Эскин Борис

Мгновения с Юлианом Семёновым

Борис Михайлович ЭСКИН

МГНОВЕНИЯ С ЮЛИАНОМ СЕМЁНОВЫМ

Часть 1. Пьеса из красно-желтой папки

Телефон зазвонил в начале девятого. Уже стемнело. Ноябрь в Крыму не дает насладиться закатными фантазиями остывающего окоема. С безжалостной поспешностью тушит и малиновые облака, обрамленные золотыми кружевами, и багряно-желтую мозаику густых приземистых лесов, и сине-розовые залысины известковых круч, и мрачную бронзу сошедших к воде скал.

Звонок был из Мухалатки, махонького поселка в горах за Байдарами, на Южном берегу. Звонил Юлиан Семенов.

— Борис, есть идея. Я, кажется, кое-что придумал. Подгребайте.

— Добро. Буду минут через сорок.

— Вот и ладненько. Послушаю последние известия, потом мы потолкуем до десяти. И — мой перерыв окончен…

Он недвусмысленно намекал, что времени для нашей беседы отмерено не больше часа. Потом с десяти вновь уткнется в свою миниатюрную пишущую машинку.

Через пять минут я уже сидел за рулем «василька», как величала жена наш юркий «жигуленок» за его нежный васильковый окрас и ласковый характер. Через пятнадцать минут фары рассекали темень над аспидным асфальтом новенькой скоростной трассы Севастополь — Ялта…

Несколько дней назад мне довелось побывать в «бунгало» Семенова — нас познакомил местный егерь, подвизавшийся на литературной ниве. Узнав, что Юлиан недавно приехал поработать в своем крымском убежище, я напросился на встречу… с откровенно корыстной целью! Вот с какой.

Пару месяцев назад моя жизнь в очередной раз совершила, как говаривают парусники, «поворот оверштаг» — маневр для корабля весьма непростой и нелегкий. Проработав десять лет в газете, потом на Всесоюзном радио в программе «Для тех, кто в море», я принял предложение вернуться в театр, так сказать, «ошвартоваться на вечную стоянку». Правда, не в театр Черноморского флота, где в молодости работал актером, а в городской, имени Луначарского, на должность заведующего литературной частью.

Внешне такой переход на новый «галс» мог показаться и логичным, и ожидаемым. С луначарцами дружил давненько — близок был со многими актерами, писал для театра интермедии и песни в разные спектакли. Вот уже несколько лет, как на городской сцене шли две мои исторические пьесы — «Придет корабль российский» и «Оборона». Казалось бы, кому, как не мне, побывавшему в ипостасях актера, режиссера и драматурга, занять освободившийся пост завлита.

Но беда в том, что к тому времени у луначарцев отсутствовал не только заведующий литчастью, но и… главный режиссер, и директор, и администратор, и… Словом, как периодически случается с театральными коллективами, после многих лет устойчивого признания и зрительской любви, накатила «эпоха развалов и расколов». Ссоры, склоки, раздоры, да плюс еще какие-то растраты — в общем, полный творческий и хозяйственный кризис. В итоге — пустота в зрительном зале и уныние за кулисами. Как мрачно шутят актеры в таких случаях, «три сестры на сцене, четвертая — в зале»…

Шел 1985 год. В апреле Горбачев, новоиспеченный «партайгеноссе» Советского Союза что-то заговорил о перестройке, о «социализме с человеческим лицом». Вдруг даже «лицо еврейской национальности», да еще беспартийное, приглянулось горкому партии на такой «идеологический» пост как завлит. В общем, предложили мне в пожарном порядке принять участие «в поднятии упавшего престижа еще недавно здорового творческого коллектива». То есть: не просто возглавить литературную часть, а во-первых — присмотреть кого-нибудь на должность директора (помню, предложил великолепного еврея-администратора, но кандидатура не прошла — видимо, посчитали, что два еврея в руководстве — это уже сионистский заговор!); во-вторых — порыться в своих театральных связях и присмотреть себе… нового начальника — главного режиссера.

С главрежем не быстро сказка сказывалась. Несколько претендентов, как и еврей-директор, по причине той же болезни, будут отвергнуты. Лишь через полгода «разведчику» в ипостаси «и. о. худрука», удастся выкрасть у своего друга, блистательного рижского режиссера Аркадия Каца великолепного актера и, как вскоре выяснилось, замечательного режиссера Владимира Петрова. Правда, потом, когда все уже обговорили и даже одобрили в горкоме партии, оказалось, что и Владимир Сергеевич, увы, «инвалид пятой графы» — по маме, чем очень и очень гордится и что злонамеренно демонстрирует. Заполняя анкету в кабинете секретаря по идеологии, вызывающе, печатными буквами начертал во взрывоопасной клеточке — «еврей», хотя по паспорту значился, конечно же, «русским».

Но все это случится потом, через полгода. А пока надо было срочно что-то предпринимать. И возникла авантюрная идея: использовать для «поднятия упавшего престижа театра» невероятную популярность новоявленного крымчанина — Юлиана Семенова. Он с недавних пор поселился рядом с Севастополем, построив в Мухалатке виллу.

В семидесятые-восьмидесятые годы имя Семенова было у всех на слуху. Серьезные литературные критики поносили писателя на чем свет стоит, а народ запоем читал его бестселлеры и с нетерпением ждал очередных фильмов по книгам создателя нового для СССР жанра «политического детектива».

Считалось, что автор увлекательных повестей и романов не писал пьес как таковых. Это не совсем верно. Я знаю минимум две вещи, сочиненные Семеновым специально для театра: «Правда за девять рублей» (1961 год) и драма «Иди и не бойся» (1963). Особой славы драматургу эти опусы не принесли — особенно по сравнению с его фильмами. Зато не было в стране сцены (может, за исключением некоторых столичных), где бы не ставили инсценировки по детективам Юлиана Семеновича. А вот легендарную «Петровку, 38» и «Огарева, 6» он превратил в пьесы самолично. И в нашем театре в разное время шли, и довольно успешно: «Петровка, 38», а затем — «ТАСС уполномочен заявить…»

Но Севастополь — не многомиллионная Москва, все зрители уже пересмотрели эти спектакли, оставалось показывать их только на гастролях. Однако, как я уже сказал, почти в каждом городском театре значился в репертуаре «джентльменский набор» семеновских детективов.

Удивить и привлечь зрителя можно было каким-то совершенно новым или же малоизвестным произведением сверхмодного беллетриста. А вдруг в загашнике у знаменитости окажется что-нибудь «эксклюзивное» — для соседей по крымскому берегу!?

В нашу первую встречу я обо всем откровенно рассказал Юлиану Семеновичу. Он отреагировал на просьбу спокойно и деловито.

— Подумаю. Дайте мне пару дней.

И вот долгожданный звонок из Мухалатки, и — интригующее: «Я, кажется, кое-что придумал. Подгребайте»…

Семенов, прищурившись и продолжая дымить сигаретой, выдвинул нижний ящик секретера, вытащил из-под стопки бумаг папку.

Солидная, на застежках, двуцветная — желто-красная. Помню еще, чисто автоматически подумал про себя: испанский флаг. И — словно в воду глядел!

— Как вы относитесь к Испании?

Я улыбнулся.

— С большой любовью. Последний раз был там три месяца назад.

Брови мэтра удивленно приподнялись.

Ага, понятно: знакомивший наш егерь, прихорашивая мой образ, не сказал, что в завлитах я всего лишь пару недель, а еще два месяца назад вояжировал с репортерским магнитофоном на плече по райскому Лас-Пальмасу — там, на Канарских островах ремонтная база черноморских судов.

— А Саша представил вас как поэта, актера и режиссера. Выходит, еще и моряк, и мой коллега — журналист. И тоже неравнодушен к Испании!

Я знал, что Семенов несколько лет заведовал корпунктом «Литературной газеты» в Мадриде и неплохо владел испанским. И все же не преминул прихвастнуть, прочитав из Гарсиа Лорки — на языке, который мне казался испанским: «Эль барко собрэ ламар…»

Хозяин «бунгало» подхватил строку, раскатистым «р» подчеркивая какое-то особо звонкое, видимо, каталонское произношение.

Словом, обменялись «верительными грамотами».

Юлиан посмотрел на часы.

— Перейдем к делу. Похоже, я нашел то, что вам нужно. Пьеса никогда не шла на театре… — он несколько замялся и уточнил: — В Советском Союзе. Была попытка поставить в Праге, но что-то у них не склеилось.

Он расстегнул застежки на желто-красной, «испанской» папке, вынул титульный лист. На нем от руки было написано: «Юлиан Семенов. ПРОВОКАЦИЯ. Драма в двух действиях».

— Действующих лиц, конечно, многовато. Но при необходимости можно подсократить…

Честно говоря, невольно удивила такая мгновенная авторская «уступчивость», как говорится, априори. Потом не раз убеждался: Семенов, к счастью, не страдал комплексом «неприкасаемого гения».

Договорились, что, как только прочитаю пьесу, звоню, и мы встречаемся снова.

Естественно, проглотил «Провокацию» залпом, едва вернулся домой. И… зачесал в загривке. Сердце от восторга не колотилось, разум не восклицал «Да-а-а!» При всем том, что наворочено событий и детективных перипетий невпроворот, острый сюжет тонул в длиннющих и довольно скучных монологах героев, весьма декларативных, хотя и чрезвычайно умных, нашпигованных бездной неизвестной доселе (по крайней мере, мне) информации, великолепных логических построений, отточенных и остроумных афоризмов.

Время действия пьесы — 1938 год, конец Гражданской войны в Испании. Поражение интербригад. Первая серьезная вылазка фашизма. Среди действующих лиц: коммунист-республиканец, которого автор с вызывающей прямолинейностью называет Пьер Республикэн, влюбленная в него танцовщица Ани, резидент гитлеровского «абвера» Рогмиллер, агенты СД, таинственный Азиат, шеф полиции, монах, портье. И, конечно же, как нередко у Семенова, — Журналист, в коем легко угадывается характер, ум, авантюрность и образованность самого Юлиана.

Весь сюжет крутится вокруг саквояжа, в котором хранятся списки оставшихся в живых и перешедших в подполье республиканцев. Охота за списками, которую ведут и гитлеровцы, и фалангисты, составляет сквозное действие пьесы.

На встрече со зрителями после премьеры (о ней разговор дальше) Юлиан Семенович скажет:

— История спасения саквояжа с именами оставшихся республиканцев — она имела место быть (любимое выражение Юлиана. — Б.Э.) Имела место быть и трагическая судьба женщины — такая, как у нашей Ани…

Героиня пьесы — танцовщица Ани под занавес погибает, унеся с собой тайну саквояжа.

В «Провокации», как и в любой вещи Семенова, отправная точка сюжета — реально существовавший факт. Его величество Факт — главный возбудитель творческого процесса знаменитого «детективщика». Потом, по ходу работы факт этот может преобразиться до неузнаваемости, но толчком для писательской фантазии Юлиана всегда становился обнаруженный им самим в архивах или «подброшенный» друзьями-чекистами документальный случай. И в этом смысле беллетрист Семенов до конца дней своих оставался журналистом, репортером, для которого Факт — есть Бог, а все остальное — от Бога: умение увлечь читателя повествованием, мастерство фразы, страсть, интеллект.

К трем часам ночи прочитал «Провокацию» вторично. Нет, конечно, Семенов есть Семенов: сама фабула драмы, безусловно, увлекательна, фейерверк неожиданных сюжетных поворотов, есть сочные образы. Но… Все несколько расхристанно, порой не сходятся концы с концами, удручает многословие — как это ни парадоксально, велеречивость уживается с диалогами, словно написанными Хемингуэем, — лаконичными, замешанными на тонком подтексте, на «втором плане», диалогами, где есть, что играть актерам. Но вдруг — рядом с железной логикой рассуждения героев — абсолютно никакой логикой не объяснимые, не мотивированные эмоционально, их поступки.

