинным крюком, да с уклоном вправо и нырком, уходя от серии… Это нечто. Красиво. Раньше у тебя как-то всё не по настоящему было, правильно Коля говорит.

— Так, кхэ, не просил никто, — усмехнулся я.

Валера уважительно посмотрел на меня.

— По тебе и не скажешь.

— Но я ведь тебя и раньше переигрывал.

— Хе! Так мы же не били по настоящему. Перчатки боксёрские ты не любишь, А как по тебе ударишь?

— Хочешь попробовать? — усмехнулся я. — Выходи в круг. Я сегодня добрый.

— А что? И выйду! — сказал Валера. — Какой боксёр откажется подраться?

— Полный контакт? — спросил я.

— Полный, да.

— Драка?

— Да!

— Отлично, — сказал я, — Лови.

Я ударил ему лоукик в бедро левой ноги. Почти в переднюю часть.

— Мля-я-я-ть, — заорал он, как мартовский кот. — Нельзя по ногам!

— Кто сказал? — улыбнулся я. — Это не бокс, Валера, а каратэ.

— Давай дальше, — хмуро бросил он.

Дёмин уже отошёл и сидел на палубе, глядя на наш «спарринг».

— Я тебе сейчас отсушу ещё одну ногу, или эту доканаю, и потом настучу по печени. По лицу бить не буду. Оно тебе надо с разбитым лицом ходить? Подержи досочку лучше.

Я поднял клёпку и показал, как держать. Потанцевал и с подскока ударил левым боковым перевёрутым кулаком. Клёпка только хрустнула. Взял другую.

— Можешь двигаться. Только вертикально держи. Хотя… Пофигу!

Потанцевал. Бахнул, сломал.

— Впечатляет, — сказал Дёмин. — Стоячую я ломаю, но прямым ударом. Боковым промазываю. Узкая.

— Ты как? — спросил я.

— Печень на месте, — улыбнулся Дёмин. — Отпусило. Как я тебя промухал. Что-то ты слишком быстрый стал.

— У тебя учусь, — соврал я.

— Ага-ага. Ври больше. Смотрю ты свою связку блоков наработал до автоматизма. Твои руки словно сами по себе работают. Тоже займусь.

— У него, сука, такие экономные движения. Экономные и быстрые. Казалось, что ты его вот-вот достанешь.

— Руки отбил, пи*дец, — поморщился Дёмин.

Я, кстати, вспомнил, что ещё один такой же, как у Генки, револьвер, я увижу у Дёмина в девяносто шестом году. Значит у Фёдорыча — точно «железный поток».

У Дёмина была кличка — йог. Он, и вправду, практиковал йогу на очень неплохом уровне. Он был, как йог, поджар, высок, строен и курил марихуану, пытаясь достигнуть изменённого состояния разума. И в этом состоянии тренировался. У него не плохо получалось, но я такие эксперименты над сознанием не принимал и в этом наши пути расходились. Но он, как и я, был повёрнут на каратэ в своём его понимании. И в этом мы сходились и на этой почве дружили.

Оказалось, что мы выросли в одном районе и однажды, целый год, жили «дом в дом». Николай был старше меня года на четыре и конечно мы бы с ним не подружились бы тогда, даже если бы и встретились. Мне тогда было девять лет и мы снимали квартиру у семьи, где мать лечилась в ЛТП, муж пил беспросветно, дочь-восьмиклассница злоупотребляла тоже. Да и ребятня во дворе мало чем отличалась от неё, а их родители от этой семьи.

А Дёмин работал в РМУ, там, где Генка работал машинистом. Вот и увидел, наверное. Не серьёзный какой-то был Генка. Странный типок.

При вспоминании раннего детство постоянно на ум приходят строчки из песни «Я начал жить в трущобах городских».[1] Благодарю Бога, что отец получил квартиру и мы переехали на Бухту Тихую. Я потом встречался с Николаем в девяностые и вынуждено познакомился с его приятелями, жившими в его дворе. Это была настоящая организованная преступная группировка. И Дёмин был у них за старшего. Убили его. Даже с тем револьвером. У кого-то тоже такой же нашёлся. Вот и думай, нужен мне в этой жизни револьвер? В той пригодился, а в этой? Думаю…

* * *

«Лауреаты» судовой «Ленинской премии» светились и пыжились от гордости, то и дело проходя мимо портретов. Всем очень моя идея понравилась. Многие сожалели, что я раскрыл свой талант так поздно и скоро списываюсь. Меня и так-то многие знали, комсорг всё-таки, а тут здоровались буквально все. Как, ска, с деревенским гармонистом или киномехаником, у которого буквально каждый спрашивает, когда привезут новую кинокартину.

Но ничего, прошёл и апрель и, я третьего мая ждал СТР, который возвращался во Владивосток и сдав рыбу, забирал меня. Фёдорыч даже не удивился моему точному предсказанию даты моего отъезда. Он и после объявления об аварии на Чернобльской атомной станции смотрел на меня, как на «Мессию». Он просто как-то пришёл ко мне в каюту и выложил свёрток, который попросил развернуть при нём.

В свёртке оказался пистолет, похожий на «ТТ», но не «ТТ». И три ствола с разным диаметром.

— Ствол быстросъёмный. Можно быстро заменить на другой. Отработал цель и ствол выбросил.

Фёдорыч сказал, то что сказал, так буднично, словно мы обсуждаем мою рацуху.

— Всего тут три варианта стволов: под патрон 9 на 18 миллиметров, это — от пистолета Макарова, или 9 на 19 миллиметров, это под Люгер и под 7,62 на 25 миллиметров, это ТТ. Последних на складах дохринища и если, как ты говоришь, в стране начнётся хаос, затариться патронами можно будет легко. Понятно?

— Понятно.

— Магазин вмещает восемнадцать патронов 7,62 и пятнадцать девятимиллиметровых. Стволы сделаны из специальной оружейной стали. С собой привёз. Да и… Короче, есть поставки. Так что не вклинит, не бойся. Я на оружейном заводе ведь до Маяка работал. Пытался скрыться тут от деловых и расписных, да всё равно нашли. Ну, да это к делу не относится. Таких стволов ни у кого нет. Имей ввиду. Это моя личная разработка. И я про неё никому не рассказывал. Так, что, если не сдашь, на меня не выйдут.

— Постараюсь. Если пытать не будут или болталку не вколят.

— Что за болталка?

— Сыворотка правды. Говорят, есть такая.

— Говорят есть, — вздохнул Фёдорыч.

— Сколько с меня?

Токарь покрутил головой.

— Сестра и жена с детьми сейчас в Донецке. Благодаря тебе. Какие деньги? Век не расплачусь.

— Ха-ха! Постараюсь не докучать.

— Хм! Не отказываешься значит от должника?

Фёдорыч грустно улыбнулся.

— Дураком надо быть, чтобы отказаться от такого предложения.

— Тёртый ты калач, как я погляжу, Василич, а лошок-лошком поначалу выглядел.

Я пожал плечами, а третьего числа сошёл с плавбазы на СТР и через пять дней был уже дома.

Груз у меня с собой был солидный, но пришвартовались мы в Диамидовсом судоремонтном заводе, куда я вызвал такси и уже в семь часов вечера стучался в дверь общажной комнаты, куда мы с Ларисой переехали ещё в октябре, сбежав от тёщи с тестем и младшего шестилетнего Ларисыного брата Тимура, которому постоянно доставалось из-за нашего Серёжки. Была там ещё и тринадцатилетняя сестра Ларисына. То есть, у тёщи своих хлопот был полон рот, вот мы её и пожалели, съехав. И теперь «вот он я привет войска». Нарисовался дома хрен сотрёшь.

* * *

— Что за хрень, Лариса?

— Я не могу с тобой спать! Ты какой-то другой! Я тебя стесняюсь!

— Это я другой⁈ — спросил я. — Это ты — другая. Попробовала кого-то ещё?

— Не говори ерунды! Но ты не понимаешь, что такое жить красивой женщине без мужа! Тебя долго не было! Знаешь, как это трудно, когда рядом мужчины нет⁈

Я хотел сказать, что знаю, но язык не повернулся.

— Ты, будто, там себе никого не нашёл?

— Постой ка, постой ка… Что значит: «ты будто там себе никого не нашёл?» А ты, будто бы, нашла?

— Никого я не нашла. Хотя крутились всякие. Особенно на праздниках. Новый год вон праздновали. Сколько их было пьяных, а тебя не было! Приставали между прочим! Зажимали! Даже целоваться лезли! Один там был такой, Сашенька…

* * *

[1] https://rutube.ru/video/295c3432b604829cfb26bcfb2858d12a/?r=plwd

Глава 7

— Ты долбанулась? — спросил я. — Съешь лимон! Я же тебе и ему головы пооткручиваю.

— Не открутишь. Он тоже каратист!

— Охренеть! — воскликнул я и рухнул на тахту «Ладогу» лицом вниз, ударив по ней и телом и кулаками. «Ладога» всхлипнула и у неё подломились ножки. Пришлось подняться. Слёз не было, но видимо моё лицо было настолько ужасным, что жена встала на Ладоге и, держа подушку прижатой к животу, прислонилась спиной к стенке.

— Да, шучу я! — крикнула она. — Совсем с ума сошёл⁈

— Ни хрена себе, шуточки! Дошутишься сейчас у меня!

Я схватил куртку и вышел в коридор общаги, а потом на улицу.

Семейная жизнь трещала по швам. Отношения не налаживались. Перед моими глазами всплывала то Наталья, то процесс соития моей жены с кем-то ещё. Млять! Как я страдал и как я хотел удавить того себя «здешнего», который допустил срыв. Говорил же я себе, когда уходил в море. Если я вытерплю, значит и жена вытерпит. А я, сука, не вытерпел, Значит и она… Эта мысль разрывала мозг и разъедала сердце. И ведь были же жизни в которых я спокойно справился с одиночеством и жизнь наша с Ларисой не отяготилась этими разборками. Зачем мне ещё и эти «тёрки»? И так их у нас было и будет в семейной жизни предостаточно. Если я всё-таки не решусь уйти. Я-то точно не пропаду, а они? А почему они должны пропасть, если я не пропаду?

Прошла неделя, моего нахождения на берегу. Мне дали отпуск и зарплату за рейс. Две тысячи с копейками. Хреновая зарплата. Всего по триста рублей получилось, примерно, в месяц. Но ивасёвая путина была не очень: за ивасём гонялись по всем Южным Курилам, и минтаевая тоже не сложилась.

— Так лучше на берегу работать, — сказал тесть, прибывший с северов на побывку. — Если бы хоть за кордон ходить, было бы за что семье страдать. А такие рубли можно и здесь заработать.

— Согласен, — сказал я. — Ищу работу, где квартиру дают.

— И такая есть? — удивился тесть. — Я десять лет в Турнифе стоял. И если бы не подарки, ещё бы без квартиры были.

Примерно зная будущее, я не форсировал события, опасаясь его изменения. В комитет ВЛКСМ я не пошёл. Что мне идти, если я сдал дела Басовой? Поехал к Городецкому Александру, своему тренеру по каратэ и теперь по тайцзицюань, где должен встретиться с Антоненко, который мне должен рассказать про МЖК. И ходил на тренировки понедельник, среда, пятница, что возмутило Ларису. Де, только пишёл домой, уже где-то пропадает вечерами. Не расскажешь же ей, что не помню когда, но встреча в Антоненко должна состоятся.

Можно было бы просто пойти к Грушевому и расспросить его про МЖК, но что-то меня останавливало. Имея перед собой чужой опыт проживания множества жизней, я чувствовал, что в жизни нет случайных встреч и событий. Всё закономерно. С Антоненко мы потом стали приятелями и он поспособствовал моему выходу в строительный отряд, проголосовав за меня. А если я пойду другим путём? С Грушевым я и так познакомлюсь и сойдусь, а вот сойдусь ли с Антоненко, если не он завербует меня в поредевшие ряды будущих строителей Молодёжного жилого комплекса? Сомневаюсь-сомневаюсь.

Попытался увлечь Ларису оздоровительной китайской гимнастикой, но она высмеяла нас, «ползающих» по площадке возле школы, «словно в штаны наложили». Она порой не выбирала выражения и это меня сильно обижало. Я удивлялся себе, но понимал, что до «предка», прожившего тысячу жизней, мне далеко, как до Луны или до Альфы Центара. Слаб я был психически перед своей Ларисой. Побеждала она меня по всем параметрам бия без правил и без предупреждения. Да-а-а… Но я терпел, понимая, что не я один проживал эту жизнь. Значит, справиться с ситуацией можно и нужно. Надо просто знать цели и расти над собой. Сколько раз я повторял эту фразу, и сосчитать было невозможно. Расти над собой. Расти над собой. Расти над собой. Расти…

* * *

— Хочу посоветоваться, жена.

Я, вернулся в нашу комнату после пробежки вверх на сопку, зарядки на школьном стадионе и утреннего душа. Душевая в общежитии находилась на первом этаже, если что, а мы жили на пятом в угловой комнате двадцати квадратных метров площадью. Поэтому я на вахте оставил сумку с полотенцем, халатом и резиновыми советскими тапками с резинкой между пальцами и тонкой подошвой.

— О чём посоветоваться? — спросила она. — Серёжа, иди в коридор погуляй.

— Сегодня ругаться, я надеюсь, мы не будем. Посоветоваться надо о том, как жить дальше. У меня есть предложения.

Жена стояла с полотенцем в руках. Мыла посуду. В глазах у неё мелькнула тревога, но моментально прошла. Тонкие брови сдвинулись в центр, потом разошлись, и её лицо перестало выражать обеспокоенность.

— Бессмертная она, что ли? — подумал я.

— Советуйся.

— Хочу предложить план действий на несколько лет вперёд. Спланировать, так сказать, семейную жизнь…

— Предлагай, — она присела на табуретку, стоящую на четырёх металлических ножках.

— Хм! Предлагаю.

Я встал к окну спиной. Теперь на жену падал и яркий свет взошедшего солнца и моя тень.

— М-м-м… Мы сейчас живём в общежитии. Хотела бы ты, через, м-м-м, три года жить в новой трёхкомнатной квартире?

— Хм! — снова нахмурилась жена, не понимая, куда я клоню. — Конечно хотела бы.

— То есть — да?

— Да.

— Хорошо. А хотела бы ты, чтобы я работал на берегу и приносил тебе зарплату в пятьсот рублей?

— Что ты задаёшь глупые вопросы? Конечно!

— То есть — да?

— Ну, да!

— А хотела бы ты, чтобы лет через десять мы иметь миллион рублей и смогли бы построить себе загородный дом?

— Ой! Не говори ерунды! Я думала, ты серьёзно, а ты глупости всякие…

Лариса скептически сморщилась.

— Это вполне возможное развитие событий в случае выполнения некоторых условий.

— Каких таких условий?

— Ты просто скажи да, или нет, и я тебе расскажу, что это за условия.

— Ну, да, да, хотела бы, — усмехнулась жена.

— Значит — да, — покивал я головой. — Отлично! А теперь я скажу, что для этого нужно будет сделать, и мы с тобой обсудим, готовы ли мы идти путём для достижения этих целей.

Помолчав я начал.

— Саша Городецкий мне сказал, что к нему на секцию ходит один человек из нашего ВБТРФ который рассказывал ему про молодёжный жилищный кооператив. Я тогда спросил его, где бы такую работу найти, чтобы квартиру сразу давали. Саша сказал, что в ЖЭКе дают служебную. Он сейчас плотником. Вот я и хожу на тренировки, чтобы застать этого парня. Хочу узнать про кооператив. Может быть, получится вступить. Городецкий сказал, что тот парень говорил, что дом уже вот-вот будут строить на Сабанеева. Вон там…

Я ткнул пальцем на ту сопку, куда сегодня бегал.

— Начнут дом строить через два года, через год сдадут.

— Это ерунда какая-то! — покрутила головой жена. — Глупости всё это!

Я пожал плечами.

— Саша сказал, что этот Дима сказал ему, что это молодёжная перестроечная инициатива. В Свердловске уже построен целый комплекс зданий с театрами, садиками и магазинами. С восьмидесятого года они начали строить. А в восемьдесят пятом этот комплекс удостоен премии Ленинского комсомола. Я читал в газете про это и наш комсомолец Коля Якименко подтвердил, что и в ВБТРФ есть такое движение. Но он толком о нём рассказать ничего не смог. Не говорун он. Говорил, что уже три года зарабатывают какие-то очки на субботниках.

— В Свердловске? Показывали что-то по телевизору, — задумалась Лариса. — Субботники? Очки? Детский сад какой-то? Почему просто не построить дом?

— Некому строить. Строителей не хватает. А кое-где и строительных материалов. Панелей, например.

— Хм! И откуда, тогда, они возьмутся? — скептически скривилась жена.

— Во-о-о-т. В этом и есть секрет. Когда будет готов проект и согласовано место строительства, в строительный отряд выйдут те, кто победит в соревновании и, работая сверхурочно, будут выпускать дополнительные панели. Из них и будет построен дом. Проект уже проходит согласование.

Жена задумалась, а я, по сути, уже всё сказал. Хм! По первой части своих предложений, да.

— Ну? И что тут советоваться? Надо вступать в кооператив!

Я посмотрел на жену с вопросом на лице.

— Э-э-э… Ты, наверное не расслышала или не поняла, что нужно будет бороться за выход в отряд. Они уже три года очки набирают, Коля Якименко сказал, что у него несколько тысяч баллов. А очки они зарабатывают на субботниках и на выходах в дружину.

— Ну, так ходи на субботники и в дружину! Не переломишься! За трёхкомнатную квартиру через три года можно и потерпеть.

— Это значит, что я буду уходить из дома и ты будешь одна.

— Ночевать дома будешь? — хмуро спросила жена.

— Наверное, — пожал плечами я.

— Ну, так и потерплю, — буркнула она. — Больше терпела. И не за квартиру.

Я не стал развивать философию про то, что всё в этом мире закономерно и что если бы не Коля…

— Не надо сбивать темп, — подумал я. — и размазывать смысл.

— Ну, а как ты заработаешь пятьсот рублей и когда? — спросила жена.

— В ноябре разрешат индивидуальную трудовую деятельность и можно будет в свободное от основной работы время заниматься предпринимательством. Вот я и стану крутить у нас в общаге внизу разные фильмы по телевизору. С видеомагнитофона.

— Мультики эти, что ли? — впервые за разговор улыбнулась Лариса. — Про Тома и Джерри? Смешные. Серёже нравятся. За деньги, что ли?

Она вдруг погасла.

— Неудобно, как-то, за такое деньги брать.

— А в кинотеатре?

— Ну-у-у… То — кинотеатр.

— И это будет частный кинотеатр. Их дофига откроется. В каждом подвале.

— Детишки общажные уже все пересмотрели.

— Детям — бесплатно. Они по двадцать раз будут одно и то же смотреть. И другие фильмы крутить будем. Нужно на барахолку сходить. Один парень с плавбазы дал мне адрес, где можно купить видеокассеты. Олег Пармёнов. Я у него записи брал для танцев. Рубль с носа за сеанс. Три сеанса. Вот и прибавка к зарплате. Ну, минус аренда, понятно. С ближайших домов приходить будут.

— Всё равно неудобно, как-то.

— Всё течёт, лариса, всё меняется. Перестройка! Горбачёв слышала, чтоговорит. Что мы сами себя должны обеспечивать и товарами, и услугами. Целый закон разрешающий такую деятельность выйдет! Закон!

Я поднял указательный палец вверх.

— Наша партия — наш рулевой требует от инициативы снизу. Вот мы и станем передовиками капиталистического труда. Дивергенция!

— Что это такое?

— Берут у капитализма лучшее. Не успевает государство обеспечивать граждан тем, что положено им по труду. Труда много, зарплаты высокие, а дать не чего. Вот и разрешат одежду шить, обувь, фотографии всякие делать, фермерские хозяйства… Как то так. Мы же не готовы фермерством заниматься? Свинок, корочек разводить?

— Не-не, — замахала руками жена. — Мне в детстве кроликов хватило. У бабушки… Как она их на базар носила ободранных. Бр-р-р…

— Вот где соль ей проблемы, — подумал я. — Бедный ребёнок! Одна с бабушкой, которая забивает кроликов и носит их на базар. Кроликов, млять, — милейших животных. Тут у любого ребёнка крыша съедет. Не каждый взрослый выдержит живодёрню, да-а-а…

— Ну, так и вот! Будем зарабатывать деньги чистым искусством.

Лариса улыбнулась.

— Откуда ты знаешь про закон? Его же ещё нет.

— Первый помощник капитана говорил, — соврал я. — Я для того и купил видик.

За полторы тысячи рублей купил, между прочим. Двести рублей переплатил. Рыбкооповский был у нас на судне магазин. Такая цена у видика была. В «обычном» магазине он стоил тысячу триста. Но его там хрен купишь, да. Но жене сказал, что за пятьсот.

— Ну, ладно, — пожала плечами жена. — А про домик за городом.

— Хе! Ты согласна на домик?

— Согласна.

— Крутиться придётся. Деньги под лежачий камень не текут. Деньги мимо стоячего камня текут. Буду пахать, как лошадь. Будет у нас и миллион. Ты готова к такому раскладу?

— Главное, чтобы ночевал дома и рядом с женой, — с вызовом ответила Лариса.

— Уж в этом не сомневайся, — усмехнулся я. — Теперь я от тебя никуда не уеду. Готова, спрашиваю, терпеть мои уходы на сверхурочную работу? Ведь индивидуальной трудовой деятельностью будет разрешено заниматься только после основной работы?

— Да, — сказала жена. — Согласна.

* * *

Получив от жены «индульгенцию» на сверхурочную работу, я не строил иллюзий, зато заимел хоть и слабенький, но аргумент. И я действительно ходил на тайцзицуань только для того, чтобы встретить Диму Антоненко. И я его встретил. И он мне рассказал про МЖК. И я его послушал и пообещал подумать о вступлении, но сказал, что хочу из ВБТРФ увольняться.

Сказал и на следующий день пошёл в кадры уточнить процедуру увольнения прямо из отпуска.

— Хм! Михаил Васильевич, — сказала кадровичка, глядя в мою карточку учёта. — Тут написано, чтобы вы зашли в комитет комсомола.

— Зачем? — «удивился» я.

— Не знаю. Написано.

Я знал, зачем меня вызывали в комитет комсомола ВБТРФ. Послезнания, да! Послезнания моего «предка». И всё в этом мире идет, как по написанному кем-то «плану мероприятий». И он, этот план, мне, в принципе нравится, если бы только не Ларисины выплески. Но, надо расти над собой. Наверное, все женщины такие? Как сказала одна умная особа: «Женщины созданы Богом для того, чтобы мужчина не забывал Бога и чаще ему молился».

— Добрый день, — поздоровался я, войдя в комитет ВЛКСМ, узкую комнату с тремя столами, стоящими по правой стене и местом для машинистки между первым и вторым столами.

— Мне в отделе кадров сказали зайти.

— В отделе кадров? — спросил один полный, высокий и темноволосый и переглянулся с другим, сидящим за столом у окна, прямолицым и русоволосым, хорошо сложенным.

— Как фамилия? Спросил второй, — рокочущим громогласным баритоном.

— Шелест, — сказал я. — С РМБ «Пятьдесят лет СССР». Комсорг.

— А! Пошли, я проведу тебя к нашему секретарю.

Мы вышли из кабинета и вошли в соседнюю дверь.

— Александр Владимирович. Тут Шелеста из кадров прислали.

Сидящий за столом светловолосый парень встал, улыбнулся во всё лицо и вышел навстречу.

— Привет, — сказал он, протянув руку для рукопожатия. — Пошли в партком.

— В партком-то зачем? — спросил я.

— Там узнаешь.

Мы снова вышли и прошли дальше по коридору, где были надписи, связанные с парткомом: Первый секретарь, второй секретарь, секретарь по идеологии, секретарь добывающего флота, сектор учёта… Туда мы и вошли.

— Здравствуйте, Валентина Ивановна, — поздоровался мой провожатый. — Это Шелест. Его прислали кадры.

— Да? Очень хорошо! Долго же ты к нам шёл.

— Когда сказали, тогда и пришёл, — пояснил я.

— Да? Интересно! Ну, хорошо, мы тут сами побеседуем, Саша. Я потом его к тебе проведу если всё хорошо будет.

Парень вышел.

— Присаживайся, — сказала Валентина Ивановна, симпатичная шатенка лет тридцати пяти. — Давно на берегу?

— Э-э-э… Недели три, как.

— Много ещё гулять?

— До сентября. Увольняться хочу по окончании отпуска. Поэтому в кадры и заходил.

— Не торопись. Ты у нас, как молодой коммунист, находишься в кадровом резерве на замещение должности заместителя секретаря комсомольской организации.

— Как это? Это же выборная должность?

— Правильно. Но партком может рекомендовать кандидатуру собранию, а слово парткома обычно собранием принимается за основу.

— Сейчас новые условия, — подумал я. — Собрание может и не прислушаться к слову партии

— Понятно. И на какую должность меня рекомендует партком?

— Мы бы порекомендовали тебе выбрать должность «заворга».

— А чем он занимается?

— Не знаешь?

— Не досконально. Организация собраний?

— Не только. Организацией приёма молодёжи в члены ВЛКСМ. Подбор и отправка юношей и девушек на ударные комсомольские стройки. Организация военно-спортивных игр, например «Зарница», и первенств, например по футболу. Расстановка молодёжи на важнейших участках производства, организация её соревнований и подведение итогов работы вместе с правлением, партийной и профсоюзной организациями.

— А зам по идеологии?

— Заместитель по идеологии в ВЛКСМ, как правило, занимается воспитанием молодёжи, в том числе организует учёбу комсомольцев, их отдых и культурно-массовую работу.

— Второе мне как-то больше по душе, — сказал я.

Глава 8

Валентина Ивановна заглянула в какую-то папку.

— Ты же на плавбазе комсоргом был. Хороший старт для секретаря комсомольской организации. А чтобы возглавлять организацию нужно знать, как она организована и самому научиться организовывать её работу. С заместителя секретаря по идеологии комсоргами не становятся.

Валентина Ивановна чуть скривила губы в насмешливой улыбке. Мне нравилось её лицо.

— Вы считаете, что я смогу организовать работу такой большой организации, как наша? На плавбазе всё просто. Особо не поорганизовываешь, когда работаешь двенадцать через двенадцать…

— Но ведь получалось же. И актив у тебя неплохой сложился. Ребята из культмассового сектора. Хорошие вы вечера отдыха устраивали. Наташа Басова сейчас молодец. Продолжает твои начинания.

— Какие там начинания⁈ — заскромничал я.

— Нормальные начинания! — уверенным тоном сказала Валентина Ивановна. — То, что нужно молодёжи для выполнения производственного задания.

В других жизнях я всё-таки выбирал другую должность, сейчас же я сказал.

— Ну, хорошо. Раз партия рекомендует, то и мне чего отказываться.

— Правильно, — с видимым облегчением выдохнула заведующая сектором учёта Валентина Ивановна. — Пошли я тебя с заворгом нашего парткома познакомлю. Его зовут Игорь Иванович Гаврилов.

Пошли, познакомились. Симпатичный молодой дядька. Немного поговорили о делах на плавбазе. При Валентине Ивановне. Потом Гаврилов пожал мне руку, и Валентина Ивановна отвела меня к первому секретарю ВЛКСМ.

— Всё в порядке Саша. Кандидатура одобрена. Принимайте в свой коллектив.

— Мне бы ещё с супругой посоветоваться, — сказал я. — Да и отпуск у меня.

— Конечно, обязательно посоветуйся, — сказала Валентина Ивановна, улыбаясь. — Думаю, она не станет противиться твоему выбору. Здесь и зарплата неплохая в сравнении с другими береговыми инженерными должностями. Двести рублей. Даже чуть больше. Иногда бывают премии. Вы тут поговорите ещё, а я пошла.

Она ушла, а я остался, и мы поговорили с первым секретарём комитета ВЛКСМ Соловьёвым.

Оказалось, что в сентябре планируется отчётно-перевыборное собрание, на котором меня и должны будут выбрать. Почему должны, я так и не понял. Собрание ведь — коллегиальный орган с открытым всеобщим голосованием. А уже «новое мышление» в полный рост по стране шагает. Неформальный подход. Инициатива молодых…

— В августе у нас ежегодный спортивный слёт в трудовом лагере в Синиловке. Будем проводить культурно-массовые мероприятия: футбол, волейбол, эстафета, стрельба из пневматических винтовок. Призы будем вручать. Для закупки призов деньги выделяет профком. Надо будет тебе взять вподотчёт и закупить призов. Справишься. В профкоме в курсе. Но это не сейчас. До августа ещё далеко. Так, что отдыхай пока.

* * *

Я очнулся от сильного запаха нашатыря и тут же почувствовал, как раскалывается от боли затылок.

— Повезло парню. Не об бетонный пол головой приложился, — сказал кто-то мужским голосом.

Это я вышел от врача, который взял у меня из вены кровь для анализов. Я подошёл к окну и потеряв сознание упал с прямой спиной и стукнулся затылком об пол. Хорошо, что возле окон пол был деревянным. Там трубы, наверное проходили, вот его и не забетонировали.

— Повезло, да, — подумал я поднимаясь сначала на колени, а потом и на ноги.

— Всё? Всё в порядке? Не грохнешься? — спросила медсестра с остро пахнущей ваткой.

— Нормально, — кивнул я головой и боль резанула лоб.

— Не хватало сотрясение получить, — подумал я.

Что-то я подпростыл. У меня всегда от стресса «просыпается» насморк, закладывает нос, воспаляются «пазухи», а потом развивается ангина. В море ни разу не болел. Тут, на берегу уже второй раз за месяц. Сначала просто сопли потекли, возникла заложенность, горло запершило, потом воспалилось и напала конкретная ангина. После посещения отдела кадров, для встречи с Грушевым и разговора с ним, я понял, что чтобы попасть в стройотряд, надо не вылезать из субботников и ДНД. Пахать, как папа Карло, короче.

Потом я подумал, что на субботниках будущие строители своего светлого будущего на субботниках зарабатывали деньги для МЖК, так почему бы не давать им эти деньги без выхода на субботник? Эквивалент, так сказать, трудодня. Заодно можно будет вести учёт, поступивших в общественную «казну» средств и контролировать их расход. Когда я это придумал, меня не много в моральном плане отпустило, но горло уже разболелось и я отправился в поликлинику «Рыбаков». И тут я ни с того, ни с сего грохнулся оземь, как подстреленный лебедь.

Самое интересное то, что после удара об пол моя голова стала работать лучше. Как-то посветлело в ней. Мысли перестали раздваиваться. Исчезло ощущение, что за меня кто-то решает, что мне делать. Я бы и сам делал то же самое, но ощущение моей ненужности нарастало изо дня в день. А тут, удар об пол и — как «бабка пошептала». Может мне рекомендовано стучать по затылку?

Пока я ехал на автобусе к себе в общагу, размышляя на эту тему, понял, что хоть второй разум и чужая воля из головы и вылетели, то чужая память всё равно осталась. Осталось и ощущение, что всё-таки что-то в последнее время происходило не так, как раньше. И ощущения двойственности имели место. Например, зачем я попросил токаря сделать пистолет? Мне он, точно, не был нужен. Однако в памяти осталась информация о том, что лет через десять этот пистолет мне может пригодиться. И знания будущего осталось после исчезновения моего второго «я». Очень странные знания. Например, что СССР уйдёт в небытие, и наступит суровый капитализм, в котором выживут далеко не все. А большинство из тех, кто выживут, расположатся в самом низу пищевой цепочки.

Я бы эти мысли откинул, как бредове, но ведь аварию на Чернобльской АЭС «я» предсказал! Значит и к другим ожидаемым моим разумом событиям, надо относиться, если не с доверием, то, хотя бы, с вниманием. Настороженностью, так сказать. А так, мне его решения понравились. Особенно как он «разобрался» с моей, кхм-кхм, женой. Я бы так, точно не смог. Как ловко он расписал перспективу! Неужели и вправду, через три года у нас с женой и сыном будет трёхкомнатная квартира⁈ Хм! Если трёхкомнатная то уже не только с сыном, а и дочкой. Так как дети должны быть разнополыми, чтобы иметь разные комнаты. Ага-а-а… Значит придётся работать над пополнением семейства? Хе-хе… Ну-ну… И про дочку будет у меня информация из будущего, и про сына. Значит всё должно получиться. Главное, не сворачивать с правильного пути. Хотя бы эти три года, да. Потом-то всё по-другому пойдёт. И ни в коем случае не вестись на вторую расширенную очередь МЖК, с детским садом, магазинами и квартирами повышенной комфортности. Не будет второй очереди. Первый дом сдадут в восемьдесят девятом. Заложат вторую очередь и в девяносто первом СССР рухнет, похоронив надежды тех, кто хотел не хорошее, а лучшее.

Жене предложили путёвку в санаторий «Трускавец», это подо Львовом, где нашему сынку можно было попить полезную водичку. Страдал он, бедняжечка, диатезом. А с этим нужно было что-то делать. Вот и рискнул мы поехать в «ту степь», куда несло радиационные осадки. Однако, чужая память подсказывала, что ездили мы в Трускавец и ничего нам после этого не было. А если и было, то хрен мы заметили, да-а-а… Родители отговаривали, но полечить Серёжку хотелось больше, чем боязни. Да и в Москве побывать, во Львове, хотелось. Я летел и должен был там жить за свой счёт, но деньги у нас имелись. Для Ларисы и сына путёвка с проездом оплачивалась профсоюзом института, где она работала. Я же летел на свой страх и риск, не зная, где буду ночевать, когда приедем в санаторий.

Меня имелся собственный фотоаппарат ФЭД. Я накупил цветной слайдовской плёнки. Мы приоделись и отправились в путешествие за десять тысяч километров.

Наши отношения с женой немного выровнялись. Особенно после того, как я пришел и рассказал ей про предложение «баллотироваться» на должность секретаря комсомольской организации с зарплатой аж двести семнадцать рублей. Лариса на должности помощника проректора по административно хозяйственной работе получала сто двадцать.

— Ты представляешь, как повезло⁈ — «удивлялся» я. — А я думал, где на берегу пристроиться. А тут, взяли и предложили. Да ещё какая работа не пыльная. Почти, что заместитель начальника управления по молодёжи, ха-ха.

— Ой, да ладно тебе! — улыбалась Лариса, — Начальник, то же мне! И что это они тебя прямо так и выбрали? Комсомольцы ваши?

— Партия наш рулевой! Альтернативы то нет. Кого ещё выбирать?

— Девки на тебя так и полезут, так и полезут.

— Фу, Лорик! Что за пошлость! Не нужны они мне! Меня царицы соблазнял, да не поддался я!

— Это ваша беспалая — царица?

— Там, в море, Лариса, и безногая, прости Господи, считалась бы царицей. Тем более, что на лицо она была ничего себе.

— Вот и оставался бы там с этой «царицей», — нахмурилась жена.

— Мне другая царица, кроме тебя, не нужна.

— Ладно, давай замнём для ясности, — буркнула жена. — Только, чтобы не шлялся по своим комсомолкам! Сразу почувствую.

Я взял гитару.

— Ты у меня одна, словно в ночи луна, — запел я любимую песню Ларисы.

Мне было очень стыдно, но видя я не подавал. И виниться перед женой за измену не собирался. Не дурак же я, чтобы всю жизнь ходить с клеймом «изменщик»! Главное теперь снова не «сорваться», хе-хе-хе… Комсомолки-спортсменки они, да-а-а… Я уже посмотрел на тех, что в профкоме работают. Ой-йо-йой… Но! Русо туристо я, или «хрен морковкин», ха-ха?

В Москве мы успевали прокатиться по столице и походить по Красной Площади, но в начале июня тут стояла сумасшедшая жара, мы хотели спать и экскурсия наша не удалась.