Короче, радость обретения «права первой ночи» сменилась растерянностью и разочарованием, в которых самому себе не хотелось признаваться. Пьеса пока явно сырая, над ней работать и работать. Но захочет ли мэтр? И, вообще, как сказать знаменитости об этом? Еще разобидится, засунет свою драму в желто-красную папочку и вернет ее в нижний ящик старинного секретера. А нам позарез нужен на афише Семенов! Мне уже виделись рекламные щиты с интригующей припиской: «Право первой постановки предоставлено автором Севастопольскому театру имени А. В. Луначарского»…

Я был совершенно желторотым завлитом, и «разборки» с маститыми драматургами еще только предстояли: Михаил Рощин, Александр Гельман, Эдуард Радзинский, Александр Галин… Очень скоро придет умение дипломатично, но упрямо вынуждать даже авторов подобного масштаба где-то что-то подсократить, поменять или дописать — разумеется, от имени постановщика, которому так удобно свалить сию неприятную миссию на заведующего литчастью!

Но с Семеновым все оказалось намного проще и легче.

Прочитав в третий раз пьесу, ознакомив с «Провокацией» членов худсовета, я отправился в мухалатское «бунгало» Юлиана Семеновича с хорошо подготовленными аргументами для разговора о правке.

Запустил «леща»: мол, прочитал на одном дыхании, однако… есть кое-какие просьбы….

Юлиан, тертый калач, внимательно пронзил меня смеющимися угольками глаз.

— Так, перейдем к делу. Что не понравилось?

Я выложил свои сомнения.

Похоже, он не ожидал такого количества претензий. Молчал, явно надулся.

Потом поскреб ежик на затылке, тон его стал отрывистым и деловитым:

— Давайте порешим следующим макаром. Я приму все замечания, но при условии, что это будут ваши с постановщиком совместные предложения. Согласны?

— На сто процентов!

— Вот и ладненько. А теперь потолкуем о режиссере.

Я понял, что кандидатура у него припасена заранее.

— Есть парень — лучше его никто в советском театре товарища Семенова не ставит.

Фраза прозвучала столь комически официозно, что Юлиан сам же рассмеялся. И спародировал под Сталина:

— Как и товарища Йосифа Выссарионовича ныкто лучше, чем товарищ Бэриа нэ понэмал!

Н-да, начало многообещающее!

— Нет, без шуток. Я видел в Свердловске «ТАСС уполномочен…» в его постановке. Это мощно, емко, умно.

— Кто такой?

— Геннадий Примак.

И после паузы, видимо, заметив мое разочарование, добавил:

— Он ученик Любимова…

Год назад Юрия Петровича Любимова, руководителя легендарного театра на Таганке, лишили советского гражданства, и не было газеты, где б имя мастера, еще недавно гремевшее на всю страну, не обливали грязью.

— Увы, — усмехнулся я, — в рекламной кампании имидж «ученика Любимова» не пригодится.

Юлиановы глазки-маслины хитро сверкнули.

— Борис, а вы нигде не пишите, надо только друзьям шепнуть, знакомым — так, между прочим. Слухи — главный двигатель рекламы!

И тут же серьезно:

— А если по существу, то у Гены голова варит нестандартно, и интеллекта достанет, а главное, при всей внешней мягкости, он — человек волевой, по-хорошему упрямый.

Честно говоря, я не знал режиссера по фамилии Примак. Но поручительство автора, к тому же такого авторитетного, как Юлиан Семенов, — не хухры-мухры! А в том, что характеристика оказалась стопроцентно точной, убедился очень скоро.

— К тому же… — хозяин «бунгало» замялся, потом прошил меня острым глазом, — с пьесой давно знаком.

Ах, хитрец Юлиан — все подготовил, как агентурную встречу!

— И?

— У него тоже есть соображения…

— Как связаться с Примаком?

— Даю телефон. Живет под Москвой, в Балашихе. Человек предельно порядочный, пунктуальный. Правда, немного бузотер…

— ?

— С КГБ у него не лады. В диссиденты зачислили…

Час от часу не легче! Севастополь, база Черноморского флота, именно в это время стал в очередной раз «закрытым городом» (его периодически то открывали, то закрывали), для проезда и проживания в гостинице требовался специальный пропуск.

— Договоримся с вашим гэбэшным начальством. Им позвонят из Москвы. Я улетаю через пару недель — к партизанам Анголы, по горам полазить… Но до отъезда все утрясу.

(Мне показалось: не без тени самолюбования произнес Юлиан фразу про отлет в Африку. И не случайно показалось: впоследствии не раз убеждался, что, при всей деловитости и отсутствии чванства, знаменитый, обласканный властями писатель не прочь пощекотать собеседника этими «Помню, прилетаю на полюс», или «Заглянул однажды к Жоржу Сименону…»)

— А насчет текста… — он обаятельно улыбнулся, — ладно, не церемоньтесь. Правьте, ребята, на здоровье. Только ребенка не выплесните. Он все-таки мой и любим не меньше остальных!

Из Москвы, видимо, позвонили тамошним кэгэбэшникам незамедлительно, утрясли все формальности с пропуском. Буквально через два дня Примак сообщил, что выезжает поездом «Москва — Севастополь».

Я заказал ему номер в гостинице рядом с театром.

Геннадий сидел без работы, так что ринулся «в бой», не раскачиваясь. И все время, пока шли репетиции, наш «заезжий» режиссер был в полной безопасности — его пасли местные спецслужбы!

Обычное знакомство с труппой: посидел на спектаклях, высмотрел актеров. Как всегда, не обошлось без неожиданностей: выбрал на некоторые роли — в частности, Журналиста — совсем не того, кого можно было предположить. С первого же дня засели с Геной за пьесу. По счастью, подавляющее большинство моих предложений совпало с его видением материала. Начали кое-что перелопачивать: сокращать, соединять, переставлять — словом, достаточно рутинная прелюдия.

Прилетел с Урала интересный художник — Феликс Розов, и как-то стремительно родилась идея оформления. Простая, лаконичная сценография, «симультанная декорация», как говорят на театре, когда все ее элементы уже заряжены изначально и без закрытия занавеса происходит трансформация деталей.

Решено, что документализм происходящего на сцене должен подчеркиваться кадрами кинохроники. Естественно, сразу же подумали о знаменитых съемках недавно скончавшегося Романа Лазаревича Кармена, великого режиссера и оператора документального кино. В годы Гражданской войны в Испании Кармен снял тысячи метров пленки, запечатлев сражения республиканцев с фалангистами, жизнь прифронтовых городов, быт воинов интербригад, дни радости и горечь поражения в пробной схватке с фашизмом.

«Мой друг Роман Лазаревич Кармен, — рассказывал впоследствии Семенов в одной из наших телевизионных передач, — был тем человеком, который практически благословил на первую поездку в Испанию еще во франкистское время — в 1970 году. Его испанские ученики по ВГИКу, где многие годы профессорствовал Кармен, провезли меня по стране, по местам боев и съемок». (К слову, я тоже впервые оказался в Испании еще в годы правления «каудильо» — в 1969 году: на тех самых Канарских островах, откуда прозвучал по радио приснопамятный сигнал к мятежу — «Над всей Испанией безоблачное небо».)

Итак, Примак хочет начать спектакль редчайшими кадрами испанского кинодневника, которые давно нигде не показывали. Но как их раздобыть? Понятно, что без помощи Юлиана тут не обойтись. Срочно звоним в Москву — Семенову (до сих пор в записной книжке хранится его старый, еще шестизначный номер: 33-56-10).

— До зарезу нужны карменовские кадры…

— Ребята, вы свихнулись, я завтра утром улетаю!

Но Семенов не был бы Семеновым, человеком действия, а не разговоров, если б тут же, вечером и ночью, несмотря на полный цейтнот, как это вечно случается перед командировкой, не провернул целую «военную операцию» по добыче драгоценной кинопленки. Связался с нужными людьми в Госфильмофонде, уговорил разыскать в архиве ленту Кармена, скопировать нужную нам часть и переслать бобину в Севастополь.

Он позвонил рано утром из Шереметьево, перед самым отлетом в Луанду.

— Борис, ролик передадут поездом. Вагон и имя проводника узнаете по телефону. Вот номер…

Строго, четко, коротко.

А потом в течение двух месяцев репетиций были, хоть и редкие, но регулярные звонки — то из Мозамбика, то из Зимбабве, то из Намибии. Представьте себе, как это ошеломляюще звучало по тем временам, когда в обычной севастопольской квартире или в моем завлитовском кабинете раздавался звонок, и телефонистка загадочно сообщала: «Будете говорить с Браззавилем» или «Вас вызывает Киншаса!..»

Часть 2. Премьера

Из личного архива Бориса Эскина

У советских писателей была особая, романтическая любовь к Испании. Достаточно вспомнить Михаила Светлова, его легендарную «Гренаду», пьесу Константина Симонова «Парень из нашего города» с русским танкистом, воевавшим в рядах испанских республиканцев, книгу очерков Ильи Эренбурга «Испанский закал», публицистику Михаила Кольцова.

Не миновал нежной и будоражащей привязанности к родине Сервантеса, Гойи и Лорки автор пьесы «Провокация» Юлиан Семенов. Он знавал множество стран на всех континентах планеты, но Испания всегда занимала в сердце ни кем не замещаемое место.

Юлиан Семенович работал в Мадриде собкором «Литературной газеты» с июля 74-го по февраль 76-го. В предисловии к «Заметкам об Испании» он пишет:

«Первый раз я пересек испанскую границу в 1970 году. Это были трудные времена: франкизм, то есть испанская разновидность фашизма, вел открытую повседневную террористическую борьбу против трудящихся. Часть репортажей мне приходилось передавать из Парижа — испанская цензура их не пропустила бы.

Потом я ездил в Испанию каждый год, иногда по два раза — спасибо за это испанским друзьям. Я видел, как от месяца к месяцу, из года в год, рушился франкизм, несмотря на то, что Франко был еще жив.

Эти записки, которые я предлагаю вниманию читателя, — об Испании на изломе.

Именно тогда (я имею в виду лето 1974 года) некоторые издательства и журналы, несмотря на улюлюканье фалангистской прессы, начали всерьез обращаться к истории гражданской войны, к первой схватке с фашизмом. Тогда из-за препон, чинимых властями, трудно было говорить впрямую — обращались к памяти Хемингуэя, который связал свою жизнь с антифашистской борьбой испанского народа…»

Историки единодушно считают мятеж генерала Франсиско Франко против республиканской власти в 1936 году — первой серьезной репетицией фашизма накануне грядущей мировой войны.

— Обратите внимание, — говорил в одной из наших бесед Юлиан Семенович, — не случайно в борьбе фалангистов с интербригадами была задействована вся машина гитлеровских спецслужб — РСХА (Главное имперское управления госбезопасности), разведка гестапо, агенты тайной полиции, потом и абвер. Там, в Испании они отрабатывали систему взаимодействия, совместных тайных операций — так сказать, технологию борьбы с «врагами рейха». Я пытаюсь это показать в «Провокации»…

И не столько острый детективный сюжет интересовал автора, сколько борьба двух человеческих начал, двух мировоззрений. Семенов обнажал фашизм как машину безнравственности, чуждую добру, антипод понятий совести, долга, любви. Отсюда так много философствования в пьесе, размышлений на темы морали и добродетели — короче, разговоров, далеких от бытовизма.