До Львова мы долетели на «ЯК-40», а там прямо из аэропорта в город Трускавец шёл автобус.

В санатории нам подсказали к кому обратиться, чтобы снять комнату. Тут сдачей комнат промышляли на «широкую ногу». Одна из работниц санатория и предложила, объяснив свой поступок тем, что они давно хотят купить мебельный гарнитур. Комната на две недели обходилась нам в сто сорок рублей. Примерно такой суммы им и не хватало для полного счастья. Я не торговался. Не привыкшие мы… А тем более, морская душа на распашку, хе-хе…

В Трускавце ничего интересного не было, кроме самой воды под названием «Нафтуся». Мне она не понравилась, а для Сына сказали, самое-то. Вот жена с сыном и ходили пить водичку, а я скучал, шарахаясь без дела по старому санаторному парку с огромными, кое где в два, а то и в три обхвата, деревьями. Съездили в город Львов, но Ларисе и он наскучил в два захода. Ну, старый, — да. Ну, крепость, — да. Ну, музей, — да. И что? Надписи и вывески на украинском языке раздражали. Всегда считал Украину русской, однако Львов — это не Украина, говорили львовяне, а Польша. Тут даже язый был больше похож на польский, а не на украинский. У меня родственники с Украины, но с восточной. Так бабу Харитину, папину маму, я понимал. И тут, я тоже, быстро проникся языком и стан на нём говорить по здешнему. За своего принимали. В комиссионном магазине жене симпатичную кофточку с блузкой подобрали, только потому, что я лихо трындел на местном диалекте. Трёхлетний сын тоже быстро освоился с языком, играя с детишками хозяев во дворе.

Короче, было скучно и я сам съездил пару раз во Львов, сказав Ларисе, что Толстов Андрей просил купить струны для электрогитары, которую он, кстати, купил на занятые у меня деньги. Едок во Львов со мной приключилось два более-менее интересных приключения. Во-первых, я увидел продающийся прямо на улице наш минтай. На коробках имелась пропечатанная штампом большая чернильная надпись РМБ «50-лет СССР». И за моим минтаем стояла приличная очередь. Я едва не лопнул от гордости. Хотелось сказать: «Это я, я морозил!». Кушайте люди дорогие! Хохлы ненаглядные!

Второй раз я стоял на остановке автобуса в ожидании транспорта, когда из здания аэропорта стали выносить какие-то ящики, напоминающие музыкальные «колонки», потом просто чёрные ящики, вышли люди с зачехлёнными инструментами.

— Музыканты, — подумал я и понял, что вот у кого нужно спросить про струны, которые я так и не нашёл.

Я подошёл к одному, с приличной копной волос на голове, и спросил:

— Привет, не продаёте струны⁈

Для парня мой вопрос, наверное, прозвучал, как пароль про «славянский шкаф», потому что он сильно удивился.

— Э-э-э, — завис он. — Да, мы, в общем-то у вас во Львове и собирались покупать. У вас, что струн нет?

— Да, я, хе-хе, в общем-то не местный.

— А откуда?

— Из Владивостока.

— О, ёпть. Так там же Япония рядом! МЫ у вас всегда Японию берём.

— А вы не местные, что ли? — удивился в свою очередь я.

— Конечно нет, — фыркнул парень

— А что за группа?

У парня глаза, как говорится, полезли на лоб.

— Примус, ёпта!

Смотрю, разговариваю с Лозой Юрием.

— О! — кричу, — Юра! Извини, не узнал.

Ржали минут пятнадцать. Уже и другие музыканты подтянулись к нам ближе. И Лоза, на какое-то время прерывался от смеха и рассказывал, всю историю заново. А потом все снова начинали «покатываться».

Я им попутно сказал, что муж моей тётки Галины из Тольятти — Райз Александр — администратор группы «Синяя Птица». Они его, естественно, знали. Ребята пригласили нас с женой на свой концерт. Потом подошёл мой автобус и я уехал. Они махали мне в след, ха-ха. Сильно я их развеселил, парень деревенский… Лозу с первого раза не узнал, ха-ха… Сам до сих пор смеюсь, как вспомню.

Примерно, через неделю нашего пребывания в Трускавце, случилась беда.

Хозяева решили обмыть мебельный гарнитур и накрыли стол. Естественно с самогоном. От которого нас с Ларисой вырубило. Буквально с двух рюмок я почувствовал, что валюсь под стол. Правда, очнулся я буквально через минут пять и никак не мог понять, почему и куда меня тащат за руки и за ноги пыхтящие хозяева. Правда пыхтела только хозяйка, а Тарас, огромный экскаваторщик, что-то бормотал, посмеиваясь. Какие-то частушки про клятых москалей.

Когда они попытались стянуть мои руки лейкопластырем, я открыл глаза и вырвался, заехав Тарасу, державшему мои руки, пока его жена прилаживала клейкую ленту, прямо в челюсть. Однако расстояние до его лица было совсем небольшое и удар не получился вырубающим.

— Ах ты бисово отродье! Кацап ё*аный!

Мужик ударил меня сверху вниз, но меня на том месте уже не было. Я крутанулся и вскочил на корточки, а с корточек, не вставая зарядил ему серию из четырёх прямых ударов в подбородок. Я тренировал удары из «гусиного шага» и полного приседа. Серия попала точно в цель, но Тарас только охнул и выпрямился.

— Что за бл*дство⁈ — выругался он по-русски. — Почему он на ногах? Ты что, млять, сварила?

— Что всегда варила, то и сейчас сварила. Крутой раствор. Этот не должен был проснуться. Он должен был сдохнуть в течение получаса.

— Нихрена себе! Так Лариса сейчас умирает! — мелькнула у меня мысль.

— По крайней мере, этот. Он двойную дозу выпил. А жинка его в течение суток спать должна… А потом…

— Сука! — выругался Тарас и попытался снова по мне ударить, но я был внизу, и ему снова пришлось нагнуться. И в это время я выпрямился и ударил его головой в подбородок. Тарас снова выпрямился, но снова не упал. Ноги у меня сильные. Я выпрыгиваю, толкаясь двумя ногами, на один метр три сантиметра.

Тук-тук-тук, влетела ему в голову ещё одна серия прямых, и он завалился вперёд, упав на колени.

Глава 9

— Стоит, падла, — снова удивился я и рубанул его правым «уракеном» за ухо.

Вот теперь он, наконец-то, безвольно завалился на бок. Я схватил лежащую на нашей кровати в отключке жену на руки и метнулся из квартиры. Со второго этажа я слетел словно на крыльях и не чувствуя под собой ног. Слетел и, крикнув Серёжу, понёсся в санаторий, который был буквально в «пяти шагах» от «нашего», млять, дома. С губ жены стекала зеленоватая пена. У меня она появилась тоже. Я сплёвывал её на воротник, чтобы не испачкать жену. Из желудка отрыгивалась горечь. И я не нашёл ничего лучшего, как, прохрипев: «Отравили!», рухнуть на пол прямо перед регистратурой.

Не знаю, как мне это удалось, но отключившись, у меня было такое ощущение, что мозг мой полностью «вырубился», но разум существовал. Я всё происходившее вокруг ощущал и слышал. Слышал, как меня везли на скорой, слышал, чувствовал, как промывали желудок, как делали капельницу. И я знал, что мог бы снова «включиться». Мог, но не хотел. И лежал в «отключке» трое суток.

Потом я почувствовал, что мне полегчало. Проснулся мой обычный разум. Тот, что в моём мозгу, да. И этот разум просто раскрыл глаза. Я аж офигел. Снова во мне ещё один «я»?

Прибежали санитары, врач и стали задавать мне вопросы: «Как ты выжил, как ты спасся?», млять… Рассказал всю «правду». Потом пришёл следователь и стал задавать другие вопросы, из которых я узнал, что против меня собираются возбуждать уголовное дело за нанесение тяжких телесных повреждений гражданину, млять, Грицюку.

Пару дней, изображая немощного умирающего, я потерпел издевательства следователя, который отказывался брать у меня заявление о попытке убийства меня путём отравления и насильственных в отношении меня действий, выраженных в стягивании рук лейкопластырем, потом выкрал свою одежду из камеры хранения, добрался до переговорного телефонного пункта и заказал разговор с Дроздовым Юрием Ивановичем, руководителем службы внешней разведки. Сейчас она называлась «нелегальной», ха-ха (как будто есть «легальная») и в структуре КГБ упоминалась, как управление «С». Слово «разведка» имело статус «табу» и произносилось только в узких кругах шёпотом, без шевеления губами.

Нас с Юрием Ивановичем связывала давняя «дружба» с моих юных лет через моего тренера по САМБО Городецкого Георгия Григорьевича. Почему-то Юрий Иванович выделял меня из других ребят-самбистов, ездивших с ним на заставу имени Стрельникова. Когда я пришёл из рейса и зашёл в свой клуб к тренеру, там оказался и Юрий Иванович. Услышав, что я вступил в партию и хочу завязать с морем, он позвал меня к себе на службу. Я сильно удивился, потому что ходил в очках с минусовыми стёклами. Удивился и обещал подумать. Поэтому у меня был его «секретный» номер телефона.

А тут МЖК! И я поставил квартиру впереди службы. Позвонил ему и объяснил про квартиру и жену. Юрий Иванович сказал, чтобы я думал лучше. И вот сейчас пришлось звонить ему.

— Надумал? — спросил он.

— У меня проблемы. Я в Трускавце в больнице. Меня с женой попытались отравить, а теперь хотят посадить за членовредительство того, от кого я с трудом отбился.

— С трудом отбился? — удивился Дроздов. — Хм! С трудом верится!

— Я же говорю, что был отравлен. Еле шевелился, — соврал я. — Опоили зельем каким-то и меня, и мою жену. Что с ней и не знаю. И где сын, тоже не знаю. Дело шьют хохлы белыми нитками.

— Хорошо. На твоё счастье, я как раз во Львове. Сразу выезжаю.

— Охренеть! — только и смог выговорить я, кладя трубку.

* * *

От Львова до Трускавца по автотрассе около девяноста километров. Нормальная, кстати, автотрасса. Дроздов эти километры преодолел за час. Вместе со скорой и ещё одной странной машиной, оказавшейся фургоном марки «Мерседес».

Я тем временем, переодевшись в больничное, вернулся в больницу, откуда меня и забрали «санитары» с серьёзными лицами головорезов. В ту же машину перенесли и мою супругу, лежавшую, как оказалось, с сыном в палате на том же этаже, что и я. Она так перепугалась, что не могла говорить, пока не увидела меня в машине. А когда увидела, расплакалась.

— Это свои, — сказал я. — Теперь всё будет хорошо.

Из Львова нас в тот же день перевезли самолётом в Москву, в какую-то клинику, где хорошенечко промыли разными способами, хе-хе.

Нас по-новому опросили, провели экспертизу того, что я сплёвывал себе на рубашку, исследовали остатки лейкопластыря, приклеившегося к моей руке и допросили «сладкую парочку», которая созналась в ещё трёх подобных преступлениях, закончившихся смертью пяти человек. Сына, эти нелюди собирались продать цыганам. А нас прикопать, естественно. Слишком много денег я взял с собой в дорогу. Хотели что-нибудь присмотреть Ларисе в Москве на обратном пути. ГУМ-ЦУМ, то, сё… А вот оно, как вышло! Вот, оказывается, какие бывают люди, до чужого добра жадные.

Мы пробыли в больнице положенные две недели, у Ларисы не выдержала печень, а потом нас перевезли в какой-то санаторий в пригороде, где мы провели ещё неделю. Только перед самым отъездом санаторий посетил Дроздов. Выглядел он утомлённым.

— Вот я загрузил вас хлопотами, Юрий Иванович, — сокрушённо посетовал я.

— Ха! Хлопотами! Такую организованную преступную группу раскрыл! Через кровь пот и слёзы, но ведь раскрыл! Там ещё эпизоды вылезли. Брат его дал признательные показания, тёща. Политический аспект проявился! Москалей они, видите ли, не любили, а потому — убивали. Деды их бандеровцами были… Были пойманы, отправлены в лагеря. Вышли по Хрущёвской амнистии, но злобу затаили, да-а-а…

— Нихрена себе! — удивился я.

— Не добили мы их в своё время, а тех, кого мы поймали, Хрущёв выпустил на свободу. Ну, да ладно. Я к тебе с предложением.

Я, было, открыл рот, но он поднял ладонь.

— Послушай сначала, что старшие говорят.

— Извините, — осёкся я.

— У тебя же английский на уровне? — спросил он. — Не подзабыл? Но, даже если и подзабыл, мы тебе его быстро восстановим. Ум у тебя ещё молодой легко усваиваемый. Это после тридцати информация уже с трудом вкладывается в мозг, а пока… Можно учиться, учиться и учиться. Кхм! Так вот. Хочу, чтобы ты помог мне и нашему делу. Родине помог. Дело простое. По чужим документам засветиться в… определённом месте. Просто приехать и провести там каникулы. Подробности раскрыть не могу. По понятным причинам, да. Но это и всё. Приехал, вошёл в определённый круг молодых людей и уехал. На всё про всё — неделя потраченного тобой времени. Сможешь что-нибудь прикупить себе и это «что-то» останется у тебя по возвращении в Союз.

— Так это «определённое место» за границей Союза? — удивился я. — Я же не обучен вашему ремеслу.

— Ты легко адаптируешься в любой обстановке и там не нужны профессионалы. Их всё равно видно. А такого простака, как ты, в шпионаже заподозрить трудно.

— А их изобилие, про которое пишут, не сведёт меня с ума?

Дроздов улыбнулся.

— Ты не падок до, хе-хе, излишеств и относишься к «их» вещам без трепета и вожделения. Что у тебя не было джинсов или пластинок импортных. И ты их продал, когда семье нужны были деньги. У тебя крепкая психика. Ты подходишь под эту роль. Мы тебя проверяли, не беспокойся. Работая на судне в сложных психологических условиях, ты проявил себя очень достойно и правильно. Много раз избегал конфликтов, сплотил вокруг себя молодёжь. Добился уважения и авторитета. Такое не каждому удаётся. Ты нашёл подход к людям из разных социальных и национальных групп. Такие способности дорогого стоят. Подумай пять минут. Это разовое задание. Но оно очень важное.

Я подумал немного и на «разовое» задание согласился.

— Отлично. Тогда, вернётесь во Владивосток, отдохнёшь немного, а в августе к тебе придут из военкомата и отправят на военную переподготовку. Ты, кстати, почему на воинский учёт по новому месту прописки не встал?

— Э-э-э… Не до того было. Я же тогда в октябре на три дня приезжал…

— А сейчас, сколько времени прошло?

Дроздов погрозил мне пальцем.

— Но, это и к лучшему. Военкомат тебя найдёт и в наказание отправит на переподготовку. Зато старлеем станешь.

— Старшим лейтенантом⁈ — удивился я. — За что?

— Так, переподготовка же. По итогам повышается воинское звание.

— Хм! Не плохо. Как я понял, дадут и командировочные? На каком основании? Я же не в штате.

— Пока, как привлечённому специалисту. У нас есть и штатные сотрудники, работающие по своей другой специальности, но привлекаемые для «разовых» заданий и поручений. Они проходят специальное обучение. Захочешь, поговорим обстоятельнее. После возвращения. Хе-хе… Вдруг тебе понравится.

* * *

Лето мы провели отлично. По рекомендации Дроздова я устроился на курсы вождения автомобиля и уже через месяц имел водительское удостоверение и доверенность от тестя управлять «нашей» автомашиной ГАЗ-24 «Волга». После проведенного мной с ним разговора «по душам». Тесть ещё во время женитьбы обмолвился о том, чтобы я получал права. Но потом эта тема как-то замялась и ушла в небытие. Машиной во время отсутствия тестя пользовался какой-то его «хороший» друг.

А тут, после нашего с Ларисой и сыном возвращения из санатория «Трускавец», я настропалил тёщу, и она накинулась на приехавшего отдохнуть от северов тестя с претензией, что машиной, купленной на семейные деньги, пользуется не семья, а хрен знает кто. Тесть, после недельного окучивания его мозгов, взмолился и упросил меня сдать на права. А я возьми и сдай. Причём, мы даже немного с тестем поездили на его «чемодане».

Водил я, ни разу за рулём раньше не сидевши, уверенно и это удивило не только тестя, но и меня, но виду я е подал, а объяснил тем, что ездил на «Жигулях» Димки Куликова и на «Волге» Галасеева Мишки. После получения прав мы с тестем ещё немного покатались и он выдвинул ещё одно неразрешимое, на его взгляд, условие — гараж. Гараж имелся у того друга и за него и приходилось «платить натурой». Однако тесть не знал моей второй натуры, проявившейся во-первых после посещения меня какого-то второго «я», пришедшего явно из будущего и вовремя вернувшегося восвояси, а во-вторых после того, как меня и жену чуть было не убили. Я как-то стал целеустремлённее, что-ли. Слишком долго я лежал и думал, что со мной приключилось на РМБ «Пятидесятилетие СССР» и как с этим жить дальше?

Сразу после разговора с тестем, во время которого он «упросил» меня пойти сдать на права, у меня состоялся разговор с начальником моей Ларисы — Кимом Георгием Николаевичем. Разговор на предмет именно того, как жить дальше.

Лёжа в больнице и санатории мне вдруг пришло понимание, что я сейчас совсем не такой, каким был раньше: начиная от присутствия чужой памяти и знаний, и до того, что эти знания — знания о не наступившем будущем. Мне удалось выстроить мои знания о будущем в хронологическом порядке. Прямо от, хе-хе, «сотворения мира», хе-хе, то есть со дня моего рождения. И «пришлые» события оказалось, что разнились с теми, что были в моей памяти. Хоть и немного, однако. Оказалось, что в новой памяти имелось множество вариантов развития тех, или иных событий, как прошлого, так и будущего. Множество! Большое множество! Был там и вариант с моим «заворгством», и с МЖК, и со службой в КГБ, и даже работой и жизнью за границей. В том же Лондоне, например, да.

А ещё оказалось, что я владею почти всеми европейскими языками и китайским с японским. Владею — от слова «ВЛАДЕЮ». Когда мы с Дроздовым поговорили на английском с целью определения моего «остаточного», как сказал Дроздов, уровня, то он удивлённо вздёрнул брови и сказал, что меня учить, — только портить.

— Делать в рейсе было нечего, вот мы с Наботовым и практиковались, на вахте. Он хорошо владеет и с американцами в САК[1]е на плавбазе «Сулак» работал.

— Хорошо он тебя натаскал, но у тебя не американский английский, а Лондонский. Он сильно отличается от американского. Штатовцы смеются над произношением британцев. У тебя по легенде должен быть австралийский акцент, но спишем на твоё стремление говорить, как англичане.

— В чём их отличие? — спросил я, зная ответ.

— Э-э-э… Во многом. Например, австралийцы по-своему произносят многие звуки английского языка, например: звук «ай» звучит похоже на «ой», звук «э» произносится больше как «е», в закрытых слогах, буквосочетание «ер» на концах слов произносится как «ах», а буква «р» в таких случаях вообще не слышится. В лексике австралийского английского много уникальных слов и выражений, не свойственных британскому варианту. Например, в Австралии драку называют «dust-up», а ножку стула— «tootsie».

— А вы мне дайте методичку, я потренируюсь.

Методичку выдали, когда нас везли в аэропорт.

Вообще, обхождение с нами так понравилось Ларисе, что она в самолёте выпытала от меня «правду», о том, кто этот седовласый человек, и вообще «кто эти люди, что о нас так заботятся»?

Пришлось сказать, что это фронтовой друг моего тренера, «какой-то генерал». Который просил звонить, если со мной что-нибудь случится.

— Хороший дядька! Хорошие у твоего тренера друзья. Он к тебе, прямо, по-отечески относится.

— Так мы с ним лет с двенадцати знакомы. Это уже… Не фига себе! Тринадцать лет! Каждый год в марте встречаемся. Он сюда на границу ездит. К острову Даманский. И мы с ним и с тренером ездили.

Так вот…

Разговор с проректором по административно-хозяйственной работе получился интересным. Изложу его полностью.

— Я, Георгий Николаевич, с предложением к вам, — сообщил я после приветствия.

Жора Ким, как его называл мой дядька Саша, работавший какое-то время в лаборатории электротехники в Дальрыбвтузе, был корейцем, а значит — склонной к предпринимательству личностью. Это мне навеяло ветром новых знаний о будущем, где он проявит себя с максимальной выгодой для него — любимого.

— А предложение моё выражается вот в чём… Я же вступил в партию на плавбазе, был комсоргом и сейчас меня выдвинули на должность заместителя секретаря комсомольской организации ВБТРФ по организационной работе.

— Хм! Поздравляю! И?

— До меня докатились слухи, что в конце этого года примут закон об индивидуальной трудовой деятельности, которым не только будет разрешено создание частными лицами предприятий, производящих продукцию и оказывающих услуги, но и способствование и поддержка таких предприятий государственными структурами. А институт — государственная структура, которая может помочь мне, — будущему предпринимателю. Спросите: «чем»? Предлагаю часть курсантской столовой сдать мне в аренду под видеосалон. Готов делиться частью прибыли.

— Хм! И какая прибыль ожидается от твоего предприятия? — очень серьёзно спросил Ким.

— Она легко считается. Пятьдесят посадочных мест даст пятьдесят рублей дохода. То есть в день рублей двести. Десять процентов налог, плата за аренду… То, се…

— Мне и этой информации достаточно. Расходы я представляю. Я согласен. Но это когда будет? Откуда ты вообще знаешь, что такой закон выйдет. Говорят об этом, да, но…

— Закон выйдет в ноябре, а вступит он в силу в мае восемьдесят шестого. И к этому времени надо подготовиться, Георгий Николаевич. Можно ведь не только видеосалон открыть. А ещё кое-что. Например, разводить марикультуру. Или, например, базу отдыха на берегу моря поставить. У вас же найдутся связи, чтобы отвести под такой бизнес землю. Это я для вас идеи озвучиваю. Там, думаю, вы и без меня справитесь.

— Хм! Интересный ты парень, Миша.

* * *

[1] САК — советско-американская компания.

Глава 10

Крупное корейское лицо Георгия Николаевича выражало глубокую задумчивость и безмерное удивление, а поэтому детскую растерянность.

— Но… Предлагаю, — продолжил я. — Уже сейчас в той половине, что отойдёт мне в аренду, начать ремонт. В таком виде, в каком оно сейчас я просто не возьму. В общем-то, я мог бы остановиться и на нашей общаге, арендовав помещение ленинской комнаты, но хотелось бы чтобы это было именно кафе, где можно было бы вкусно поесть. Я и сам могу неплохо готовить, но больше, всё-таки, люблю вкусно поесть. Найдём классных специалистов-поваров и будем там обедать.

— Хм! Вкусную еду и я уважаю. Про ремонт подумаю. Полагаю, можно будет устроить. И это ты ловко удумал. Не ожидал, не ожидал… Удивил ты меня, Михал Васильевич. Удивил. Если ты окажешься прав, с меня ящик коньяка. Но за информацию спасибо. Прозондирую я на эту тему почву в Москве. У тебя там, что ли, источники?

Я кивнул.

— На каком уровне?

Я показал на плечи, имея ввиду погоны и показал в сторону центра города, имея в виду улицу «Двадцать пятого Октября», где стояло здание управления КГБ по Приморскому краю.

Ким приподнял брови и чуть расширил свои узкие глаза. Я кивнул.

— На приличном, — заверил я.

— Хм! Подождём — увидим. У меня такой информации нет.

— И ещё, Георгий Николаевич. Не разрешили бы вы мне машину ставить в гараже, что в корпусе лаборатории гидравлики. Он же всё равно пустует. Ректор там машину не ставит. Мне на время. Тестю показать, что есть безопасное место, где хранить машину.

— Кхм! Гараж не пустует. Там автозапчасти разные. Тоже для «Волги», кстати. По сегодняшним ценам — тысячи на полторы. И, запомни, Михаил Васильевич, что нет ничего постояннее, чем временное.

— Сделаем опись-протокол, сдал-принял, отпечатки пальцев. А на счёт временного-постоянного… Я сигнализацию на машину поставлю, хрен кто дотронется. Буду под окнами ставить.

— Ха! — улыбнулся во весь рот Ким. — Сигнализация? Интересно, что за зверь такой?

— Никто не подойдёт, никто не откроет и никто не заведёт. Электронная блокировка зажигания.

— Тогда разобьют, Миша. Нельзя машину бросать на улице. У нас не Сан-Франциско, где, рассказывают, оставляют машину с ключами.

— Не верьте вражеской пропаганде, Георгий Николаевич.

Ким снова удивлённо расширил глаза.

— В Сан-Франциско в день угоняется сто автомобилей.

— Откуда информация?

— Читал статью в Газете «Вашингтон Пост». Правда, трехлетней давности газета. У штурмана «завалялась». А он у американцев почитать взял, да и «забыл отдать». Там приводилась статистика по городам США. Статистика двухлетней давности. Но не думаю, что за прошедшие пять лет они победили банды, занимающиеся угонами.

— Ловко ты аргументировал. Хорошо пойдёшь по партийной линии. Но про машину, я прав. Нельзя оставлять «Волгу» на улице, с сигнализацией или без. Но наличие такой, ха-ха, функции в машине не помешает. Решу я вопрос с гаражом, если мы, иногда будем использовать тебя для поездок. Подойдут такие условия?

— Если не каждый день и не через день, то — да, — смело глядя в глаза Киму, ответил я. — Мне эта машина не особенно им нужна. В конце концов я могу брать её, по необходимости из того гаража, где она сейчас стоит.

— А где она стоит?

— На Магнитогорской. Там у друга тестя гараж. Они же не Кирова живут.

— Магнитогорская и Кирова тоже не рядом, да-а-а. Вот и я пока машину не беру. Ставить не куда. Ладно! Обещаю тебе не докучать. Раз в месяц, может, два раза. Свозить меня по делам, будет достаточно. Это чтобы ректору объяснить.

— Согласен, — кивнул я головой. — В конце концов, у меня доверенность с правом передоверия. Когда буду отсутствовать, станете пользоваться. Если буду.

— Чем сейчас станешь заниматься?

— Пока повожу тестя, освоюсь с городом. Он уедет, поездим на Шамору. Август всё-таки наступает, а погоды ещё не было. Покупаться хочется. Вымотали бесконечные промывания организма…

— Да-а-а… Отдохнули вы… Полечились водичкой… Чем же отравились?

— Так и не определили, — скривился я, пожимая плечами.

— Это вас твои знакомые перевезли в Москву? — совсем прищурив глаза, спросил Ким.

Я кивнул.

— Иметь таких знакомых — дорогого стоит. Родственники, что ли?

— Почти, — ни на йоту не уклонился от правды я. — Фронтовой друг дедушки. Генерал полковник.

Глаза Кима раскрылись.

— Оттуда сведения?

Я кивнул.

— Дедушка там же служил?

— Кем дедушка на войне был, он не рассказывает. А после войны — главным уполномоченным по заготовкам в Приморском крае.

Глаза Кима часто заморгали. Когда волновался, он моргал.

— Потом его посадили на шестнадцать лет, но выпустили через два года. Тут он во Владивостоке в тюрьме сидел. Друзья вытянули. Ложный донос был. Это я из отцовской сестры, тётки моей узнал. Ни бабушка, ни дед о том не говорят. Но с тех пор, как вышел, дед пьёт. Такие дела…

— Суровые были времена, — покивал головой Ким. — Значит порешали?

— Порешали.

* * *

С тестем было ездить трудно. Он с утра начинал колесить по городу, объезжая знакомых. Как я понимал, тестя отправляли на «большую землю» за снабжением и он занимался им в своё отпускное время, решая поставленные руководством задачи, но и не забывая про семью. Он «сращивал» чужие темы, и удовлетворял чужие потребности, перевозя товар с места на место, выпрашивая, таким образом, нужное для себя. Он был «решалой». Хорошим «решалой». В лучшем смысле этого слова «решалой».

Он приезжал в организацию, имеющую то, что ему надо, узнавал, что нужно им, и ехал в другую организацию. Дело в том, что организации, порой, получали совсем не то, что им требовалось для решения их задач. Раздрай между министерствами и кумовство, мешали плановому снабжению. Порой на складах какого-нибудь «Дальзавода» лежали, например, запчасти для автомашин, или самолётов. А на складах пивзавода — подшипники огромных размеров, на этом заводе совершенно ненужные. Такое имущество считалось «неликвидным», а где-то в этих деталях сильно нуждались. Вот эти ресурсы тесть и перераспределял.

Мне приходилось ждать его часами в машине, но я не унывал и не скучал. Я медитировал, разбираясь в себе. Пытаясь разобраться с тем, что свалилось на мою голову, хе-хе. В мою голову. А свалилось много чего интересного, кроме знания будущего. Например, у меня наконец-то получилось перенаправить внутреннюю энергию в место удара. А раньше, фиг с маслом! Как я не настраивался при исполнении комплексов тайцзицюань, не получалось почувствовать перетекания «цы». Даже простой циркуляции.

А тут я и комплекс стал немного по-другому исполнять, с коротким импульсом и напряжением в конце формы, а не размеренно и плавно. Вот тогда-то я и почувствовал выброс «цы». Да такой, что газетка, которую я вывешивал на верёвке, предназначенной для сушки белья, лопнула не от моего прикосновения, а от потока, э-э-э, воздуха. Это я так тогда подумал. Но когда добился повторения эффекта и второй, и третий, и пятый разы, то понял, что воздух тут и не при чём совсем. Потому что, э-э-э, импульс импульсом, а газетка-то практически и не шевелилась. Просто лопалась и всё. Я офигел тогда, а сейчас в перерывах между вождением думал, размышляя, отчего это произошло?

Над энергией «цы» я «колдовал» лет пять, как впервые попал в секцию Александра Городецкого, тогда практикующего что-то типа ушу, но называл он сие искусство — каратэ. Тогда всё называлось каратэ. Потом, после запрета оного, Александр, опасаясь репрессий, стал давать «чистый тайцзицюань», без расшифровки для чего нужны эти перемещения и движения, придавая им лечебный смысл, объясняя циклическими потоками жизненной энергии.

— Количество перешло в качество? — думал я. — Вот так вдруг? Навряд ли! Скорее всего, это умение пришло в меня с чем-то ещё, привнесённым тем, другим «я», но с чем? Больше ничего в себе я разглядеть, или почувствовать не мог. Но оно точно было. Я же пришёл в себя после смертельной дозы какой-то дряни, название которой следователь произносил, но я даже запоминать не стал.

Пришёл в себя, когда прийти в себя не должен был, и потом полностью контролировал своё бессознательное состояние, слыша и чувствуя, что вокруг происходит, да-а-а… И что это? И как это? Что это было и как это можно объяснить? Сверх-способности? Тогда чем я думал? Чем контролировал тело, когда мой мозг был парализован заразой, которой меня опоили? Своих мыслей на эту тему не было, только чужая память подсказывала, что внутри человека имеется ещё какая-то энергетическая матрица, в которой и собирается всё: и память, и разум, и душа.

Память — памятью, её я изучил основательно и она мне не очень понравилась А вот «достучаться» до своей матрицы путём медитаций, чтобы понять, что это такое и «с чем её едят», у меня не получалось. В конце концов, погружения в «дзэн» стали приводить меня ко сну, но, как говорится, на здоровье. Полезный сон ещё никому не навредил. И это умение мне понравилось. В «дзэне» мне спалось очень хорошо.

Наконец-то тесть уехал и солнечные деньки участились. Постельное бельё, промокавшее от тумана до состояния «выжимай», перестало раздражать, прилипая к телу и тем будить. Мы стали ездить всей семьёй на Шамору. Когда они работали — без тёщи с Ларисой, а когда они отдыхали, выезжали все вместе. Вместе было веселее. Тесть тёщу и детей на море не вывозил. Считалось, что и возле дома тоже море, что же лучше? Но Шамора понравилась и теще, и Эле с Тимуром, и моей Ларисе с сыном. Песок, всё-таки, лучше, хоть и круглых, но камешков.

Хотя на Кирова стоял дядьки Саши лодочный гараж, и можно было на лодке заплыть подальше и не хлебать канализацию, всплывающую из подводной трубы метрах в пятидесяти от берега, ха-ха… Плюс (или минус) химчистка, сливающая свои стоки в море прямо перед домом. Море большое. Всё стерпит… В это время не стеснялись выводить нечистоты в море и, что это неправильно, я вдруг осознал отчётливо. А раньше принимал, как должное.

В середине августа рано утром за мной пришли. Постучали, Лариса открыла, и охнула.

— Шелест Михаил Васильевич, здесь проживает? — раздалось от двери.

Я выглянул из-за трёхстворчатого шифоньера, разделяющего нашу комнату на спальню и кухню. Выглянул и увидел офицера с погонами капитана и солдата с автоматом.

— Здесь, — сказал я. — Это я.

— Предъявите ваш военный билет и паспорт.

Я предъявил.

— Вы прописаны здесь в Первореченском районе. Почему не встали на учёт?.

— Э-э-э… Не успел. Мне сказали, что комендант должна была на учёт поставить.

— А в военном билете, кто штампы ставить должен о снятии и постановке? Собирайтесь. Вы призваны на военные сборы. Берите мыльно-рыльные принадлежности и что-нибудь перекусить. Форму вам выдадут в крайвоенкомате. Пятнадцать минут, чтобы оправиться и собраться.

— У нас мужской туалет этажом ниже, прошу полчаса.

— Не сбежите? — спросил капитан и ответил, постукивая паспортом и зелёненьким «военником», — Не сбежите.

— Лариса, собери: полотенце, трусы, носки. На какой хоть срок? — спросил я офицера.

— Стандартные две недели.

— Хрена себе, — подумал я. — А говорили — неделя.

Меня и других бывших «партизан», действительно, привезли на территорию краевого военкомата что расположен в районе остановки автобуса «Фабрика заря». Там построили.

— Художники среди вас имеются?

— Так точно, — выкрикнул я.

— Выйти из строя!

Я прикоснулся к впереди стоявшему и он выпустил меня. Я доложился.

— В распоряжение коменданта. Старшина забирай.

Меня забрали, доставили в первый отдел и передали в другие руки. Короче, примерно через два часа я находился на борту танкера в качестве пассажира. После загрузки девяносто вторым бензином, в четырнадцать двадцать, танкер отвязался от причала и вышел в море. На вторые сутки танкер, пройдя проливом Лаперуза, прибыл в район промысла сельди иваси и передал меня на транспорт-рефрижератор «Охотское море», одновременно заправив его дизельным топливом.

После дозаправки транспорт «Охотское море» взял курс на австралийский порт Сидней, где я сошел на берег, как представитель компании поставщика рыбопродукции. В ближайшем к нефтепорту «Макдональдсе» меня встретил связной с которым мы перекусили, сели в вызванное такси и приехав в аэропорт, зарегистрировались, сдали наши вещи, взятые с собой «дядей Томом» в багаж, погрузились в самолёт и через сутки, сделав пересадку в Дубаи, мы оказались в Лондоне.

Там мы с моим попутчиком, оказавшим мне огромную моральную и фактическую поддержу своим присутствием и взявшим на себя все формальности перемещения через три границы с заполнением всевозможных выездных и въездных документов. А я, как мне «рекомендовалось» перенимал его манеру поведения и вникал в процедурные нюансы заграничного пребывания. Мне легко удавалось обезьянничание. Я копировал не только походку и выражение лица моего сопровождающего, но и речь. Он мне много рассказал про Лондон и про родственников, которые там проживают. Это было вполне уместным даже в самолёте. Ведь я летел в Лондон впервые в жизни не только своей, но и играемого мной, э-э-э, «персонажа». Летел вместе с другом семьи «дядей Томом из Лондона», жившего в Сити. Поэтому в аэропорту мы взяли такси, которое довезло меня до обитания моего родственника «дяди Брюса» в Саутхоле, где меня встретили «родственники» и где «дядюшки» важно поздоровались за руку, а «дядя Том» поехал дальше.

Вместе с Брюсом меня встретил мой «кузин» Алан, парень лет двадцати. Кстати, и мне по австралийскому паспорту тоже было всего двадцать один год и носил я имя Джона Смита, семья которого, а именно сестра «дяди Брюса», около пяти лет назад уехала из Лондона в Австралию. Отсюда у меня и Лондонский английский, ха-ха, не успевший «испортиться» под влиянием внешних факторов.

— Всё удачно совпало? Или было тщательно продуманно, — всё время думал я, после того, как получил вместе со списком «австралийских» слов, свою «легенду», описанную мною же в дневнике, который «я» вёл с десяти лет. Очень удобная форма передачи информации «по наследству» это «ежедневная запись событий», встреч с подробным описанием тех, с кем встречался.

— Процедура подтверждения гражданства и получения британского паспорта займёт примерно две недели, — сказал дядя Брюс.

— Да, что за нах*й⁈ — возмутился я мысленно. — Какие, млять, две недели? Мне в Синиловский совхоз надо ехать! Слёт проводить!

Хорошо, что я получил в профкоме деньги и передал их секретарю комсомола. Под расписку, хе-хе. Он даже прих… Удивился, короче. Но, расписку написал и деньги взял.

— Так и что? Я тут в Лондоне, а там без меня слёт будет проходить и все помидоры соберут? — снова мысленно возмутился я. — Так я могу и на свои выборы не успеть.

— Завтра сходим в миграционную службу, заполним бумаги и потом Алан тебе покажет Британию. Ты же её фактически не видел. Тебя в тринадцать лет увезли из Лондона?

Я кивнул.

— О, брат, тогда мы с тобой так оторвёмся!

— Смотрите, только без особых излишеств и без залёта в полицию, чтобы не было повода для отказа.

— Мы аккуратно, — сказал Алан, блестя от возбуждения глазам. — Пошли я тебе твою комнату покажу.

Мы поднялись по деревянной лестнице на второй этаж.

— Это — моя комната, — толкнул Алан одну из дверей за которой открылся приличный «бардельеро» с разбросанными вещами на полу и диване, плакатами группы «Дип Пёрпл» на стене и электрогитарой «Фендер Стратокастер» и, разбросанными по полу, нотами.

— Играешь?

— А! Пытаюсь! Грёбаный Блэкмор! Не могу повторить его рифы!

— Да? — я удивился совпадению. — Могу показать

— Да ну, на! — не поверил Алан.

— Легко. Там всё просто.

Мы как раз на плавбазе пытались музицировать в своё удовольствие и я приноровился к узкому грифу электрогитары. А что, у меня имелась куча друзей-музыкантов. Причём несколько из них — профессиональных. И мне было как-то некомфортно среди них, хоть и играющем на гитаре, но очень посредственно. Вот я и напряг волю в освоении именно электрогитары. А тут ещё с новой памятью пришло и умение. Жена сильно удивилась, когда я ей стал исполнять песни под гитару. Она-то видела, как я рос в музыкальном плане, даже пытаясь освоить музыкальную грамоту и игру на пианино. У них дома стояло. Для Ларисы покупалось лет пятнадцать назад. Но тут я показал уровень мастера и по вокалу и по владению инструментом, чем, думается мне, приблизил наше «примирение».

Глава 11

— Покажи сейчас! — загорелся Алан. — Ребята ждут, когда я выучу. У нас батл из-за меня срывается.

Тембр голоса у меня средний, дыхание тренированное разными «нагарэ» и «ибуки» высокий, а диапазон раскачан довольно сильно. Сколько пето-перепето с друзьями! Иногда я даже брал ноту «ре» в песне Градского «Как молоды мы были». Это очень высоко. Ян Гилан брал от силы «до» и то так называемым «микстом». Я же брал выдохом с поджиманием диафрагмы, чему учит именно каратэ и «йоговское дыхание». И брал ноту «ре» третьей октавы. Иногда, но брал.

Алан включил гитарный «комбик». Я взял гитару и наиграл рифы из «Дыма», «Дитя», «Короля скорости».

— Факин-фак! — выразил свои чувства Алан. — Ты будешь играть вместо меня. Ты мой брат ии все примут мою замену. Скажу палец прищемил. А поёшь? У нас есть девчонка, которая берёт верхние ноты, Иана, но… Я тяну, но не очень. Если ты ещё и поёшь, это было бы самое то.

— Да что там петь-то? — удивился я. — Хочешь и петь научу?

— Да ну тебя! Ты уже показал, как надо играть. Всё желание отбил.

— Вставай к микрофону, — приказал я. — Начнём с «Дыма». Пой!

Алан, потоптавшись перед стойкой, начал, а я подошёл к нему и надавил кулаком на его диафрагму.

— Упирайся!

Он упёрся не прекращая пение и его голос окреп.

— Ух ты, — сказал он, спев куплет. — Так легче.

— Так правильнее. И ещё… Чуть согни корпус в пояснице, так проще будет контролировать диафрагму и вытяни подбородок вперёд, словно кладёшь его на мою руку.

Я подставил свою кисть, перевёрнутую ладонью вниз и Алан «положил» подбородок на неё и снова пропел куплет.

— Слышишь, как связки заработали? — спросил я.

— Факин-фак! Ты мне послан Богом! Давай «Короля», концовку.

Я дал концовку «Короля» и Алан справился с ней.

— Фак-фак и фак! — прыгал от радости Алан. — Я даже связки не сорвал.

— Сплюнь. Дурное дело не хитрое. И на этом эксперименты с верхами прекращай, если сегодня хочешь петь. Позанимайся с серединой. Наработай технику. Открывай нормально рот, не напрягай челюсти и расслабь плечи, руки пусть свисают плетьми.

Был у нас на плавбазе один профессиональный тенор, работавший в приёмке. Услышал я как-то как он напевает во время работы, расспросил его и упросил показать правильную технику. Вот он и показал. Удивительное ощущение, когда ты чувствуешь, как твое тело начинает «звучать». Ух! Как вспомню, так вздрогну от щекотки, вызванной резонансом.

— И комнату мне покажи. Я бы сейчас прилёг не на долго. Сутки перелёт. Устала спина.

— Да, тут можешь завалиться!

Я посмотрел на Алана с удивлением.

— Я одежду не снимал двадцать четыре часа. Мне бы душ и переодеться.

— Понял! Пошли! — сказал Алан. — Вон душ, а вот комната. Тут полотенца и сменное постельное бельё.

Алан показал на шкаф.

— Располагайся, а я пойду потренируюсь. Порвём сегодня «саксов».

Алан снова вышел, а я «мухой» раздевшись, метнулся в душевую. Оттирая своё тело я размышлял, почему на меня не произвела никакого впечатления «заграница». Ни Сидней с небоскрёбами, которые я и издалека увидел, но увидел. Маклональдс… Дубаи… Арабские Эмираты… Мы тоже не выходили за пределами аэропорта, находясь в зелёной зоне, но всё таки… Иностранный язык…

Кстати, оказалось, что и арабский язык я знаю. А уж английский, который слышался со всех сторон… Может быть поэтому? Потому, что я легко понимал, о чём вокруг говорят? Ну, «Макдональдс», ну, кафе в аэропорту, ну, еда не такая. А какая? Булочки? Так и у нас булочки. Котлеты с огурцом и сыром? Так и у нас котлеты с огурцом и сыром. Кока-кола? Так себе напиток. Наш лимонад вкуснее. Сок манго мне понравился. Но я к нему сразу привык, словно пил его триста лет. И ко всему остальному привык тут же. Я чувствовал себя, словно приехал во Львов. Там тоже всё было не какое, как дома. И там я привык моментально. Освоился, ага. Адаптировался. Хм.

— Это то, о чём говорил Дроздов, характеризуя меня? — думал я. Не что-то новое, навеянное новой памятью?

Похоже, что нет, не новое. Новое, а именно память о том, что я тут уже был, и свободное знание языков способствовали адаптации, да, но не являлись определяющими. Такое ощущение, что мне было, извиняюсь, похрену, сколько видов колбасы лежит на прилавке, какие напитки с необычными этикетками, стоит и какое шмутьё висит в аэропортовских магазинах «дьюти фри».

Я проснулся от крика Алана:

— Джон, вставай, бродяга!

С трудом разлепив глаза, я едва смог прошептать:

— Пошёл на хер.

По-английски, конечно. Тут, кстати мне мой второй разум, сильно помог. Он, сука, оказывается, не спал, а был на стороже. И вовремя сдержал меня, переведя на английский моё послание Алана на три буквы. Вот, где и как проваливаются шпионы. Разбуди его чуть-чуть не до конца и спроси по-русски, от тебе и ответит по-русски. В беспамятстве. Мы шутили так в спортивном лагере над спящими ребятами. Расспрашивая их в полу-разбуженном состоянии. Тренер, кстати, показал. Да-а-а…

Проснувшись, я понял, что бухать можно до поросячьего визга. Если уж смертельная доза яда меня не взяла (вернее — мой второй разум), то и алкоголь тоже его не вырубит. Это меня порадовало, потому что сильно, честно говоря, напрягало.

Вечер удался. Бар, где Алан и его друзья собирались «навалять» каким-то «саксам», располагался минутах в пяти обычной ходьбы и был отдельно стоящим на перекрёстке улиц двухэтажным зданием. Назывался он «Три Подковы».

— Эти парни приехали из Саксонии и оккупировали наш бар. Играют и поют там своих «Скорпионов».

— Скорпионов? Отличная группа.

— Но наши группы лучше! — сверкнул глазами Алан.

— Безусловно. Там одни «Скорпионы», а у нас и «Дип Пёрпл», и «Хипы»… Да, куча всего!

— Вот! А они ведут себя вызывающе и играют только своих «Скорпионов». Хотя даже «Стил ловин ю» не вытягивают и играют её на два тона ниже.

— «Стил ловин ю» — сложная песня. У Клауса Майне высокий тенор, и, кстати, в восемьдесят первом, он перенёс ряд сложных операций на связках из за своего вокала. Повторить его мало кто может. Скорее всего, он войдёт в двадцатку лучших метал-вокалистов всех времён. Странные ребята. Играть «Скорпионов» на два тона ниже⁈ Это же пошло…

— А наш Гилан не лучше? — озабоченно сморщив лицо спросил Алан.

— У Гилана голос пониже, но у него своя харизма. Да и Дио мое больше нравится, чем Клаус Майне. Индивидуальность голоса не в высоте, а в тембре, который складывается из обертонов и резонаторов. Голос скрипок Страдивари отличается от скрипок Амати.

— Обалдеть, какой ты продвинутый в музыке! — восхитился Алан. — Играешь ты классно, а поёшь?

— «Стил ловин ю», вытягиваю, но я давно не орал в микрофон. Во всём нужна практика и тренировка. Поэтому — пойте сами.

Когда мы пришли в бар, который тут, естественно, назывался пабом, тот был практически пуст, но «саксы» уже торчали на сцене, что-то тихонько наигрывая. Послушав, я узнал в гитарных рифах «Bad Boys Running Wild»[1], которую ребята играли тональностью ниже.

Металл, на то и металл, что глотки у вокалистов должны быть «лужёнными». Я не выдержал и, с удивлённым видом подойдя, спросил:

— Прошу прощения что беспокою, но я тут новенький и слышу «Bad Boys Running Wild» в пониженной тональности. Вы так её и играете?

Ребята обернулись на мой вопрос.

— Можешь лучше, исполни, — буркнул гитарист, — а нет — отвали!

— Хм!

Меня такое хамство зацепило.

— Ты не уважаешь своего Клауса Майне. Не можешь срать, не мучай жопу, — бросил я, кривя губы в презрительной улыбке.

Сзади заржали. Я оглянулся. В паб вошли и слушали нашу перепалку трое ребят.

Гитарист сощурил глаза, снял с плеча гитарный ремень и молча протянул мне свой «Фендер». Он, видимо не ожидал, что я его возьму. А я сначала снова оглянулся на Алана, и ребят, к нему подошедших, потом снова посмотрел на «саксонского гитариста». Тот стоял злорадно улыбаясь.

— Хм! На одну песню меня точно хватит, — подумал я и гитару взял.

«Сакс» захлопал ресницами и гитару отдал.

Сделав звук погромче, я рванул струны и на очередном повторе парень за ударником ударил по «хету» и тарелке и вступил. Я сделал ещё несколько повторов — вступил соло гитарист — и начал вокальную партию. А закончив я тут же вступил перебором «Still Loving You»[2], а соло гитарист вовремя проиграл своё вступление. Подключились ударник и клавишник. Сыграно было отменно. Я всё время показывал музыкантам большой палец на правой руке. Спето тоже было неплохо, хотя я и дожимал на верхах связки горлом.

На этом батл, по сути, и закончился. Саксы признали свою ущербность и отступили. Они думали, что я буду петь вокальные партии конкурирующей группы. Батл закончился «де юре», но не закончился «де факто».

На площадку вышли «наши» и мы исполнили несколько песен «Дип Пёрпл», где я исполнял роль не поющего Ричи Блэкмора. Но играющего, да… Давненько я не баловался сольными гитарными партиями, но пальцы работали, как клапана на дизеле. И в этом, как я понял, была заслуга того пришельца, который привнёс в меня нечто новое. Новое, впитавшееся мной, как живительные соки, и растворившееся во мне, и давшее определённые всходы. Вот, в музицировании, да. Ещё в каратэ, да. В чем ещё, думал я, извлекая из струн рвущие сердца и тревожащие души звуки.

Постепенно паб заполнялся и начинал шуметь, встречая каждую нашу работу, аплодисментами. Именно, что работу! Мы пахали, как шахтёры в забое. С меня стекал пот даже не ручьями, а реками. Буквальным образом подо мной образовалось целое солёное озеро, если не море. Так что я, даже было дело, поскользнулся и попросил тряпку, пошутил, что «это не то, что вы подумали, ребята. Это пот». Публика заржала.

— Хватит уже, Джон, — сказал Алан. — Я уже никакой. Мы целый час работаем.

— Да? — удивился я. — Конечно хватит. Я тоже уже никакой. Давно я так не впахивал.

— Пошли. Пусть саксы доигрывают.

И мы, сопровождаемые овациями барной публики, поддерживаемых «саксонскими музыкантами» отключили свои инструменты и втянулись в зал, где нам с удовольствием освободили места. Ми пальцы горели огнём. Причём, на обеих руках.

— Ну, вы и выдали, ребята! — услышал я девчачий голос. — Утёрли нос этим выскочкам. Где такого молодца надыбали?

— Это брат Алана, — сказал «наш» ударник.

— И где ты его прятал, Алан? — спросила девчонка, одетая в кожаные штаны с берцами, и короткую блузку. На плечиках стула висела кожаная рокерская, в смысле — мотоциклетная, куртка.

— В Австралии, Элли. Он с тринадцати лет проживает там с мматерью, но приехал получить наш паспорт.

— Э-э-э… Так ты, значит, не знаешь наш взрослый Лондон, — констатировала Элли. — Надо ему показать его, да, ребята⁉

— Покажи! Покажи, Элли! — загомонили уставшие «рокеры», в смысле — музыканты.

— Я на Ямахе. Хочешь, прокачу?

— На Ямахе? — усмехнулся я, поглядывая на, хитро щурящихся на меня и Элли, ребят. — На Ямахе прокатиться я не прочь.

Мне представилось, как я обнимаю её тело, сидя сзади на сиденье мотоцикла, и моментально возбудился.

— Если только я буду за рулём.

— Почему? — удивилась девушка.

— Не представляю, как я выдержу хотя бы пять минут поездки, держа тебя за…

— Ха-ха-ха… — заржали жеребцы ребята.

— Вот он тебя уел, Элли! — еле смог проговорить Алан.

— А что вы гогочете? Я серьёзно! Такую девушку держать просто в руках? Ну, извините.

На удивление, девушка не обиделась. Видимо постоянное общение с парнями притупило её «девичьи» чувства.

— Я надену специальную броню, чтобы ты не растёкся на сидушке, — сказала она улыбаясь.

Ребята заржали снова.

— А сзади? — Спросил наивно я.

Снова хохот.

Хорошо посидели. А с Элли я, конечно же, прокатился бы, если бы не был таким мокрым и распаренным. Но не скажешь же об этом, ха-ха, девушке?

* * *

На следующий день мы походили с дядей Брюсом по разным департаментам и заполнили кучу бумаг и анкет. Нам сказали, что препятствий в подтверждении гражданства быть не должно и отправили ждать уведомления. А я после этого думал:

— Ну, выпишут мне паспорт, с моей, между прочим, фотографией, и что? Я должен буду по этому паспорту выполнять «разовые» поручения? И на хрена это мне?

Если до посещения меня кем-то таким же как я, но, как я понимаю, из будущего, мне, почему-то расхотелось посвящать жизнь разведке. Мне и до этого не очень-то хотелось, а тут, зная, что всё развалится: страна, КГБ, КПСС, вступать в ряды ордена «плаща и кинжала» не хотелось. Что там осталось-то? Пять лет? Что я успею сделать? А потом меня просто вышвырнут на улицу или сдадут контрразведке противника, и я просижу остаток жизни в тюрьме, где правят нигеры, подставляя им свою белую задницу.

Не хотелось, да…

Зато я вдруг кое-что вспомнил из «прошлого» будущего. Номера счетов и пароли к ним. Тех счетов, которыми пользовался в других жизнях, в которых я уже в этом возрасте имел стаж работы в нелегальной разведке. С Элли мы уже должны были быть женаты, как помнил я из одной из «своих» биографий. И она, оказывается, имела серьёзный статус в Британском обществе. Её отец Ангус — пятнадцатый герцог Гамильтон и двенадцатый герцог Брендон — был, естественно, лордом по титулу и шотландским аристократом.

Полное её имя звучало по-королевски — Элеонора Ангус Дуглас Гамильтон. В своё имя она вписала имя любимого дедушки Дугласа — знаменитого авиатора. Отец Элли тоже был известным авиатором и первым пэром Шотландии.

Это мне рассказал Алан, когда мы, почти на рогах, вернулись домой из паба в первый мой вечер нахождения в Лондоне. Я не удивился, так как знал и Элли, и её семейство, ведь прожил с ней в какой-то из жизней почти десять лет. В той жизни я не был женат на Ларисе, а в этой не буду женат на Элли да-а-а… А значит, меня не попытаются вывести из семьи с помощью автокатастрофы. Как принцессу Диану, ха-ха… Ну и Бог с ними, с Гамильтонами. Зато я знал номер подаренного нам на свадьбу счёта и кодовые слова к нему. Там был и подарочный сертификат, но сейчас его у меня нет, но есть цифры в голове.

Счёт был анонимный и я знал, что имея номер и коды, им может воспользоваться любой. Причём, этот счет был подарен лично мне, как зятю и втайне от жены. «Это тебе на мужские расходы», — сказал тогда тесть. Денег на счёте лежало немного: сто двадцать тысяч фунтов. Тогда это для меня были сущие копейки, но сейчас… Ха-ха-ха…

Счёт был старым и, судя по всему, передавался по наследству от зятя к зятю и тогда я его даже не выбрал весь. И если бы меня не попытались убить в той жизни, в этой мне бы и в голову не пришло обворовывать семейство Гамильтон. Однако во мне вдруг вскипело негодование. Ха-ха! Негодование от не произошедшего, ска! И ведь неплохо мы с Элли жили. Наследника Гамильтонам сделали. Не было у тестя сыновей.

Вот и пошёл я на третий день гулять по Лондону один. Пошёл гулять и зашел в «тот» банк. Пароли сэр Гамильтон менял ежегодно, на Рождество, что и мне советовал, а поженились мы с Эли именно в восемьдесят шестом году. В начале… Вот я и рассчитывал на успех этого мероприятия.

На счёте оказалось не сто двадцать, а целых пятьсот тысяч.

— Вот сука, прижимистая. Остальные забрал. Не достоин я был пятиста тысяч. Не аристократы-с. Сссс-ука…

Я снял «для пробы» пятьсот фунтов и оформил анонимную пластиковую дебетовую карту, позволяющую снимать деньги в любом банке, входящем в систему «MasterCard», очень популярную в Юго-Восточной Азии и Австралии.

* * *

[1] https://vkvideo.ru/video249931557_456241261?ref_domain=yastatic.net

[2] https://vkvideo.ru/video-227151359_456241132?ref_domain=yastatic.net

Глава 12

Имелись у меня в памяти ещё несколько счетов, размещённых в нескольких Британских банках, и не только Британских. Но то были счета, с которых «я, тот — другой» снимал деньги, как разведчик-нелегал, проживающий во Франции, например, или в Испании, или в Германии. Причём именно в этот же временной период. Как так получалось, я не представляю. Не мог же какой-то «я» жить одновременно в нескольких местах. Значит, понимал я, речь идет или о параллельных мирах, или о разных жизнях.

В своё время я прочитал так много фантастики, что не удивлялся тому, что со мной происходит, от слова «ничему». Я принял информацию, так сказать «по факту». Мне не было, естественно, работал ли кто-то по моей «легенде», но я точно знал, что счета эти имеются и деньги снять с них можно. Но нужно ли? По крайней мере, сейчас, грабить родное КГБ, я желания не имел. Хотя руки чесались. Или что-там, не знаю… Было бы у меня немного больше времени после получения паспорта.

Но, с другой стороны… Вот, получаю я паспорт, открываю по нему счёт в банке и кладу на него кучу денег. Не подозрительно? По моему — ещё как. В Британии — подозрительно. А вот где-нибудь в Европе, или в Азии, думаю, что прокатило бы. Пока за перемещением наличных денег не следят и сумки почти не досматривают. Да и деньги, если они задекларированы, вывезти можно спокойно. Сняты они с официального счёта — вот банковская выписка в подтверждение. Ввози себе спокойно. Ещё и охрану предложат, для сопровождения к ближайшему банку. Подумаю ещё над этим, да…

Эти пятьсот фунтов мы с Элли прокутили за три дня. Всё-таки она покатала меня на «Ямахе» по Лондону и его окрестностям, а потом мы слетали на их частном самолёте в Париж. С разрешения папы-лорда-дважды герцога, хм… Наверное папа-лорд решил проверить меня на платежеспособность и потом сказать дочери, что она выбрала не ту, хе-хе, «партию». Однако, я настоял, что в Париже за всё плачу я, и с сей задачей справился. Правда, оставил уже не пятьсот, а три тысячи фунтов. Париж — дорогой город.

Мне было жалко девчонку. Я ещё в Лондоне видел, как она постепенно таяла в моих руках, а в Париже совсем, как она сама выразилась, «потекла». И мне ничего не оставалось делать, как продолжать играть свою роль бесшабашного парня, склонного к свободной любви. Такую формулу Элли выбрала первой, оправдывая наш секс на первом свидании. Ну, я и поддержал игру. Оказалось, что с её стороны это оказалось именно игрой.

Когда мы летели на самолёте обратно, она спросила меня, лёжа у меня на левом плече:

— Ты не собираешься перебираться в Англию?

— Зачем? Я подобрал себе неплохую работу в Сиднее.

— В Лондоне тоже есть работа по твоей специальности.

— Лондон — дорогой город. В Сиднее жить легче. И ещё я люблю кингурятину.

— Фу! — наморщила носик Элли. — Не говори больше так.

— И мясо зелёных черепах, — продолжил я издеваться над девушкой. Я хорошо вошёл в роль австралийца.

— Б-р-р-р… Бе-е-е…

— Тихо-тихо, не испорти мне новый спортивный костюм.

— Не будешь говорить гадости.

— Это не гадости, а образ жизни австралийцев. Культура, так сказать.

— Я серьёзно. Ты мне нравишься, Джон.

— Ты мне тоже, но разве это повод для моего переезда в Лондон?

— А если мы поженимся?

— Хм! Ты с ума сошла⁈ Да твой папаша не подпустит меня к своему замку в Шотландии на десять миль. Я не ваших кровей. Твоя мама кто? Дочь герцога. И тебе они подбирают герцога. Ты же сама говорила.

— Он не станет упираться. У аристократов не принято скандалить. Он согласиться с моим выбором.

— Ха! Знаем мы нравы вашего аристократического круга. Он просто устроит мне автокатастрофу. Он не допустит присутствия в своём доме плебса. И не спорь со мной. У меня мать сбежала от такого же герцога. Я же, по сути, — бастард, то есть — незаконнорожденный. Отец тоже хотел нарушить традиции и его убили.

— Убили?

— Убили, конечно! Я же говорю, автокатастрофа — излюбленный метод убийства в среде английских аристократов.

— Можно попытаться восстановить твой аристократический статус, — прошептала Элли.

— Ага! И подписать себе смертный приговор? Не тешь себя иллюзиями и не терзай мне сердце.

— А что делать с моим сердцем?

— И себя тоже не терзай. Нет у нашей любви будущего. Мы из разных социально-классовых слоёв.

— Ты рассуждаешь, как коммунист.

— Карл Маркс был прав, Элли. Это наша данность, с которой надо смириться. Если бы мы жили в СССР…

— Я готова поехать с тобой даже в СССР, — сказала она и я вздрогнул. Вздрогнул и подумал:

— Не-е-е… Сюда я больше не ездец…

С меня вдруг сошёл морок, который превратил меня в того, другого Джона, который был женат на Элли. И это моя развязность, и решимость обладать её вскружила её голову. Почему так произошло? Зачем я так себя повёл? На эти вопросы у меня не было ответов. Когда я её увидел, то словно встретил свою бывшую жену и повёл с ней себя так свободно, словно сразу имел на неё какие-то права. Алан так и сказал:

— Вы с Элли ведёте себя так, словно знаете друг друга триста лет.

— И у меня такое ощущение, — сказал я тогда. — Он интересная девушка.

— Зря ты так с ней, — сказал Аллан. — У неё ничего серьёзного ни с кем до тебя не было. Ты уедешь, она поедет за тобой.

И сейчас я понял, что натворил. Эли, действительно, поедет за мной. Она заставит отца «принять» меня и он поставит на уши всю Австралию, но «найдёт» меня. Как было в той другой жизни. Примет не только, как зятя, но и как члена семьи. Но я ведь не мог стать мужем Элли! У меня уже есть жена, и я не собираюсь жить в Лондоне. Да хоть и не в Лондоне, а в Сиднее. Элли, похоже, готова перебраться не только в СССР, а и в Сидней, где граждане спокойно едят кенгурятину. А я? На хрена мне Сидней?

— Вот я придурок! — сказал я сам себе мысленно.

* * *

Вернувшись в Лондон, я «немного захандрил», демонстрируя Алану свои переживания, которые, конечно же, имели место, но не о том. Алан меня ни о чём не спрашивал. Почему-то он встал на сторону Элли, а не своего двоюродного брата. И отношения ко мне ребят-его друзей тоже стали натянутые. Поэтому я от посещения паба отказался, а стал с отрешённым видом «бездумно» бродить и кататься по Лондону, забредая в самые глухие места.

Переживать, — я особо не переживал. Такова жизнь и каждый строит себе её самостоятельно. Никаких обещаний девушке я не давал, а жениться на ней не мог по объективным и очень существенным причинам. Переживаниями могли показаться мои раздумья, брать или не брать? Как в Шекспировском Гамлете: «Быть или не быть?», я размышлял, грабить мне ещё один банк или нет. Ну, не банк, конечно, а счёт в банке, да. Счёт, принадлежавший нелегальной разведке КГБ и тоже когда-то и в какой-то из жизней использовавшийся «мной». Просто, я навёл справки, и оказалось, что такого залегендированного персонажа, как Джон Сомерсет младший, в этом мире нет, а счёт под эту легенду, я точно знал, есть. И на этом счёте лежала очень приличная сумма денег. Может быть, им и пользовались наши нелегалы, но вряд ли. Обычно такие счета просто пополняются, как объяснял мне «тогда» Дроздов.

Можно было, конечно, оставить всё, как есть, подождать развала СССР и только потом, с чистой совестью, забрать деньги, если они останутся, но не факт, что их именно тогда не разграбят «свои же» и их «партнёры». Британцы и американцы, после развала Союза ССР охотились в первую очередь не за нашей агентурой, а за её финансовыми источниками. Они искали и обнуляли банковские счета на предъявителя. Так, зачем я должен был оставлять кому-то деньги, через пять лет потеряющими «хозяина»?

Переводить деньги на мои личные счета, то есть на счета Джона Смита, не имело смысла, так как паспорт, полученный в Англии, я сдам, и по нему будет жить и работать какой-нибудь разведчик-нелегал. Лет через пять-десять. А может, у Дроздова и сейчас мой двойник есть. Тогда зачем ему был нужен я для «одноразовой» акции. Двойник не такой коммуникативный? Значит, кхм, предполагался мой «пикап» Элли? Просчитали меня? Или её. Я чем-то был похож на её отца. И он весьма светловолос до «соломенности» и так же высок… Кхм… Весьма возможно, да-а-а… Весьма… Но не думает же Дроздов, что я променяю свою Ларису на герцогиню? Хм! Меня царицы, то есть, императрицы соблазняли, да не поддался я.

Имелась в моей памяти «прошлого будущего» история знакомства с будущей женой императора Японии. Ха-ха… Но это ещё в недалёком будущем. Хотя, навряд ли. Не хочу погружаться в нелегальщину. Хотя… То задание снова будет разовым, хе-хе… девяносто восьмой год… да… Дожить бы.

Короче второй счёт я решил тоже обнулить и вывезти фунты стерлингов в Россию. Пацан решил — пацан сделал. Миллион — не такая уж объемная сумма даже в пятидесятифунтовых банкнотах и она легко уместилась в небольшой «спортивной» сумке, с которой я ходил по городу, прикупая себе и «матери» подарки.

Мать Джесика у Джона и вправду имелась и проживала в Австралии, но я возвращаться туда не собирался и покупал подарки для жены. Думал, что по приезду во Владивосток спрячу где-нибудь, потом, через некоторое время, достану. Не с военных же сборов возвращаться с заграничными подарками? Если только не с войны… Тьфу-тьфу-тьфу…

Съём денег со второго счёта прошёл без «сучка и задоринки» и я спокойно в автобусе доехал до дома дяди Брюса. На мою сумку с миллионом английских денег никто не обратил внимания. Ни дяди, ни Алана дома не было и я, достав ключ из-под цветочного горшка, спокойно вошёл в дом. В паб я ходить прекратил и «тупо» отсыпался впрок.

Как было обещано клерком миграционного департамента, ровно через две недели я получил паспорт с британскими львами и улетел в Сингапур. Алан попрощался со мной так же сухо, как и общался последние дни. Мне было пофиг его ко мне отношение. Дядя тоже попрощался со мной дома и вызвал мне такси. Погода тоже стояла мерзкая, то есть, «чисто» Лондонская. Но настроение у меня было приподнятым. Можно сказать — весёлым.

В аэропорту мы встретились с «дядей Томом», прошли регистрацию и вылетели в Сидней с пересадкой в Сингапуре, где я на другой самолёт не зарегистрировался, а ушёл в город и растворился в его тумане, для меня, кстати, не ставшим неожиданным. Много «я» видел туманов в «прошло-будущном» Сингапуре.

Здесь в Сингапуре, в одном из банков, кстати, имелась заначка в виде документов на имя некоего мистера Джона Рэдклиффа. Тоже не анонимного получателя. Очень удобная форма передачи друг-другу чего бы-то ни было. Удобная для тех, кто не хочет афишировать своё имя. Положил в ячейку, получил номер и пароль, передал и то и другое получателю, тот пришёл и забрал.

Мне предстояло возвращение в СССР и ничего с собой я везти не мог.

— Это уж точно пусть полежит, — подумал я. — Тем более, что уж за этими документами я должен приехать точно, потому что мы с Дроздовым перед самым развалом Союза, сюда в Сингапур точно приедем, чтобы кое что спрятать на других счетах. И вот тогда-то и понадобятся мне эти документы. А сейчас нужно было и в этом банке провернуть одну операцию.

Но сначала я поехал на Battery Road, где стояло сорока четырёхэтажное здание «Standard Chartered Bank», старейшего британского банка в Сингапуре. Там я открыл счёт на имя Джона Смита и положил все имеющиеся у меня деньги под семь процентов годовых сроком на пять лет. В Лондоне тот же банк предлагал пять процентов и поэтому в банке мой вклад денег наличными и открытие счёта в Сингапуре не вызвали недоумения. Положив деньги в Лондоне, я бы не смог перевести их в Сингапур и получить повышенную ставку. А «нал» — он и в Африке, и в Сингапуре — «нал».

При согласовании условий востребования я настоял на снятии моих биометрических параметров, а именно — отпечатков пальцев. На предъявителя, ха-ха, так сказать. Предъявил отпечатки пальцев — денежки снял. Даже без паспорта, только по фамилии. Тоже самое, предварительно изъяв в тайнике документы на имя Рэдклифа, я сделал и в банке «United Overseas Bank», то есть, внёс в личную карточку изменение, добавив свои отпечатки пальцев.

— Чтобы не носить постоянно паспорт, — пошутил я.

Клерк-китаец, лишь вежливо улыбнулся. Ему было безразличны мои мотивы. Только после возвращения паспорта Рэдклиффа в тайник, где он пролежит ещё четыре года, я сел на автобус и поехал в «Симбован шип ярд», где стоял тот танкер, на котором я должен был вернуться во Владивосток. В кармане у меня оставались две тысячи «командировочных» долларов и ещё десятка на всякий случай. В смысле — десять тысяч, да…

Ожидался заход в Японский порт Тибо, где я, ещё во время озвучки Дроздовым маршрута моей командировки, сразу запланировал приобрести подержанный автомобиль. На остаток средств, которые собирался беречь. Хотя бы старенькую Тойоту Карину… Однако, все мои командировочные были сэкономлены и теперь я рассчитывал на автомобиль Тойота Краун универсал. Дело в том, что когда меня отправляли в командировку, у меня ещё не всплыли в памяти события «прошлого будущего» относительно Лондонских счетов. Они проявились потом, когда я очутился в Лондоне. Как и чувства к Элли, пробудившиеся только после того, как я её увидел.

Танкер, словно ждал меня, потому что, увидев меня, капитан облегчённо выдохнул, скомандовал: «готовиться к отплытию», и судно чрез два часа отвязавшись от такого же «жидкогрузного» собрата, только размером побольше, двинулось на юго-восточный выход из Малакского пролива.

Шел я и в Австралию и теперь пассажиром по документам, оформленным на моё настоящее имя, с действительным командировочным предписанием по наведению торговых отношений с Австралийскими и Сингапурскими партнёрами — импортёрами нашей рыбопродукции. Поэтому, моя просьба к капитану, разрешить погрузить на борт личный автомобиль, купленный в Японии, вопросов не вызвала. Сейчас автомашины из Японии уже начали возить, но даже те смешные цены на хлам были для обычных моряков неподъёмными.

— Вы уже купили автомашину? — удивлённо поинтересовался капитан.

— Пока нет, но намереваюсь.

— А-а-а… На какую цену рассчитываете?

— У меня две тысячи командировочных долларов.

Капитан уважительно глянул на меня.

— Тогда я порекомендовал бы вам не суетиться на берегу, а дождаться нашего дилера. Он подгонит на продажу автомашины такого же ценового ряда прямо на причал.

— Отлично! — покивал я головой.

Примерно на это я и рассчитывал. Капитан и солидные пассажиры никогда сами не «рылись» на свалках. Им подгоняли приличный товар прямо к трапу. Так случилось и здесь. Переход длился неделю. Я прилично «дополнительно» загорел, слегка пожелтев. Такой в тропиках загар, который сползает после первого же душа с вехоткой.

В Тибо я попросил дилера привести мне двухлетнего «Крауна» универсала с турбо-дизельным двигателем объемом два и четыре десятых литра, новые комплекты шипованной и «летней» резины 195/70HR14, новые дворники, масла на две смены, два комплекта фильтров.