Все это требовало нестандартных постановочных решений и определенной переориентации актерских навыков. Ничего не поделаешь, даже самые крупные артисты, по большей части — крупные консерваторы!

Геннадий Примак сумел без особых конфликтов, мягко, но бескомпромиссно втиснуть исполнителей в не очень привычную для них стилистику, ближе всего напоминающую брехтовский театр.

Правда, тихий бунт актеров чуть было не разразился бурной стачкой. Иных возмущало, что Гена постоянно требовал сдерживать эмоции, не очень-то «рвать кулисы». Вызывали удивление «примитивные», на взгляд актеров, привыкших к «выразительной пластике», статичные фронтальные мизансцены — когда лица исполнителей обращены в зал, даже если ведут диалог между собой. Корежила отрешенная манера произношения текста, на которую постоянно сбивал исполнителей режиссер. Словом, господа «дипломированные реалисты», уверенные, что работают «по системе Станиславского», подошли к точке закипания.

Примак в какой-то момент тридесятым нюхом уловил приближение грозы. Однажды остановил репетицию, пригласил всех в буфет на чашечку кофе, и завел «душеспасительные» разговоры — о Брехте, о его театре, пограничном между «перевоплощением» и «представлением», о своем учителе Любимове и поисках иной сценической выразительности…

— Понимаете, Семенов в этой пьесе очень близок, как драматург, к тому, что делал Бертольд Брехт, и играть «Провокацию» в обычной реалистической манере — значит, обречь спектакль на провал. А принципы «Берлинен ансамбля» вызваны ведь историческими причинами: выдающийся немецкий писатель и режиссер силой обнаженного искусства противостоял мутному потоку неосознанных, оглупляющих массы эмоций, которыми воспользовались в своих целях фашисты…

Я тоже пришел на помощь «агитатору»:

— В конце пятидесятых великая Елена Вайгель, после показа в Москве прославленного брехтовского спектакля «Матушка Кураж», говорила журналистам и театральным деятелям о своем желании подвести зрителя к «волнению от мысли». В гриме и всклокоченном парике, в рваном платье, даже неся яркую старческую характерность, то есть претворяясь в матушку Кураж, она оставалась на сцене Еленой Вайгель. И словно оценивала со стороны каждый поступок своей героини, сохраняя при этом трезвость ума и какую-то отстраненную протокольность рассказа. Жена и соратница Брехта, как никто другой, понимала его театральные принципы…

Практически уже начались прогоны, а я так и не знал толком, успеет ли Семенов вернуться к премьере из своей южноафриканской командировки.

В принципе, рекламная задача была выполнена с лихвой. Статьи, анонсировавшие спектакль, хорошо подготовленные «борзые» (сотрудники БОРЗа — бюро по организации зрителей), красивая афиша, наконец, интригующая информация о зрительской конференции с участием Юлиана Семенова, — все это сделало свое дело: билеты были проданы на месяц вперед. В общем, театралов взбудоражили, а, значит, «авантюра» увенчалась успехом. Еще б одна «малость»: дабы новая работа театра понравилась публике!

Когда точно появится «виновник торжества», главная «приманка» зрителей — сам Юлиан Семенов, сказать я не мог. Утешало, что по давней театральной традиции премьерными считаются первые десять представлений, а это — минимум месяц-полтора, и уж за такой срок знаменитость, наверняка, окажется на спектакле.

Он позвонил в день премьеры. Сказал, что, увы, на первое представление не успевает. Просил поздравить театр и участников спектакля. Передавал огромный привет севастопольцам. Заверил, что исполнит свое обещание по поводу зрительской конференции.

Премьера «Провокации» состоялась 15 марта 1985 года.

Ажиотаж вокруг семеновского спектакля возродил интерес и к другим работам театра, на что мы, собственно, и надеялись! Администраторы с радостью заметили, что горожане вдруг стали покупать билеты на давно утратившие зрителя постановки.

Утром 19-го, в день третьего показа спектакля раздался звонок из Парижа.

— Прилетаю в Симферополь рейсом из Луанды. К спектаклю успею…

Я помчался в аэропорт. Примак оставался в театре — надо было успеть кое-что подчистить, поговорить с отдельными исполнителями, выверить свет, уточнить с машинистом сцены перестановки декораций, поработать со звуком.

… Небо над летным полем сияло мартовской бирюзой — ни единой помарки! В международном секторе уточнил время прибытия самолета. Задержки, слава богу, не предвиделось. Борт из Анголы с промежуточной посадкой в Париже прилетал в Симферополь к пяти часам. Начало спектакля, как обычно, в 7.30. Езды до Севастополя час с копейками. Все должно получиться о’кей.

«Боинг» действительно приземлился во время. Я видел, как автобус с пассажирами направился от трапа самолета к залу досмотра. Время еще было, вышел подышать свежим воздухом.

Вдруг слышу, кто-то зовет:

— Борис!

Сразу не дошло, что окликают меня.

Но крик повторился. И голос был явно знакомым.

Огляделся. Никого.

— Борис! — в голосе появилось раздражение.

За решеткой ворот, ведущих к летному полю, какой-то бородатый человек в маскхалате махал рукой. Мне?

Я подошел поближе.

Вот те на — Семенов собственной персоной!

— Юлиан Семенович, я жду там… у зала досмотра.

— Так. Привет. Подойдите к девочкам и скажите, чтоб открыли ворота. Времени у нас в обрез.

«Открыть ворота, минуя таможенников? Похоже, меня поднимут на смех».

Но пошел к стойке регистрации.

— Там Юлиан Семенов… просит, чтоб открыли…

Сотрудница ничуть не удивилась этой «наглой» просьбе, защебетала:

— Ой, прилетел! Юлик!

Вспорхнула, побежала за перегородку. Вышел начальственного вида субъект в синей форме и аэрофлотовской фуражке, стремительно зашагал на улицу. Я — за ним.

К моему превеликому удивлению летный чин быстро открыл амбарный замок, распахнул решетку, заулыбался во весь каскад серебряных зубов.

— С прилетом вас, Юлиан Семенович!

Тот покровительственно пожал руку служаке — с таким видом, словно прилетевший министр авиации осчастливил барским касанием взгляда своего провинциального клерка.

На ступеньках зала для иностранцев — стайка аэропортовских женщин. Они, млея от счастья, помахивают Юлиану ручками. В общем, сценка ошеломляющая: прямо-таки приезд «биттлсов» в зачуханную столицу затерянного полуострова!

Семенов, небритый медвежонок в коричнево-зеленом комбинезоне, поднял кулак в бессмертном приветствии «Но пасаран!» И мы торжественно прошествовали мимо поклонниц, которые готовы были от радости в воздух чепчики, то бишь синие фуражки, бросать.

Похоже, подобную встречу устраивают мэтру всякий раз, когда он прилетает в Симферополь, или торжественные проводы, когда отбывает в очередную экзотическую командировку.

— Едем на такси?

— Да нет, я на своей.

— Тогда вперед, на Мухалатку!

Честно говоря, я не рассчитывал, что придется делать большущий крюк по Южному берегу, заезжать в семеновское горное гнездо. Но что поделаешь — перед спектаклем надо побриться, переодеться, а в небольшом дипломате, который только и был в руках у прилетевшего, «вечернего костюма» явно не содержалось.

Пришлось моему «васильку-жигуленку» поднатужиться — благо дорога была сухой и не слишком загруженной.

Одолели Ангарский перевал, спустились к Алуште, а дальше — минуя Ялту, рванули на Мухалатку.

— Заедем вниз, надо в сберкассе деньгу снять.

«Вниз» — означало: в основную часть поселка, что у берега. Фактически, Мухалатка — не один населенный пункт, а два. Нижние кварталы находятся прямо возле моря, а повыше в горах, за трассой Севастополь — Ялта расположилась «Мухалатка семеновская».

— Где будем отмечать — в ресторане?

— Зачем? У нас отменный буфет в театре.

— Еще не запретили?

— Все городское начальство явится!

Семенов загадочно улыбнулся.

— Ну, ну. Чует моя печенка — ненадолго вольница…

И таинственно замолчал.

— Как идет спектакль?

— Аншлаги. До гастролей на все дни билеты проданы.

— Много там направили с Примаком? Пьесу хоть узнаю?

— Юлиан Семенович…

От сберкассы, которая, как и все прочие «заведения» — почта, поселковый Совет, школа — находится в Нижней Мухалатке, направляемся в горы по крутой, с «тещиными языками» дороге, проложенной явно для каскадеров, а не для нормальных водителей.

Приехали к знаменитому зеленому забору. У калитки уже встречает домработница Леля — Елена Константиновна, немолодая, никогда не улыбающаяся, добрейшей души женщина из местных.

— Господи, наконец-то они приехали! — закудахтала, всплеснула руками. — А я-то вся изждалася…

Не подумай, читатель, что «они» относилось к нам — ко мне и моему пассажиру. «Они» — это Семенов. К лексикону домоуправительницы я уже приноровился. «Их нет дома», «они велели передать» — постоянно слышал в телефонной трубке.

— Семеныч, любименькое приготовила, айда на кухню.

— Леля, благодарствую, но мы шибко припаздываем, — ерничая на манер домработницы, отбоярился хозяин.

Ушел в спальню. Через пару минут вернулся.

— Готов. Едем!

Передо мной стоял все тот же небритый крепыш в маскхалате, только на груди появился внушительный «иконостас» орденов и медалей.

Я на мгновенье растерялся. Но, быстро придя в себя, съехидничал:

— Костюмчик не жмет?

— В самую пору. Вот орденишек добавил.

Невольно отмечаю про себя, что возглавляет строй «орденишек» самая высокая в СССР награда — орден Ленина. А еще — орден Боевого Красного знамени. Именно «боевого», а не «трудового». Ничего себе для пятидесятилетнего писателя, который ни в Финскую, ни в Отечественную не воевал!

— Нет, без шуток. Переодеться бы надо. Все-таки премьера, аншлаг.

— А у меня здесь ничего цивильного нет — все костюмы в Москве.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

— Тогда заедем ко мне, я свой дам…

Юлиан расхохотался: по росту, может, и сгодится, но по размеру животика…

— … или в костюмерной подберем!

Впрочем, я сразу понял, что ни на какой строгий костюм свой экзотический наряд он и не собирался менять. Блистательный мастер эпатажа все рассчитал психологически точно: появление автора пьесы перед публикой в таком экстравагантном виде — полный «балдеж»!

О, Семенов! В этом удивительном человеке, писателе божьей милостью, огромном эрудите и высочайшем интеллигенте, солидном советчике и желанном собеседнике самых больших мировых знаменитостей, в трудоголике и дотошном архивариусе сидел неисправимый пацан-хвастунишка и азартный игрок, и наивный ребенок, и любитель элементарно покрасоваться.

С третьим звонком успели влететь в гостевую ложу возле сцены. Юлиан спрятался за бархатной занавесью, так, чтоб его не видели из зрительного зала.

Музыка. Кадры карменовской кинохроники. Осветился гостиничный номер Пьера Республикэна. Появилась Ани, высокая, стройная актриса Люся Шестакова. Заговорила тихим, грудным голосом.

Юлиан повернулся ко мне, глаза одобрительно сверкнули, а губы беззвучно прошептали любимую фразочку: «Имеет место быть!»

Всматривался в лица актеров так внимательно, будто собирался потом писать их портреты по памяти. Реагировал на происходящее перед нами внешне сдержанно, но в местах, которые ему особенно нравились, показывал поднятый вверх указательный палец. И нервно почесывал небритые щеки, когда что-то его не устраивало.