— Лет на пять, при нашей езде, должно хватить, — прикинул я.

Автомобиль был укомплектован: электронным компасом, люком, электрическим сиденьем водителя, круиз-контролем, стерео электронным тюнером и магнитолой, автоматическим климат-контролем с раздельными регуляторами, установленными для пассажиров задних сидений. Также сзади имел место мини-холодильник, охлаждаемый отдельным блоком кондиционера воздуха. Он был тёмно-бордового цвета. Красавец — короче.

Зип мне обошёлся в ещё одну тысячу, но об этом я никому не сказал, о том же договорившись с дилером. Капитан взял себе трёхдверный «Ниссан Патрол» сто шестидесятой серии. Но мне Краун нравился больше.

Через два дня мы уже выгружались в порту Находка, а я ехал на своём «Крауне» во Владивосток, останавливаясь на каждом милицейском посту ГАИ и давая сотрудникам доблестной милиции возможность осмотреть машину со всех сторон.

Глава 13

На время моего отсутствия, «Волга» стояла в гараже «друга семьи», а не в институтском боксе, а поэтому я взял ключ на вахте и поехал туда. Бдительный вахтёр предварительно позвонил Киму и выдал мне ключ только после команды: «Можно!» на его: «Можно выдать?», однако добавил: «Пусть подождёт!».

Я подождал. Георгий Николаевич спустился и м ы вышли из корпуса на парковочную площадку.

— А это что ещё за чудо-юдо? — удивлённо воззрился он на мою красавицу.

— Это моя, э-э-э, коробчонка, — едва не обиделся я.

— Твоя⁈ — удивился Ким ещё больше. — Где взял?

— Где взял, где взял? Купил! В командировку ВБТРФ посылала. Сначала в Сидней, потом в Сингапур. На обратном пути зашли в Японию и вот…

— Это новая машина, — сказал Ким. — У меня есть каталоги. Это «Краун» восемьдесят второго — восемьдесят четвертого года.

— Она подержанная.

— Всё равно, он стоит порядка двух миллионов Йен. Это две тысячи долларов. Не возьмут за цугундер? Твои, хе-хе, почти родственники?

— Командировочные, — пожал я плечами.

— Да ну, — с недоверчивой улыбкой сказал Ким. — Где это такие командировочные дают?

— В Караганде, Георгий Николаевич, — улыбнулся я и продолжил с интонацией «Ибрагима» из «Белого солнца пустыни». — И не говорите никому. Не надо.

Ким воззрился на меня, а я сел в машину, дождался его, и мы бодро поехали к гаражу.

Проректор по АХР, выйдя из машины, помолчал, потом сказал:

— Похоже, пить коньяк будем за мой счёт, — наконец сказал Ким. — Твои предсказания о выходе того закона подтверждаются моими связями. Значит, будем действовать, как спланировали. Я уже дал распоряжение, хм-хм, твоей жене, чтобы она организовала ремонтные работы в столовой.

— Извините, сразу вопрос: могу я присоединиться к планированию и контролю?

— Разумеется.

— Тогда скажите об этом моей жене.

— Кхм! Я скажу Ларисе Александровне, чтобы прислушивалась к твоим, э-э-э, рекомендациям.

В совхоз я опоздал, но в парткоме, как оказалось, о моей командировке были в курсе и лишних вопросов не задавали. Надо — так надо. Отправили, так отправили. Даже в ними советовались. А кого ещё, если нужно было срочно? Ведь парень отлично знает английский! Проверенный, так сказать, наш товарищ. Делов-то, свозить туда-сюда документы и посидеть на банкете. Кто сидел вместо меня на банкете, я не знал, но документы я привёз, да. Их по выходе из аэропорта дяде Тому вручил какой-то китаец, а «дядя» передал их мне.

Передав документы в первый отдел ВБТРФ, я отправился догуливать отпуск, тем более конец августа стояла серьёзная жара.

— Ты чего так задержался? — сурово спросила жена, когда пришла с работы.

Однако, увидев множество разных коробочек с красочными иностранными этикетками, и уплетающего диетический йогурт за обе щёки сына, она расплылась в улыбке.

— Откуда это богатство? — спросила она.

— Ты не поверишь. Прямым ходом из Сингапура. Был в командировке.

— В смысле? А военные сборы?

— Это они, таким образом, вызвали меня на работу. Чтобы я не отказался. Сборы, действительно были и мне даже очередное звание старшего лейтенанта присвоили, но уже через неделю, мне сделали предложение, от которого я не смог отказаться. Первый отдел рекомендовал меня в срочную командировку в составе группы в Сидней, а потом в Сингапур.

— Это, наверное, те твои знакомые рекомендовали тебя, что нам в Трускавце помогли, — высказала предложение Лариса. Они же из КГБ, да? В такие командировки только ос их рекомендации ездят.

Я от услышанного пришёл в ступор. Во даёт моя жёнушка! Догадалась всё-таки, кто наши задницы от хохляцкого беспредела спас.

— Только ты, Лариса, никому не говори о своём предположении.

Жене пожала плечами.

— А что не предупредил? И вещи не взял. Костюм, то сё.

— Костюм, который воняет рыбной мукой? Я себе в Сиднее прикупил. На командировочные. Очень дешёвый, за сто долларов. А ещё — машину привёз Японскую.

Жена села на табуретку, стоящую справа от двери у кухонного стола.

— Это такую, как мы видели, сейчас по городу ездят?

— Ага, — я горделиво расправил плечи.

— Белая? Маленькая?

— Тёмно-бордовая. Большая. Пошли, покажу. Она в гараже Кимовском стоит. Там ещё кое-какие вещи остались. Перенести нужно.

Мы пошли. Из нашей общаги стоило только перейти дорогу и чуть по ней подняться, чтобы дойти до гаража. Метров сто, не больше. В машине оставалась лежать куча сокровищ, собранных мной на ближайшей к порту свалке, на которую я съездил после оформления на себя машины. Не куча даже, а гора: телевизор, микроволновка, двухкассетный, вполне себе рабочий, дек семьдесят четвёртого года выпуска марки «Кенвуд» с «родным» усилителем, обошедшимся мне в сто баксов. И к ним такие же колонки. Не мог я не взять такие вещи почти даром. Также в машине в отдельном мешке лежали детские мягкие игрушки и, главное, маленькие машинки. Которые моего Серёжу привели в неистовый восторг.

Выложив из багажника колёса в гараж, и переложив туда шмутьё, размещённое на задних сидениях, я усадил семью, и мы поехали кататься. Доехали до самой Шаморы, где уже было не очень много народа. Через три дня начало нового учебного года.

— Ах, жаль, что у меня купальника нет, — проговорила жена.

— Как нет? Есть! Я купил тебе. Вот пакет, в нём всё пляжное: купальники, халат, тапочки, полотенца. Там и мои плавки. Я тебя замотаю в плед, переоденешься.

Мы заехали на первый пляж, где обычно было мало купающихся по причине мелководья, но зато можно было подъехать близко к воде. Там мы и переоделись, и поплескались. Для Серёжки было самое то место. На глубоководье волны поднимались до метра, а сюда добегала лишь пена с «барашками», очень приятно массирующими ноги.

Обратно ехали расслабленные. Работал кондиционер, тихо звучала музыка. Мы достали из холодильника, заполоненного под жвак баночками с напитками, колу и наслаждались спокойной ездой.

У общаги пришлось сделать около десяти заходов, чтобы перенести всё имущество.

— Дверь хорошую ставить надо, — задумчиво проговорила Лариса, когда я, наконец, вернулся из гаража, куда была поставлена наша освобождённая от подарков машина. Зато комната стала похожей на склад.

— Нужен большой холодильник, — сказал я и подумал, что нужно поговорить с Кимом на счёт привоза «бэушного» холодильника на паруснике «Паллада». Или ещё раз сходить на нём пассажиром? Якобы просто на свалку. Там, в Японии, сейчас, действительно, можно совершенно бесплатно со свалки взять вполне рабочую бытовую технику. Японцы пока ещё не «прочухали тему». Или выменять на банку крабов. Моряки танкера машины десятилетки выменивали на пять-десять банок крабов. При мне курсант ДВИМУ пригнал автобус Ниссан с битой боковиной, выменянный на бутылку «Советского шампанского».

За ящик крабов можно неплохую тачку привезти, чисто на продажу. И надо пользоваться возможностью, пока не все кинулись таскать эти машины. Я, кстати, взял телефончик этого дилера, обещавшего организовать подгон машин в любой порт Японии. Как я понял по татуировкам, видневшимся из-под рукавов белоснежной рубашки, японец состоял в местной мафии.

— Надо с Кимом переговорить. Тот — мужик со связями там, где надо, а не как я. Доллары светить рановато, могут и присадить. Только в девяностом разрешать покупать валюту и то, — выезжающим за рубеж туристам. А в ноябре девяносто первого года Борис Ельцин, избранный к тому времени президентом РСФСР, издаст указ «О либерализации внешнеэкономической деятельности на территории РСФСР». Этот указ, в частности, разрешит гражданам (на территории республики) открывать валютные счета в коммерческих банках, получать с этих счетов наличную валюту, а также покупать ее в тех же уполномоченных банках. Дополнительных разрешений и обоснований для этих операций больше не потребуется. А пока будьте любезны за наличие валюты под суд и на «трёшник» минимум на лесоповал. Статью из уголовного кодекса, кстати, уберут только в девяносто четвёртом. Да-а-а… Россия девяностых — страна сюрреализма. И мне придётся в неё нырнуть. Бр-р-р… Когда знаешь, что чем дальше, тем будет страшнее, как в сказке, становится сразу не страшно, а жутко. И да, мне было очень страшно.

* * *

Отец, увидев мою машину, обрадовался и припахал меня к поездкам на дачу, которую заимел аж на станции Кипарисово, что в семидесяти пяти километрах от Владивостока. Они её с дядькой Сашей «распахали» за одну зиму, то есть спилили деревья и выкорчевали пни. Раскололи стволы и поставили избушку. Дядька Саша сломал при этом ногу, упав с дерева. Я приехал и охренел. Вокруг участки стояли первозданными, а наш зеленел огородом и краснел помидорами. Офигительная картина. Однако к участку отцу нужно было «пендюрить» через две сопки «пешкодралом». А мне ездить, когда он в отпуске, значит, отрывать себя от жены и сына.

И я отдал «Крауна» отцу. У него были права на вождение всего, что движется, от мотоцикла, до автопогрузчика и большегрузного транспорта. Отец катался на дачу и радовался пока не вышел на работу. Меня к этому времени уже избрали заместителем секретаря ВЛКСМ и я ездил на работу на автобусе, даже не помышляя приехать на «Волге». Я вообще поставил «Волгу» в гараж «друга семьи». Лето кончилось, куда нам на ней было ездить?

Отец же стал ставить «Крауна» на территории автобазы, где теперь работал аккумуляторщиком. Рабочую неделю она стояла там, а в пятницу он заезжал за матерью и они уезжали на дачу. Или он один уезжал. Мать не особо любила «свежий воздух», а отец без природы жить не мог.

И вот как-то приезжает ко мне отец с дарами природы, то бишь — дачи — помидорами и перцами и со вздохом так говорит:

— Продал я твой «Краун», Мишаня.

Я чуть со стула не рухнул без сознания, но что-то меня в оном удержало. Однако всё вокруг поплыло, словно я с горла засадил целую бутылку водки.

— М-м-м-м-м… — замычал я, мотая головой, чтобы прийти в себя. — То есть, как продал? Я тебе такой доверенности не давал.

— НУ, это я так, образно. Пока не официально. Замучил меня наш директор автобазы. Продай да продай, продай да продай… Как увидел, прицепился и не отстаёт. «Ниву» новую предлагает. Я согласился.

— Э-э-э… Но это — моя машина, пап…

— Понимаешь, там сейчас дорогу так размыло, что я глушитель оторвал. Едва не потерял. А Нива повыше будет и попроходимее.

— Сука! — подумал я. — Вот ведь пи*дец.

— Он ещё доплачивает две тысячи. Ещё себе купишь.

— На две тысячи рублей? Папа, она куплена на валюту. Валюту сейчас хрен где достанешь.

— Я не мог ему отказать.

— Ты не мог ему отказать? Не надо меня дурачить. Тебе просто понравилась «Нива», но мне она на хер не нужна. Даже новая. По грибы ягоды ездить? Я не любитель, ты знаешь.

— Ну, извини, так получилось.

Я махнул рукой и подумал:

— И для кого я колёса брал, млять? И всё остальное?

Как загнанный зверь я ходил по комнате. Лариса молчала. Серёжка играл машинками. Отец сидел на табуретке возле кухонного стола.

— И что делать? — думал я. — Обломить отца? Не правильно это. Я ведь зачем ему машину отдал? Для того, чтобы он не горбатился. Вот он и не будет горбатиться. С директором автобазы тоже что-нибудь замутить можно будет, если познакомиться с ним поближе.

— Так, пап. Ты, э-э-э, не переживай. Как получилось, так получилось. Но машину буду продавать я сам. Две тысячи пусть себе засунет в зад. Такой Краун тут сейчас тысяч пятьдесят стоит, а Нива — максимум двадцать.

— Сколько⁈ — изумился отец.

— А ты думал. Волга тридцатник. А «Краун» получше «Волги» ведь?

— Ясно, получше. Хорошо. Поехали со мной. Сам будешь торговаться.

— Поторгуемся, — сказал я зловеще. — Мне за «Крауна» грузины уже шестьдесят предлагали. Так что мы две Нивы можем купить. Или «Ниву» и «Жигули»

— Если что, я уволюсь с автобазы. Вернусь на «Полину Осипенко».

— Не гони лошадей.

— Ты осторожнее с ним, Миша. У него там есть, э-э-э, свои людишки. Из бывших уголовников. Это опасные люди. Это они меня, э-э-э, уговорили, кхе-кхе, продать машину.

Я посмотрел на отца. Он стыдливо опустил голову и отвернулся. Меня вдруг заколотило. Я никогда не видел своего отца таким, э, поникшим и расстроенным.

— Да, ладно, папа, — усмехнулся я. — Ничего ещё не случилось. И не случиться. Умоются. А из автобазы уход, раз там так всё запущено.

— Кхм! Да я уже и заявление написал. В кадрах лежит.

— Так что же ты? — удивился я. — Ушёл бы, да и всё.

— Они грозились, кхм, «наказать». Поставили ультиматум. Пригрозили тебе навредить, кхм, маме.

Меня заколотило ещё больше и я пожалел, что не взял с собой пистолет.

— Похоже, сейчас бы он пригодился, — подумалось мне. — Хотя… Достал ствол — стреляй. Иначе зачем? Пугать? Заявят. Но осторожность не помешает.

Мы как раз подъехали к свороту ко въезду на автобазу, где я остановил машину.

— Тут её оставим. Не станем въезжать. Въезд бесплатный, выезд — стольник. Так пойдём.

Мы вышли и заперев машину, перешли дорогу.

Территория автобазы, довольно большая, была заполнена автотранспортом, но практически безлюдна. Только возле двухэтажного здания управления стояла группа разных по комплекции, но в основном, крупных людей. Только один из них имел субтильную, кхм, конституцию. Он же и выделялся вёрткостью и разговорчивостью, в чём-то убеждая коллег, сопровождая характерными для уголовных элементов движения руками. Когда нас увидели, его, ткнув в плечо, остановил один из «крупных», одетый в серый костюм с галстуком. Он же шагнул нам на встречу, как бы отсекая себя от «коллег».

— Не понял! А где тачка? — спросил он грозно.

— Это я не понял, — сказал я. — Зачем тебе моя тачка?

Директор автобазы, а это по внешнему виду был именно он, окинул меня удивлённым взглядом, а потом расплылся в «доброжелательной» улыбке.

— А-а-а… Ты, наверное, Михаил Васильевич? Сын нашего Василия Михайловича?

— Почему, наверное? Так и есть. А ещё я собственник той автомашины которую вы и ваши люди вымогают у моего отца.

— Как это — вымогают? — удивился директор автобазы. — Я предложил Василию Михайловичу равноценный обмен, а он согласился.

— Согласился? — я хмыкнул. — После того, как на него наехали вот эти… э-э-э… люди.

Я ткнул пальцем за спину директору.

— Наехали? — удивился он. — Странно ты выражаешься, парень. Никто на твоего отца не наезжал. О добровольно согласился продать машину.

— Мою машину, — уточнил я.

— Мне не важно, чью. Главное, он сказал слово. Не хочешь отдавать свою, пусть гонит такую же. Или…

— Что или? — поинтересовался я.

— Или включим счётчик, — пожал плечами директор.

— Таксист, что ли? — хмыкнул я.

— Не важно. Будешь ерепениться и ты попадёшь на бабки.

— Ух, ты, какой вы опасный. Пойду-ка я в милицию заявление писать. По факту вымогательства и угроз. И, да… Включим? Это кто? — спросил я. — Кто это включит счётчик? Поясните, чтобы я чётко всё изложил в милиции.

— Наглый, что ли? — удивился директор. — Ничего не боишься?

— Боюсь! Ещё как боюсь! И расцениваю ваши угрозы, как реальные, а не просто напугать или пошутить. Так и напишу, что очень боюсь.

— Ты оборзел?

Директор выглядел растерянным.

— Да что ты с ним базланишь, Тимофей Ильич. Дать и этому по кумполу, а машину загнать на базу. Она у них, верняк, рядом стоит. Не на трамвае же они приехали.

Это подал голос «крученый-верченый», до одури похожий на нашего ремонтного механика Санцевича, тоже таксиста, кстати.

— А ведь точно, — удивился своей несообразительности директор. — Валим их, ребята.

Глава 14

Как я уже сказал, автобаза была совершенно безлюдна. Воскресный вечер, однако. Отцовские «коллеги» быстро окружили нас, а я отметил стоявший под эстакадой контейнеровоз с открытым контейнером.

— Эта машина не твоя, парень, и даже не моя. Эта машина уже продана таким людям, что тебе лучше отдать эту машину даром.

— Да, — я изобразил на лице испуг и взвизгнул. — Что вы хотите делать? Отойдите от нас!

— Тихо, парень, мы тебя не больно зарежем, — сказал «таксист», хищно щерясь.

— Только без крови тут! — приказал директор.

Я оглянулся вокруг.

— Точно нет никого, — подумал я. — Помощи ждать неоткуда. А ворота уже закрыты и там стоит «вратарь». Ого себе, как обложили!

Я сам шагнул навстречу тем, что зашёл сбоку, пытаясь обойти нас с отцом со всех сторон. Шагнул и выпрыгнул, ударив ногой в право. Не высоко выпрыгнул, но сильно ударил. Правого «крупного» скрючило, а другие бандиты вдруг отпрянули.

Приземлившись на обе ноги, я снова прыгнул, но влево к передним, и влупил с ноги ещё одному и, пока он сворачивался, пробил быструю серию прямых в голову. Попал в переносицу и лоб, но и этого ему хватило, чтобы обмякнуть и опасть на асфальт мокрой тряпочкой.

Дальше я двигался по окружности, отпугивая бандитов руками и догоняя ногами. Правой ногой в основном. Так получалось.

Пытающихся нас убить, а в этом я уже не сомневался, потому что у «таксиста», державшегося пока за спинами «крупных», я увидел нож, хоть он и держал его, пряча руку за спиной.

— Опытный чёрт, — мелькнула мысль и я вспомнил, как на плавбазе пырнули Валеру Панова, который пытался боксировать.

Я подумал, а «таксист» метнулся вперёд, пытаясь попасть по мне на моей атаке передним левым. Машинально я оттолкнулся левой ногой, на которой стоял, и нож только чиркнул по расстёгнутой куртке. Чиркнул и застрял в ней. Ударив ребром ладони по предплечью и одновременно перехватив запястье левой рукой, я услышал хруст кости, а потом вопль. Ткнув «таксиста» ногой в живот, я отбросил его от себя. Его нож остался торчать в моей куртке. Почему-то я сбросил её. Наверное, подумав, что могут прихватить.

Кто-то схватил отца сзади за шею и держал. Кто-то отступил и я увидел, как один из бандитов бежит к месту сражения с двумя монтировками.

— Пи*дец, — подумал я и увернулся от нападения слева. Нападающий пролетел мимо, но уже с другой стороны на меня летела монтировка. Снова уворачиваюсь нырком, вращаясь влево и всаживая левую ногу себе за спину в живот нападающему. Бам! Ожгло спину.

— Сука! Достали!

Я развернулся лицом к нападающим, одновременно двигая руками по кругу, как бы «разгоняя облака». Достать не мог, но всё равно сделал движение, имитирующее удар пальцами в горло. Чтобы сбросить энергию и двигаться дальше.

Однако к моему изумлению, тот в которого я «сбросил энергию», схватился за горло, захрипел, осел на асфальт и задёргал ногами.

— О, как! — охренел я и, как царевна Лебедь, махнул рукой в другого. Просто, я уже завёлся, так сказать и крутился, как юла, пытаясь увидеть, откуда мне прилетит. Оставалось ещё трое. У двоих были короткие монтировки. Директор стоял распахнув варежку. Ах, да! Ещё один держал отца.

Я глянул в его сторону и увидел в правой руке бандита нож, приставленный к горлу жертвы. Крутнувшись, я метнул в него, целясь в голову, «что-то», словно сбрасывая с пальцев остатки влаги. Человек с ножом, стоящий от меня метрах в трёх, ничего такого не ожидал и был сильно удивлён, когда получил сильнейший удар в голову. Его голова дёрнулась, он закатил глаза и, повиснув левой рукой на отце, откинул правую, и рухнул на асфальт.

Двух с монтировками, стоявших и глазевших на бесконтактный бой, раскрыв рты, я добил точно такими же выбросами, хорошо получавшимися именно после вращательного движения против часовой стрелки. Я прямо чувствовал, как моя правая рука наполняется энергией и тогда выброс получался мощным. А если вращаться по часовой стрелке, то накапливала силу левая рука.

Эти двое с монтировками тоже сложились пополам и оставался стоять только директор. Я несколько раз шагнул к нему. Он сделал несколько шагов, отступив от меня, потом развернулся и побежал. Я машинально выбросил обе руки и тело его получило такое ускорение, что ноги запнулись и он, споткнувшись, бахнулся головой об асфальт. Не хорошо бахнулся. Так бахнулся, что гул разнёсся по территории. Б-р-р-р…

Я обернулся к «вратарю», стоявшему от нас метрах в пятидесяти, и почти в шутку, даже не рассчитывая, что достану, хотя очень хотел, бросил в него свою правую руку. На пальцах что-то сверкнуло — уже достаточно стемнело, чтобы разглядеть, что это были именно плазменные искры — и в сторону «вратаря» стремительно вылетел сгусток света, ударив того прямо в лоб.

— О, млять, а его-то за что? — подумал я.

Добить пришлось четверых, а последним таксиста, видевшего расправу и тупо сидевшего с открытым ртом. Все вокруг него лежали в разных позах без никаких признаков жизни, но у меня не колыхнулся ни один нерв.

— Пошли, — сказал я отцу. — Думаю, если они хотели тебя убить, а машину погрузить в контейнер, на базе никого нет.

— Ты их, что, убил? — тихо спросил отец.

— Получается — так, — пожал я плечами. — Пошли! В машине поговорим.

Я поднял свою куртку, вытряхнул из неё нож, не прикасаясь к нему руками, надел куртку и мы двинулись к воротам. Вратарь тоже был мертв, а в его лбу имелась приличного размера дыра. Тут меня едва не вывернуло, но рвотные позывы мной были подавлены.

— Потом проблююсь, — подумал я, выдёргивая штыри-засовы из трубок, вбитых в асфальт.

* * *

Сели в машину, поехали.

— Даже не спрашивай, что произошло, — начал я. — Сам не знаю. Разозлился сильно.

Отец молчал, глядя вперёд на пересекающиеся лучи фар. Смотрел на них и я.

— Я не хотел их убивать, но так получилось. Не знаю, как, но получилось. Но ведь и они хотели нас убить. Ты же слышал?

Меня подташнивало, когда я вспоминал увиденное, особенно дырку во лбу, но, в общем-то, я был спокоен.

— Сегодня на воротах должен был стоять Сергей Михалыч. А стоит… стоял, кхэ, тоже из их банды. Правильно сделал, что кончил их всех. Я растерялся! А потом уже поздно было рыпаться. Но… Ведь я слышал, как у него череп треснул. Словно точно пуля вошла. Как это у тебя, получилось-то?

— Не знаю, пап! Честно говорю, что не знаю. Первый раз со мной такое.

— Хм! И слава Богу! Сем трупов! И директора! Вот шуму будет! Хоть бы не увидел никто.

— Вроде не было никого. От остановки далеко.

— Тебя, вроде, зацепили монтировкой?

— Хорошо, что закруглённой частью и не в голову. Вскользь по спине прошло.

— Да-а-а… Если бы по голове, мать твоя меня бы на куски порвала.

— Это — да…

Помолчали. К моему удивлению, меня даже не трясло, это заметил и отец.

— Почему ты такой спокойный, словно семерых убит, тебе как два пальца об асфальт?

Я пожал плечами, но почувствовал, что на моих руках, и вправду, не одна отнятая человеческая жизнь. По крайней мере, я себя так чувствовал. Так же, как с девушками, с которыми когда-то кто-то из моих «я» имел интимные отношения. Я был с ними совершенно спокоен, потому, что знал их, а поэтому вел себя, э-э-э, по-хозяйски, что ли. И они это чувствовали. И я это чувствовал. Чувствовал, но грань не переходил.

Вспомнился роман «Парфюмер», читанный в «прошлом-будущем» одним из моих «я». Там женщин привлекал запах главного героя. Вот и я ощущал себя, политым такими же духами. «Мои бывшие», встретив меня в первый раз, как бы задумывались, вроде, как пытаясь что-то вспомнить и уходили в растерянности. После «нового» знакомства задумчивость не пропадала. Так, кстати, происходило не только с девушками, с которыми у меня «когда-то в будущем были близкие отношения, но и просто с 'коллегами». Например, вновь избранный секретарь комитета ВЛКСМ Малышев даже спросил меня, не встречались ли мы с ним раньше.

— Встречались, да, — подумал я. — И серьёзно конфликтовали. Но не сейчас. Сейчас я хрен с кем стану копья ломать из-за моральных принципов строителей коммунизма. Э-хе-хе… Потому, что никому не нужны эти принципы. Растеряли мы их. Как это получилось я не знаю. Но знал точно, что через пять лет за будут угрожать повесить на фонарном столбе. Хотя, до этого, слава Богу, дело не дошло, да-а-а… Так вот, сейчас я не стану выпячивать свою идеологию. Повёлся «я» прошлый-будущий на лозунги перестройки и ускорения, и с меня, скорее всего, смеялись, когда я пытался на партсобрании достучаться до партийной совести. Нет её ни у кого из тех, что меня окружают. Ну… Или мало у кого… Большинство «настоящих коммунистов», как только, так сразу встали в первые ряды грабителей социалистической собственности. Грабить я не собирался, но встроиться в процесс собственного обогащения попытаюсь.

— Не знаю. Злюсь на них до сих пор. Я бы их ещё раз отхреначил. Не получил удовлетворения. Слишком быстро всё произошло. Я же не хотел их убивать. Просто отмахивался и уворачивался. Не знал своей силы.

— Теперь знаешь, — отец вздохнул и дёрнул головой. — Держи её в руках, силу эту.

— Теперь, да. Буду.

Мы быстро доехали до улицы Космонавтов. И отец вылез из машины.

— Что мне-то делать? — спросил он. — Вроде, сейчас нет этих «гавриков».

Отца вдруг тряхануло, словно током ударило.

— Когда тебя увольняют?

— Подписано уже заявление три дня как. Завтра могу.

— Оно тебе надо, кислотой дышать? — спросил я. — Я бы вернулся на «Полину». Там радиодетали…

— Там облучение, — скривился отец.

— Точно! — вспомнил я, что он умрёт от белокровия. — Оставайся. А машину мы продадим и купим «Ниву» и «Жигули». Грузины мне, что хочешь за неё подгонят.

— Правильно, Миша. Машина хорошая, спору нет, но только по городу ездить. На дачу, если, она долго не проживёт.

— Так и поступим. Матери не вздумай рассказать.

Отец посмотрел на меня, как на больного.

— Всё-всё! Поехал!

— Ты и правда в порядке.

— Да-да, нормально всё.

Отец недоверчиво покрутил головой. Я тронул машину с места, выехал к семнадцатому дому, потом поехал на кольцо Добровольского и там на против гаражей хорошенечко проблевался. Не смог в себе сдержать пережитое.

— Да-а-а, — думал я, уперев руки в колени и глядя в зелёный ещё местами откос. — И что это со мной твориться? Отмахнёшься так от кого-нибудь и что? Выноси готовенького? Не-е-е-т… С этим что-то надо делать. Но для этого надо разобраться, что это за хрень такая? Откуда что взялось? Это моя «цы»? Городецкий говорил, что как-то «исхлестал» Ежова. Не прикасаясь. Да и про бесконтактный массаж он говорил, а я не верил. Посмеялся. К нему сходить? Показать, как я газетку рву? Так я сейчас смогу и кирпич сломать не касаясь. Надо попробовать, кстати.

— Разобрались? — спросила Лариса. Серёжка уже спал.

— Разобрались.

— И?

— Не пришли к консенсусу.

— То есть? — не поняла жена.

— Не сошлись в цене. Послал их лесом.

— Я и не сомневалась. Правильно сделал. Но ты верно сказал, что можно и Ниву отцу купить и нам машинёшку. Мне, например, «Жигули-Лада» даже больше «Волги» нравится. А эта… Красивая она больно. Точно угонят. Слишком много на неё зарятся. Грузины те…

— Вот им я её и продам. Завтра же на базар съезжу. Они как раз расторговались и денег у них полно. И на «Жигулях» они тут катаются. Вот и поменяемся.

Лариса скривилась.

— Новую хочу, чтобы магазином пахла.

Я развёл руками. Потом махнул правой.

— С магазина, так с магазина. Всё для тебя, милая, лишь бы ты улыбалась.

* * *

Грузины в один день нашли и «Ниву», и вылизали свою «семёрку» до магазинного состояния, убрав все «излишества. Правда мне пришлось отдать весь Крауновский ЗИП. Который сам тянул на пару тысяч рублей. Жалко было отдавать резину, но и 'семерка» была совсем новая, а не та, на которой грузины ездили на базар. Просто, когда грузины по моему звонку приехали смотреть машину, (Георгий Николаевич, узнав о моём решении, дал номер телефона директора Луговского рынка, оказавшегося его знакомым) и увидели шипованую резину, они пытались её у меня выторговать, но я стоял насмерть. И стоял уверенно, отметая все предложения словами: «самому надо», «такие хрен, где купишь», они и предложили, тогда, вместо универсала «семёрку». Я поломался чуток, но вовремя уступил. И мы пришли к согласию, оформив куплю-продажу в тот же день и даже получив номера. Способность грузин решать вопросы в ГАИ меня поразила и уязвила самолюбие. Я вдруг понял, что такого уровня влияния мне, точно, никогда не достигнуть. Даже если я буду лично знаком с начальником краевого ГАИ, всё равно буду подходить к «гаерам» подобострастно улыбаясь. А эти… «Привет Пётр Иванович»… Как жена, как дети, почему не заходишь? Такие фрукты-мукты завезли… О-о-о… Язык проглотишь. Хурма… Словно мёд. Барашков пригнали. Специально для тебя держу! Приходи пожалуйста, да⁈

И все вопросы решались мгновенно. А если я подойду так же? Барашек, фрукты-мукты… Стыдно представить, что случится. Стыдно и страшно…

Глава 15

В работу комитета комсомола я влился легко и просто. Ещё на перевыборном собрании я познакомился с секретарями комсомольских организаций структурных подразделений, где имелись комсомольские организации: тарного цеха, Диомидовского судоремонтного завода, базы технического обслуживания судов «Суппорт», крупных плавбаз, типа моего «Полтинника» и переговорил со всеми, попытавшись вникнуть в их проблемы. Проблемы были общими: отсутствие жилья и слабый соцкультбыт, как на берегу, так и на плавбазах. Профком не справлялся с заявлениями на санаторно-курортное лечение, послерейсовый семейный отдых.

Меня, как «заворга» заботила не сами культурно-массовые мероприятия, а их организация в структуре планирования работы комитетов комсомола и привлечение к ней рядовых комсомольцев, а это значит, что нужно было наладить работу по поиску «кадров», готовых ею заняться. О чём я и говорил в своём предвыборном выступлении, приводя в пример свой «рейсовый» опыт.

Ведь в рейсе при нахождении в замкнутом пространстве в течение нескольких месяцев, люди маются от скуки и чем только не занимают себя самостоятельно: вяжут вехотки из полипропиленовых нитей распущенных канатов, из пластиковых поплавков изготавливают светильники, из нержавеющей проволоки и электродов — браслеты и цепочки, ремни из кожи, тем самым совершая мелкие хищения, используя материалы. Руководство плавбаз на эти промыслы «закрывает глаза», делая вид, что не замечает, считая подобную деятельность, своего рода морской традицией. Но ведь это не совсем правильно, сказал я и предложил «легализовать» использование подручных средств для хобби. Выделять, так сказать, официально на культ-массовые нужды.

И для проведения вечеров отдыха создать музыкально-дискотечный фонд, который, при наличии аппаратуры и кассет, можно тиражировать здесь в управлении и отправлять в первичные комсомольские ячейки, попутно ведя разъяснительную работу о преимуществе Советской культуры над капиталистической, путём обсуждения текстов песен.

— А кто будет переводить тексты-то? — крикнули из зала. — переводчиков нанимать?

— Мы сами справимся силами нашего комитета комсомола, — скромно завил я. — Тексты в основном простые. Но есть очень даже предосудительные. А мы под них, извините, отдыхаем душой и телом, не зная, о чём там поётся.

Ещё я обещал выйти с предложением к руководству базы флота, отдать недостроенное помещение столовой в санатории-профилактории «Меридиан» под молодёжный развлекательный центр, где можно будет культурно провести время за просмотром различных художественных фильмов и развлекательных музыкальных программ. И предложил собранию проголосовать за это предложение. Конечно же, за это предложение проголосовали единогласно. А потом единогласно и за мою кандидатуру, да.

Валентина Ивановна после собрания похвалила меня за хороший «жизненный» доклад, но спросила, что это за «молодёжный центр», который я предложил организовать при комитете ВЛКСМ?

— Этой осенью будет принят закон об индивидуальном предпринимательстве, а года через два с целью организации свободного времени юношества и развития предпринимательской инициативы ЦК ВЛКСМ примет решение о создании молодёжных центров при комитетах ВЛКСМ. Центрам будет разрешено вести совместную хозяйственную деятельность с государственными, кооперативными и иными общественными предприятиями на долевых началах. Созданные совместные предприятия будут освобождены от уплаты подоходного налога и платы за прибыль.

Валентина Ивановна округлила глаза и быстро-быстро заморгала.

— Ты откуда это взял? Кто тебе такое сказал?

— В ЦК ВЛКСМ. Я когда в Москве был, заходил пообщаться.

— Пообщаться? С кем? — даже отстранилась от меня.

— С Мироненко. Виктором Ивановичем.

— Э-э-э… С первым секретарём ЦК ВЛКСМ СССР?

— Кхм. Ну, тогда он ещё был не первым секретарём ЦК ВЛКСМ СССР, а первым секретарём ЦК ВЛКСМ Украины.

— И-и-и… Откуда ты знаешь Мироненко? — голос Валентины Ивановны звучал очень нежно. Он всегда мне нравился, а тут… Слово фея из сказки…

— Мы с ним в санатории встретились, в Кораллово. Нас туда с супругой перевезли после больницы. Мы отравились в Трускавце. Чуть не умерли… Вот нас и привезли в Москву в госпиталь, а потом в Кораллово. Там мы с Мироненко и познакомились. Он облучился немного, когда в Припять ездил.

— А потом. Зачем ты в ЦК ездил?

— Так он и пригласил. Я ему эту идею подкинул, на счёт молодёжных центров при комитетах ВЛКСМ, вот он и пригласил меня, чтобы я озвучил её ребятам из ЦК.

— Ребятам из ЦК, — задумчиво произнесла Валентина Ивановна. — Боюсь даже спрашивать, что там были за, кхм, ребята?

— Э-э-э… Ну, все там были первые, даже Мишин Виктор Максимович. Мироненко-то уже фактически исполнял обязанности первого секретаря. Мишин-то уже с декабря должность отставил. Но всё равно присутствовал. Виктор Иванович специально его позвал. Центры научно-технического творчества молодёжи уже решено создавать, а про молодёжные центры при комитетах ВЛКСМ они не додумались.

— Подожди-подожди! Что-то я запуталась. Пошли к Гаврилову! Ему расскажешь.

Пришли к Игорю Ивановичу. Там, в присутствии Валентины Ивановны, я рассказал всю свою историю про Трускавец, про Москву и про ЦК. Ничего не скрывая, кроме того, кому звонил, кто приехал разбираться и кто меня в Москву отвёз. И кто, собственно меня с Мироненко познакомил. Я то и не знал, что этот санаторий, а вернее — дом отдыха относился к системе ВЦСПС и ЦК ВЛКСМ СССР и что кто-то из гуляющих по парку — это и есть Мироненко.

— Значит, говоришь, твоё инициативное предложение вскоре должно реализоваться?

— Да. Сейчас они центры НТТМ апробируют.

— Так в чём суть Молодёжных центров? — спросил Гаврилов.

— Суть в том, что вступая в долевое участие с производственными предприятиями разной собственности и зарабатывая средства можно будет организовывать досуг молодёжи: спортивные мероприятия, концерты, поддерживать творческую молодёжь, организовывать политические мероприятия например диспуты, лектории.

Игорь Иванович и Валентина Ивановна переглянулись.

— Значит — деньги? Ну, а какую ты видишь форму совместной деятельности базы флота с вашим центром? Сможешь озвучить?

— Легко. ВБТРФ договаривается с творческими коллективами и отправляет в экспедицию целые пароходы. Это дорогого стоит и к тому же облагается налогами. А если ВБТРФ часть продукции станет реализовывать через молодёжный центр, то можно переложить на него большую часть социалки и культурно-массовых мероприятий. Это — раз.

Второе — это решение жилищной проблемы. Деньги у ВБТРФ есть — фондов нет. Можно построить завод по производству строительных материалов, например — пено, или шлакоблоков, деревянных конструкций и построить из них небольшой коттеджный посёлок.

Я посмотрел на Гаврилова.

— Есть ещё идеи. Их у меня вагон и маленькая тележка. И все они были одобрены на бюро ЦК ВЛКСМ. ЦК издаст брошюру с примерами реализации моих идей. Сказали, что авторство останется за мной.

Гаврилов смотрел на меня слишком спокойно. Валентина Ивановна — распахнув глаза и приоткрыв симпатичный ротик. Очень она мне нравилась, не смотря на её сорокалетний возраст.

— У тебя предложения как оформлены?

— На машинке напечатаны. Там в ЦК и распечатали.

— Кхм! Принесёшь? Мы их тоже рассмотрим и поможем донести до руководства.

— Принесу, — кивнул я.

После нашего «большого» собрания прошли собрания в структурных подразделениях, где я высказал те же идеи и перспективы развития общества. Мало кто из комсомольцев в них, судя по лицам, верил, но слушали с интересом. А я тренировался говорить, убеждать, вдохновлять, то есть — выступать перед, пробуждённым, надо сказать народом, которому, как оказалось, палец в рот класть было опасно.

Некоторые горлопанисто-хулиганистые комсомольцы пользовались возможностью и гарантией «безопасности» и сами выступали, критикуя и нас руководителей комсомола, и партию, и государство, распаляя молодёжь и втягивая в конфликтную дискуссию. Иногда даже было сложно восстановить порядок и довести собрание до логического финала. Но я не распалялся, как раньше, на плавбазе, аргументировал «аргументами» и упирал на перестройку и грядущие перемены.

То есть, работа заворга не отличалась «пыльностью», но вызвала бы у меня нервный срыв, если бы не «инъекция», сделанная мне тем, кто прожил множество «моих» жизней. Да-да! Не одну мою жизнь, а несколько, я бы сказал — множество, потому, что у меня в голове имелся не один-два варианта, а множество разных вариантов развития ситуации. В некоторых жизнях мой другой «я», тоже выбирал путь заворга, а не борца, за идеологию молодёжных масс.

Но организовывал молодёжный центр при комитете ВЛКСМ ВБТРФ я раз «дцать» и поэтому у меня в голове имелся чёткий план действий, удовлетворяющий все стороны процесса: и комитет ВЛКСМ, и ВБТРФ, и самого меня. Этот план я и предъявил будущему первому секретарю ЦК ВЛКСМ СССР Мироненко, на которого меня вывел Дроздов, который захотел выслушать мой план действий на некоторый период моей жизни без комитета государственной безопасности. Выслушал и рекомендовал этот план Мироненко. А вы понимаете, что значит рекомендация такого человека, как заместитель начальника первого главного управления КГБ СССР.

Дроздову не нравилась инициатива ЦК ВЛКСМ с центрами НТТМ. Он предрекал деградацию комсомольского движения, как воспитателя строителей коммунизма. И он был прав. Моя четкая программа ему понравилась тем, что я не отпускал инициативу комсомольцев на самотёк, а переподчинял их партийной организации, деятельность предприятий, созданных молодёжными центрами, чётко регламентировал, а расходование финансов строго ограничивал утверждёнными ЦК статьями расходов и проверками контрольно-ревизионных отделов райкомами ВЛКСМ.

«Прошло-будущный» опыт подсказывал мне, что такие меры мало кого остановят от хищений и злоупотреблений, но меня интересовала не сама сититема молодёжных центров, а «мой» молодёжный центр, который я создавал и создавал много-многократно и который приносил пользу и мне, и молодёжи ВБТРФ.

Я, действительно, от лица молодёжного центра намеревался создать ряд хозрасчётных предприятий: стройтрест, завод по изготовлению строительных материалов, отвести землю под строительство коттеджного посёлка на полуострове Голдобин, в районе частного сектора, и застроить его, построить несколько многоквартирных домов на улице Надибаидзе, на три года раньше того, как они были бы построены без моей инициативы, достроить ресторан и кафе в гостинице «Меридиан». Ну и ещё кое-что по мелочи.

Я специально сразу на отчётно-перевыборном собрании озвучил тему молодёжного центра, чтобы заинтересовать партком. Заинтересовал. Да так заинтересовал, что они созвонились с ЦК ВЛКСМ и проверили мои слова. Проверили, убедились в их правдивости, охренели и поспешили к начальнику управления ВБТРФ Никитенко Николаю Васильевичу, предъявив ему мой план.

Николай Васильевич сначала фыркал, но Гаврилов с первым секретарёмм Салиховым Николаем Гаяновичем, долго убеждали его проникнуться мной написанным. Тот вызвал председателя профкома Дуку Николая Васильевича и они все вместе сидели до самого допоздна, планируя на перспективу, так сказать. Хотя, что там было планировать, когда у меня уже всё было распланировано и за себя и за того парня.

То есть, руководство ВБТРФ прониклось откроющейся для них, после решения о создании молодёжных центров при комитете комсомола, перспективой, вывести заботу о соцкультбыте на другой уровень и освободить профком от непосильного тягла, оставив самое насущное.

Они ещё не знали, что Молодёжные центры разрешат не в восемьдесят восьмом, а в этом году, вместе с Центрами НТТМ, потому что я отдал в ЦК полностью проработанный план. Зря я, что ли три дня печатал на пишущей машинке, как «пианистка КЭТ»? Нет, не зря. И Дроздов поспособствует продвижению моей идеи, убедив поддержать её самого председателя КГБ Виктора Михайловича Чебрикова, который пошёл с ней (с идеей) к Горбачёву, а уж тот подхвати мою инициативу и озвучил на ближайшем еженедельном заседании Политбюро ЦК КПСС.

Куда было деваться ЦК ВЛКСМ? Об этом и сообщили комсомольцы нашим коммунистам. А почему сообщили? Да потому, что идея-то была моя, то есть, члена КПСС, члена бюро парткома ВБТРФ, и заместителя секретаря Комитета ВЛКСМ ВБТРФ. Вот они и спросили: «Как продвигается инициатива нашего товарища?» «Хорошо продвигается», — сообщили в ЦК ВЛКСМ СССР. — «Скоро объявим о реализации. Вот только вспомогательные материалы распечатаем». Хе-хе…

Потому-то и Николай Иванович Никитенко — начальник управления ВБТРФ, — вдруг осознал, что это не чьи-то вымыслы-домыслы, а реальная выгода, к которой надо бы готовиться, ха-ха… Кто бы мне предложил создать структурное подразделение, освобождённое от подоходного и налога на прибыль… Да это можно Диомидовский судоремонтный завод передать в молодёжный центр. Или, по крайней мере, БТО «Суппорт». А почему нет? Законом не запрещалось, а наоборот поощрялось. Создать комсомольско-молодёжный коллектив…

Ух, какие перспективы заиграли перед руководством Владивостокской бызы тралллового и рефрижераторного флота! Можно все «непрофильные» активы вывести за рамки бюджета: детский сад, пионерский лагерь, флотилию «Варяг», санаторий-профилакторий «Меридиан», дерево-цех, тарный цех. Можно даже и часть судов вывести, намекал я им в своём плане. Для обеспечения, так сказать доходной, и опять же, не облагаемой налогами, части.

Я знал о кипении умов, и тихонько посмеивался, ни чего не говоря о происходящем в верхах Малышеву. Что меня «прокинут» я не переживал. В ЦК заявили, что ждут именно от ВБТРФ реализации «эксперимента», а реализатором ЦК видит только меня. Чтобы, как говориться, проверить, способен ли я реализовать свои идеи? А то, говорить могут многие, а созидать… Я сказал, что смогу. Сказал, сказали мне, — делай! Комсомольский принцип однако! Сам придумал — сам и делай. Тебя же и накажут, если плохо сделал.

Наконец, двенадцатого октября, в печати объявили, что постановлением Совета Министров СССР от одиннадцатого октября восемьдесят шестого года комсомолу предоставлены широкие возможности по ведению собственной хозяйственной деятельности. Про центры НТТМ ничего не сказали. Это даже меня озадачило. Неужели мои предостережения сыграли роль? Или история только мою идею перенесло с восемьдесят восьмого года, а центры НТТМ так и разрешат в восемьдесят седьмом. Решили начать с малого и более-менее подконтрольного мероприятия?

У меня и постановления бюро, и Устав и заявление о постановке на налоговый учёт, и планы расписаны на пять лет вперёд, и бюджеты сформированы для каждого предприятия, и кадры подобраны. Когда я тогда выложил все «свои» наработки Гаврилову, он за голову схватился. А когда экономисты согласились с моими расчётами, просто молча пожал мне руку, спросив:

— Ты где цифры брал?

Я дёрнул плечами и сказал неопределённо.

— Дали.

Гаврилов хмыкнул.

— Понятно, — сказал он. — А считал кто?

— Считал я сам.

— Далеко пойдёшь, Михаил. И мы тебе поможем.

И вот пришёл миг, когда я стоял в «Приморской краевой конторе Стройбанка СССР» и держал в руках карточку с номером счёта и образцом моей подписи. Это случилось через три недели. Теперь я на целых пять лет становился руководителем «Молодёжного центра ВБТРФ» и меня никто не мог уволить. Никакое комсомольское бюро, никакой партком. Только за финансовые нарушения. Но… Пойдите найдите их, ага, ха-ха… Дураков нет.

Глава 16

После создания совместных предприятий по управлению «непрофильными» активами ВБТРФ мне работы не прибавилось. Правильно сказал Гаврилов, они мне помогли. Де юре активы перешли в Центр, а фактически, как управляли структуры базы флота ими так и продолжали управлять. Изменения произошли в разделении, так сказать, финансовых потоков.

Налог на прибыль для ВБТРФ составлял тридцать пять процентов. Имелись ещё и другие платежи в государственный бюджет, такие, как, например: налог с оборота — десять процентов, налог на фонд оплаты труда — восемь процентов.

А с прибылью было вообще страшное дело. Если у предприятия рентабельность превышала «предельный уровень», то налог на прибыль могла доходить до девяноста процентов. У производства такие «проблемы» случались редко, но у нас, у Молодёжного центра, арендующим всё за копейки и пользующимся имуществом «базы флота» бесплатно, они могли бы случиться однозначно, если бы мы сидели на, так сказать, на всём готовеньком и только «стригли бабосы». Однако моими стараниями на молодёжных центрах остался висеть только подоходный налог размером тринадцать процентов. И то, не на нас, а на наших трудящихся. Но без этого налога в СССР было не обойтись.

По договору наш партнёр — ВБТРФ отказался даже от налог на доходы от совместной деятельности, составлявший пятнадцать процентов. То есть, мы брали на себя его бремя «социалки», а «партнёр», за это платил частью продукции, которую реализовывала наша коммерческая служба.

Таким образом, ВБТРФ, продолжая обслуживать и содержать свои «непрофильные активы», экономила очень большие деньги, которые тоже отдавала нам на развитие и проведение культмассовой работы.

Буквально уже через неделю во Владивосток с концертом приехал вокально-инструментальный ансамбль «Синяя Птица», где успешно выступил в помещении Приморской филармонии, арендованной мной. Выступил и получил хорошие деньги не по ставке тридцать семь рублей за выступление, а пятьдесят. При заявленной трёхрублёвой цене не билет и заполненном зале с тысячью двумястами мест, мы могли себе позволить заплатить восьми музыкантам и трём их коллегам: звукооператору, администратору (дяде Саше) и бухгалтеру (тёте Кате) такие деньги. «Синяя Птица» выступала два дня, давая по три концерта, а посему заработала неплохие официальные деньги.

Мы заработали немного, отдав половину оставшихся от расчёта с артистами денег за аренду, но ведь это было только начало нашей концертной деятельности, прибыль с которой, между прочим, облагалась налогом до сорока пяти процентов. А на больших площадках и семьдесят. А тут «Дворец культуры моряков» получал деньги не за концерт, а за аренду. И «мутить» с билетами не нужно, ведь музыканты требовали больше, чем было положено по закону и организаторы занижали цифру «заполняемости зала».

Дядя Саша Райз, тут же закрутил «шарманку» и к нам стали прилетать более востребованные молодёжью группы: «Машина времени», «Наутилус Помпилиус», «Пикник», «ДДТ», «Кино», которая выступала вместе с «Аквариумом» и 'Алисой в нашем цирке, где оба концертных дня все две тысячи четыреста мест были заполнены.

Мы мало зарабатывали на этих концертах, но мы заманивали музыкантов, скармливая им сладкую приманку и готовясь к «сенокосу» в весенне-летний период на стадионе «Динамо», с которым я уже вёл переговоры, уточняя расписание игр и других спортивных мероприятий. Там, при общем десятитысячном количестве мест, и ожидании пятидесяти процентного заполнения, доходы ожидались побольше.

Однако, для того, чтобы, кхэ-кхэ, «не ждать милости от природы», а именно, не утруждать музыкантов транспортировкой громоздкого звукового и музыкального оборудования, нам нужно было иметь своё. Да и о создании своей музыкальной группе мы то есть я) задумались.

Молодёжный центр не открывал валютный счёт, а совершил бартерную сделку с японцами, обменяв некоторое количество фарша «сурими» на необходимые нам товары. Я просто позвонил «своему» автодилеру и предложил заработать. А потом пришёл с этой идеей в партком.

Гаврилов некоторое время морщил лоб и чесал затылок, приговаривая свою излюбленную фразу: «Ёлочки зелёные», а потом, махнув рукой, приглашая следовать, за ним, пошёл к Никитенко. К моему удивлению и, особенно, к удивлению Гаврилова, Никитенко, почитав обоснование и предложение, быстро подмахнул его и показал нам обоим большой палец правой руки поднятый вверх. Конечно я его понимал. Говорю же, экономия у базы с таким официальным уходом от налогов, была сумасшедшая. Да и сдавать валютную выручку предприятие должно было обязательно. А тут… И овцы, так сказать, и волки, хе-хе… Все были при деле.

— Ну, ты даёшь! — сказал мне тогда Игорь Иванович. — Где хранить-то будешь?

— Арендуем склады, — пожал я плечами.

— А репетировать?

Мои друзья репетировали в бомбоубежище городской больницы номер два, в народе называемой «Тысячекоечной». Я рассчитывал имущество хранить там, однако вдруг вспомнил, что и тут на территории «Диамидовского судоремонтного завода есть бомбоубежище», и довольно приличное.

— Хм! Игорь Иванович, а если задействовать для наших нужд наше бомбоубежище. Мы бы там порядок поддерживали.

— Хм! Бомбоубежище? Хм! Надо с Гражданской обороной согласовать. Они за всё отвечают. Там же противогазы всякие, костюмы химзащиты… Дизель-генератор… Надо переговорить. А идея неплохая. Молодец!

Так мы заимели место для репетиций и хранения ценностей. Правда, Андрей Тостов с Мишкой Галасеевым некоторое время ныли, так как жили в районе «Второй речки», но мне на их нытьё было «накласть». И среди нашего молодёжного контингента музыканты имелись. На вывешенное объявление о конкурсе: «Ало, мы ищем таланты», собралось почти пятьдесят человек, из которых мы двадцать лучших выбрали для выступления на новогоднем «Голубом огоньке», а из пятерых создали вокально-инструментальный ансамбль.

Мои друзья, хоть и хорошо владели гитарами, но были практически бесталанны в отношении созидания своих песен. Они играли чужую музыку на танцплощадках и на большее, в общем-то, не претендовали. Да и петь толком не умели. Я же их «удивил» несколькими «новыми», ещё нигде не звучавшими песнями, взятыми из моей-чужой прошло-будущной памяти.

На вопрос Мишки Галасеева, когда я сначала сыграл и спел, а потом выложил тексты с аккордами: «Где взял?», ответил: «Подарили!». К сожалению я не был настоящим музыкантом. Я просто неплохо играл на гитаре и хорошо пел, поэтому расписать партитуры я не мог. Но для этого имелись они, мои друзья. И они, зная, что ещё никто эти песни не аранжировал, с радостью принялись задело. Особенно Андрей Толстов преуспел в композицировании.

В их команду влился работник БТО «Суппорт» Бастриков Александр, тоже сочиняющий своё и неплохо владеющий бас-гитарой. Нашёлся у друзей и свой ударник. А на клавиши пригласили молодую девчонку из библиотеки. С вокалистом были проблемы. Вернее, без него были проблемы. Кое что Галасеев петь мог, но это кое что не выходило за рамки «Битлов». Пришлось репетировать и на новогоднем концерте петь самому. Можно было бы сделать фонограмму, но нормальной звукозаписывающей техники у нас не было. Однако кое как записать, то, что, худо-бедно, сыграли и спели, мы смогли.

Профком на «наши деньги» организовал отличное мероприятие. Они умели это делать, а руководство оценило качество музыкального материала. Меня лично похвалил Никитенко, когда я в середине «вечера», растянувшегося, естественно, за полночь, исполнил песню «Там за туманами». Он прослезился, а тут я, «под шумок» попросил приобрести «хотя бы четырёх-дорожечную» портастудию «Yamaha MT-44» стоимостью «всего» две тысячи долларов'.

— Хоть две, — сказал Никитенко.

Тогда я в перерыве сбегал в кабинет, напечатал запрос на бартер и подсунул начальнику управления, добавив в запрос четыре микрофона «Shure».

— Куйте деньги не отходя от кассы, — подумал я, пряча драгоценную бумагу себе в сейф и снова опечатывая его. В нём точно находились деньги и деньги немалые. И на их кое-кто алчно зарился, подбивая меня на финансовое преступление. Это я о Малышеве Андрее… Никак он не унимался.

— По голове ему настучать, что ли? — думал я. Да-а-а…

* * *

По поводу тех семерых «гавриков», как говорил папа, что я отправил к праотцам, в городе стояла жуткая шумиха около месяца. Трясли всех, кто хоть как-то был знаком с директором. Отца моего тоже опрашивали-допрашивали, интересуясь сделкой с моим авто. Попытались поговорить со мной, но я сказал, что ничего об этом не знаю и что отец мне об этом ничего не говорил. А отец сказал операм, работавшим по отдельному поручению следователя, что сразу сказал директору, что сын машину продаёт грузинам. Которых тоже, мать их, допрашивали. А те сказали, что переговоры о купле-продаже вели уже месяц до дня убийства 'директора и его команды.

— Фух! — выдохнул я, когда от нас с отцом отстали. — Значит следов мы не оставили и никто нас, действительно, не видел.

Чувствовал я себя на удивление спокойно и кровавые мальчики ко мне не приходили. Хотя я много размышлял над тем, что произошло. Размышлял и экспериментировал. Энергию «чи», или «цы», хрен знает, как правильно, я вызывать мог, а вот плазменными шарами бросаться не получалось. Причём, у меня получалось, как и говорил Городецкий' хлестать ею метрах на двух. И хлестать довольно чувствительно, а если по горлу, так и смертельно, как оказалось.

Энергия «цы» зарождалась в точке, расположенной чуть выше пупка, но генерировалась тазом, скручивающим позвоночник в этом месте. Как оказалось, при скручивании тела внутренняя энергия просто наполняет оболочку, окружающую тело, с помощью которой можно воздействовать на энергетические оболочки людей. И тогда они начинали меня чувствовать, словно я их трогаю. Это, получается, и происходило, когда я видел, что люди на меня реагируют не так, как на других. Как я предположил, «вспоминая» их, я активизировал своё биополе и оно выдвигало вперёд что-то вроде щупальца, которое и ощущали мои «бывшие-будущие» знакомые.

Сие открылось мне после нескольких экспериментов. Мне даже как-то неловко стало, когда одна из «подопытных» девушек, никогда ранее мне не встречавшаяся ни в одной из жизней, вдруг покраснела и потупила взгляд. Это после моего «случайного» касания низа её живота. Тьфу, паскудник! Но это ведь был эксперимент! Больше я никогда себе такого не позволял, не испытывая, такого-же эффекта, как, э-э-э, «подопытные», хе-хе…

Но такое умение позволяло проводить бесконтактную диагностику и лечение. Именно то, о чём мне рассказывал тот же Городецкий, которого я мысленно «обсмеивал». «Бесконтактный массаж», ага, — когда-то давно этой весной думал я. Давно потому, что за это время произошло столько событий, что мне казалось, что и это всё случилось когда-то в другой жизни, или, по крайней мере, лет десять назад. Да я и совсем другой стал, по сравнению с тем, каким был на плавбазе.

Сейчас мне казалось, что я был каким-то… Правильно сказал токарь — лошок-лошком я был. Наивный северный олень, да-а-а… Сейчас вместе с уверенностью и чётко видимыми впереди целями, мне казалось, что я даже видеть лучше стал. Очки «для телевизора» позабыл где и лежат. Хм… Надо проверить зрение. Но не минус два — это точно…

Вот и говорю, что при соприкосновении моего биополя с чужим, мне стали видны щели в нём и его толщина. Примерно метров с пяти — шести я мог его не только видеть, но и воздействовать на него. Подкачивать, например. Причём, очень важным оказалось, не пытаться это делать руками. Одной рукой ещё куда ни шло, а двумя — категорически нет.

Если одной рукой, то лишняя энергия стекала в ауру и возвращалась через другую руку в меня. А если двумя руками «трогать», вся энергия уходила в «пациента». У меня так библиотекарша сознание потеряла, когда я свёл свои рука над её макушкой. Вот я напугался! А ведь говорил Городецкий, что голову надо или одной рукой «трогать», или совсем убрать потоки. Плохо я ещё мог пользоваться своим полем.

Ещё до того, как во мне «проснулась» способность «разбрасывать энергетические камни», я подвязался делать массаж библиотекарше, даме «в годах», то есть — лет пятидесяти, которую периодически беспокоили головные боли. А в той книжке-распечатке «Шиатсу», что подарил мне Городецкий, имелась соответствующая аппликатура. Я её попробовал и она оказалась очень действенной. Практически со сто процентный лечащим эффектом. Вот я эту аппликатуру и применял на всех, кто отдавался в мои руки с надеждой избавиться от страданий.

И вот в очередной приступ меня позвали полечить, а я, уже наделённый иными качествами', решил попробовать бесконтактный «метод Джуны Давиташвили». Главное, — что у меня и таким методом лечить получалось, но не сейчас. Библиотекарь сильно испугалась, придя в себя. Но от продолжения, хе-хе, лечебной процедуры не отказалась.

Тогда я постарался отключить биополе и провёл «простой» точечный массаж, во время которого Нина Викторовна только что не рыдала под моими руками. А я давил очень осторожно. Да, и не давил почти!

— Сегодня твои руки, Миша, на удивление проникновенные, — сказала пациентка, применив странное для рук слово.

Потом, когда я стал «видеть» слабые места чужого биополя, стал воздействовать на него своими «щупальцами», лишь иногда слегка помогая одной рукой или даже пальцами. Поучалось великолепно. Однако некоторые, например моя мама, просили сделать «простой массаж, как раньше» и мне стоило больших трудов и напряжений, ослабить, а потом и совсем «нивелировать» воздействие моего биополя. Зато теперь точечный массаж получался очень, кхэ, проникновенный.

Так вот и рос я в двух направлениях: музыкальном и лечебном, а дела вроде как двигались сами собой. Концертной деятельностью занимались дядя Саша и тётя Катя. Мы к концу года составили концертный план на восемьдесят седьмой год, заключив договоры с музыкантами и нашими собственниками площадок и оставалось только предоставлять музыкантам оборудование, а для этого пришлось прикупить в Японии автофургон «Toyota Dyna». Тем более, что он оказался востребован и для иных производственных нужд Молодёжного центра.

Наша «строительная тема» крутилась вокруг отвода земли для завода, производящего различные строительные блоки, проектирование жилищного комплекса трёхэтажных коттеджей и отвода земли для них. Туда мы планировали переселить собственников «частного сектора», расположенного на сопке выше нашего управления. Ну и кто-то из руководителей сможет улучшить жилищные условия. По крайней мере я, рассчитывал оторвать там себе квартирку. Если всё сложится, правильно, конечно.

Всеми этими вопросами занимался заместитель начальника управлени по капитальному строительству Лебединец Игорь Петрович, который возглавил и наш «строительный трест». А чем ему ещё заниматься? Капстроительства никакого не велось. С ним, кстати мы и про МЖК переговорили. Как-то незаметно лидерство в штабе рыбацкого МЖК стало переходить от Грушевого ко мне, хотя я и не старался его захватить. Меня интересовал результат, то есть стройка, а с результатом у Грушевого не получалось. Всё закольцовывалось на спорах о том чей «хер толще» и добывании денег на содержание самого штаба, которые приносили субботники по уборке, например свеклы.

Я же, изучив планы капитального строительства жилья в ВБТРФ, пришёл к заключению, что нахрен нам не нужна эта сопка на Сабанеева, куда нужно пендюрить пешкодралом под углом в сорок пять градусов. Когда ещё маршрутку пустят. И надо развивать тему именно на Диомиде. ТО же в принципе, говорил и Грушевой, но дальше говорильни у него дело не пошло ни в каком варианте известных мне жизней. Всё упиралось в расселение частных собственников, к которому я подошёл кардинально. И при успехе нашего не очень безнадёжного дела, мы могли расширить стройку, построив вместо одного одиннадцати-подъездного дома — трёх таких же домов. Тоже путём увеличения выпуска панелей за счёт специального оргнабора и комсомольско-молодёжных субботников. Вот этот вопрос сейчас и прорабатывал Игорь Петрович.

Дело в том, что во Владивостоке существовало два штаба МЖК. Один обосновался в краевом комитете ВЛКСМ, а другой у нас. В тот МЖК входили все городские предприятия и учреждение, не имеющие денег, а у нашего «рыбацкого» МЖК деньги, потенциально, имелись.

Как показывали некоторые «будущие» жизни, деньги были именно что «потенциально». Дело в том, что руководство нашего предприятия смотрело-смотрело на «соплежуйство» Грушевого и отдало «наши» деньги в городской штаб, «тупо» переведя их на его счёт. И не только наше предприятие, но и другие рыбаки поступили аналогично. Не без давления крайкома комсомола и крайкома партии, думаю. И это случится в восемьдесят восьмом году. Кхе-кхе… Случилось бы, если бы, кхе-кхе, не мой проект, очень понравившийся директору ВБТРФ Никитенко и другим руководителям рыбаков и поддержанный самим генеральным секретарём ЦК КПСС Горбачёвым Михаилом Сергеевичем.

Глава 17

Будучи «вроде как», номинальным руководителем тех подразделений ВБТРФ, которые мне «навязали», я действительно не пытался ими «рулить», однако, ещё в процессе согласования правил «игры», категорически потребовал, чтобы бухгалтера после получения банковских выписок давали информацию о движении денежных средств.

Ещё в восемьдесят первом году вышло письмо Минфина СССР и ЦСУ СССР «О методических указаниях по организации бухгалтерского учёта с использованием вычислительной техники». Поэтому наши бухгалтера использовали персональные компьютеры «Криста», стоящие на рабочем месте бухгалтеров. Это были такие толстенькие клавиатуры, подключённые к монитору.

Выписки «вбивались» в таблицу, которую можно было распечатать, что и делала, закреплённая за молодёжным центром бухгалтер расчётчик Леночка. Так что, за финансовой деятельностью «своих» предприятий я следил, о чем, между прочим, иногда интересовался Гаврилов, задавая мне вопросы по теме. Проверяя, так сказать, держу ли я руку на пульсе, или пустил всё на самотёк. Однако он не знал, что твориться в моей голове, ха-ха… А там шарики, ролики и шестерёнки крутились-вращались, как в швейцарских часах, показывая точное, до миллисекунд, время.

Сложнее, как оказалось, было вести дело с Игорем Петровичем Лебединцем, человеком своенравным и амбициозным, построившим наш Диомидовский судоремонтный завод с «нуля». Пришлось его, э-э-э, убедить, что я и сам справлюсь с возложенными на него обязанностями. Он «глобалил», а мне нужны были стройматериалы срочно. Как-то, вспылив, он «хлопнул дверью», написав заявление об уходе. Да-да! У нас всё было по-взрослому.

Об этом мне сообщила кадровик Лидочка, принеся его заявление. Я утвердил увольнение без отработки и взялся сам за ту работу, от которой отказался заместитель по капстроительству. И пошёл в Вовке Донцову, ставшему уже главным инженером КПД-300.

— Привет Володя! Как жив здоров? Как работа?

— Да, нормально всё, — сказал Вовка, — только директор бестолочь. Расширили производство, а про то, кто на нём будет работать, не подумал. Я ему говорил! А он: «Давай, да давай». А теперь с меня же и план требует.

— Как раз за этим я к тебе и пришёл. Есть у меня для тебя работники, но с условием.

Короче, сговорились, что наши «комсомольцы-молодёжь» пашут на КПД-300, на его благо и на свою зарплату, но сверхплановые железобетонные конструкции мы забираем себе.

И с проектно конструкторским бюро договорился. Главное было топосъёмку сделать и привязать проект к месту. А место было девственное. Разрешение на землеотвод было получено, тут у Игоря Петровича всё получилось, как нельзя лучше, а вот проект я переделал с коттеджного малоэтажного, на многоэтажный крупнопанельный. Тем более, что там его делать? Всё уже сделано до нас. Только привязать к месту и посчитать, сколько рубить деревьев и рыть грунта. Ну и с коммуникациями. Но там было к чему подключаться.

Игорь Петрович сам накликал на себя беду, громогласно заявив, что «он из молодёжного центра ушёл». Сначала меня вызвал Гаврилов, потом Игоря Петровича вызвали на партбюро, где мне пришлось даже немного Игоря Петровича защищать. Ему «шили» волюнтаризм. Ведь не он сам пошёл работать в молодёжный центр, а партия его направила помогать комсомолу. Да-а-а… Могли бы и попереть из рядов, ха-ха… Но Игорь Петрович, не смотря на амбиции и гордыню, для нашего дела был весьма полезен, так как имел профильное строительное образование, опыт, да и человеком был деловым.

Глянув на мой крупнопанельный проект целого микрорайона, он покивал головой и сказал:

— Вот это я понимаю, проектище! А то только зря землю извели бы. Коттеджи надо строить за городом.

— И мы построим их, — покивал я головой. — Я даже знаю где.

— Где? — спросил Лебединец.

Я развернул карту города и ткнул пальцем.

— На Чёрной речке⁈ Хм! Хорошее место! Кто его нам только отдаст?

— Не отдаст эти земли, возьмём другие. Только шевелиться нужно вперёд двигаясь, не отвлекаясь на «тёрки».

Игорь Петрович посмотрел на меня, нахмурился, вникая в сказанное, потом улыбнулся.

— Не обиделся, значит?

— На обиженных воду возят, — хмыкнул я. — Обида не продуктивна и отнимает кучу времени и эмоций. Приглашайте сторонние строительные организации. Из ближайших краёв и областей лучше: Амурская область, Еврейская, Хабаровский край. Чтобы технику везти было ближе. И с проектом… Ускорьтесь, пожалуйста. Там делов-то. Всё равно потом по месту будут корректировки. Без этого не обойтись.

— Не обойдётся, да, только откуда ты это знаешь, Михал Васильевич?

— Книжки правильные читаю. У Нины Викторовны спросите.

— Это у той, которую ты, кхм, лечишь?

— Да, уже и не лечу. Прошли у неё головные боли.

Попутно у Нины Викторовны прошёл и запор, про который она мне не говорила. После той потери сознания. Хм-хм! Не от испуга, нет. От накачки её биополя, раздувшегося, как воздушный шарик и теперь медленно сдувающийся. Однако я и сам научился подпитываться, э-э-э, праной, с помощью комплексов «ци гун», и её научил. Мне уже и напрягаться не нужно было, чтобы видеть чужую, кхм, как её называют, — «ауру» и я видел, как с помощью не хитрых манипуляций руками и дыхания биополе Нины Викторовны крепнет и приобретает зелёный оттенок.

Моя аура светилась таким зелёным «светофорным» цветом, что я бы был похож на друида, если бы меня кто увидел. Ну-у-у… Мою ауру, в смысле…

— А меня не можешь посмотреть? Нина Викторовна говори, что ты, кхм, видишь болячки.

— Но вы знаете, где у вас болит и что?

— Где болит, знаю, а что болит — нет. Только чуть-чуть.

— Сразу скажу, что у вас болит желудок и в кишках. Наверное — язвы. Ещё проблемы с сердцем, почками… Остальное мелочи.

Лебединец приоткрыл рот.

— Ни хрена себе — экспресс-диагноз. И куда мне с ним теперь? В поликлинике про кишки и почки не говорили.

— Встаньте и постойте немного спокойно, а я поколдую.

Я теперь не просто тыкался своими «щупальцами» по болезненным местам, восстанавливая их энергетику локально, что не приводило к оздоровлению организма в целом. И возвращало хроническую болезнь вновь и вновь. Теперь я «прочищал» меридианы, начиная стимулировать тот, где в момент лечения находился «прилив».

В данный момент, в шестнадцать часов пополудни, «прилив» жизненной энергии находился в меридиане «мочевого пузыря», а поэтому мне пришлось зайти Игорю Петровичу за спину. С «мочевого пузыря» я и начал «бесконтактный массаж», поглаживая и двигаясь, останавливаясь на «активных точках», какие-то стимулируя вращением по часовой стрелке, какие-то релаксируя. По меридиану поток движется не прямолинейно, а с «завихрениями».