Появился Журналист. Семенов резко потянулся вперед, прищурил глаза и несколько минут сидел так, застыв, не шевелясь. Потом облегченно отвалился в кресле. Валерий Юрченко, сдержанный, скупой на жесты, но полный внутренней энергии актер, явно понравился автору, который, подозреваю, жуть как мечтал, чтоб этот персонаж был похож на него!

Один за другим входили в действие: Азиат — чудный остро характерный актер Борис Чернокульский, очаровательная Танцовщица — Светлана Евдокимова, Шеф полиции — заслуженный артист Украины Анатолий Подлесный, Агент СД — строгий и выразительный Борис Черкасов, могучий, басовитый Николай Карпенко в роли главного фашиста Рогмиллера…

Я поглядывал на Юлиана Семеновича и внутренне оттаивал: исполнители, похоже, пришлись ему по душе.

К концу первого акта протиснулся в ложу Гена Примак, облобызался с Семеновым, пристроился у него за спиной. Спросил кивком: «Ну как?» Юлиан повернулся к постановщику, и отчетливым шепотом отчеканил:

— Все нормально. Только я такого не писал.

Гена натужно осклабился.

— Это я уже слышал. В Свердловске.

Закрылся занавес. Антракт. Мы вышли в салон ложи.

Семенов схватил со столика предусмотрительно приготовленную чашечку кофе. Хлобыстнул рывком, как выпивают граненый стакан спирта. Бухнулся в кресло, помолчал, потом, грозя кулаком, притворно пробурчал:

— Террористы, вы что это творите! Куда девалась линия Рогмиллер — Ани? А философский монолог Пьера?.. Хотя правильно, что помарали. Правда, стоило сохранить фразу…

И тут до меня с ясностью дошло, что писатель Семенов, с такой легкостью согласившись на нашу редактуру, помнит каждую написанную им строчку, каждое слово, каждую запятую!

Спектакль завершился бурными овациями, которые громыхнули настоящим салютом, когда на сцену вышел виновник торжества.

Эффект был неописуемый. В армейском маскхалате, поросший крутой и эффектной щетиной, грудь в орденах, с поднятыми вверх руками, он словно свалился из другого мира.

Мы закрыли занавес, Семенов сел за столик на авансцене и начал неторопливый и увлекательный рассказ о своих похождениях в последние месяцы — о кочевье с партизанами Южной Африки, о десятках замыслов: завершить повесть, «заварить» новый роман, сдать сценарий фильма, слетать на писательский форум в Аргентину, продолжить телевизионный цикл о чекистах…

— Вот мы ехали с Борисом из аэропорта, и я ему кое-что рассказывал о политическом детективе, который закручивает сама жизнь. Выдумывать ничего не надо!.. Я прилетел сейчас из Анголы, там идут бои на границе с Намибией… Оттуда нырял сначала в Зимбабве, потом — в Мозамбик. Там тоже идет война, сложная, спровоцированная внешними силами…

Встреча со зрителями перевалила за полночь.

Лишь в первом часу удалось наконец добраться до просторного буфета и поднять тост за премьеру и за нового автора нашего театра.

Часть 3. Ляндресы и Кончаловские

Запечатав в конверт очередную главу «Экспансии-2» для журнала «Знамя», Семенов заторопился.

— Подскочим в Ялту. Мой шурин отдыхал в «Актере», сегодня улетает в Москву. Договорились, что передаст в редакцию…

Неожиданная поспешность ничуть не удивила. При всей своей внутренней организованности и невероятной работоспособности, Юлиан Семенович вечно не успевал с рукописями книг, статей и сценариев к обещанному сроку. Может, обещал слишком многим и слишком многое.

«Шурином» оказался не кто иной, как Никита Михалков. Застали его возле одного из корпусов известного дома отдыха «Актер», уже садящимся в такси.

— Юлик, ты не торопишься, — по-бычьи накренив голову, съехидничал Никита. — Чернила просохли?

— Слюну нацеживал, — без паузы парировал Семенов, — чтоб конверт заклеить.

Словом, обменялись любезностями. Потом обнялись, поцеловались, и отъезжающий курортник плюхнулся на заднее сиденье. Юлиан кинул ему на колени пакет.

— Андрону приветик. Слышал, он в Россию подскочил?

— Штирлиц доложил?

Машина рванула со двора. Никита, валяя дурака, жеманным жестом послал Юлиану воздушный поцелуй…

На обратном пути заговорили о «шурине», и вообще о «михалковской», а точнее — «кончаловской» родне Семенова. Правда, «элегантно» обходя главное связующее звено этой родственной цепочки — жену Юлиана — Екатерину Сергеевну Кончаловскую, которую удочерил «сам» Сергей Михалков. Тот, что написал «Дядю Степу», текст гимна СССР, сочинил кучу популярных в советские времена басен и пьес, — обласканный вождями, «выдающийся», «живой классик», лауреат, Герой Соцтруда и прочая, прочая, прочая.

— Вы напрасно, Борис, иронизируете. Сергей Владимирович — отменный детский поэт. Хотя, конечно, не Маршак и не Чуковский… Но он — Михалков! И любым временам пригодится, и любым правителям…

Как в воду глядел! Спустя пару лет Сергей Михалков по заданию Горбачева «вдохновенно» перепишет текст гимна СССР, убрав из него Ленина и Сталина, а заодно и «коммунизм». Еще спустя десятилетие, в третий раз перелопатит Главную песнь страны, и президент Путин официально одобрит маразматические стихи восьмидесятилетнего ветерана совковой поэзии, объявив их окончательным и бесповоротным гимном России.

Судьба соединила Сергея Михалкова и Наталью Кончаловскую в далекие тридцатые годы. Долговязому, остроносому пииту еще и двадцати пяти не исполнилось. А блистательная Натали была на десять лет старше избранника, к тому же с ребенком на руках — с очаровательной пятилетней Катенькой.

Наталья уже тогда слыла талантливой детской писательницей, тонкой поэтессой, умелой переводчицей, большим знатоком искусства, особенно — живописи. Последнее не удивительно. Наталья Петровна Кончаловская, будущая теща Юлиана Семенова — дочь выдающегося мастера, академика живописи, одного из основателей легендарного объединения московских художников начала века «Бубновый валет» Петра Петровича Кончаловского. Его портреты, пейзажи и натюрморты стали классикой нового искусства ХХ века.

Но и это не все: Наталья — внучка Василия Сурикова, великого русского живописца. И одна из лучших книг Кончаловской — «Дар бесценный», над которой писательница работала пятнадцать лет, — посвящена деду Василию Ивановичу, создателю знаменитых исторических полотен «Боярыня Морозова», «Утро стрелецкой казни», «Покорение Сибири Ермаком», «Меншиков в Березове». Свою любимую внучку Суриков изобразил на известном полотне в наряде русской царевны.

Наталья Петровна — автор замечательной книги для детей «Наша древняя столица», поэмы о трагедии Хатыни, ставшей ораторией, она написала русские тексты ко многим популярным операм Моцарта, Верди, Массне, Дебюсси.

У Михалкова и Кончаловской родилось двое детей. В 1937 году — Андрон, будущий знаменитый кинорежиссер Андрон Сергеевич Михалков-Кончаловский («История Аси Клячкиной», «Дядя Ваня», «Романс о влюбленных», «Первый учитель», «Дворянское гнездо», «Сибириада»…), в последние десятилетия работающий за рубежом. В 1945-м, в год окончания войны, появился на свет Никита — Никита Сергеевич Михалков, замечательный актер, постановщик таких блистательных фильмов, как «Раба любви», «Пять вечеров», «Обломов», «Очи черные», «Утомленные солнцем», «Сибирский цирюльник» и многих, многих других.

Катя — сводная сестра Андрона и Никиты, их старшая сестра. Значит, формально для Юлиана братья Михалковы — шурины, что он не без удовольствия постоянно подчеркивал.

Катя была на месяц младше мужа. Забавно, что родились они в одном и том же московском роддоме, и вообще, были знакомы с юности. Екатерина Сергеевна вспоминает:

— С друзьями Юлика, у которых он часто бывал, нас объединяла стена, я нередко колотила в нее, когда соседи слишком громко вопили, изображая джаз. Юлик потом мне рассказывал, что «какая-то дура все время стучала им в стенку».

Когда они столкнулись лицом к лицу, Юлиан влюбился мгновенно. Гордо посаженная головка с короткой стрижкой, нежное с мягкими обводами личико, чуть вздернутый носик, коралловые пухлые губки, пронзительно искрящиеся бирюзой глаза — в общем, не влюбиться было просто невозможно!

В 1960 году Юлиан и Катя поженились.

В 83-м, когда я познакомился с Семеновым, он давненько уже ходил в «холостяках». Они с Екатериной Сергеевной не были разведены, но 13 лет из 17 прожили врозь. Хотя нередко перезванивались. Однажды сам слышал, как Юлиан весьма мирно разговаривал с Катей по телефону — речь шла о младшей дочери, у нее приближался день рождения.

Юля Ляндрес (Семенов) родился 8 октября 1931 года. По окончании средней школы поступил в московский Институт востоковедения, из которого его едва не вышибли как «сына врага народа». Получив диплом в 1953 году, несколько лет работал ассистентом в МГУ, занимался наукой, преподавал пушту — один из основных литературных языков Афганистана, а также дари, распространенный во многих арабских странах. К слову, Юлиан владел и несколькими европейскими языками. Параллельно с работой на кафедре в том же Московском университете учился на историческом факультете.

С 1958 года регулярно печатается в «Огоньке», в «Смене», в других модных журналах. Начав сотрудничать с «Комсомольской правдой» в 1955 году, Юля берет себе тот самый псевдоним, который сегодня знают миллионы людей во всем мире. Первый материал во всесоюзной молодежной газете студент Ляндрес подписал размашисто:

Его отец — Семен Александрович Ляндрес, активный участник революции, стойкий большевик, журналист, интеллигентнейший человек. Незадолго до Отечественной войны был назначен на должность заместителя Председателя Гослитиздата, по существу командовал Главцензурой. Хотя, понятное дело, Верховным Цензором Страны Советов во всем и во вся являлся «кремлевский горец».

В моих разговорах с Семеновым имя отца возникало не раз. Причем, не без гордости собеседник подчеркивал дружеские отношения Ляндреса-старшего с Николаем Ивановичем Бухариным, выдающимся партийным и политическим деятелем, ученым, философом, экономистом, которого Сталин расстрелял в тридцать восьмом.

Уже в Израиле мне попалась на глаза публикация Виталия Озерова, доктора филологии, одного из руководителей Союза советских писателей, много лет редактировавшего маститый журнал «Вопросы литературы», — публикация, в которой содержится много добрых и теплых слов об отце Юлиана.

Озеров нашел в своих архивах письмо Семена Александровича Ляндреса, написанное им в мае 1968 года, незадолго до смерти. Послание касается острейших вопросов существования писательской организации, адресовано «Моему сыну Юлиану Семенову, друзьям Константину Симонову и Виталию Озерову». Письмо, с которым был ознакомлен и тогдашний первый секретарь Союза писателей Константин Федин, с нежностью и теплотой отозвавшийся о его авторе.

Так вот, в предисловии к публикации Озеров пишет:

«И в редакции журнала, и в аппарате правления СП СССР, где С. А. Ляндрес прослужил немало лет, он завоевал всеобщее глубокое уважение стилем своей жизни: неизменная принципиальность, борьба за справедливость, стремление вникнуть в происходящее вокруг, помогать людям всем, чем может.