Всего мне требовалось на прогон «цы» около получаса, о чём я забыл предупредить «пациента». Поэтому, наскоро пробежав по меридианам, не особо утруждаясь выпуском силы, я закончил процедуру.

— С кандачка не получится вылечить одним махом. Нужно минут тридцать и кабинет побольше, но боли в желудке должны были пройти.

— Прошли, да, — удивлённо вращая маслянистыми глазами, сказал Лебединец. — И сердце не ноет.

— Давайте повторим? Можно в конференц-зале. Только около получаса постоять придётся. Можно потихоньку походить… Вытерпите?

— Вытерплю, — махнул рукой «болезный» и потёр верх живота. — А ведь и вправду не болит.

— Там язва. Завтра я прокачаю меридианы, а потом займёмся заживлением. Думаю, за неделю управимся со всеми вашими болячками. Но пить лучше меньше. Печень у вас тоже, э-э-э, уставшая.

Лебединец улыбнулся.

— Лучше меньше, но лучше? Ха-ха…

— Так точно. Вы, наверное, коньяк предпочитаете?

— Как догадался? — удивился Лебединец.

— Желудок не любит коньяк. Для желудка полезна водка.

— А для сердца — коньяк, — вставил и снова хохотнул Игорь Петрович. — Диалектика. Единство и борьба противоположностей.

— Это точно, — согласился, кивая головой я.

На следующий день в конференц-зале собралось человек десять зрителей. Игорь Петрович вчера ходил такой радостный и возбуждённый, что заинтересовал многих. Я не стал «кокетничать», а попросил не мешать и встал спиной к залу. Однако, не увидев ничего интересного на протяжении сначала пяти, потом десяти и двадцати минут, «зрители» постепенно рассосались.

Добросовестно «отработав» получасовой сеанс, я вымотался. Энергия, ска, уходила, однако. Правда, я пытался, как советовал Городецкий, «встать на поток», но сознание не раздваивалось между приёмом и передачей силы. Симплексная[1], как говорят радисты, у меня была связь с моим биополем.

После таких сеансов мне нужно было минимум полчаса восстанавливаться. Стоя лицом к северу восстановиться получалось чуть быстрее, чем лицом к югу. Стоя лицом к востоку, или к западу приток не шёл почти совсем. Поэтому, отпустив Игоря Петровича, я сел в позу полу-лотоса, перекрыв канал выхода энергии, и отключился на полчаса. Будильника во мне не было, зато я ощущал, как начинал переполняться энергией и видеть как мерцает зелёным моё биополе на предельном (метровом) от тела расстоянии.

Мы провели ещё три сеанса, когда я увидел перед собой совершенно, ха-ха, зелёного «человечка». Вернее, человека, сидящего (стоящего) внутри зелёного кокона. Сам-то человек свой естественный жизненный цвет не менял. И на самом деле, вокруг человека имелось несколько энергетических слоёв разной природы, как я понял. Они источались разными центрами, но были производными именно жизненной силы и находились внутри её. Поначалу они мешали, но сейчас я почти не видел «радуги», а видел зелёную оболочку в рваных пятнах, если человек болен, что было в общем-то повсеместно. Но я не ходил с постоянно включенным «локатором здоровья».

Потом мы провели три сеанса заживления язв и подавления воспалительных процессов в связках, суставах и позвоночнике. Можно было бы ждать самовосстановления, но мне хотелось попробовать провести полное оздоровление довольно запущенного организма. Именно, кхм, до полного оздоровления. Подтверждённым врачебной диагностикой и анализами.

Да-а-а… Что тут после этих анализов и диагностики началось! Управление бурлило, как море, во время урагана, циклона, грозы и града одновременно. Только селевых потоков не было, а так… Я даже на пару дней взял отпуск. Благо, что у меня подошёл мой день рождения, который я хотел отметить спокойно, без «шума и пыли». Двенадцатое марта выпадал на четверг, вот я и взял два дня в счёт «законного», так сказать. С выездом за пределы края, так сказать, чтобы не 'дёрнули'на работу. С Малышева сталось бы. Тот ещё, э-э-э, нехороший человек.

Не давали покоя Андрею «мои» миллионы. А какие они мои? Хочешь денег — берись за какой-нибудь участок «фронта». Возглавляй подразделение и получай зарплату. Как, например, Грушевой, взявший направление МЖК при Молодёжном центре ВБТРФ, уже не как начальник штаба, а как простой менеджер. Начальником штаба, воленс-ноленс стал тот, кто полностью владел ситуацией и руководил процессами, а не только выступал на собраниях, то есть — я. Причём, стал пока не де юре, а де факто. И мне моя организационная работа учитывалась, как вклад в соревнование по выходу в стройотряд. Я расписал её по пунктам и когда озвучил на собрании актива, у эмжэковцев рты распахнулись. Рты и глаза… Они поняли, что если я не выполню этот план, то не только я не получу вожделенное жильё, но и никто не получит его.

Перестав пропадать вечерами и субботами «хрен знает где и хрен знает с кем», я проводил свободное время с семьёй, даже успевая забирать сына из садика, который находился на противоположной стороне Баляевской «площади» и куда супруге приходилось идти довольно далеко пешком, переходя несколько автомобильных потоков. А я на «Жигулях», заканчивая рабочий день в пять, доезжал до садика уже к половине шестого. Лариса, тем временем, готовила ужин из того, что имелось в холодильнике. А в холодильнике, хоть и не японском до сих пор, и других «закромах», имелось всё, что было нужно для готовки.

По дороге с работы у меня ещё получалось заехать на «Луговской рынок» и взять у грузин «всякого разного». С зарплатой в пятьсот рублей в месяц, можно себе позволить питаться с рынка. И большого холодильника не требовалось, потому что мясо я всегда готовил сам, как только приеду. А что там его готовить? Порезал свеженину, посолил, поперчил и пожарил. Пятнадцать минут. А гарниры и супы-борщи уже приготовлены Ларисой.

Жена больше всего любила котлеты с картофельным пюре и я иногда привозил от грузин готовый фарш. Хотя она предпочитала готовить его сама, добавляя много чеснока, чуть-чуть хлеба, иногда прокрученную в мясорубке картофелину. Но главное в фарше — это, естественно, свежее сочное мясо свинины и говядины, смешанное в правильной пропорции. А ещё жена отлично готовила подливку.

Мой день рождения и выходные мы провели на даче, где мы дядькой и отцом за зиму из газобетонных блоков пристроили к первому маленькому домику ещё хоромину. Раздерибанил я свою десятку баксов, продав её по рыночному курсу Киму. А десять тысяч баксов, это по нынешним временам сто тысяч рублей. Очень даже не малые деньги, да. Георгий Николаевич не спрашивал у меня, откуда у меня такие «баксы», а я не спрашивал у него, откуда у него такие «деньги».

Эти рубли я тратить сразу не собирался, а спускал потихоньку, найдя строителей для дачи. Устал я впахивать. Газоблоки хоть и не такие тяжёлые, как бетонные, но… На фиг нужно потом вправлять отцу грыжи всякие межпозвонковые. Дядька с отцом тоже участвовали в строительстве, по мере сил и способностей и настроения строителей, которые работали словно муравьи. Отец с дядькой Сашей такого темпа не выдерживали и больше сидели, пили чай, или что покрепче, контролируя процесс.

Хоромина получилась знатная, при двух этажах с наклонной односкатной крышей в сторону сопки, под которой и стояла наша дача. Это я настоял, имея мысли продолжения строительства. Но пока было не до излишеств. Окружающие бывшие, отцовские коллеги по «портофлоту», только-только приступили к строительству, а мы уже сидим на веранде чаи распиваем. Под их зубовный скрежет, ха-ха…

Отдохнули хорошо. Зима и в частности март были снежными, но на нашем южном склоне снег уже растаял и земля почти просохла. Родители были на работе, поэтому мы с Ларисой и Серёжкой просто отдыхали, протопив печь и созерцая открывающуюся с сопки высотой сто метров перспективу на долину и более высокие сопки. Красиво и, главное, было спокойно.

Заходил сосед Натаров, бывший отцовский начальник, занимающийся строительством на своём участке. Посмотреть, как устроились мы. Позавидовал, что у него нет такого сына-рыбака, как я, имеющего деньги, чтобы нанять строителей и купить дорогущий газобетон и теплоизолировать дом снаружи пенопластом и обналичить вагонкой. То есть дом у нас снаружи выглядел, как, хе-хе, щитовой, но держал тепло даже зимой с двумя протопками. Газобетон — не только хороший теплоизолятор, но и хороший тепловой аккумулятор. Если теплоизоляция сделанна правильно. А её строители делали под моим чутким руководством и так выровняли штукатуркой наружные стены, что бригадир то и дело за голову хватался, стеная, что у них в Грузии «такую стену можно со стороны улицы ставить и все будут ходить и говорить: 'Вах-вах, какие строители!»

А мы на эту почти «зеркальную» штукатурку наклеили пенополистироловые, а по-простому — пенопластовые, плиты. Да ещё потом вагонку. Как он страдал, пока я ему не объяснил, что гладкая стена — залог плотного прилегания пенопласта, а значит не проникновения к камню холода. Поэтому сейчас в доме и тепло было, к удивлению Натарова. Такого эффекта даже в деревянном доме не добьёшься. Нет теплового аккумулятора, дающего тепло, когда не топится печь.

* * *

[1] Симплексная связь — передача и приём на каждой радиостанции ведутся поочередно.

Используется один канал связи. Сигнал передаётся либо слева направо (левый абонент говорит правому), либо справа налево (правый говорит левому). Обычно применяется тангента: абонент нажимает её и говорит, потом произносит «Приём», отпускает тангенту и слушает.

Глава 18

Игорь Петрович тыкал мне в лицо выпиской из амбулаторной карты и одновременно пытался обнять. Это у не получалось, потому что я выдвинул своё биополе примерно на метр и напряг его, как напрягают пресс на животе. В то же время я не стол столбом, а пытался ускользнуть от медвежьей нежности. Игорь Петрович — мужик крупный, да.

— Ну, Михал Васильевич! Ну, Михал Васильевич! Ну, удивил, так удивил.

Дело проходило в нашем общем кабинете, где находилось кроме меня ещё четыре человека и все они являлись свидетелями сцены проявившейся ко мне любви Игоря Петровича Лебединца, до этого большой любви ко мне не испытывавшего.

— Поразил, мать твою!

Игорь Петрович мог приукрасить свою речь матерными изысками. Мог и, бывало, приукрашал.

На шум в кабинет вошёл Малышев, сидевший через звукопроницаемую стенку.

— Что тут у вас? А, Игорь Петрович! Снова ругаетесь с Михал Васильевичем?

Лебединец наморщил лоб, пытаясь понять сказанное.

— Да, что ты, Андрей Николаевич! Вылечил меня ваш Михал Васильевич меня от всех болячек. Таких анализов, мне сказали, не бывает у сорокалетнего мужика. Однако я ведь специально в стационар лёг, чтобы там обследовали. В «больницу рыбаков» лежал аж целых три дня. С такими диагнозами, что мне написали неделю назад, туда и клали, но подождали меня, да. Пока этот чудотворец не вылечил меня. Сейчас там таакой скаандал… Комиссию созывают.

— Зачем? — Удивился Малышев.

— Как зачем? Чтобы уличить меня и врачей поликлиники в сговоре и очковтирательстве. Ха-ха-ха!

Лебединец светился своим то ли еврейским, то ли мордовским лицом.

— И что? Полностью что ли вылечил? — недоверчиво нахмурился Малышев.

— Пол-нос-тью, — сказал по слогам Лебединец. — Затребовали мою карту, а там ведь рентген, кардиограммы, новое это, как его… УЗИ, да… Почек УЗИ… Ха-ха-ха…

— Ну, ладно-ладно, Игорь Петрович, ваше веселье понятно, но не стоит привлекать зрителей. Хотите расцеловать Шелеста, забирайте и целуйте, но не здесь, а у себя в кабинете.

Зам начальника управления задумался и улыба с его губ сползла.

— Я смешным смотрюсь, да? — спросил он уже серьёзным тоном. — Посмотрел бы я на тебя с такими диагнозами.

Лебединец отодвинул высокого и крепкого Малышева, как штакетину от забора и вышел в дверь.

Малышев некоторое время смотрел на меня саркастически улыбаясь в пол лица блестя половиной своих белоснежных зубов. Я всегда завидовал его зубам. Он жил в «Серой лошади» и родители у него были какие-то «шишки». Наверное и в поликлиниках хороших обслуживался… Так всегда думал я, глядя на его улыбку. Сейчас она выглядела как кривая усмешка «янки» из книги Херлуфа Битструпа.

— Знаешь, что, Михаил Васильевич? Похоже, ты у нас занимаешься, всем чем угодно, только не работой.

— Зря вы так, Андрей Николаевич, у меня все дела в порядке.

— А берите их и приходите в мой кабинет. Там и посмотрим.

Сказал и вышел. А я стал собирать свои папки, впихивая в них «расшитые» бумаги. Сидел сейчас, корректировал планы.

— Вы, Михаил Васильевич, ведёте себя не правильно, — начал Малышев, раскрыв первую верхнюю папку из положенных мной перед ним на его стол. Он не смотрел в неё, а смотрел прямо мне в глаза.

— Не достойно комсомольца и даже, можно сказать, коммуниста. Отрываетесь от коллектива, наживаетесь за счёт предприятия, а про комитет комсомола, где собственно вы и работаете, и не думаете.

Я, зная куда клонит Малышев, молчал, пытаясь успокоить нервы. Опять будет гнусить и тонко намекать на толстые обстоятельства.

— Проигнорировали коллектив, который собирался вас поздравить с днём рождения, а вы даже не накрыли, как водится у нас у русских, стол. Братчину, так сказать.

— Не брат ты мне, — хотел я сказать первому секретарю ВЛКСМ ВБТРФ, — но промолчал.

Малышев тоже посидел, молча играя желваками. Скулы у него были мощные, фас и профиль лица приятные. Даже небольшая передняя залысина ещё больше увеличивала его великолепный лоб. Красив был Андрей Николаевич и высок. Метр девяносто, наверное. И голосом громогласен… И взором ясен… Всем хорош Андрей Николаевич, но алчен. До чужого добра жаден. Да-а-а…

— И что мне с ним делать, — подумал я. — Надоел, зараза.

— Вот и в первичках вы редко бываете, с вашим Молодёжным центром. А там то собрания срываются, то разброд и брожения нездоровые. Возмущения…

Я молчал.

— Что молчите?

— Молчу, потому, что сказать не чего, Андрей Николаевич. Правы вы. Надо меня с замов гнать. И оставить мне только Молодёжный центр. Слишком много в нём работы.

Малышев снова посмотрел на меня, написал какие-то цифры на листке бумаги и показал мне.

— 1000, — произнёс я вслух. — Это что это вы написали, Андрей Николаевич?

— Это я не вам пишу, Михаил Васильевич, — сказал Малышев, снова положив на стол листок и, вроде как, продолжая писать нолики и циферки.

— А я думал, это вы мне сумму взятки пишите, которую с меня требуете и требуете. Сказал же я вам, Андрей Николаевич, что взяток я и сам не беру и никому не даю. И вам брать не советую.

Первый бросил на меня прищуренный взгляд.

— Спасибо, Михаил Васильевич, что папки занесли. Я посмотрю и позже сам их занесу.

— Мне можно идти?

— Идите. Только и я вам советую не отрываться от коллектива и не игнорировать совместные мероприятия.

— Тортик с меня, — бросил я и вышел из секретарского кабинета немного нервничая. К сожалению мои «сверхспособности» не давали автоматически «сверхуверенности» и «сверхспокойствия». Да даже простого спокойствия и уверенности, что я действую правильно, у меня не возникало. Да и понимания, как будут развиваться наши с Малышевым отношения дальше. Он настырно пёр буром, требуя с меня мзду и расшатывая мне этим нервы, а я не мог отключить разум от переживаний. Не хватало мне внутреннего покоя. Так называемого дзэна. Какая-то тревога поселилась в сердце, а с тревогой, заметно утекала жизненная сила.

В тот же мартовский понедельник после обеда и тортика с чаем меня из кабинета вызвала Валентина Ивановна и махнув рукой позвала следовать за собой, засеменив в противоположную сторону от кабинетов парткома. Когда мы стали подниматься по боковой лестнице, я понял, что мы идём в библиотеку. Там у окна стоял первый секретарь парткома Салихов Николай Гаянович.

— Здравствуй Миша, — сказал он. — Хотел переговорить с тобой с глазу на глаз.

— Здравствуйте Николай Гаянович.

— Кхм. Первый отдел мне докладывает, что у тебя конфликт с секретарём вашей организации.

— Не знаю ни о каком конфликте, — покрутил головой я.

Салихов вздохнул.

— Хорошо, что ты «не выносишь сор из избы», как говорят в народе. Но первый отдел врать не станет, тем более, что я слышал запись вашего сегодняшнего разговора и там из твоих уст, кх-кх, что-то на фольклор сегодня потянуло, прозвучало слово взятка. Какая взятка? Как понимать твои слова про какую-то тысячу?

— Наши кабинеты прослушивают? — «удивился» я.

— Ты удивлён? — в своё очередь «удивился» он. — Мне сказали, что ты и сам не слишком далёк от… Потому я и откровенен с тобой.

Я обвёл взглядом библиотеку с её высоким потолком и большими окнами и мои губы чуть дрогнули.

— Вот видишь, ты всё правильно понимаешь. Говори всё откровенно.

— Я слышал, что партноменклатуру запрещено включать в списки разрабатываемых объектов.

— О, как! И это знаешь! Ну, значит, правильно доложили. Вы, Миша, не партноменклатура, а комсомол, за которым нужно глаз да глаз и ухо востро держать. Иначе можно загреметь вместе с вами под фанфары. Излагай!

Последнее слово Салихов выбросил, как выстрелил. Пришлось рассказывать всё по порядку. Салихов не морщился, как в прошлой жизни Гаврилов, а просто смотрел в окно, выходящее на корабли, стоящие у причала в бухте Диомид. Порт раскинулся сразу через дорогу. За бетонным забором виднелся «Ильич» — учебно производственное судно, бывший «пассажир», на котором я, будучи студентом, «шёл» в восемьдесятпервом году на Шикотан в свой второй отряд «Голубой Меридиан». Уже будучи женатым, да…

— Ты, понимаю, никому об этом не рассказывал? — спросил Салихов.

Я покрутил головой.

— Но ты, вроде, как предполагал, что вас слушают?

— Предполагал. Я всегда это предполагаю.

— Понятно.

Салихов бросил на меня взгляд.

— Хоть и молод, но уже чувствуется «школа».

— Я книжки про шпионов люблю.

— Ладно-ладно. С Малышевым мы поговорим, но убирать его прямо сейчас было бы, э-э-э, не целесообразно. Никого кроме тебя мы секретарём нашего комсомола не видим, да и не хотелось бы подобную ситуацию обрести с новым, э-э-э, комсоргом. Так что уж лучше тебе самому рулить, раз уж тебе ЦК доверил такой эксперимент. И, ты знаешь, очень у тебя неплохо получается! И комсомольскую работу не заваливаешь особо, и дела в рамках твоего Молодёжного центра у тебя движутся.

Я молчал, не считая нужным вступать в дискуссию. Тем более, что меня нио чём не спрашивали. Моё мнение никого не интересовало. Да и в положении «первого секретаря» у меня точно было бы времени больше. Он ведь просто «руководил» своими замами, являясь генератором «комсомольского прожектора». А я что делаю? Да, то же самое!

— Потерпи до осени. Там мы его переведём куда-нибудь.

Я пожал плечами и счёл нужным прокомментировать услышанное.

— Нечего мне терпеть. Не считаю наш «конфликт» препятствием для моей работы. Нервы треплет, — да. Но теперь, когда вы в курсе, я спокоен.

— Не говори никому о том, что услышал от меня.

— Малышев сочтёт меня жалобщиком, — нахмурился я.

— Не сочтёт. Мы ему дадим прослушать ту запись.

— Всё равно он подумает, что это я специально спровоцировал его. Он так и скажет, что и не думал про какую-то там тысячу рублей. Он скажет, что я оговорил его.

— у нас есть ещё подтверждения. Сегодня была, так сказать, вишенка на торте.

Я снова дёрнул плечами. Помолчали глядя в окно. Салихов почему-то не заканчивал беседу.

— Насколько хорошие у тебя сложились отношения с Мироненко? — наконец спросил он.

Я удивился вопросу.

— Да, ни на сколько, — сказал я и покрутил головой. — Они у нас, скорее, были деловыми. Он высоко оценил проделанную мной работу. Обещал, если получится реализовать эксперимент, премию.

— Ленинского комсомола? Хм! Достойная награда. И, похоже, что ты действительно, достоин её.

— Вот жилой комплекс построим, тогда видно будет, — нахмурился я. — К нулевому циклу так и не приступили, а уже пора бы.

— Хм! Ты сам рвёшься вперёд и других увлекаешь, — это хорошо и правильно. Но Игорь Петрович на тебя жалуется. Говорит, что курить стал меньше. Времени, говорит, нет на перекуры.

Салихов рассмеялся.

— Курить — здоровью вредить! — буркнул я. — Лечишь его лечишь, а он курит!

— Да! Кстати про твоё лечение…

Салихов вроде как вдруг вспомнил о том, что хотел сказать, но я-то ведь чвствовал, что он не зря заговорил про Лебединца. Переход ему был нужен. Ну, я и помог немного первому секретарю парткома.

— Ты, правда, видишь болезни и можешь их лечить?

— Правда, Николай Гаянович. Игорь Петрович заключение врачей принёс, что…

— Да-да, я в курсе. Не посмотришь меня? Лечение, я слышал, процесс доглий, а смотришь ты быстро. Так говорят…

— Посмотрю, — кивнул я головой. — Правда мне отойти чуть дальше надо.

Я отшагнул на четыре шага и «включил» своё «другое зрение». Сердце, да. Желудок, да. Лёгкие… Курит, Гаяныч… Связки-суставы у них у всех, кто к полтиннику подходит, начинают расшатываться, но их можно и не трогать, сами восстановятся. А вот сердце… С сердцем у Гаяныча беда, да.

— С сердцем у вас серьёзные проблемы и с желудком. Я сейчас качну немного вас, не пугайтесь, если голова закружится. Лучше обопритесь на подоконник спиной.

Салихов отшагнул к подоконнику и даже положил на него руки. Я осторожно погладил его своим «щупальцем» по голове, подключая его верхнюю чакру к потоку. Вернее, слегка п приоткрывая её. Так Джуна делает, сведя над ней ладони. И так сделал я, отправив библиотекаря в нирвану.

— У-у-у-х, — выдохнул Салихов, краснея лицом.

Сердце я контролировал, помогая ему биться ровно. Щупалец у меня было мно-ого. Вот я и делал, что-то похожее на прямой массаж сердца, надавливая биополем и попадая в его ритм.

— У-у-у-х, — снова выдохнул Гаяныч, лицом розовея.

Я стоял, засунув руки в карманы брюк, чтобы случайно не сместить поля, и даже прикрыл глаза. Обычное зрение в таком случае даже мешало, отвлекая меняющимися за окном картинками.

— Пока всё, — сказал я, открывая глаза и прикрывая верхнюю чакру, прерывая таким образом, поток праны.

— Надо будет ещё посмотреть на вас сегодня, но если что, зовите обязательно.

— А если что? — спросил Салихов.

— Сердце у вас, — неопределённо сказал я, пожав плечами. — Врачи бы посоветовали вам покой и лечение. Кстати, таблетки, больше не пейте. Но давление и пульс меряйте сегодня. Особенно контролируйте пульс. Это просто. Но сердце теперь должно биться ровнее. Однако… Я не волшебник. Врачи и те, лечение назначают методом проб и ошибок, а тут я… Хе-хе… Со своим шаманством…

— Ты шаман? — удивился Салихов.

— Это я образно, — скривился я. — Как самочувствие?

— Сейчас хорошо. А тогда… Чуть не улетел, хм… Когда «качнул» ты меня. Как ты это делаешь?

— Вы бы и сами так смогли. Если бы поработали со своей верхней чакрой.

— Вот с этой? — Салихов положил ладонь на голову. — Я читал про йогов. Не у всех это получается.

— Не у всех, — согласился я и сказал, а не спросил. — Часа через два я зайду.

— Заходи. Я никуда не поеду.

— Да уж, пожалуйста, — покивал я головой. — Ну, всё?

— Ну, всё.

— Тогда вы идите, а я себя подкачаю.

— А можно я посмотрю?

Я дёрнул плечами.

— Смотрите.

Развернувшись чётко на север, я чувствовал это направление, как мусульманин знает направление на Каабу[1], я выдохнул и начал медленный вдох, поднимая перед собой руки, зачерпывающие из «воздуха» силу. Кончики пальцев коснулись груди и, вместе с выдохом, заскользили вниз расходясь по бокам тела и двигаясь вниз, увлекая корпус в поклон.

Выдох длился долго, пока я медленно не коснулся носков туфель. Пауза и начался вдох со скольжением пальцев по внешним сторонам ног, и бокам к сердцу, и вперёд от себя. Всего я сделал пять вдохов и качаться перестал. Этого оказалось достаточно. Не тратил я сегодня своей энергии ни на кого, кроме Малышева.

[1] Кааба — главная святыня ислама в виде кубической постройки во внутреннем дворе мечети аль-Харам в Мекке.

Глава 19

С Гаянычем, слава Богу, мой эксперимент удался. Тот ритм сердца, что я задал, продолжал держаться и вечером, и на следующий день. А то у него развивалась аритмия. Получалось, что я, по сути, перезапустил его сердце, задав определённый алгоритм или программу. В голове крутилось слово «дефибриляция».

А с желудком его я возиться не стал, заметив уже на следующее утро, что пятно ауры напротив него, зеленеет. Когда закроешь глаза, то человек видится, как зеленоватый шар с разного цвета вкраплениями на месте внутренних органов. Э-э-э… Не совсем шар, а как мяч для регби, да. Закрыв глаза, я и себя мог «разглядывать» и видел, что всем мои органы имели ярко-зелёный, изумрудный оттенок. Как, хе-хе, волшебник изумрудного города, да. Шляпу коническую ещё и волшебную палочку. Жаль, никто не видит меня такого красивого, эх!

Первый секретарь парткома удивился, что я не мучаю его так же, как Лебединца, а просто захаживаю периодически. Испрося разрешения предварительно, конечно. Однако мои заходы к Салихову, Малышев интерпретировал по-своему и смотрел на меня по-волчьи. Разговор с ним в парткоме, конечно же состоялся. Причём разговаривал не один Салихов, а целая «следственная бригада», возглавляемая кем-то из «серого дома», лицом невзрачным, перед которым и Салихов, и его замы, смотрелись намного ниже ростом.

Малышев после «допроса» сказался простывшим, и ушёл на больничный, а потом взял и не вышел на работу. На звонки он, при наличии у него домашнего телефона, не отвечал и мы выехали к нему на квартиру. Застали испуганную жену, сказавшую, что «Андрюши уже две недели, как нет дома». И где он может быть, она не знает. Обзвонила, де всех его друзей.

Неожиданно, да. Мы с Грушевым и Светланой Тетюхиной, нашей секретаршей, женщиной лет тридцати пяти, составили соответствующий акт о не выходе на работу, а жене посоветовали обратиться в милицию для розыска. Вдруг, что случилось посерьёзнее запоя с прогулом. Доложили в партком и в райком комсомола. Обзвонили отделения милиции, больницы и морг. Ничего. Товарищи с райкома вскрыли дубликатами ключей сейф. Печать передали мне и издали приказ о временном исполнении обязанностей. Корабль без капитана может быть захвачен пиратами… Да-а-а… Было, однако, не до смеха. Партком приуныл было, но Салихов, когда я пришёл справиться о его самочувствии, сказал:

— Быть может это и к лучшему. А то ведь там за ним такие делишки вскрылись, когда он в ДВИММУ учился… Ну, да ладно. Знаешь, что мне сказали врачи?

— Догадываюсь, — улыбнулся я.

— А ну!

— Что вы их всё это время обманывали.

Салихов глянул на меня с уважением во взгляде.

— Слово в слово. Аритмии нет, стенокардии нет, гастрита нет. Ритм сердца как, кхм, пламенный мотор. К тебе из наших ещё никто не подходил?

— Нет. А должны?

— Правильно. Потому, что я сказал, чтобы не беспокоили.

— Пусть подходят. Я уже кое-как вошёл в работу. Так-то дел не прибавилось, кроме походов в райком на планёрки.

— Салтук как?

— Нормально, — пожал я плечами. — Ему, похоже, фиолетово, кто рулит в ВБТРФ.

— Правильно. Секретарь нашего ВЛКСМ — это наша креатура. Значит, пусть приходят?

— Женщины и дети без очереди, — пошутил я.

— А детей тоже можно? У меня внук диатезит.

— Да, с детей, наверное, и начнём. Диатез я у своего сына за один сеанс убрал. Теперь ест всё, что захочет. И это такое счастье!

Для нас с Ларисой это, действительно, было счастье-счастье, что сын избавился от диатеза. И я молил Бога за дар, что он мне дал. Только ради этого, я бы ещё раз пять головой ударился, если бы это помогло.

Я переместился в Малышевский кабинет, так как его уволили за прогулы, а меня официально приказом назначили ВРИО. До ближайшего собрания, которое должно будет состояться через год. Два года по уставу срок наших комитетских полномочий. И я с них планировал «соскочить», но не судьба… И куда этот Малышев пропал.

Замечал я, своим «задним умом», за ним какие-то, что-то типа «уркоганских», замашки, но относил их к курсантским «приколам». Там, в ДВИММУ, те ещё порядки имели место… Казарма-с…

И тут как-то приглашает меня Гаврилов в кабинет и спрашивает так мило:

— Знаешь, где нашли вашего Малышева?

— Почему это «нашего»? — обиделся я, но продолжил. — Где?

— На Чукотке! В Анадыре.

— Еба… Ой, простите! — я прикрыл рот ладонью. — В Анадыре?

У меня получилось сделать ударение на последнюю «е» и получилось так смешно, что Гаврилов улыбнулся.

— Ты шутишь! Молодец!

— Да, какие тут шутки. И что?

— Ехать домой отказывается. А принудительно, пока, вроде как, нет оснований. Сел «зайцем» на какое-то судно, где его друг механиком работает, и сбежал.

— Что же его так напугало? — спросил я.

— Говорит, что ты, чуть не вырвал у него сердце.

Гаврилов выжидательно посмотрел на меня.

— Что это вы, Игорь Иванович, на меня так смотрите? — спросил я и продолжил бы, но сдержался. — На мне узоров нет.

— Да, так…

Он улыбнулся.

— Теперь, после того, что ты сделал со мной, я могу поверить и этому.

Гаврилову у меня получилось раздробить камни в мочевом пузыре и в почках. Причём, сей факт был зафиксирован опять-таки — документально. Были камни на УЗИ, и нет их. Причём, раздробил я их в такой мелкий песок, что они вышли почти безболезненно для Гаврилова, конечно.

— Это другое, Игорь Иванович. Камни превратились в песок не потому, что я их сжимал, а потому, что ваша энергия их растворила. Ваша, Игорь Иванович. Я не могу взять чьё бы то ни было сердце и вырвать его. Это полнейший бред. Это называется телекинез, в фантастике. И это не возможно физически. Я воздействую на своё биополе и на биополе человека только в лечебных целях, наполняя пациента живительной силой, которой у него, по каким-то причинам, не достаточно в том или ином месте. Я же рассказывал вам про китайские меридианы и протекание по ним жизненной силы. Размеренном протекании. Врёт он всё. Я и не видел его, как он ушёл тогда на больничный.

— Ну да, ну да… — Гаврилов закивал. — А за камни тебе ещё раз спасибо. Врачи опасались дробить их ультразвуком. У них это не так хорошо получается.

Гаврилов заулыбался. Игорь Иванович был ростом выше среднего, где-то за метр восемьдесят, русоволос, сероглаз. В его правильном лице не было «излишеств» и его можно было назвать симпатичным. Женщинам такие лица должны нравиться. Я не был женщиной, но был художником и лицо его мне тоже нравилось из-за, кхм, «классической пропорциональности».

— За мной не придут из-за Малышева? — спросил я. — А то может и мне пора рвать когти? Он на север, я на запад.

— Шутишь?

Игорь Иванович говорил обычно так тихо, что иногда приходилось напрягать слух.

— Какие уж тут шутки, когда про меня такие слухи пойдут. Либо органы заинтересуются новообъявившимся колдуном, либо обычные люди бояться станут.

Гаврилов отмахнулся от моих слов как от мухи.

— Всё хотел тебя спросить. Ты не устаёшь?

— Чего? Повторю. Я ничего своего не отдаю. Я открываю верхний канал и жизненная энергия наполняет оболочку человека. Просто, этот канал, обычно, у людей закрыт, а я приоткрываю, а потом закрываю. Вот и вся моя работа. Ну ещё немного сконцентрирую своё внимание на больном органе, как у вас, например, было. Но, опять же, я просто перераспределяю потоки по меридианам.

Я врал, но не очень сильно. Силы я конечно тратил и работы было намного больше, чем я озвучивал, но зачем кому-то знать, что я копаюсь в его биополе, как у себя в кармане. Или, вернее, как в чужом рюкзаке. И я, да, мог вырвать у Малышева сердце и даже показал ему, как я это могу сделать. И не только ему показал, а и тем молодчикам, что встретили меня возле моего гаража, когда я поставил в него машину.

Они встретили меня, вошли в гараж, а вышли уже не все, да. Их было трое, вместе с Андрюшей, и они намеревались меня убить. Теперь у меня на один ствол больше, да. Его я отнял у какого-то шибздика, зашедшим вслед за машиной и ждавшим, когда напарники прикроют ворота. Саданув ему по руке своим энергетическим хлыстом, я выбил пистолет «ТТ», а шибздик заверещал так, словно ему перерубили руку. Собственно, почти так оно и было, но внутри. Однако крик быстро смолк, так как после моего следующего удара его сердце остановилось.

Почему-то в последнее время мне часто приходилось работать с человеческими сердцами. Мне понравилось подгонять их под свой стандарт. Чужие сердца, как самонастраивающиеся часы, «прислушивались» к биению моего сердца и переставали сбоить или торопиться. Да-да, сами, лишь только я прикасался тем «энергетическим щупальцем», что исходило у меня из груди. Тем щупальцем, которым я сдавливал сердце Салихова. Оказалось, что можно было делать и так, не сжимая его, а просто прикасаясь.

Зато сейчас я действительно мог сердце сжать. Сжать и не отпустить. Что я и сделал, одновременно ударив. И сердце чуть не вырвалось из груди шибздика. В смысле, э-э-э, из его спины. Действительно, чуть не выскочило. И шибздик умер. Андрюшу и третьего недоноска, такого же большого, как и Малышев, я тоже прихватил за сердечные мышцы и некоторое время не отпускал, гладя, как их корёжит.

— Понял теперь, чего ты стоишь, Андрей Николаевич.

На удивление, Малышев сумел прохрипеть:

— Как ты это делаешь?

Тогда я просто ударил другим щупальцем по третьему утырку и он обмяк, потому что тоже умер. А я понял, что, действительно, могу сердце и вырвать, а не только выбить.

— Я тебя, Андрей Николаевич, сейчас отпущу, хоть ты и пришёл меня убить. Но ты знай, что убить меня практически невозможно. Хочешь проверить?

Я отпустил его сердце.

— Возьми тот ствол, что принёс и стрельни в меня.

— Я не хотел тебя убивать, — выдавил он из себя, продолжая держаться за грудь.

— А ствол зачем? Мне показать? Так мне пистолет не нужен. Я тебе и так могу, что хочешь оторвать: хоть голову, хоть яйца. Хочешь умереть от кровопотери с оторванными яйцами?

Малышев молчал, но громко, с хрипами, дышал. Он стоял, выпучив глаза и так перекосив лицо, что вся его красота куда-то делась.

— Не стану я в тебя стрелять, — проговорил наконец он. — И так верю. Ты мне чуть сердце не вырвал.

— Вырву, если увижу рядом. И чего тебе не жилось мирно? Ведь я тебя не трогал.

Мне и вправду было жаль, что так всё произошло. Ведь нормально всё шло. Соловьёв теми деньгами сам распоряжался, а мне расписки предоставил. Я отчитался. Как они там их потратили, мне по барабану. Увидел Андрюша, что можно легко бабосы рубить? Да-а-а… Вот же…

— Давай, Андрюша, работать, — вздохнул я. — Грузи первого в багажник, а второго в салон. А я постою посмотрю, чтобы ты не сквозанул по бездорожью.

Малышев посмотрел на меня, потом принялся за дело. Запаску я не возил и багажник у меня был пустой. Первый «шкет» туда вошёл, словно там был всегда. С крупным утырком получилось сложнее.

— Помог бы, — пробурчал Малышев.

— Ага! Бог подаст. Если я помогу тебе в чём-то, то только сдохнуть, Андрюша. Не заставляй меня задуматься о твоей полезности. А то я сам справлюсь с вами обоими.

Вскоре мы с Малышевым и двумя трупами ехали в сторону «Горностая» по «военной дороге». Её мне показал ещё отец, когда мы с ним ездили по грибы на мотоцикле. Она начиналась на «Дальхимпроме» и выходила за своротом на «Горностаевский» полигон, где тренировались морпехи. И она, дорога, была вымощена булыжником. Отличная была дорога. Все её пять километров. Так что, проехали до городской свалки мы быстро.

За время езды я уже подостыл, и меня немного потряхивало. Однако, вида я не подавал. Руки у Андрюши были связаны моим ремнём хитрым милицейским способом, знакомым всем мальчишкам того времени, но узел был сложный и развязать его было очень непросто, особенно, на моих глазах.

Короче, сбросив уродов, а они такими и были, Андрюша мне рассказал, что это были за «ребята»… Вот, оказывается от кого он набрался уркаганских повадок и вот про кого говорил Салихов. И мне, после узнанного, немного полегчало, да, но всё равно, поколачивало прилично. Так вот, оставив Андрюшиных приятелей на свалке, я грешным делом подумал, а не оставить ли мне здесь и его, из-за чего-то ополчившегося на меня. Ну, не из-за «чего-то», а из-за денег, да, но не в том суть дела.

Пока я задумчиво смотрел на Малышева и примерял на себя сюртучок убийцы бабки проценщицы, то есть — «решался на поступок», Андрюша вдруг подорвался и рванул в глубь свалки. Наступила ночь, а на свалке фонарей, как известно, нет, вот он и пропал из вида. Однако, закрыв глаза, я увидел его уносящуюся большими скачками в даль ауру. Понимая вторым сознанием, что поступаю не вполне рационально, я мысленно «махнул на него рукой» и решил, что грех на душу брать не стану. Не смогу я его просто так убить. Сразу надо было… Или не надо? Может быть и того первого не надо было убивать? И второго? А что потом? А Лариса? А сын? А мама с папой? Подвергать их смертельной опасности обозлённых неудачным покушением на меня бандитов?

Вот и тут… Я оставлял врага явного, ненавидящего меня за своё унижение, врага…

— Чёрт! — вырвалось у меня, и я снова вылез из машины. Прошёл немного вперёд, а потом вдруг представил, как я брожу среди куч смрадных отбросов, наступая в… Бр-р-р… Ведь фонарика нет. А что я своим «другим» зрением увижу? Только ауры крыс, ворон и чаек?

— Нахер! — сказал я и снова забрался вовнутрь. — И так салон нужно будет проветривать и че-то протирать. Уксус, говорят, помогает. И луковый сок…

Вот так я оставил Малышева на городской свалке не потому, что так захотел, а потому, что так получилось. Но, хоть живым оставил, кхм…

* * *

Подошло лето и день, когда амурские строители приступили к землекопанию, то есть к производству «нулевого цикла» нашей будущей стройки. На радостях мы с Лебединцем даже по стопочке коньяка замахнули.

— Он так и не перешёл на водку, хм, — подумал я, отмечая отсутствие оной в его «служебном баре».

Игорь Петрович заметил мой немой укор, и улыбнувшись во всё лицо, пожал плечами.

— Дело-то какое начали, Михаил Васильевич! И всё благодаря твоим комсомольцам.

— Да, хорошее дело, Игорь Петрович. Темп, главное, теперь не терять, а для этого нужно своевременно готовить позиции. Фундаментные блоки у нас заготовлены, щебень имеется, до скалы докопаемся, а дальше?

— Панели накапливаем. Площадку соорудили, ты видел.

— Сторожа! Сторожа нужно поставить. Уволокут. Всё, что нажито непосильным трудом, уволокут. Там пока одна дорога, лето наступает, простой будки без отопления хватит.

— Там уже строители. Никто не решится при них брать.

— Строителям во-первых, — по барабану кто, что, куда грузит, а во-вторых, — сами они и увезут.

— Вагончик поставим. Есть у нас ветераны-пенсионеры. Может доставку на объект организовать? Служебным автобусом. Он всё равно простаивает весь день.

— Остановка в ста метрах. Да и привыкает человек к хорошему быстро, а отвыкает медленно. Нашему человеку лучше не давать ничего, чем дать, а потом отобрать. Отправят автобус на задание и кирдык… Потом, может быть, когда критическая необходимость возникнет… И то… А вот тёплые вагончики-бытовки нужно уже сейчас готовить, чтобы и переодеться, и пообедать…

— И выпить-закусить.

— Не без этого, но техника безопасности на вас, Игорь Петрович, так что, пьянству — бой, а бою — гёрл. А то, как в том фильме… Несчастные случаи на стройке были?

— Будут, — вздохнул Лебединец. — Как без них? Опасное производство.

— Застраховать всех от несчастного случая на производстве и провести работу по разъяснению условий страхования среди бригадиров, а те уж дальше пусть.

— Это лучше вам, Михаил Васильевич. Вы отряды из своих комсомольцев формируете…

— Мы не про комсомольцев, а про строителей-профессионалов…

— Так они из сторонней организации, — удивился Лебединец.

— У нас с ними договор, где мы обязались их застраховать и мы их застрахуем. И профилактическую борьбу с пьянством на опасном производстве надо начинать сразу, ещё перед началом работ.

— Э-э-э… Бульдозеристов и экскаваторщиков проверяют перед допуском к проведению работ, а со строителями… Да, проведём обязательно. Ещё по одной?

— Давайте. День такой, что сердце радуется.

— Вот и порадуем его, — сказал торжественным тоном Лебединец, разливая янтарную жидкость по маленьким рюмочкам.

Как нам удалось за полгода утвердить проект, отвести землю и выйти на «нулевой цикл»? Да, элементарно. Не мяли, извиняюсь, сиски и шевелили, снова извиняюсь, булками. Вот и весь секрет. Бились в кабинеты, пробивая глухие стены постановлением ЦК ВЛКСМ об эксперименте, заверенным самим Михаилом Сергеевичем Горбачёвым. Вот это был документ! Бронебойный! Рушились перед нами стены и открывались любые двери.

Поэтому сейчас мы с Игорем Петровичем и позволили себе немного расслабиться. Сошлись мы с ним характерами через шесть месяцев прений, переходящих в перебранки. Ха-ха… Ох и «рубились» мы с ним, говоря, в принципе, об одном и том же. Однако, главное — результат, а результат есть.

— За результат! — сказал я тост.

— За него, — кивнул головой Игорь Петрович.

Глава 20

Зажигательные речи не особо повлияли на производство железобетонных изделий, а вот оргнабор, тот дал необходимый результат. И привлекли мы молодёжь не обещанием светлого будущего, а зарплатой. Участок-то был наш, хоть и в аренде, а поэтому мы и зарплату установили немного большую, чем на госпредприятии. Рублей на пятьдесят, однако, к нам поехали и бетонщики и строители даже из других регионов.

Кроме Донцова (КПД-300), я переговорил с главным инженером Завода ЖБИ Женей Мартыновым, тоже бывшим одногруппником, который, согласовав с директором, передал один участок нам в аренду. А мы обещали им пару квартир и высокую производительность труда.

Кроме железобетонных конструкций требовалось ещё много чего, вплоть до розеток и электроплит, не говоря уж о деревянных конструкциях: дверей, окон, просто деревянных реек разных толщин. И это всё надо было именно доставать, «выцарапывать» на стороне. Спасало то, что во-первых, нам всего этого нужно было много, а поэтому мы заказывали целыми контейнерами, а во-вторых, у ВБТРФ имелся свой деревообрабатывающий цех, который с удовольствием «бил шару», распиливая рейку и клея разноформатные двери и собирая окна.

Естественно в наш Диамидовский порт подходила железнодорожная ветка, что способствовало ускорению поставок стройматериалов. Короче, строительство двигалось чётко по графику, но это отнимало не только у Игоря Петровича, но и у меня кучу времени, моральных и физических сил. Чтобы нашими людьми руководить, нужно уже с утра принять, говорил наш классик сатиры и юмора Жванецкий Михал Михалыч. Так оно по сути и было, но мы с Игорем Петровичем держались, а то, было дело, поначалу… Хе-хе… А моей Ларисе это не нравилось. Пришлось «бросить». В смысле, бросить пить, ха-ха, а не жену. Хотя иногда мысли о несовместимости характеров возникали. По причине жёниных периодических недовольств. Однако я их оценивал, как женский «ежемесячный кризис» и тупо пережидал «волну». Зато большую часть времени у нас с женой была абсолютная идиллия.

Кстати в ожидании жилья мы «спланировали» девочку и уже её ожидали. Как только фундамент положили так и спланировали девочку, кхе-кхе… А что, по плану первая секция должна быть готова именно через девять месяцев.

А врачи сказали, что у нас будет ещё один мальчик. Да-а-а… И что делать? Вот я и стал «колдовать» над Ларисиным животом, убеждая и её и себя, что там растёт девочка. Мы и имя мальчишечье не подбирали. Я сказал: «Девочка!», значит будет девочка. Каково было наше, и моё, между прочим тоже, удивление, когда у нас родилась дочь.

— Вот ведь врачи у нас! — возмущалась жена.

— Да-да, — поддакивал я. — Врачи, они такие… И техника дрянь!

Мы семьёй въехали в трёхкомнатную квартиру на пятом этаже в августе восемьдесят восьмого года. На год раньше, если бы я не вмешался в этот процесс. И что, нужно было из-за какого-то года копья ломать? Ха-ха… Не скажите-не скажите… Вид с этой сопки на Амурский залив был куда, как приятнее, чем с Сабанеевской на «Долину смерти» с ее цементным, асфальтным, щебёночным заводами, карьером, где дробили щебень и заводом «Дальхимпром». Так то вид и оттуда был симпатичным, особенно ночью, но из окон этой квартиры мы могли наблюдать наши волшебные летние закаты. Чем мы с женой и занимались августовскими вечерами.

Ну и до развала СССР оставалось ещё какое-то время, и мы старались успеть построить, как можно больше жилья, для молодых «строителей», мать его, коммунизма. Сразу было заложено три многосекционных дома. Сразу три длинных десятиэтажных дома! Собрались и решили, что хрен с ним с лифтом на десятый этаж. Не было лифтов, рассчитанных на десять и больше этажей. Мало. В чём прикол? Вроде бы, какая разница, девять или десять, а вот была, однако… Короче решили коллективом, что поставим десятиэтажные дома и поставили. И согласовали. И сдали.

Денег у рыбаков было столько, что можно было построить целый город, чем мы и воспользовались, организовав крупномасштабное строительство. Строительный трест потребовал отдельного помещения под которое мы приспособили недострой в виде ресторана и кафе в гостинице «Меридиан», где мы хотели сделать видеосалон. Мне и одного видеосалона хватало в курсантской столовой, которую мы с Кимом переделали в кафе.

Суеты у меня было много, но и деньги текли ручьём. Ха-ха… Как в карман, так и из кармана. В новую квартиру столько всего надо! Так наша первая с Ларисой мечта была осуществлена.

Ещё в марте восемьдесят этого восьмого года в самой передовой на этот момент программе «Взгляд», во время телемоста «Киев — Москва», появился Кашпировский, рассказавший про психотерапию и показавший несколько трюков. Кашпировский еще в начале 60-х получил диплом Винницкого медицинского института, четверть века отработал в психиатрической больнице, в 1987-м его взяли психотерапевтом в сборную СССР по тяжелой атлетике, а сейчас он руководил Республиканским центром психотерапии в Киеве. Он пообещал вылечить всех, если ему позволят выступать по центральному телевидению.

Сразу после мартовской телепередачи, ко мне пошли люди со стороны. К этому времени кого я только не «перещупал» своими щупальцами. Сложные случаи, безусловно, встречались, но связаны они были, в основном, с постоянно открытыми внешними каналами, которые, если открыты источают жизненную силу.

Не даром все религии предостерегают от излишеств в виде страстей. Безмерные: любовь, гневливость, злость, увлечения творчеством, мыслительным процессом, половое влечение истощают организм. Да-да, «излишества всякие»[1]…

Вот и приходилось кое-кому прикручивать «клапан». Я, кстати, так сначала себе «прикрыл» сердечный центр и центр силы. Слишком они, кхм-кхм, источали. И после этого мне стало понято, почему проявляется собственная агрессия, или, наоборот, возникает успокоение, когда с кем-то поговоришь. Просто они воздействуют на твои центры. Или сексуальное влечение, возникающее мгновенно, к какой-нибудь женщине, а к другой, хоть ты тресни.

Многие возвращались, благодаря даже не за вылеченный организм, а за вылеченную, как они говорили душу. Хм! Никак не думал я, что стану, чем-то вроде «батюшки». Некоторые меня называли психотерапевт. Барабанов Валерка, наш штатный художник, парень весёлый и не верящий ни в бога, ни в чёрта, ни в экстрасенсорику, называл меня «отче».

— Ну, хорошо, хоть так, — думал я про себя.

Приглашали меня и в высокие, нашего местного уровня, кабинеты. Щупал и там. Приглашали на консультацию в больницы. Ну, это только так они называли: «консультации», а на самом деле приглашали посмотреть очень сложного но очень «важного» больного. Я не отказывался, даже если совсем не было времени. Но не обнимешь необъятное, да. Да и не штатный я лекарь, или батюшка, а всего лишь заворг, ставший на время первым секретарём. Но, как говорится, нет ничего постояннее временного… Однако посмотрим. Наступил новый одна тысяча восемьдесят девятый год.

* * *

Как секретаря комитета ВЛКСМ меня, как и парторга Салихова приглашали на селекторные и обычные совещания начальника управления базы флотом. И вот тогда я, когда зашла речь о номинально «моём» подразделении, и попросил слово, чтобы озвучить обстановку. Никитенко повёл бровями и кивнул. Я описал ситуацию со сложностью выполнением плана в случае продолжения «саботажа» смежников. Иного слова мне подобрать не удалось и не хотелось. Я показал сколько мы теряем ежедневно… И Никитенко побагровел.

— Это так? — спросил он начальника цеха орудий лова.

— Так, Николай Иванович, — сказал тот, понурив голову. — Снабжение ни к чёрту.

— Почему? — обратился Никитенко к Семашко.

— Ждём поставки, — дёрнул плечами тот.

— Разрешите добавить? — спросил я.

— Давай.

— То, чего не могут дождаться смежники, то есть — наши снабженцы, мы привезли, чуть-чуть придавив поставщиков. Привезли и план выполним. Я лично считаю такую, извиняюсь, работу — саботажем.

— Привезли⁈ — взревел Никитенко. — Млять! Комсомольцы привезли, а ты, мать твою, сидишь сейчас по уши в дерьме! Я вот передам, наверное и тебя ему в подчинение. Он тебя на корточках бегать заставит. Подготовь приказ, Леночка. И дополнение к договору с Молодёжным центром. И поставьте ему интерком в кабинет. Будет участвовать в совещаниях официально, как руководитель всех «его» мать вашу подразделений. И отвечать он будет отныне и вовеки.

— Аминь, — сказал начальник первого отдела и все рассмеялись. Начина, естественно с Никитенко.

— Можешь ты вовремя словечко вставить. Что там у меня Михаил с сердцем? Не выскочило?

— Нормально у вас с сердцем, — сказал я, однако эмоциональный, то есть сердечный центр, ему чуть-чуть прикрутил.

— И это не шутки, — сказал начальник управления. — Семашко с завтрашнего дня в подчинении Шелеста.

— Я уволюсь, — сказал тот.

— Флаг в жо… Кхм! Извините товарищи. Продолжим.

Это случилось ещё тем летом, и с тех пор я только набирал обороты. Кроме селектора я выпросил себе и компьютер «IBM», который совместили с нашими станциями, но, главное, научили читать те таблицы, которые мне присылали наши бухгалтера. Читать и переносить в мои экселевские таблицы, умеющие считать и сводить данные, как мне нужно.

Приходя на совещание, я разворачивал «портянку» и давал информацию не только по своим береговым предприятиям, но и по добывающему и пререрабатывающему флоту. Вылов, переработка, ассортимент, сроки реализации, на морском транспорте, на железнодорожном, в холодильниках, опять же по всем перечисленным параметрам. Особенным откровением, для Никитенко оказалась информация о том, что на холодильниках лежит продукция с истекшими сроками реализации.

— Как так? — спросил он у начальника коммерческого отдела.

— У меня нет такой информации, — сказала Софья Валентиновна.

— Почему у него, — он ткнул пальцем в меня, — она есть, а у тебя её нет?

Николай Иванович позволял себе «свободное» общение с подчинёнными. И даже женщины уже давно к нему привыкли.

— У меня нет такой информации, — стальным голосом повторила женщина.

Никитенко протянул руку к моей портянке, но я покрутил головой:

— Она в ней не разберётся.

— Ничего, пусть попробует. Отчеркни там нужные цифры.

Я отчеркнул и передал сложенные гармошкой листы начальнику управления.

— Иди проверяй, — сказал он и показал пальцем на выход.

Дальше я продолжил доклад по памяти, в которой кое-что из таблицы осталось. Вернулась красная, как рак, Софья Валентиновна.

— Ну⁈ — трагичным голосом спросил начальник.

— Так и есть, — прошептала женщина. — Не знаю, как так вышло.

— Триста тонн рыбы который год прохлаждается в холодильнике и мы за них платим, млять!

— А это, между прочим, те триста тонн, деньги с которых должны были пойти на стройку ещё полгода назад. Просто я начал их искать и нашёл в холодильнике.

— Поздно начал, — буркнул Никитенко. — Деньги надо ковать не отходя от кассы.

— Так не давали информацию. Тайным образом выкрал, можно сказать, проанализировал и вот результат.

Никитенко налился краснотой. Он быстро «набирал помидорный цвет».

— Что значит не давали⁈ Почему ко мне не пришёл?

— Других дел было выше крыши.

— Ну вот. А обратился бы, и не было бы этого… Позора, мать его, Софья Валентиновна. Позора.

Он забрал у проходившей мимо него женщины портянку, посмотрел в неё и сказал

— Мудрёно, но в принципе, понятно. Мне такую, чтобы делали, — сказал начальник обращаясь к статистикам.

— Они не смогут, — покрутил я головой.

— Почему? — удивился Никитенко. — Ты смог, они не смогут?

— У меня компьютер другой.

— И им пусть поставят другие!

— Не получится. Надо и те, и эти. И программами научится пользоваться не так-то просто.

Никитенко посмотрел на меня осуждающе.

— Ты, что их защищаешь, Михал Васильевич? Надо будет научатся. Скажешь нашим какие компьютеры покупать. Да! А ты откуда всё это знаешь и умеешь?

— В журналах прочитал. Английских. Вернее — в американских. В штатовских. У меня мамин брат начальником ЭВЦ в Приморском пароходстве. Он почитать давал.

Никитенко нахмурился, а потом выдохнул:

— Вот, товарищ! Они журналы американские выписывают, а мы? — он посмотрел на начальника ЭВЦ.

— Мы тоже выписываем, — спокойно сказал тот. — Будет задание всё сделаем по высшему разряду.

— Даю Это наши ребята мне компьютер наладили.

— Да? Ну, молодцы, значит! — сказал Никитенко. — Могут! А ты говоришь!

* * *

Постепенно перетягивая на себя бразды правления структурными подразделениями молодёжного центра, я стал сначала контролировать, а потом реально руководить происходящими в них процессами, сначала реально решая возникшие проблемы. Например с ремонтом садика, который снова саботировали снабженцы. Я же просто закупил необходимое, а потом выставил счёт. Никитенко так драл Семашко, что с него перья летели.

Снабжение, кстати, не передали мне, да оно мне и не нужно было. Я сам и отказался. Не хватало мне ещё судовым снабжением заниматься. Зато у нас с Игорем Петровичем постепенно сложился отличный снабженческий коллектив. Игорь Петрович переманил зама по снабжению из «Дальморепродукта», пообещав ему квартиру.

Он пришёл со своей «базой» телефонов и адресов, которую мы «срастили» с той, что украли в нашем снабжении и притянул за собой двух толковых кладовщиц, так как мы обзавелись и своим складом.

Как-то незаметно Игорь Петрович стал у меня замом не только по капстроительству, а по всем производственным направлениям молодёжного центра, а я занимался концертной деятельностью, видеосалоном и лечением страждущих.

Дело в том, что я не хотел двигаться по комсомольской и тем более по партийной линии. Тем более, что эти линии скора скажут: «Гуд бай СССР, привет Америка!», осталось то хрен да маленько. Два года и всё. Поэтому я так и активничал с лечением. Какой из меня не то что парторг, а даже секретарь комитета ВЛКСМ. Вот и не переизбрали меня секретарём ВЛКСМ и в партком не позвали. Парткомовцы мне сказали: «Ну, ты сам понимаешь…» Думали, я горевать буду, скандалить, а я мысленно сказал голосом Сухова из «Белого солнца пустыни»: «Понимаю… Хм! Павлины, говоришь? Хе!» Кивнул, и переехал в своё управление в гостинице «Меридиан».

Там и устроили мы мой «профилакторий» для моряков. А заодно и небольшой кинозал вместо ресторана. Закупили в Японии видеомагнитофоны и видеопроекторы и стали крутить морякам за деньги «кинушку про войнушку».

Нижний зал помещения, предназначенный для ресторана был огромен в высоту. Второй этаж занимал лишь часть этого объёма, являясь чем-то вроде балкона. Поэтому мы приподняли пол, сделав его наклонным, поставили кресла, обшили стены звукопоглощающими панелями, возвели сцену и получили приличный кино-концертный зал на шестьсот посадочных мест. И это ещё осталось место, где должна была располагаться кухня, для подсобных помещений. Короче, получилось лучше, чем мечтали.

Вот в этом зале я и стал проводить сеансы массовой психологической разгрузки. Как мы их официально назвали.

Произнося обычные медитативные фразы о расслаблении и тяжести в разных частях тела, о ветерке, овевающем и охлаждающем лоб, я дотягивался до каждого своими щупальцами и, включив приток в себя, «подкачивал» их опустошённые органы своей жизненной силой. Очень осторожно подкачивал, по чуть-чуть. Я экспериментировал, так как пытался понять, как всё-таки действует моя сила. Потому, что я ведь не видел вовне ту энергию, которой пополнялось биополе человека.

— Может и тогда, всё-таки, я раздаю своё, только не знаю это? — предположил я, как-то размышляя. — Что такое прана? Где эта прана? Я её не вижу. Откуда она берётся? Да и может быть через верхний центр ещё какая-нибудь, э-э-э, хрень в человека втекает? То есть, я хотел разобраться в первую очередь в себе.

* * *

[1] К/фильм «Кавказская пленница».

Глава 21

Сеансы проходили не без инцидентов. Кому-то в процессе становилось не хорошо, а, наоборот, плохо. Особенно, если я «щупал» печень. Почему именно печень сильнее всех внутренних органов реагировала на её воздействие? Не знаю. Но многих подташнивало, да, если я её щупал.

Некоторых выводили из психического равновесия, а попросту злили, мои «ощупывания» головного мозга. Там тоже у многих имелись очаги воспаления. Если не сказать, что у всех. В той, или иной мере, да. Русский человек эмоционален, особенно моряк-рыбак, злоупотребляет алкоголем, и от того часто находится в, кхм, измененном состоянии. Вот я и пытался это изменённое состояние как-то, кхм, изменить, воздействуя на определённые участки головы.

Например, если «пощупать» мозжечок, восстанавливалось равновесие. Наполнение жизненной силой миндалевидного тело снижало агрессивность и заставляло пациента находиться в рамках, принятых обществом. Ведь разные люди приходили и в разном состоянии. Я никого не выгонял. Наоборот! Приведение этих людей в норму, помогало мне приобрести доверие у остальных, э-э-э, участников моих экспериментов, официально называемых сеансами психотерапии. Платных, между прочим, сеансов. С афишами по всему городу, между прочим. Уже было можно.

Откуда я знал про то, на какие участки мозга воздействовать, чтобы вызвать нужный эффект? Хм! А что я, по-вашему, делал в библиотеке? Зачем пропадал здесь в самом начале моей комсомольской карьеры всё свободное время? Библиотека была шикарной! Тут даже имелся пятитомник «Ибн-Сины» «Канон врачебной науки». Ценнейшая, скажу я вам, товарищи, вещь! Но для меня оказавшаяся не актуальной. А вот медицинский атлас, — да. Изучил я его вдоль и поперёк.

Да и в голове моей имелась кое-какая информация о медицине. Видимо, тот тип, что посетил меня и изменил до неузнаваемости, оставил во мне свои знания и умения. Однако знания эти постепенно, как бы, отступали вдаль, оставляя о себе лишь воспоминания. Например, — иностранные языки. Ведь поначалу я мог говорить чуть ли ни на всех известных мне языках. А сейчас осталось штук восемь «главных». И то, если я их «выковыривал» из сознания. Так происходило с медициной, и в частности с манипуляциями с головным мозгом. Из памяти всплывали интересные моменты, связанные с ним. Особенно интересовали меня «мои» познания про нейроны, но в них я пока ещё не разобрался. В разрез с моими умениями шла эта информация.

Научился «отсасывать» энергию. Началось это с того, что я перекачал кому-то мозжечок так, что он засветился изумрудным цветом. А это было совершенно излишне. Очень густой и насыщенный зелёный цвет ауры давал людям сверхспособности. А зачем это им? Лишняя морока. Вот я и отобрал назад часть праны. Просто подумал и получилось. Потом как-то у того, которому только что дал, отобрал то, что дал, сначала восстановив человеку возможность нормально балансировать, а потом наоборот. Очень забавно получилось. Зрителям очень понравилось. Я даже придумал фокус с простой водой, и попробовал его на другом сеансе. Отлично получилось. Вроде, как гипноз.

Получалось воздействовать и на другие области головного мозга, которыми можно было манипулировать, например, — на центр сна гипотоламус, и, в частности, — на «голубое пятно», при откачке энергии из которого, человек впадал сначала в быстрый, а потом и в глубокий сон, с почти полным расслаблением тела и отсутствием реакции на звуки и движения вокруг. Вот это уже был настоящий эффектный «концертный» трюк. Зрителям нравилось, когда кого-то «усыпляли» на их глазах.

А во время быстрого сна человека можно было заставить ходить, двигаться и отвечать на разные вопросы, если приказывать ему мысленно. Тоже очень зрелищное и очень страшное представление. Страшное тем, что никто ведь не знал, что спящему кто-то отдаёт приказания, то есть, хоть и мысленно, но руководит им. Ведь человек с закрытыми глазами двигался, обходя препятствия, садился на подставленный ему стул, брал карандаш, рисовал, писал. Чтобы «испытуемый» не слышал звуки и не проснулся, я придумал вставлять ему в уши беруши и надевать специальные заглушающие наушники, а на глаза надевать непроницаемую повязку. Вроде как для чистоты опыта, а на самом деле с корыстной целью.

А насыщение живительной энергией зрительных ядер таламуса приводило к улучшению зрения.

Вот такие эксперименты проводил я на живых людях. Если бы они знали, чему подвергаются… Онако, не может быть прогресса без исследований. Вот и я в первую очередь исследовал себя и многого достиг.

Теперь я видел человеческое биополе не как вертикально вытянутый непрозрачный кокон. Теперь стенки кокона стали прозрачными и мне стали видны сгустки полей внутренних органов. И эти виды меня завораживали. Я всегда любил смотреть на звёзды, выискивая знакомые галактики среди миллиардов звёзд. Где-нибудь в тайге даже мельчайшие слабо светящиеся звёзды заполняли небосвод и даже «медведиц» можно было найти с трудом.

Так и в человеческом биополе всё светилось и горело разными цветами радуги. Только не у меня. У меня все внутренние органы светились разной насыщенности зелёным. А вот у «нормальных» людей — нет. Даже у тех, кого я «перекачал» жизненной силой. Печень светилась оттенками красного, селезёнка — фиолетовым, почки — томно-синим, лёгкие — голубым, кишечник разными оттенками оранжевого, желудок — жёлтым, мочевой пузырь — золотистым, желчный — оливковым. Красота! А у «простых людей» все эти органы «зеленью не страдали», а светились каждый своим цветом. Но не у меня, да. Но чувствовал я себя хорошо. Правда, простудными заболеваниями болеть совсем перестал. Врачи предлагали мне пройти обследования, но я, по понятным причинам, отказался. Благо, обязанность проходить профосмотр у меня отсутствовала. Сам себе велосипед же…

Теперь вся выработанная ВБТРФ продукция проходила через наш молодёжный центр, который мы назвали «Меридиан», так как ВБТРФ передала нам все добывающие и перерабатывающие суда, уставив себе функции управления и снабжения. Ничего внешне и внутренне не поменялось, но нам пришлось открывать валютные счета во Внешэкономбанке и счета за рубежом.

На острове Хоккайдо губернаторствовал с восемьдесят третьего года социалист Такахиро Ёкомити. Вот с ним мы и договорились о создании совместного предприятия по переработке рыбы. Японцы на наши деньги, полученные от реализации нашей рыбы, построили предприятие и работали на нём, отправляя почти всю продукцию в СССР.

Первый мороженный минтай, упакованный под вакуумом в прозрачную плёнку и в килограммовых коробочках, прибыл в порт Владивосток в марте восемьдесят девятого года. Начальник управления ВБТРФ Никитенко, который сам в своё время ездил в Японию принимать завод, ходил по причалу Владивостокского рыбного порта впрекрасном настроении, и, когда вскрыли для телевидения ящик, был восторжен, как дитя. Игорь Иванович Гаврилов, ставший главным инженером, как всегда спокойный, только слегка кивал головой и с интересом посматривал на меня. Я тоже имел радостный вид и с удовольствием сфотографировался с образцами продукции для газеты «Красное знамя» и дал интервью местному телевидению.

— Честно? — спросил Гаврилов. — Не верил я в твою затею с японцами. Думал, что в последний момент, что-то произойдёт, и они откажутся. Продавил ты их, молодец, Михаил Васильевич. Правильно мы тогда сделали, что оставили тебя на производстве, а не потянули по партийной линии.

— Да, не моё это. Просто говорить… Производственник я. Да! Как, кстати спереоборудованием судов в Японии? Валюта уже есть. А сейчас крабозавод поставим — ещё больше будет.

— И не боишься ты ничего⁈ — дёрнул головой Гаврилов.

— А чего бояться? — удивился я. — Можно делать то, что не запрещено. Так сказал Михаил Сергеевич? Разве запрещено развитие производства и обеспечение наших граждан качественной продукцией? Представляете «крабовое мясо» на прилавках гастрономов. И крабовый салат в каждом доме не только на новый год, а когда захочется?

— Да-а-а… Очень похожее на крабовое. А мы сурими на экспорт отправляли.

— Так нет у нас нужного технологического оборудования, Игорь Иванович. А почему? Ведь ерунда же. Сами видели.

— Ерунда, не ерунда, а такого оборудования у нас нет. Как и простого фаршевого. Странно, но факт.

— Вот поэтому мы и создали предприятие в Японии. У нас ставить производство — слишком много мороки. Только на согласования можно потратить годы.

— Это — да, — кивнув головой, согласился Гаврилов. — Но ты молодец. Хорошо справляешься с руководством такого предприятия.

Я удивлённо «воззрился» на Гаврилова.

— Смеётесь? Да, я же ничего, по сути, не делаю. Дублирую и наблюдаю.

— Ну, не скажи, не скажи… Твоё снабжение уже получше Семашкинского работает. Особенно, касательно наших, кхм, «непрофильных активов»: садик, пионерский лагерь, Синиловский совхоз. Да и суда твои снабженцы шустрее продуктами обеспечивают. А Семашко и рад на тебя сбросить самое муторное.

— Да мне всё равно, кто и что мне сбрасывает. А без вашего управления мы бы не справились.

Все «управленцы», в том числе и начальник управления «сидели» на дополнительной зарплате, числясь работниками МЦ «Меридиан», и были «де юре» моими, хе-хе, подчинёнными. Однако я сидел тише воды и ниже травы, чтобы никого не дай бог необидеть или ущемить самолюбие. Для меня было главным, что я мог пользоваться деньгами ВБТРФ на путёвки трудящимся и на хорошее снабжение пионерского лагеря и садика. Ну и на развитие жилищного строительства. Я торопился за оставшиеся годы советской власти построить, как можно больше жилья.

Что характерно, созданные по нашему подобию молодёжные центры в Востокрыбхолодфлоте и в Дальморепродукте дальше организации видеосалонов не пошли, быстро растранжирив переданные им управлением деньги и расхитив купленное на них оборудование. Поэтому, когда я обратился к ним с предложением вывести «непрофиля» по образу и подобию ВБТРФ, думали не очень долго. Они ничего не теряли, выигрывая в прибыли и тоже сразу перевели весь флот под «крышу» «Меридиана», сохранив у себя только управление.

Главное, что имел наш «Меридиан», это квоты на вылов рыбы, а квоты без флота не давались. Тратить «собственные» средства на снабжение и ремонт судов не представлялось возможным, поэтому суда были переданы «Меридиану» в собственность. Выгода от отсутствия налогов была сумасшедшая и именно поэтому возникла возможность провести модернизацию перерабатывающего флота за границей.

— Эх! Прикроют нашу лавочку, — часто слышал я от начальника управления ВБТРФ Никитенко. — Надо постараться всё отремонтировать и переоборудовать поскорее. Ещё один холодильник построить не помешало бы.

— А что они могут сделать? — спросил я. — Ведь имущество передано в центр. Собственник — центр. Производства у центра. Ничего у них нет против Коли Сапрыкина.

— Придумают что-нибудь, — скривился Никитенко.

Дальморепродукт и Восторыбхолодфлот тоже, передав мне флот, включились в гонку реконструкции и переоборудования всего и вся, но, если у Дальморепродукта имелась продукция, которую можно было продать в Японии за валюту, например краб, то ВРХФ был транспортной компанией. Но, войдя в структуру «Меридиана», она тоже получала возможность замены старых дизелей на новые в «Сингапуре» и «Южной Корее». Там, почему-то, ремонт производили лучше. И с гарантией.

В восемьдесят девятом году вышел закон о кооперации и некоторые предприятия стали организовывать кооперативы с выводом в них имущества, продажи кооперативам за бесценок своих товаров и продаже товаров по завышенным «кооперативным» ценам.

Мы тоже слегка подняли цену на наши товары, увеличивая собственную прибыль, которую вкладывали в развитие производства. Зная об изъятии государством денежной массы в девяносто первом году, я предупредил об этом руководство ВБТРФ и предложил из некоторых подразделений «Меридиана» создать акционерные общества. Причём из жилищно-строительного подразделения «МЖК», мы создали жилищный кооператив в том же году, создав из взносов что-то типа взноса в соревнование за лучшую жилплощадь. Прокатило на ура, между прочим.