Таким Семен Александрович оставался до последней своей минуты. Недаром публикуемое ниже письмо составлялось в больнице…

Обнаружив его в своем архиве и перечитав, я еще больше проникся самыми добрыми чувствами к автору, увы, уже покойному. Семена Александровича Ляндреса знали и любили литераторы, и не только литераторы старших поколений. Большую и нелегкую жизнь прожил он. Занимал ответственные посты в издательстве и газете «Известия», причем, в то время, когда ею руководил Бухарин. В годы войны С. А. Ляндрес был одновременно заместителем руководителя ОГИЗа РСФСР и уполномоченным ГКО на ряде фронтов, проделал огромную работу по укомплектованию партизанских отрядов портативными походными типографиями собственной конструкции. Испытал ад репрессий. Держался поразительно стойко; вышел из тяжких испытаний духовно не сломленным, неизменно энергичным, хотя мучили и нравственные травмы, и перебитый позвоночник.

Адресатов письма, о котором идет речь, специально характеризовать не надо (впрочем, не знаю, довелось ли им где-нибудь цитировать его). Юлиан Семенов — сын, многообещающий прозаик, публицист. Дружба с Константином Симоновым завязалась еще в пору войны. Со мной Семен Александрович всерьез подружился весной 1964 г., начав работать моим заместителем как главного редактора журнала «Вопросы литературы»…

Таков Ляндрес-старший, отец «многообещающего прозаика».

Мать Юлиана — Галина Николаевна, урожденная Ноздрина, женщина незаурядная, властная, яркая (светская московская красавица тридцатых годов!), по профессии — учитель, прожила большую жизнь, пережив свое чадо, которое боготворила, и, увы, фактически подтолкнула на разрыв с женой.

— Она меня страшно ревновала к сыну, — рассказывала впоследствии Екатерина Сергеевна, — и сама мне в этом признавалась уже после смерти Юли. Ей доставляло удовольствие мучить меня рассказами о его романах, о девочках. С этого началась наша совместная с мамой Юлика жизнь. Потом мы разъехались. А когда разладились наши отношения с Юлей, Галина Николаевна почувствовала себя на коне. Все эти девки, многочисленные подружки Семенова приходили к ней на поклон, заискивали: «Ах, Галина Николаевна, сю-сю-сю…»

Горькие откровения гордая Екатерина Сергеевна позволит себе лишь спустя шесть лет после того, как не стало Юлиана Семенова. После того, как оказалась, по существу, единственной, кто до конца, до последнего мгновения был с ним, абсолютно неподвижным, парализованным, почти три года, неся этот крест, простив мужу все его несметные грехи…

Впрочем, в том, что случилось в их жизни, Екатерина Сергеевна винила, главным образом, себя и чуточку свою мать — Наталью Петровну Кончаловскую.

— Она ведь совершенно не подготовила меня к семейной жизни. Глупостей я наделала много… Надо было родить мальчика, а не делать первый аборт. Может, все пошло бы по-иному… Хотя, кто знает… У нас были разные ритмы жизни: он любил мотоцикл, а я — телегу. И очень быстро я стала мужа раздражать…

Однажды во время наших телевизионных «посиделок» Юлиан сказал: «Мне подфартило дважды. Один раз с отцом, один раз — с дядей».

Без сомнения, родной брат Семена Александровича, чекист Илья Ляндрес сыграл весьма существенную роль в формировании Юлиана как личности.

Несколько лет назад я прочитал интервью с неким секретным агентом, человеком преклонного возраста, но, тем не менее, до сих пор не легализованным и представленным читателю под фамилией «Гендлин».

«В 1935-м моего отца, ответственного сотрудника НКВД, перевели в Москву, — рассказывает «Гендлин». — Тогда же он познакомил меня с командиром дивизиона по охране метрополитена товарищем Ляндресом. Илья Александрович, между прочим, родной дядя известного писателя Юлиана Семенова. Юлика я помню еще совсем карапузом, когда увидел его впервые, ему было пять лет… А потом я много чего ему рассказывал, и он это использовал как в своих книгах, так и в публикациях газеты «Совершенно секретно»…

Чекисты, работники НКВД и уголовного розыска были частыми гостями в семье Ляндресов, и не удивительно, что Юлиан жадно впитывал их рассказы, прислушивался к полунамекам, манере говорить и зашифровывать свои мысли.

Увы, судьба миллионов жертв сталинского террора не миновала и дядю, и самого Семена Александровича, отца Юлиана. В 1948 году он был репрессирован. Семнадцатилетнего комсомольца Юлю Ляндреса заставляли отречься от папы-«врага народа», но сын мужественно отказался. Дабы в полной мере оценить, что значил для Семенова отец, достаточно взглянуть на титульный лист лучшего и самого популярного романа писателя — «Семнадцать мгновений весны»: «Памяти отца посвящаю». Образ Владимирова-старшего, который проходит через все произведения цикла об Исаеве-Штирлице, во многом списан с Семена Александровича, отца писателя.

Лишь в конце пятидесятых пришла реабилитация. После возвращения из лагеря, когда Юлиан и Катя поженились, Ляндрес-старший некоторое время жил у них. А потом возник какой-то дискомфорт во взаимоотношениях свекра и невестки, о чем Екатерина Сергеевна впоследствии искренне сожалела.

— Надо было не отпускать из дома Юлиного отца — Семена Александровича, сын его очень любил…

У Юлиана и Кати родились две дочери. Отец в них души не чаял. Помню, с какой неожиданной, прямо-таки «слюнявой нежностью» (язвительный эпитет Семенова, страх как не любившего откровенную сентиментальность), показывал цветы, посаженные в мухалатском «бунгало» старшей дочерью — Дарьей. Пройдет много лет, и она скажет корреспонденту:

— Мы не знали жизни и были золотыми рыбками в папином аквариуме. Несмотря на то, что отец таскал нас за собой по всем путешествиям, он все-таки ограждал от действительной, реальной жизни. Я говорила: «Пап, отпусти меня на поезде до Сахалина», он злился: «С ума сошла!» И дальше шел мат трехэтажный. У нас сохранились кадры семейного видео, где идет сплошной мат! Сейчас внуки смотрят на деда и веселятся ужасно…

Даша стала художницей, хорошей художницей (наверно, «сработали» гены прадедушки Кончаловского и великого предка — Василия Сурикова). В крымской вилле висело несколько ее работ — это серьезное и глубокое искусство. Пару лет жила с мужем на Кипре, потом вернулась в Россию. У нее двое детей: Филипп и Максим. Думаю, Максимом мальчика назвали не случайно: по имени Максима Максимовича Исаева — легендарного героя отцовских повестей и романов.

Младшая дочь Оля — журналистка. Кстати, попробовала себя и в кино: сыграла роль корреспондентки Королевой в отцовском фильме «Противостояние». Во Франции, влюбилась в студента-ливанца, с которым уехала на Ближний Восток. У них двое детей: девочка Алиса и Юлиан. Так что возможно где-то рядом с нами, в Бейруте живет русско-еврейско-арабский потомок прославленного советского писателя — Юлиан Семенов-внук!

Часть 4. Мухалатские тайны

Я набираю привычный и такой простой номер: 78-10-10.

— Алло, Мухалатка? Елена Константиновна, это Борис…

— А, из Севастополя, что ль? Они упредили заране. Сказывали, что к восьми отохотятся.

Речь «Лёли», как величают все в окружении писателя его верного «цербера», невероятно своеобычна. Я заметил, что Семенов, перенял у нее немало колоритных словечек и целых фраз, составленных из уморительной мешанины всех возможных русских диалектов. Что, к слову, вообще очень характерно для сельских жителей Крыма.

— Они ждут вас.

«Они», то есть Юлиан Семенович — человек, предельно собранный и пунктуальный. Если сказал, что к восьми «отохотятся», то, значит, так и будет: ружье зачехлит точно по графику, вне зависимости от того, удалось сегодня завалить кабана или нет.

В Крымских горах есть своя особая прелесть. Кто-то пошутил, что валунов здесь больше, чем сосен. Это, конечно, преувеличение. И сосен, и дуба, и орешника, и можжевеловых пород, и даже самшита хватает. Дерева, понятное дело, не столь могучи и огромны, как на Кавказе. Но прелесть таврических лесов в их неприлизанной диковатости, неповторимой теплоте и щедрости. Заросли темно-голубой ежевики и алого шиповника, грибы, орехи, кизил. Вовсю расплодилась живность: есть олени, дикие кабаны, зайцы, лисы, не говоря уж о птичьем калейдоскопе.

Охота — вторая, после писательства, пожизненная страсть «главного детективщика страны». Впрочем, знакомый егерь утверждал, что сие не совсем так: только третья, потому как вторая — это женщины. Не берусь судить: на сей счет Юлиан особо не распространялся. Однажды в разговоре о своем друге Евтушенко и давней полемике вокруг нашумевшего стихотворения «Ты спрашивала шепотом…» Семенов сказал:

— Насчет «мещанства» хулители, конечно, загнули. Тогда и Пушкин — мещанин со своими предельно интимными стихами. Но из всех дискуссантов прав был старик Антокольский — добрый и мудрый поэт, сказавший Жене: «Достоинство мужчины не в том, чтобы хвастаться своими победами на любовном фронте, а чтобы хранить их в тайне».

После смерти Юлиана Семеновича появились всяческие воспоминания «актрисуль» и секретарш, переспавших с ним ночь-другую и возомнивших, что имеют право претендовать на этого, не то женатого, не то одинокого мужчину, точнее — на его деньги и на отраженный свет его славы.

«Все они, — говорит Екатерина Сергеевна про увивавшихся вокруг мужа дамочек, — были для него «актрисульками», приложением к пляжной гальке…» Сам Юлиан, почти в унисон с определениями жены, придумал для своих прилипчивых пассий веселый термин — «раскладушечки». Дочь Ольга добавляет: «Возникали всякие эпизодические личности, которые, увы, приносили больше вреда, чем блага. Все эти мелкие хищницы только трепали папе нервы. Дружила с отцом по-настоящему только одна яркая женщина — Алла Борисовна Пугачева. По-моему, отношения у них были чисто платонические…»

Вероятнее всего, что так. Я пару раз становился невольным свидетелем его разговоров с певицей. По крайней мере, со стороны Юлиана то были интонации истинного «дружества» (еще одно любимое словечко писателя).

Однажды, положив трубку после общения с Аллой, которая «подскочила» на пару концертов в Ялту, Семенов сказал:

— Лучший парень в моей жизни. Боготворю этот нежный вулкан!

К слову, с Пугачевой и семеновской домоуправительницей Лёлей связан забавный эпизод, о котором любил рассказывать Юлиан.

Леля была в этом доме всем: и кухаркой, и сторожем, и нянькой, и секретаршей. Взяла на себя функции добровольного цербера — охраняла «Семеныча» от любопытствующих.

— Поговорить надобно, есть важное дело, — домогался кто-нибудь из соседей, вызвав Елену Константиновну к зеленому забору.

Леля строго и величественно отвечала:

— Не след. Они работають.

— Да как же работает? Вон на ступеньках курит.

— Они когда курять — думають. У них головная работа. А потом думы свои записують…

И вот как-то раз Алла Борисовна во время очередных гастролей в Крыму «подскочила» в Мухалатку, в гости к своему другу — к «ежику», как окрестила Семенова певица. И, кстати, поясняла, почему дала такое прозвище любимому писателю: «Он и есть ежик: пузо голое, а спина в колючках!»

Посидели в «бунгало». Семенов, хитро подмигнув гостье, представил ей Лелю:

— Это Елена Константиновна, мой ангел-хранитель, и отменная певунья. Кстати, Алла тоже поет.

Леля приняла к сведению сообщение, но особого восторга не выказала.

А потом Юлиан предложил женщинам прокатиться в популярный ресторан «Шалаш». Это неподалеку от поселка — у знаменитых Байдарских ворот, одной из туристических достопримечательностей Крыма.