Ещё в восемьдесят восьмом году Советом Министров СССР было принято постановление № 1195 «О выпуске предприятиями и организациями ценных бумаг». Опираясь на него, я втихаря от руководства ВБТРФ, то есть своим волевым решением, выпусти акции Молодёжного центра «Меридиан» и оставил его полностью под контролем руководства, то есть — у меня.

Я знал, что советское, сука, правительство станет активно внедрять капиталистические формы хозяйствования и способствовать расхищению социалистической собственности.

В нашем случае, расхищать уже было нечего. Мной всё было похищено давно, но всё-таки… Руководство ВБТРФ, ВРХФ и ДМП ещё об этом не догадывалось, однако, почему бы не заиметь ещё денег в кубышку? Вот я и придумал выпуск внутренних акций, по своей сути являющимися векселями. Это я обозвал их акциями, а на них можно было получить только деньги, но зато уже новые деньги выпуска тысяча девятьсот девяносто первого года. Мне было не жалко. Мы, действительно, очень разумно вложили чужие средства, а владельцы «акций» ещё помянут меня добрым словом, когда их заставят менять старые купюры на новые в ограниченном количестве.

Глава 22

Наступил девяностый год, принёсший много нового и интересного и интересного.

В Литве в январе прошла демонстрация за независимость и погромы армян в Баку и следом Карабахский конфликт, куда были введены советские войска. Армения объявила войну Азербайджану. Войска введены и в Баку.

В феврале ЦК КПСС проголосовал за отмену 6-й статьи Конституции СССР «о руководящей роли КПСС». Прошли массовые беспорядки в Душанбе. В Литве на выборах в Верховный совет националисты наносят поражение коммунистам.

В марте Литва объявила о независимости. В Вильнюс отправлены танки. На съезде народных депутатов в Москве Горбачёва избрали президентом СССР. Коммунистическая партия Эстонии объявила о выходе из КПСС. Эстония приостановила действие Конституции СССР на своей территории.

В апреле был принят Закон СССР «О порядке решения вопросов, связанных с выходом союзной республики из СССР». СССР прекратил поставки в Литву сначала газа, затем — нефти и угля, начало экономической блокады республики.

1 мая — в Москве на Красной площади сразу после традиционного первомайского прохождения колонн трудящихся прошла альтернативная демонстрация демократических сил с антисоветскими лозунгами. Латвия приняла декларацию о восстановлении независимости. Эстония объявила суверенитет. В Москве начал работу I съезд народных депутатов РСФСР. Председатель Совета министров СССР Николай Рыжков предложил план поэтапного перехода «к регулируемой рыночной экономике». Начало паники на потребительском рынке. Введение нормированного распределения основных продуктов питания. Борис Ельцин избран Председателем Верховного Совета РСФСР, одержав победу над кандидатами, предложенными М. С. Горбачёвым.

В июне объявлен суверенитет РСФСР и главенство его законов над законами СССР. Образована компартия РСФСР. Объявили суверенитет Молдавия и Узбекистан.

В июле объявили суверенитет Украина и Белоруссия.

То есть, в девяностом году произошёл, так называемый, «парад суверенитетов», образование структур РСФСР, вплоть до Госбанка, объединение Германий, введена многопартийность. До августа девяносто первого года в стране наблюдались разброд и шатания вязанные с суверенитетами и спором Ельцина с Горбачёвым, кто главнее, Девятнадцатого августа несколько высших руководителей СССР во главе с председателем КГБ СССР попытались ввести чрезвычайное положение и восстановить главенство власти СССР, но путч был подавлен. В декабре президент СССР подал в отставку и Союз Советских Социалистических Республик распался. Коммунистическую партию Советского Союза распустили ещё ранее.

* * *

— Да-а-а… А ведь я не верил тебе до самого конца. В смысле, до начала распада… До первых событий в Литве.

Дроздов отхлебнул чай, он любил его пить из гранёного стакана в подстаканнике. Я подстаканники не любил и мне был налит чай в обычную большую фарфоровую кружку с изображением «олимпийского» мишки с пятью кольцами и соответствующей надписью: «Олимпиада — 80».

Я пожал плечами.

— Верил, не верил, а без внимания не оставил.

— Честно говоря, к тому всё шло. Но чтобы наши верхи сами себе вырыли могилу, я поверить не мог. Шли разговоры о советской регулируемой рыночной экономике, но это ведь бред. Не может быть советская экономика рыночной. Потому я и не верил. А уж чтобы от социализма мы бодренько перешли к капитализму, этого вообще представить не мог. Как у тебя с Никитенко?

— Да, никак! Взяли под контроль управление, телефон, телеграф, порт, склады с продовольствием, заблаговременно вывели деньги на новые счета. Ваши ребята сработали профессионально. Хорошо, что мы заблаговременно создали охранное агентство, а в марте его переоформили под лицензию с оружием. Спасибо, Юрий Иванович, за сотрудников.

— Тебе спасибо, что взял ребят на работу. Ну, откуда ты всё-таки знал про переворот?

— Так, рассказывал же. Потерял сознание, очнулся с чужой памятью и знаниями будущего…

— Да-а-а… Жаль, поздно тебе эти знания пришли. Хотя… может быть, как раз и вовремя. Раньше бы ты мне сообщил, я бы кому-нибудь сказал, меня бы и шлёпнули. А так… Успели концы в воду спрятать, кхм. Благодаря тебе, Михаил Васильевич.

— Да, какой я вам «Михаил Васильевич», Юрий Иванович?

— Хм! Ну, как какой? Самый настоящий. Ты рассказал бы, как ты стал хозяином ВБТРФ?

— Э-э-э… Всё просто, Юрий Иванович. В моей памяти, доставшейся мне от неизвестно кого, чётко отложилось, что Владивостокскую базу флота акционируют, обанкротят и распродадут. Так же, как и Востокрыбхолодфлот с Дальморепродуктом. Вот я и постарался вывести флот из собственности руководства этих компаний. На жадину не нужен нож. Ему покажешь медный грош, и делай с ним что хош. Вот они и купились на дармовщинку и сверхприбыли. Я себе ведь ничего не брал. Только на расходы да на реконструкцию и модернизацию, да им на зарплаты.

— Да-а-а… Не слабо они поднялись, между прочим.

— Не слабо, да. А тут после того, как партию отменили, контроля никакого вот Никитенко и вспомнил про закон об акционерных обществах. Наверное, решил, что пора. Я ему говорю, конечно, Николай Иванович! Очень своевременное решение! А на завтрашний день совершил переворот. В эту же ночь, вернее. Радиограммы на все суда, капитан-директоров под контроль моих помощников по безопасности у которых имелись соответствующие приказы с открытыми датами. А первыми помощниками у нас ваши ребята. Ну, как-то так. Утром люди пришли и видят на входе вывеску: «МЦ 'Меридиан». Управление Владивостокской базы тралового и рефрижераторного флота. И вход по списку через вертушку. Никитенко вызвал милицию, а там уже лежало заявление о попытке рейдерского захвата моего предприятия. Да и с начальником Первомайского РУВД мы уже давно согласовали наши действия. Я же тренировал Оперативный комсомольский отряд и его сотрудников. Отбились пока. Теперь на меня и встречное обвинение выдвинули в мошенничестве и в суд подали о признании договоров недействительными. А судья им и говорит. Тогда придётся вернуть все деньги, что вам перевёл «Меридиан». Я-то ведь пришёл на предварительное слушание со всеми расчётами. Как-то так…

— И что, — усмехнулся Дроздов, — акционироваться не будете?

— Акционироваться? Шутите? После развала КПСС и ВЛКСМ учредителем «Меридиана» стал ваш покорный слуга. Ликвидировать «Меридиан» кроме меня по уставу некому. Так и зачем это мне?

— Не стыдно тебе? — улыбаясь, спросил Дроздов.

— А чего мне стыдиться? Работники зарплату получают, а кроме неё ещё и продуктовые наборы: минтай мороженый, крабовые палочки, лапшу сублимированную, крупы. Сейчас знаете, что в магазинах твориться. А у нас коммерческие связи налажены с другими производителями продуктов питания. Бартер рулит, ха-ха… Мы им качественного минтая, они нам всё, что угодно. Колбасу стали в Японии делать из фарша сурими. За уши не оттянешь. Так что не за что мне стыдиться. У меня, как была зарплата, такой и осталась. Мне много не надо. Зато валютные счета полны-полнёхоньки. Да и для населения рыбой торгуем в нашем рыбкоопе.

— Не опасаешься, что устранят тебя недоброжелатели? Многих «больших» людей ты обидел.

— Опасаюсь! Так, э-э-э, ваши ребята на что? Охрану обеспечивают. Семья вывезена за кордон. Детективы контролируют ситуацию. Да и не претендую я на Востокрыбхолодфлот с Дальморепродуктом ведь. А только не даю их акционировать и захватить пиратам пароходы, что, кстати, должно было произойти в будущем. И произойдёт, если не приложить максимум усилий. Зарплату моряки и рыбаки получают исправно, а их семьи имеют продуктовое снабжение. Советы трудовых коллективов контролируют расход каждого рубля. Что ещё нужно чтобы быть уверенным в завтрашнем дне. Да и не изменилось ничего для простого трудящегося.

— А приватизация?

— Хм. Отобрать и поделить? Не получится. Были инициаторы, но наша служба безопасности их вычислила и они самоликвидировались.

— Прямо таки «само»? — усмехнулся Дроздов.

— Доложили, что «само»? — я тоже улыбнулся. — Но точно без криминала всё прошло. Уволили их к «такой-то» матери и всё.

— И что будешь делать дальше? — спросил Юрий Иванович.

— Жить и работать на благо трудящихся. Пароходы содержать надо. Некоторые совсем износились. От каких-то придётся избавляться. Новые закладывать надо. Как-то так…

Дроздов немного пощурился, как кот, помолчал, потом спросил:

— А помнишь, ты в Лондон ездил?

Я удивлённо перевёл взгляд с кружки, в которой я разглядывал последние капли чая, на Дроздова.

— Естественно.

— И там ты снял деньги с одного счёта.

Мне с трудом удалось перехватить выплеск энергии из центра чувств.

— Не помню такого.

Дроздов улыбнулся и вынул из ящика стола, за которым сидел, несколько фотографий. Вытащил и положил передо мной. На первом фото был я, стоящий у банковской стойки, на втором — проходящий с менеджером в «закрома» с явно пустой спортивной сумкой, на третьей — выходящий из «закромов» с явно полной спортивной сумкой, на четвёртом — заходящий с полной сумкой в Сингапурский банк, на пятом…

— Ах, это. Было дело, каюсь.

— Хорошо, что твой дублёр сориентировался, когда менеджер предложил ему пройти идентификацию путём сканирования отпечатков пальцев. А так бы мог и в полицию попасть.

Я вздохнул.

— И для чего ты это сделал?

— Чтобы американцы не добрались.

— Хм. Добрыми, говорят, намерениями вымощена дорога в ад.

— Не корысти ради, Юрий Иванович.

Мне стало стыдно.

— Не потратил хоть?

— Как можно, — сказал я и всё-таки покраснел. Сколько раз я порывался «смотаться в Сингапур», да «руки не доходили».

— Ну-ну. Да-а-а… Владелец заводов, газет, пароходов…

Дроздов так и смотрел на меня чуть прищурившись, как папа Карло на нашкодившего Буратино. Его так и называли сослуживцы Папа Карло', или просто «Карло», потому что он немного был похож на артиста Николая Гринько, исполнившего эту роль в фильме семьдесят пятого года.

— Не буду спрашивать, откуда у тебя информация о номере счёта и пароле к нему. Всё равно скажешь: «Оттуда». Но ты совершенно прав, сейчас именно такие процессы в комитете происходят. Агентов сливают, тайники вскрывают, средства расхищают. Но кое что мы сумели перепрятать. Про кое какие знаю только я. Ты уже доказал, что ты не рвач. Да и раньше я знал, но большие деньги — большие деньги. И ими ты проверку прошёл. У тебя же в Лондоне был ещё один съём счёта? Так?

— Млять, — подумал я, но сказал. — От вас ничего не утаишь.

— А ты думал, мы тебя отправим в чужую страну без обеспечения контроля? Хе-хе-хе… Хорошего же ты о нас мнения! Ха-ха-ха…

— Да нет… Чо… Я не чо… — «засмущался» я.

— Я тебе дам «чо»! — погрозил мне пальцем генерал-пенсионер. Даже в шутку не смей.

Я поднял руки «сдаваясь».

— Так вот. Работы за кордоном долго не предвидится. Поэтому я тебе дам денег на закладку нового флота.

— Флота⁈ — раскрыл я рот. — Вы сказали флота?

— Флота-флота. Полагаю, судов на десять хватит. Ты, понятное дело, с умыслом ребят наших к себе взял, но ведь взял! И ведёшь себя правильно. С дерьма пенку не снимаешь.

— Вы знаете, сколько стоит флот построить? Тьфу, стихами заговорил!

— Конечно знаю. В Южной Корее, чтобы хороший траулер построить, нужно пять миллионов долларов.

Я повёл руками и пожал плечами удивляясь осведомлённости.

— Можно и подешевле, конечно. Кхм! То есть, вы готовы отдать мне пятьдесят миллионов?

— Почему бы и нет? Как раз лет через пять наши очухаются.

— Не очухаются, — вздохнул я.

— А когда?

— Лет через десять.

— Черт! Не доживу, наверное!

— Доживёте, — улыбнулся я.

— Тихо-тихо! — замахал руками Юрий Иванович. — Гусарам молчать! Даже если знаешь, то молчи. И даже если потом просить стану, всё равно молчи! Не хочу знать! Но и на том спасибо. Семьдесят семь — уже неплохой возраст.

Я пожал плечами.

— Как пожелаете. Но теперь уж точно не скажу, даже просить станете.

— Вот, — Дроздов покрутил головой. — Воспитал на свою голову исполнительного. Давай, рисуй план да за деньгами поедем.

— Куда? — удивился я.

— Ну, во-о-о-т, — явно расстроился бывший начальник управления «С» первого главка КГБ. — Сколько раз сказано, не «кудакай».

— Да, ну что вы, Юрий Иванович? Что за мистика? Приметы всякие.

— Вот если бы ты прошёл войну, не дай бог, тогда бы мог судить, где мистика, а где приметы. Слушать стариков надо! Тогда будешь здоровый и толстый, как китайцы говорят.

Потом Дроздов стукнул себя по лбу.

— Вот ведь злодей! Заболтал старика! Так и не ответил на мой вопрос.

— Какой? — «удивился» я.

— Что за счёт ты ещё вскрыл в Лондоне?

— А-а-а… Это счёт папы Элли.

Дроздов округлил глаза, потом хмыкнул.

— Даже не спрошу, как ты его умудрился вскрыть. Это твои дела. Раз они не всколыхнулись, значит всё с тобой нормально. Знаешь, кстати, о том, что они тебя искали по всей Австралии и по Всему Сингапуру. Элли с ног сбилась. Да и папа её… Даже детективов наняли. Но мы из Сингапура тебя в Индию «отправили», а там найти человека очень непросто.

Я пожал плечами.

— Не нашли и хорошо, — сказал я.

— Придётся помотаться по свету, чтобы деньги собрать, — вздохнул Дроздов. — А людей у меня сейчас раз два и обчёлся. Ты да я, да мы с тобой, короче…

— Вы мне льстите, Юрий Иванович, но большое спасибо за доверие.

— Получишь у меня, несносный мальчишка, — нахмурился «Папа Карло».

Я улыбнулся. Моё сердце наполнилось теплотой. Люблю я его, как своего дедушку.

* * *

Пришлось, да, покататься по свету. Нелегальные и легальные, то есть банковские, хранилища, где ждали своего часа от сотни до двухсот тысяч единиц в разной валюте по всему миру: от Амстердама с Глазго, до США, Мексики и Бразилии. Ну и по Индии и Азии тоже много лежало денег в иностранной валюте.

Сначала мы выгребли ближайшие «нычки», и на это потратили два месяца, потом принялись за дальние. Я просто перекладывал деньги из одного банка в другой. Или просто пополнял свои счета взятой в схронах валютой. Свои, в смысле — Джона Сомерсета, документы которого мне выдал Дроздов. Уроженца и гражданина Британии, проживающего в Индии. На него же мы открыли несколько фирм в Гонконе и Малайзии и от его же имени заложили несколько рыбодобывающих траулеров, то есть судов, добывающих рыбу с помощью трала, и не просто добывающих, но и перерабатывающих на филе и морозящих. И не в Южной Корее, а в Германском Гамбурге.

Почему не на мой молодёжный центр «Меридиан»? Так, мало ли, что может произойти. И со мной, и с «Меридианом». А деньги, всё-таки, чужие.

Глава 23

Из КГБ СССР в девяносто первом году уволилось много сотрудников из разных главков и управлений. Очень многих я забрал к себе в охранный кооператив. Дроздов рекомендовал меня местному начальнику КГБ Григорьеву Константину Александровичу, которого восемнадцатого ноября девяносто первого года уволили по делу ГКЧП, а потом, после расследования, в конце ноября восстановили. И уволили уже официально в феврале девяносто второго. Вот мы до его увольнения и «подбирали», выведенных за штат сотрудников. А после увольнения «на пенсию» Константин Александрович перешёл на работу в охранное предприятие «Меридиан». Закон «О частной детективной и охранной деятельности в российской федерации» вышел одиннадцатого марта. А уже двадцатого у нас было и лицензии, и оружие, и руководитель, и сотрудники.

Структура службы безопасности «Меридиана», включавшего в себя: охранное предприятие и частное сыскное бюро, «зеркалило» структуру КГБ и занималась по сути тем же самым: выявлением угроз с помощью разведывательной деятельности и агентурной работы и их (угроз) ликвидацией. Денег на содержание огромной армии сотрудников-профессионалов мы не жалели.

Мне «помнилось», что в девяностых годах дойдёт до того, что суда будут захватываться на стоянках и угоняться в «неизвестном» направлении. Какие-то из них будут распилены на металлолом, другие поменяют флаги и собственников. Я не хотел, чтобы подобное случилось с нашим флотом, а поэтому создал структуру транспортной безопасности. Эта служба охраняла суда в местах стоянки, контролируя ходовую рубку, а крупные, — сопровождала в рейсе.

Я, к сожалению, не «помнил» когда начались захваты судов, и как это происходило и поэтому «дул на холодное». Мне «помнилось» что это происходило чуть позже из-за спора за собственность. С другой стороны, сотрудников, пришедших к нам в службу безопасности из подразделений специального назначения, было много и чем-то их занять было нужно. Зато, на плавбазах стало больше порядка. Коллективу присутствие спецназа на борту во время рейса объяснялось сложной «пиратской обстановкой». В Диомидовском порту имелась своя военизированная охрана и «Патрульный» катер, нёсший охрану портовой зоны и контроль захода-выхода судов.

Сейчас мои плавбазы не гнались за количеством, а стремились к высокому качеству выпускаемой продукции, потому что, всё наше филе, произведённое на базах, шло на Российский рынок, и только не потрошёная замороженная продукция шла на переработку в Японию и Гонконг, где мы тоже с помощью японцев поставили рыбоперерабатывающий завод. Там выпуск продукции был дешевле. А раз не гнались за количеством, то и трудовой коллектив можно было сократить процентов на двадцать, отфильтровав «бузотёров и алкоголиков» и заменив их автоматическими линиями.

Например, мы убрали ту «балычковую» линию на моей плавбазе, что строил я, и которая требовала сорок «трудящихся» только на одну операцию. Теперь автомат не только резал минтая на балык, но и делал из него филе, выбирал косточки и снимал с филе шкуру. Минтая было много и примерно половину приходилось морозить не потрошённым. Его-то, мороженным, мы и отправляли в Японию и Гонконг, добавив в ассортимент консервы из печени минтая и пресервы из икры. Очень ценимые в Японии и приносящие хорошую валюту.

Вообще в ВБТРФ имелось более ста разного типа судов: Добывающие, транспортные, пассажирские и производственные пресервно-морозильные. Некоторые суда, как подсказывала мне память, проработали по пятьдесят лет. И это при неправильно-нормальном обслуживании корпуса и оборудования.

У Востокрыбхолодфлота тоже имелось более ста транспортных рефрижераторов, которые хитрым образом достались мне. А вот Диденко Юрия Михайловича мне «убедить» в целесообразности передачи мне судов, не удалось. Ведь на чём я их «ловил», прости Господи. На том, что можно будет больше построить жилья и сэкономить прибыль, которую можно было бы пустить на развитие. Однако… Мне сказали: «У нас и так денег достаточно. А государству тоже что-то надо давать».

Память мне подсказывала, что Диденко дольше всех сопротивлялся «приватизации» и разграблению флота, но всё-таки так и не удержал своё предприятие «на плаву». А моя бы База тралового и рефрижераторного флота уже в девяносто восьмом году потеряла бы весь добывающий флот и объявила бы банкротство. Семья Никитенко разграбила крупнейшего на Дальнем Востоке рыбопереработчика. Но не в моём случае. Как и Востокрыбхолодфлот. Но там другие ребята постарались. Но не сейчас. Сейчас «хрен им, а не барабан»!

Главное в управлении флотом это специальная служба, которая должна соответствовать международным нормам и правилам. Она у нас сохранилась и в ВБТРФ, и в ВРХФ. Как и здания самих управлений. А у Дроздова с Григорьевым было много специалистов разного профиля и фаса. Вот им я и отдал в управление оба доставшихся мне «по наследству» флота. Один бы я и затевать эту бучу не стал бы. Не управился бы ни физически, ни теоретически. Есть такая наука: «Эксплуатация водного транспорта», которую в институтах изучают. А у меня и нервная система не соответствовала высокому званию руководителя такого большого предприятия. Мой управленческий уровень — механик, или руководитель низшего звена. Ну, заместитель максимум. Мы об этом ещё давно на эту тему говорили с Дроздовым, и он похвалил меня, за самокритичность, самооценку и обещал помочь с кадрами, если случится то, что я, кхм, прогнозировал, то есть — развал и СССР и КГБ.

Осуществляя общий контроль за структурами «Меридиана», себе я «взял» в «ручное управление» Диомидовский судоремонтный завод. Имелись в моей памяти воспоминания о том, как я работал на судоремонтных заводах в разных качествах: на БТО «Суппорт» слесарем и старшим строителем, на «Дальзаводе» мастером и начальником цеха, и даже на Сингапурском «Симбованшипярде» представителем Приморского морского пароходства. Поэтому данный вид трудовой деятельности мне был знаком больше и беспокойства не вызывал.

С сеансами «психотерапии» я на время завязал. Народ на почве поиска элементарных товаров повседневного спроса: продуктов питания, сигарет, водки, стал слишком нервным, да и того, что я узнал про свои возможности мне, пока, было достаточно. Семья жила не за границей, как я всем говорил, а в городе-герое Москва.

Из квартиры на русской улице я на время съехал и обосновался в «свободной» не проданной кооперативной квартире на улице Надибаидзе. Это было поближе к управлению. Для охраны, оберегавшей меня круглые сутки, так было удобнее. Так мы более-менее спокойно просуществовали до девяносто третьего года.

В июне девяносто второго года Верховным Советом Российской Федерации была утверждена Государственная программа приватизации. Её целями называли формирование слоя частных собственников, повышение эффективности предприятий, соцзащиту населения и развитие социальной инфраструктуры за счёт средств от приватизации. В это время главой краевой администрации был избран Кузнецов Владимир Сергеевич, до этого бывший председателем исполкома Приморского краевого Совета народных депутатов, который приватизацией не особо интересовался.

А в мае девяносто третьего года своим указом президент Ельцин назначил губернатором Приморского края Наздратенко Евгения Ивановича, человека, вышедшего из структур золотодобычи, то есть — весьма предприимчивого и знающего, кхм-кхм, что-почём. С восемьдесят третьего года он возглавлял золотодобывающую артель «Восток», а с девяносто первого стал её президентом. Вот Наздратенко и поднял вопрос о нецелесообразности выделения квот на вылов рыбных ресурсов «Меридиану», по причине не отсутствия каких бы то ни было налоговых платежей. И государство мухой «приравняло» нас к обычным производственным предприятиям.

Потом Евгений Иванович стал склонять нас к «сожительству», предлагая поделиться экспроприированным, но мы отдавать «награбленное» не согласились. В это время все руководители крупных Приморских предприятий были членами объединения ЗАО «Приморская акционерная корпорация производителей» (ПАКТ), с помощью которой выкупали акции своих же предприятий по закрытой подписке.

Нам выкупать было нечего, но денег у нас было дохренища, вот они нас и охмуряли разными способами, как «ксёндзы» Адама Козлевича. Вот тогда-то мы и столкнулись впервые с братками Сергея Бауло.

Мы с Григорьевым возвращались из администрации Приморского края с очередных, ничем не окончившихся, переговоров, когда на площади Луговой нашу машину обстреляли из автоматического оружия. Я успел услышать, как следовавшая вслед за нами машина охраны ответила тем же, но по бандитам.

— Вот, сука, — пробормотал я, ощущая боль в спине и в груди, где по белой рубашке расплывалось красное пятно, и разглядывая только что образовавшееся отверстие в ней и в спинке водительского сиденья. Водитель тоже дёрнулся.

— Млять! — выругался водитель. — Как вы? Михаил Васильевич?

— Хреново, Валёк, — ответил я и потерял сознание.

Я долго находился в беспамятстве. Передо мной проплывали «пазлы» из моего и чужого «прошлого и будущего», складывающиеся в произвольные картины. Это было интересно. Очень интересно. Картины получались чёткие, красочные и живые. Кем я в них только не представлялся. Но везде, в конце концов, я рано или поздно умирал. Как понял, что умер и теперь.

Интересно ещё было то, что я чётко понимал, что умер, но почему-то я продолжал жить. Кто там сказал, «если я мыслю — значит, я существую»? Так вот, я мыслил. Я помнил, анализировал сделанное, прожитое и думал о будущем. Да, я думал о будущем, перспективы которого были неопределёнными. Неопределенными, но они, это я почему-то знал точно, были. Имели, так сказать, место. Ха-ха! Как это не странно, но я даже не потерял чувство юмора и любопытство, всегда выручавшие меня в прошлом.

Сколько я пробыл в таком созерцательном состоянии, не понятно. Категория времени мной была утрачена. Но почему-то мне не наскучивало смотреть «весёлые картинки». Наконец однажды во мне прозвучал голос:

— Выбрал?

Если бы я был живой, я бы конкретно вздрогнул, а может быть чего и похуже сделал от неожиданности.

— Что выбрал? — спросил я «неизвестно кого».

— Жизнь следующую выбрал? — спросил меня тот же «голос».

— Э-э-э… Следующую жизнь? Мою?

— Хм! Не мою же!

В «голосе» проявился сарказм.

— Извините, а кто вы? И какую я должен выбрать жизнь? Для чего?

— Хм! Я Флибер. Жизнь ты должен выбрать ту, в которой начнёшь новое существование в новом теле. Память вышибло?

Мне показалось, что некто, говорящий со мной, вздохнул.

— Извините, если досаждаю вам, но я, видите ли, впервые, э-э-э, перерождаюсь после смерти.

— В смысле, впервые? — почему-то удивился некто, назвавшийся «Флибером». И вдруг в его голосе проявилась тревога. — Э-э-э… А ты кто, парень?

— Кто-кто? Конь в пальто! — обиделся я.

— Ну, это понятно, — хмыкнул «голос». — А по жизни?

— По жизни…

Я назвался.

— Хм! — в голосе прозвучало сомнение. — Не сходится. Да-а-а… А я, тогда, как тут очутился, если ты не, э-э-э, первый, а чёрт знает какой?

— Но-но, ты полегче! — снова обиделся я. — Сам-то чьих будешь?

— Э-э-э… Да уж точно не твоих. Вот же ж… Закинула злая сила добра молодца в края далёкие, места не хоженые…

У меня по «спине» пробежали «мурашки».

— Ты это что? — со страхом спросил я.

— Да… Не знаю, что и сказать. Объяснять тебе, кто я и для чего предназначен, очень долго, да и не поймёшь ты с первого раза. А мне очень надо совсем в другое место.

— В туалет, что ли? — пошутил я.

— Хм! Смешно! Ладно, пока-пока!

— Пока, — сказал я, не понимая, что вокруг меня происходит и задумался о произошедшем. — Кто это меня посетил? Ангел Флибер. А такие бывают? Имя у него странное. Не ангельское. Тех библия называет Михаилом и Гавриилом. Память подсказывала про наличие ещё трёх: Абаддона, Абалима и Камаэля. Архангелов, — тех побольше: Михаил, Гавриил, Рафаил, Уриил, Селафиил, Иегудиил, Варахиил, Иеремиил. Флиберов среди ангелов и иже с ними я не помнил. Флибер у меня в памяти присутствовал, но он был что-то типа какого-то духа, помогающего перерождаться.

— Хм! — снова сказал «голос» и я снова едва не обделался, если бы мог.

— Ты, знаешь… Стучаться надо, когда в ходить изволишь!

— Это как это? — удивился «голос». — Как это ты себе представляешь? Тук-тук-тук?

— Хм! Тоже стрёмно. Что вернулся?

— М-м-м… Да я и не уходил. Не получилось уйти. Заблудился я.

— Что-о-о? — удивился я. — Где заблудился?

— Ты не поймёшь, — вздохнул «голос».

— Странный ты, — сказал я. — Ты начни рассказывать, может и пойму, а если пойму, может что и подскажу. Всё равно ведь делать ни тебе, ни мне нечего.

— А тебе, э-э-э, в этом состоянии разве комфортно? — удивился «голос».

— Нормально. Есть возможность подумать, порассуждать о вечном.

— Не дай… Тьфу ты! — голос сплюнул.

— Ты, это… Ты мне в душу плюнул, — сказал я.

— Извини. Сейчас вытру, — сказал я и мы вместе «заржали».

— А ты, хм, весёлый парень, — сказал «голос». — Слушая мою историю.

Хм! То, что мне рассказал Флибер, проявилось ожившими картинками из моей памяти.

— Интересно девки пляшут, — сказал я. — Значит я — это некто в каком-то там тысяча сто первом перерождении?

— Совсем нет. Ты — это ты — личность, обитающая в одном из множества миров. А «он» может просто перемещаться между мирами, выбирая себе тело для перерождения.

— А как же тот, кто, э-э-э, был в этом теле до его, кхм, перерождения? Его разум?

— Сливается воедино, — неопределённым тоном сказал «голос».

— Ага… Видел я, как, млять, сливается. Заскочил в меня, как паразит какой и давай руками-ногами махать. Понаделал таких делов, что… Может быть меня бы и не убили, если бы я не знал про будущее и не ограбил бы ВБТРФ?

— Может быть, да. Согласен. Скорее всего и не убили бы. Это был тот вариант развития событий, который во всём перечне жизней произошёл впервые. Даже предыдущие попытки не привели к такому массовому ограблению твоей конторы, как в твоём случае. Ты, я вижу, применял к руководству родного управления особые методы убеждения?

Я засмущался.

— А что это ты ковыряешься в моём, э-э-э, разуме? В моей, э-э-э, памяти?

— А в чём мне ещё ковыряться? — вроде как удивился «голос». — Тут нет ничего, кроме нас с тобой. А нам с тобой надо выяснить «ху из ху». Про себя я тебе всё рассказал, а про тебя мне пока мало, что понятно. Откуда ты такой появился, что меня к тебе прикрутило? И что ты такое, что меня от тебя не отпускает?

— Что, значит «что я такое»? Я не что, а кто.

— Хм-хм… Сейчас ты ни что, и ни кто, на самом деле. Хотя… Скорее, всё-таки — что, да. Не что, ха-ха-ха… Как и я, впрочем.

Я обиделся и замолчал, а он просто замолчал.

— Да-а-а, хорошо ты развился, прокачав свою энергетическую матрицу. Никто из твоих предшественников не достигал такого уровня. И в этом тебе помог тот, на которого ты напраслину наговариваешь. Не он специально в тебя вселился, а его выкинуло из того мира в этот, а потом обратно перебросило, когда там его оживили. Только этим и могу объяснить произошедшее. Однако, уйдя назад, он оставил в тебе частицу себя. Даже не частицу, а слепок. Ты ещё и нейронами своими можешь управлять. Ну… Кхм. Когда у тебя биологическое тело появится.

— А оно появится? — продолжая «дуться», спросил я.

— Конечно появится! Только мне позарез нужно вернуться в тот мир, где находится первичная матрица и сам «первый». Иначе запутается всё. Я сам запутаюсь. Я уже запутался так, что не могу найти точку входа и выхода в этот мир. Он, понимаешь, стал основным, если я тут, а у меня отсчёт миров от другой точки.

— Не надо мне объяснять! Всё равно не пойму ничего, — попросил я. — Раз ты сказал, что можно заново родиться, так давай. А то мне сразу стало скучно, когда… Ну, ты понял.

— А ты выбрал, куда ты хочешь?

— Только я не хочу, чтобы я кого-то, э-э-э, подсидел.

— Хм. В мертвяка, значит?

— В смысле, мертвяка? — удивился я и мне поплохело до тошноты.

— А как иначе? — удивился «голос». — Только если из другого человека жизненная сила вышла вон, можно заселить твою матрицу, которая восстановит, как ты её называешь, ауру. Так, куда? Хотя бы время скажи. Далёкое твоё прошлое или не очень. Из этой точки где мы сейчас можно выбирать из многого. Это тебя сюда выкинуло, потому что ты накачал себя праной по самый максимум.

— Не хочу я ни в какое своё прошлое. Хочу в тоже время.

— В начало девяносто третьего? Трудные времена, — вздохнул «голос». Мало в каком мире они легко тебе дались. Тебе, твоей семье… И… Ещё… О том времени, в которое попадёшь, мне будущее не известно. Может, оно ещё хуже будет, или лучше… Понимаешь? От многого это зависит и от тебя тоже. От того, какой ты путь выберешь, как прожить эту жизнь захочешь.

— Кхм! Но, варианты выбора пути же есть? Как жил тот, первый?

— Варианты есть, — вздохнул голос.

— Чего вздыхаешь? Тогда я хотел бы не в то же время, из которого ушёл, а чуть раньше. В девяносто первый год, например.

— В девяносто первом есть «вакансия», хе-хе, — «голос» гаденько так захихикал. — Там твоему, э-э-э, ну, ты понял, короче… Там ему люком по «пустой голове» ударило.

— Это, кхм, как это?

— Да, просто! Спускался он по трапу в трюм на СТРе, а трап вертикальный и через межпалубную горловину метр на метр. А люк-то и не пристёгнут был. Он взялся за рукоятку на крышке, а она возьми, да ударь его по голове. Железная и не очень лёгкая… Вот и «Гитлер капут»!

— Насмерть⁈ — ужаснулся я.

— Практически. Сотрясение тяжелейшее. Выживет, нет, кто знает? Но без твоей энергетической матрицы — вряд ли. Его истекает быстро, а раз я его жизни дальше не вижу, то значит и не выживет.

— Жена, дети? — спросил я.

— Всё по стандарту: комсомольское прошлое, квартира трёхкомнатная, двое детей, жена та же, сейчас ты — старший строитель по ремонту судов на БТО «Суппорт».

— Отношения к КГБ?

— Никаких.

— Слава аллаху! — воскликнул я. — Запускай Берлагу!

— Э-э-э… А ты мне скажешь, точку входа «первого» в твоё тело и точку его выхода. Мне нужно для моего перехода.

— Давай сначала меня, а потом я скажу тебе. А то ты ведь хотел меня тут оставить?

— Да, что ты! — возмутился «голос».

— Не надо, а? — попросил я. — Ближе к телу, как говорил Ги Де Мопассан. Хм. Это прозвучало символично. Ближе к телу, таинственный незнакомец!

* * *

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Заворг. Назад в СССР

Content

Михаил Шелест
Заворг. Назад в СССР

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Nota bene