Арочные ворота со смотровой площадкой наверху построены из крупных матово-молочных известковых блоков. Знаменитое сооружение находится в самой высокой точке перевала по дороге Севастополь — Ялта. Дальше идет спуск вниз, к Южному берегу. Кстати, формально тут заканчиваются земельные владения города-героя. Воздвигнуты Байдарские ворота давно — после 1-й Крымской войны, во второй половине ХIХ века. В начале ХХ столетия чуть ниже, на пятачке, венчающем отвесную скалу, была поставлена очаровательная церквушка. А уж в наше время, с началом перестройки, эпохи кооперативов и прочих «вольностей» рядом с Воротами сварганили ресторан в виде огромного деревянного шалаша. И фирменное блюдо придумали — чебуреки в форме треугольной лепешки, напоминающей шалаш. Славится ресторан и своей отменной бараниной — благо барашки пасутся рядом.

Словом, отведали Алла, Леля и Юлиан чебуреков, баранины, запивая кушанья отменным крымским «Рислингом» и кое-чем покрепче. А потом Семенов попросил своего «ангела-хранителя» показать заезжей певице, как русские песни поются. Леля упоенно затянула «Ле-е-е-тять утки…» Алла Борисовна стала вторить, вторымголосом помогать. Леля стерпела, допела задушевный мотив до конца. И страшно была удивлена, что вокруг все так громко аплодируют. В Мухалатке обычно только головами кивают в знак одобрения да слезы промакивают передниками.

Когда Пугачеву проводили, Юлиан спросил Лелю:

— Ну, как, приятно было петь с народной артисткой?

— Кто народная — ента городская певунья? Не-е-е! Она народную песню неподходяще поеть — тянуть, как следоват, не умееть…

Когда в Москве Семенов рассказал об этой «оценке» самой Пугачевой, певица искренне созналась: «Леля твоя права — она это умение «тянуть» с молоком матери впитала»…

Поговорить с московским писателем «за жизнь» хотелось многим. «Бунгало» за крепким забором, стоящее чуть на отшибе, манило односельчан. Но дальше резного крылечка Леля любопытствующих не пущала. Приходилось довольствоваться осмотром «парадных дверей» да осветительных плафонов над ступеньками, где было написано на двух языках — русском и немецком: «Макс Штирлиц».

Однако далеко не от всех соседей удавалось Елене Константиновне отгородить своего «Семеныча». Был, например, местный «дед Щукарь», к которому Юлиан сам любил наведываться в свободную минуту. Звали старика Николай Евгеньевич Дацун. Ветеран войны, когда-то контузия стряслась, под конец жизни почти в глухого превратился. Но от того хуже рассказчиком не стал. Сын, Николай-младший, колхозный шофер, помогал писателю общаться со стариком.

И вот как-то говорит Дацун-старший знаменитому соседу:

— Слушай, Семеныч (в поселке не только для Лели — для всех писатель значился, как «Семеныч»), ты мне помоги с моими сродственниками связаться в Японии.

— Николай Евгеньевич, а откуда у тебя родственники в Японии?

Старик загадочно причмокнул губами.

— О, там один ближайший сродственник — очень большой человек!

— А кто он?

— Да вот, понимаешь, в девятьсот пятом году исчез старший мой брательник, ему тогда было 16 лет, пропал без вести. Но молва ходила, что на край империи, к Порт-Артуру подался, на русско-японскую кампанию. Может, в плен попал и японцем стал, а парень башковитый был. Ты ведь посмотри: какие самые путевые машины в Японии? «Дацун». И я Дацун. Смекаешь? Выходит, мне надо с ним установить связь. Дацуны славу Японии принесли!..

А вообще, кроме вылазок на охоту, да регулярных прогулок по горам для поддержания формы, времени у Семенова на «выходы в свет» из своего «бунгало» не было. И единственно, кого он любил навещать — так это своего давнего друга, Анатолия Андреевича Громыко, сына Андрея Андреевича Громыко — многолетнего представителя СССР в ООН, потом министра иностранных дел, члена Политбюро, а в конце 80-х — Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Дача семьи Громыко находилась в Нижней Мухалатке.

Громыко-младший — фигура достаточно известная в России, даже вне связи с отцом. Хотя, разумеется, при всем его уме и образованности, карьера Анатолия Андреевича могла и не состояться столь блистательно, кабы не «большой родитель». Анатолий пошел по стопам отца, занявшись международными отношениями, но в чисто научном плане. Стал членом-корреспондентом Академии наук, лауреатом Государственной премии. Его основные труды — по проблемам стран Африки и Америки.

Разумеется, Юлиану было и лестно, и полезно общение с семьей Громыко. Как-то не без плохо скрываемого самолюбования, этак небрежно бросил:

— Завтра подбегу к Толе. Он вечером приезжает на отдых. Есть о чем потолковать. Крупный спец по черному континенту, а я как раз собираюсь в Ботсвану…

Впрочем, общение с Громыко-младшим (а иногда и с самим Андреем Андреевичем) было, думаю, обоюдно полезным: какие-то интересные сведения членкор получал от «практика» Семенова, какой-то важной информацией писатель подпитывался от друга-«теоретика», приближенного к вершинам власти.

Юлиан, понятное дело, гордился своими связями и могучими друзьями, не прочь был как бы невзначай прихвастнуть звонкими знакомствами. Но у меня не сложилось впечатление, что Семенов коллекционирует знаменитости. Как, допустим, поэт Андрей Вознесенский, который упивается россказнями, типа «Пастернак обнял меня и сказал…», или: «Набоков обалдел — энергия моих строк его сразила…» (На самом деле, свидетели той, первой «официально разрешенной» встречи советских литераторов с Владимиром Владимировичем в Париже говорят, что как только молодой пиит, страстно завывая, откричал свои стихи, Набоков сказал: «Андрюшенька, зачем вы стараетесь меня напугать — я не из пугливых»).

Семенов действительно встречался со многими выдающимися личностями — встречался на равных, как посланник могучей страны, как известный писатель. Стены его мухалатской обители, кроме газетных копий, раритетных масок, оружия и других уникальных сувениров из разных концов земного шара, были сплошь увешаны фотографиями людей, оставивших яркий след в мировой истории и культуре.

Одну из своих телепередач о Семенове я так и назвал: «Лица истории».

Самые дорогие для Юлиана снимки — это, конечно, те, где он запечатлен с Эрнестом Хемингуэем. «Хэм» — главный писатель всей его жизни, его бог, его икона, и — его большой друг. Семенов успел несколько раз побывать у Эрнеста на Кубе, переписывался с ним. По существу, именно Юлиан Семенов и «привез» Хемингуэя в Россию, открыл его россиянам. С Семенова началось самое настоящее помешательство российского читателя на великом «Хэме».

А вот фотография, где хозяин дачи запечатлен в обнимку с Сальвадором Дали, рядом — Семенов с Марком Шагалом, чуть правее — с Жоржем Сименоном, не выпускающим изо рта знаменитую «трубку Мегрэ». Вот Юлиан с великим кубинским поэтом Николасом Гильеном, а вот еще с одним кубинцем, видимо, не столь великим, но куда более знаменитым — бородачом Фиделем Кастро. И снова серия фотографий с выдающимися писателями современности: гениальным колумбийцем Гарсиа Маркесом, русской француженкой Эльзой Триоле, никарагуанцем Томасом Борхесом, поляком Станиславом Лемом, бразильцем Жоржи Амаду.

А дальше — снимки с Кеннеди и Луисом Корваланом, с Пиночетом и Отто Скорцени (да, да, с тем самым гитлеровским любимчиком!), Рокфеллером и тибетским далай-ламой, с императором Японии Хирохито и… секретарем ЦК КПСС Михаилом Горбачевым.

История последней фотографии стоит того, чтоб о ней рассказать отдельно.

Помните, я писал, как по дороге из аэропорта, когда Семенов прилетел на спектакль «Провокация», он намекнул о предчувствиях по поводу грядущего «сухого закона»? Потом я не раз убеждался, что «предчувствия» его почти всегда основывались на… точном знании. Юлиан Семенович нередко бывал в курсе решений, вызревавших в дебрях «ответственных кабинетов», как в случае с «Антиалкогольным указом».

Спустя пару недель после нашей премьеры на страну и в самом деле обрушилась очередная, на сей раз «антиалкогольная кампания». Через год после ее полного провала Семенов рассказывал мне об интересной встрече с главным «перестройщиком» Михаилом Сергеевичем Горбачевым накануне обнародования приснопамятного противоспиртного билля.

Юлиана неожиданно пригласили к Первому секретарю ЦК КПСС на приватную беседу.

Горбачев — сама любезность, встретил, улыбаясь, усадил за стол напротив себя, начал задавать дежурные вопросы: «Как пишется?», «Не нужна ли помощь?», «Как здоровье?»

Потом перешел к делу.

— Юлиан Семенович, скажите, где-нибудь за рубежом пьют столько, сколько в России?

— Нигде.

— Это же катастрофа, понимаете. Процесс обновления партийной и общественной жизни пошел. Но никакая перестройка не поможет, если народ, понимаете, не перестанет пить. Вы много бываете в гуще заграничной. Почему там не напиваются, как у нас? Вот Лигачев Егор Кузьмич предлагает самые жесткие меры принять. Запретить…

— Простите, что запретить — пить?

— Ну, понимаете, хочу посоветоваться. Я тут, понимаете, со многими людьми советуюсь. Вот до вас приезжал ко мне старый друг, еще по Ставропольскому горкому, еще по комсомолу. Он лечился — крепко запил в свое время. Но вылечился. Книги сейчас антиалкогольные пишет… Что бы вы предложили?

— Пишет и не пьет?

Горбачев, слава Богу, не уловил издевки в этой реплике. По-свойски улыбнулся.

— Нет, я понимаю… мне доложили, что вы тоже не трезвенник.… Но ведь не напиваетесь, извините за выражение, до…

— Не напиваюсь.

Семенов поначалу хотел начать свой ответ издалека — с «сухого закона» в США двадцатых годов, с финского эксперимента, с каких-то теоретических выкладок, но тут же подумал: зачем морочить голову Первому — ему ведь референты, наверняка, куда более глубокие и более объемные справки подготовили. И заговорил, на его взгляд, о главном:

— Михаил Сергеевич, давайте будем откровенны. Если мужик получает такую зарплату, что не может на нее купить даже пару хороших туфель своей бабе, да чтоб еще на еду на месяц хватило, и на другие потребности, — то, что он делает? Идет и покупает бутылку водки, а еще лучше не одну. Дело не в пагубных привычках и не в национальном менталитете. Дело в экономике, в тошнотворно нищенском существовании этого мужика. Тут запретами не поможешь…

Семенов тогда, в Мухалатке, вспоминал:

— Не знаю уж, что так сильно покоробило Горбачева — словечки «мужик» и баба» или все-таки суть дела — фраза о тошнотворно нищенском существовании. Но Первый насупился.

— Я надеялся на конструктивный разговор.

— Так это и есть конструктивный!..

Правда, прощались тепло.

Увы, Горбачев все сделал по рецепту Егора Кузьмича, и в результате страна встала на дыбы: взбухло в немыслимом объеме подпольное производство самогона, возросла спекуляция, разразились бессчетные судебные процессы. Россия не умеет без крайностей.

Вот с той поры и появился в семеновской фото-экспозиции еще один снимок: Юлиан в кремлевском кабинете беседует с Михаилом Горбачевым. Щелкнул их секретарь из приемной, где гостю вежливо предложили оставить фотоаппарат. Писатель с будущим первым и последним президентом СССР сидят друг против друга, между ними, словно в насмешку — графин с водой. Семенов, шутя, называл этот снимок «Сухой закон».

Он старался не загромождать свое обиталище в Крымских горах лишними вещами и предметами. Там присутствовало только то, без чего не мог обойтись — в том числе и без этих памятных снимков, они, похоже, будоражили его, возбуждали творческий настрой.

И без цветов не мог прожить. Коттедж, обшитый изнутри деревянными досками и рейками, вписался в довольно крутой склон, и вдоль стен спускались террасы, сплошь усаженные цветами. Леля трепетно следила за этой оранжереей под открытым небом. Дочери, когда приезжали в Мухалатку, обязательно привозили из Москвы саженцы и семена, постоянно обновляли «выставку колхозника Семеныча», как с непроницаемой физиономией шутила Елена Константиновна.

А он ведь и в самом деле числился в «колхозниках» — членом местного многопрофильного коллективного хозяйства! Мухалатовцы выращивали виноград, разводили овец, занимались овощеводством и цветоводством — словом, всем понемногу. Семенов, когда облюбовал это горное местечко, не сразу заполучил разрешение на постройку дачи. К симферопольскому областному начальству обращаться бесполезно: взятку от знаменитости хватануть не рискнули бы, а так — по-честному — ссудить земельный участок Семенову боялись еще боле.

Тогда-то председатель местного хозяйства предложил Юлиану сделку: мы тебя принимаем в члены колхоза с правом постройки дома на выделенном участке, а ты, человек богатый, прокладываешь в поселок… дорогу! Дело в том, что Верхняя Мухалатка, где жила основная часть крестьянского люда, не имела асфальтной дороги от трассы Ялта — Севастополь, разрезающей поселок на две половины. Вверх приходилось ползти по разбитой горной грунтовке. А денег на постройку нормального подъезда у крестьян не было.

Короче, сделка состоялась. Семенов получил статус «колхозника» с местной пропиской, а сельчане — отменную дорогу. Под большим секретом Леля рассказывала, что асфальтированный серпантин обошелся «Семенычу» в 200 тысяч рубликов — сумма по тем временам баснословная.

Самое смешное, что уже вскоре этой новенькой дорогой воспользовался для перевозки стройматериалов совсем иной люд — не виноградари и овцеводы, а… военные строители.

Тут я должен рассказать о родничке, который испокон веков бил в центре поселка. Прежде считался самой большой местной достопримечательностью: за «мухалатским нарзаном» приезжали издалека. Поговаривали, что водица и впрямь целебная. Правда, от чего исцеляет, толком не сказывали, но паломников это особо не волновало. Мы с женой тоже в свое время причаливали к источнику с бидонами. Вода горного ключа была очень вкусной. Нежданно-негаданно напор целебного фонтанчика стал ослабевать, и вскоре влага, источаемая скалой, напрочь исчезла. В полном смысле слова — не фигурально выражаясь — сквозь землю провалилась! Тайная молва немедленно связала это исчезновение с нашествием военных строителей.

И вот здесь начинается одна из самых таинственных историй Верхней Мухалатки, настолько сверхсекретная и мифологическая, что в ту пору о ней вообще, кроме как азбукой глухонемых, не говорили. Просто делали вид, что не знают, не понимают, откуда вдруг вблизи их домишек появился многоэтажный дом-сундук, и почему снуют тяжеленые грузовики и самосвалы туда-сюда, исчезая в соседнем ущелье, доступ к которому неожиданно перекрыли для посторонних. Строительная суета длилась несколько месяцев. А потом вдруг родничок… затух.

Секреты, как известно, существуют для того, чтоб их разгадывать.

Юлиан чертыхался:

— Если это правда, то большего идиотизма придумать нельзя: поставить межконтинентальную ракету на боевое дежурство в таком райском уголке — на Южном берегу Крыма! Что, пустынных мест уже не осталось?

— Юлиан Семенович, так это она вас охраняет от происков ЦРУ!

Итак, легенда сказывает, что в мухалатском ущелье вырыли шахту для баллистической ракеты. А штаб ракетного полка со всеми компьютерными причиндалами расположился в белокаменном «сундуке» — безликой многоэтажке вблизи поселка. Когда строили шахту, наткнулись на подземный ручеек — тот самый, что выходит целебным фонтаном в центре села. Ручеек перерезали, и потому пропал «нарзан мухалатский».

Но надругательство над природой было наказано, подземная речушка все равно взяла свое: просочилась сквозь толщу бетона и стала заливать шахту. Двадцатиметровая сигара ракеты утопала в воде. Что только не делали военные спецы — никакая гидрозащита не помогала. И тогда решили отвести упрямый поток в сторону, в обход шахты, вернуть ручей в прежнее русло.

Не знаю, насколько правдива эта свежеиспеченная легенда (а в Крыму их звездное множество!), но только вскоре вода в родничке забила с прежней силой. И мы с женой, приезжая в гости или по делам к «Семенычу», снова брали с собой бидон для «мухалатского нарзана».

Однажды Юлиан вдруг предложил:

— Борис, а не написать ли вам книгу про Мухалатку? Не просто краеведческий очерк, а что-нибудь наподобие литературного эссе. Дарю название: «Байки деда Дацуна»! Может, даже стилизовать под рассказы этого чудного старика, старожила Мухалатки, который утверждает, что Дацуны принесли славу Японии!

Я слушал «дарителя идеи», улыбался, не зная, что ответить на неожиданное предложение. Потом замямлил дипломатично-обтекаемое:

— Юлиан Семенович, спасибо за щедрый подарок… В принципе… оно конечно, о каждом клочке удивительной крымской земли можно написать….

— Вот и беритесь! Я помогу материалами. Сам настрочил бы, но у меня распланировано все вперед лет на пять-шесть!..

Разговор происходил во время вечернего ритуала поглощения кофе по-итальянски — капуччино, в последний перед ночными писательскими бдениями перерыв. Семенов неожиданно решил посвятить антракт будущей «Песне о вещей Мухалатке» — то бишь «Байкам Дацуна».

— Ведь это же — одно из древнейших поселений в Крыму. Не менее древнее, чем ваш севастопольский Херсонес!

А дальше, как всегда у Юлиана, разворачивалась эпическая картина истории Мухалатки — от времен римских покорителей Тавриды до современных прокураторов — «дорогого Леонида Ильича» и иже с ним.

Когда-то поселком владела княгиня Наталия Загряжская, затем хозяином Мухалатки стал небезызвестный князь Виктор Кочубей. Потомок того самого Василя Кочубея, генерального судьи левобережной Украины, что сообщил Петру I о предательстве гетмана Мазепы.

Виктор Павлович Кочубей был крупным государственным деятелем эпохи Александра I. Дипломат, почетный член Петербургской Академии наук, он становится министром внутренних дел России, а с восшествием на престол Николая I — председателем Государственного совета и премьер-министром.

В конце ХIХ века архитектор Оскар Вегенер, принимавший участие в сооружении летней резиденции Александра ІІІ в Массандре, строит в прибрежной Мухалатке ажурный Белый дворец.

В полукилометре от Нижнего поселка видны стремительные обрывы легендарной скалы Ифигении, которая не раз служила «натурой» для кинематографистов. А буквально рядом с Верхней частью Мухалатки проходит знаменитая Чертова лестница, по-татарски — Шайтан-Мердвень.

Этот проход — один из древнейших горных перевалов через Главную гряду Крымских гор, связывавший Южнобережье с плато и степной частью полуострова. В эпоху Древнего Рима через Шайтан-Мердвень от крепости Харакс пролегла «Виа милитари» — «Военная дорога».

Харакс — крупнейшая фортеция римлян, сооруженная на мысе Ай-Тодор, возле нынешнего Ласточкина гнезда. Там находится главный крымский маяк. Мы с женой бывали у развалин древней крепости, где любила отдыхать в доме маячника наша старинная приятельница, журналистка из Киева, звонкий жизнелюб Ила Злобина. Не раз, глядя на древнюю дорогу, исчезающую в колючих зарослях, говорили: а ведь это «шоссе» ведет кратчайшим путем от Ай-Тодора до нашего Херсонеса (мы жили в Севастополе совсем рядом с заповедником)! Правда, через Чертову лестницу…

Шайтан-Мердвень — крутая тропа в скалах, поросшая терном и можжевельником. Всякий раз в турпоходах, когда доводилось карабкаться по ней, помимо спортивной радости преодоления, подспудно охватывало счастливое чувство близости к славным историческим именам, освятившим эту «лестницу», запрокинутую в небо с помощью горячих, громоздящихся друг на друга валунов.

По Чертовой тропе за столетия прошла целая плеяда знаменитостей, оставив память об этом событии в своих дневниках, письмах, литературных и научных трудах. Одним из первых «раскопал» древнюю дорогу римлян известный естествоиспытатель, академик Российской Академии наук Петр Паллас, немец по происхождению. Этот человек вообще много сделал доброго и полезного для Крыма, прежде всего тем, что создал великолепный этнографический труд о солнечном полуострове. С его книгой познакомился выдающийся русский поэт, воспитатель наследника престола Василий Жуковский. Римская «Виа милитари» весьма заинтересовала маститого сочинителя романтических баллад, и, оказавшись с царской семьей в Крыму, он решил самолично пройти крутой горный путь от Мухалатки до верхнего плато, на отметку 578 метров над уровнем моря.

В 1832 году Шайтан-Мердвень одолел французский путешественник Дюбуа де Монпере, и рассказал о походе западному читателю.

Но еще раньше, до Монпере перевал взяли штурмом Александр Сергеевич Грибоедов и Александр Сергеевич Пушкин. Великий и опальный в ту пору поэт в сопровождении своих друзей, знаменитых братьев Раевских, прошел по древней дороге в сентябре 1820 года.

Он так описал незабываемый подъем:

«По горной лестнице взобрались мы пешком, держась за хвост татарских лошадей наших. Это забавляло меня чрезвычайно и казалось каким-то таинственным обрядом…»

Генерал от кавалерии, герой войны с Наполеоном Николай Николаевич Раевский и его молодой друг Александр Пушкин направлялись в Георгиевский монастырь, что на мысе Фиолент под Севастополем, а далее — в Бахчисарай. Там был ханский Дворец, могилы наложницы Марии и сурового Гирея, там был Фонтан слез…

А потом по Чертовой лестнице поднимались Иван Бунин, Николай Гарин-Михайловский, Леся Украинка, Алексей Толстой, Валерий Брюсов и многие другие известные люди русской культуры.

— Итак, — делово заключает Семенов, — давайте перечислим, кто из знаменитостей «отметился» в Мухалатке — в Нижней, разумеется, потому что в мое «высокогорное» гнездо великие не забирались…

— Кроме одного! — улыбнулся я.

— Не язвите, Борис. «Во первых строках», поначалу надобно умереть…

— Так! Поехали явно не в ту сторону.

— Возвращаемся к книге, к поминальнику знаменитостей, — и он стал загибать пальцы. — Стало быть, имеем: академик Паллас, князь Кочубей, Александр Пушкин, генерал Раевский, Максим Горький, Викентий Вересаев, Николай Бухарин, Елена Стасова, Мария Ульянова, Георгий Димитров, Никита Хрущев, Юрий Гагарин, Леонид Брежнев, Андрей Громыко… Ну, дальше все Политбюро можно перечислять, но не стоит…

Что правда, то правда: в Мухалатке, как и на всем Южном побережье, расположились самые шикарные дворцы высших советских партийно-государственных бонз. В целом на узкой прибрежной полоске полуострова, в этом крымском раю было построено 11 так называемых «госдач», подведомственных 9-му отделу КГБ. Две из них, считавшиеся самыми лучшими, находились в Нижней Мухалатке. Сегодня в поселке расположена летняя резиденция президента Украины…

И тут я сам вспомнил еще одно интереснейшее имя. Недавно, будучи в журналистской командировке в Херсоне, заскочил в Цюрупинск, что находится в устье Днепра. Там есть маленький краеведческий музей с экспозицией, посвященной удивительному человеку, чье имя носит городок на речке Конка, — Александру Дмитриевичу Цюрупе.

В самые трудные для советской власти годы — 1918–1921 — он был наркомом продовольствия. Этот безгранично честный, одержимый коммунистической утопией человек, вечно не ладивший с Лениным, — падал в обморок от голода, распоряжаясь всем съестным, которым располагала Красная Россия! Прочитав пожелтевшие документы в витрине музейчика, я был потрясен, немедленно спроецировав эту непорочную душу на нашу теперешнюю бесстыжую реальность.

Так вот там, в Цюрупинске, молоденькая «служительница истории» обратила мое внимание на то, что Александр Дмитриевич — крымчанин, он родился в 1870 году, в поселке… Мухалатка!

Семенов обалдел от моей информации. Он знал о легендарном наркоме бездну интересных вещей, а то, что, оказывается, они с Цюрупой — «земляки», и в голову не приходило!

— Так есть о чем писать?! — довольно потирая руки и дергая себя за серьгу, приговаривал Юлиан. — Вот и ладненько! Борис, сделаете мне и деду Дацуну подарок!..

Книжка о Мухалатке так и осталась не написанной. Но, может, этой главкой я, хоть на самую малость, замолил свой грех перед тем, кто явно подпадал под рубрику «Знатные люди поселка»!?

Часть 5. Праздник, который всегда с тобой

Мы приступили к съемкам цикла передач о писателе Юлиане Семенове — «Жить в своем времени». Редакция литературно-художественных программ Крымского телевидения многие годы вела рубрику, рассказывающую о знаменитых земляках-литераторах, мастерах искусств. Вот и Юлиан Семенович, официально прописанный на крымской земле, попал в эту когорту «крымчан».

— Мотор!

Пошла запись. Улыбнувшись, подковыриваю интервьюируемого:

— Вы удостоились чести называться «местным автором»!..

Семенов серьезно отвечает:

— Да, я стал «местным» — жителем Крыма, и этим очень горжусь. Крым для меня оказался поразительным краем…

Потом мы сделаем эту фразу эпиграфом к каждой передаче цикла о новой таврической знаменитости. Мы — это я, ведущий и автор сценария, редактор Света Рыжкова, режиссер Римма Шакун.

Наша съемочная группа с утра ввалилась в мухалатское «бунгало» писателя, в тесных его комнатушках начали расставлять камеры, прожектора, подсветки, протягивать кабели, устанавливать микрофоны.

В этой заварухе «нормального сумасшедшего дома ТВ» был единственный человек, который сидел спокойно и, казалось, не имел никакого отношения к происходящему.

Он только спросил:

— Сколько у меня времени?

— Полагаю, не менее получаса.

— Тогда я еще поработаю, — Юлиан Семенович вынул малюсенькую пишущую машинку (она у него во внутреннем кармане куртки помещалась!), сел за стол и, как ни в чем не бывало, продолжал стучать.

Теле-«банда» оккупировала дачу в десять — Семенов уже работал, как обычно, с шести утра. Над головой передавали осветительные приборы и стойки, протягивали под ногами жгуты проводов, а он стучал по клавиатуре, практически не останавливаясь, без раздумий. Менял лист за листом, а заодно и сигареты. Такое впечатление, что печатает по памяти стихи, пожизненно выученные наизусть.

Не знай я его в обычные, не съемочные дни, наверняка закралась бы мысль, что в демонстративном «публичном одиночестве» есть элемент позерства. Но это явно не так, точнее — вовсе не так: Юлиан обладал фантастической силой воли, невероятной способностью сосредоточиться в любой обстановке, мгновенно переключиться с бытовых проблем на увлекательное волшебство сочинительства.

С одной стороны — железная внутренняя дисциплина, он не хотел терять ни минуты жизни, словно чуял, что ее отпущено не так уж много. «Ни дня без строчки» — конечно же, про него. Но с другой стороны — Юлиан никогда не был рабом листа бумаги, ему не приходилось «приковывать» себя к письменному столу. Работа являлась главной радостью его жизни, главным наслаждением и упоением. Все остальное — женщины, лыжи, походы в горы, выпивка, посиделки с друзьями — все это второстепенно, виньетки, без которых в принципе можно обойтись.

Я задаю ему вопрос:

— Вот Виктор Гюго постриг полголовы, сбрил полбороды и выбросил ножницы в окно — таким образом запер себя дома, чтоб закончить роман. С вами подобные акты «самоистязания» случаются?

Он усмехнулся:

— Это совершенно исключено. Во-первых, сбривать нечего. А во-вторых, мой мазохизм — обратного свойства: заставить себя не писать.

Воистину, Семенов был счастливейшим трудоголиком!

Завершая одну из наших телевизионных бесед (тогда он только-только прилетел из Никарагуа), писатель сказал:

— И каждый раз во время всех моих путешествий я мечтаю об одном: поскорее вернуться к себе в деревню, в Мухалатку. День — выспаться, второй день — побродить по горам, третий — открыть пишущую машинку, вставить лист бумаги — и начать работать!

И разгоралось головокружительное, тихое и радостное безумие сочинительства. Рождался мир, в котором писатель был Богом, Титаном и Дьяволом. Мир придумок и реальных фактов, настолько сплавленных друг с другом, что сам автор с трудом отличал, где документ, а где его собственный домысел.

У него была феноменальная, фотографическая память. Однажды, вытащив из каретки очередной отпечатанный листок, он протянул его мне, попросив «быстренько вычитать», особенно знаки препинания. Юлиан знал за собой «грех»: страшно перебарщивал с тире, порой неоправданно заменяя «многозначительной» черточкой «пошлые» запятые.

Смотрю, чуть не на четверть страницы цитата… из Ленина, со ссылкой на номер тома, страницу.

На всякий случай окинул взглядом комнату: в ней практически не было книг. А уж собрания сочинений «вождя мирового пролетариата» и подавно. Я знал, что вся библиотека и справочная литература у Юлиана в Москве, в квартире по улице Серожоглова 2, где однажды довелось побывать. Выходит, и этот абзац он настучал по памяти?

— Юлиан Семенович, тут цитата — надо бы сверить.

— С ней все в порядке — я перед отъездом в деревню выудил фразу из тома переписки.

И это правда: цитату можно было не сверять, раз Семенов ее «сфотографировал» своей нечеловеческой памятью!

Он штудировал, перелопачивал огромное количество материалов прежде, чем засесть за машинку и безостановочно, «наизусть» списывать на бумагу то, что до мельчайших подробностей, до витиевато расставленных слов на время хранил в голове.

При всем «разгуле» фантазии, Юлиан поражал порой прямо-таки бухгалтерской дотошностью. Впрочем, ощутимая вещность детали, невыдуманная историческая точность, вероятнее всего, являлись для него вдохновенным раздражителем, своеобразным писательским допингом. Какой нынешний детективщик будет напрягать себя, например, поиском истинного номера телефона рейхсканцелярии Гитлера? А Семенов не засел за письменный стол, пока с невероятными сложностями не раздобыл этот номер, как, кстати, и прямые телефоны Геббельса, Бормана, Гиммлера. Он скрупулезно изучал семейные истории фашистских бонз, их амурные приключения, мелкие слабости, азартные пристрастия, накапливая «фактаж», единственно способный превратить мир писательской фантазии в чуть ли не кинохроникерскую правду.

Юлиан Семенов любил повторять: «Культура — это то, что остается после того, как мы забудем все, что учили». Он был человеком высочайшей культуры, невероятной начитанности и образованности. Кругозор его познаний и интересов поражал: Рафаэль и Нико Пиросманашвили, Данте и Рильке, секреты тибетской медицины и теорема Ферми, рок-музыка и концерты опального в ту пору Ростроповича, история испанской инквизиции и дворцовый церемониал китайских императоров, загадки морских пиратов, учение академика Вернадского про ноосферу Земли, тайна свитков Мертвого моря, судьба Байкала…

При жизни Семенова отношение к нему рафинированной критики и литературных снобов было, мягко говоря, высокомерным. В принципе, детектив, как жанр беллетристики, не очень-то и признавался ими. Сегодня, когда «чес» госпожи Марининой и иже с ней заполонил книжные прилавки и библиотечные полки, когда смотришь фильмы, где не пахнет ни характерами, ни логикой поступков, ни серьезной психологией, ни элементарной писательской культурой, — понимаешь, что детективы Семенова — настоящий кладезь ума, литературного вкуса, энциклопедических знаний, элегантности стиля, документальной достоверности и вдохновенного полета фантазии. Да он просто Лев Толстой детективного жанра по сравнению с новомодными авторами!

А у него на самом деле был высокий писательский дар: и психолога, и портретиста, и знатока быта, и мастера авантюрного сюжета, наконец, утонченного стилиста. Слог раннего Семенова прозрачен и классически точен, как лермонтовская «Тамань». Его первые северные рассказы, мало знакомые читателю, — тому ярчайшее свидетельство.

Сочинением детективов он увлекся очень рано — лет в восемнадцать. До конца дней любимейшей книгой Юлиана оставался роман Алексея Толстого «Гиперболоид инженера Гарина». Екатерина Сергеевна вспоминает, что перед смертью он просил почитать вслух что-нибудь из Пушкина или… «Гиперболоид».

Семенов всегда вступал в «драку», когда кто-то начинал делить литераторов и вообще литературу на «высокую» и «низкую». Как в музыке — на «легкую» и «серьезную». Однажды в полемическом запале прочитал перед камерой целый «Краткий курс истории детектива».

— Кто родоначальник нашего жанра на Западе? Эдгар По — выдающийся писатель-психолог и гениальный американский поэт! Ему принадлежит одно из самых знаменитых стихотворений мировой лирики — «Ворон», и одновременно — эталонный детектив «Убийство на улице Морг». Или возьмем легендарного Александра Дюма. Разве его романы — не детективы? С другой стороны, классик жанра Конан Дойл породил не только Шерлока Холмса, но и великолепные поэтические циклы. А в русской литературе? Великий Федор Достоевский и есть главный «детективщик» отечественной литературы! Что такое его «Братья Карамазовы», «Преступление и наказание» как не самые настоящие психологические детективы?!..

А ведь, по сути, он прав. То, что мы называем «детективом», родилось под пером выдающихся писателей. И зачинатель жанра, пожалуй, даже не Эдгар По со своим шевалье Дюпеном, расследующим убийства на улице Морг, а гениальный немецкий романтик, прозаик, художник-живописец и композитор Теодор Амадей Гофман, сочинивший фантастическую сказку «Крошка Цахес» и очаровательную оперу «Ундина». Это он, задолго до Агаты Кристи, придумал первую женщину-сыщика — мадмуазель Скюдери, которая охотится за страшным убийцей-маньяком, терроризирующим Париж. В том же ряду стоят и авантюрные романы француза Эжена Сю «Агасфер», «Вечный жид», наконец — «Парижские тайны». Под явным влиянием последнего сочинения в середине XIX века беллетрист Всеволод Крестовский написал свои «Петербургские трущобы», пожалуй, первый удачный детективно-приключенческий роман в русской литературе. Недавно его вполне прилично экранизировали, дав телесериалу название «Петербургские тайны».

В начале ХХ столетия поэт-модернист Михаил Кузмин, один из оригинальнейших стихотворцев «серебряного века», даже сочинил рифмованную балладу-детектив «Лазарь»! До революции в России модны были истории русского сыщика Путилина и полицейско-уголовные репортажи Гиляровского.

К сожалению, после «Гиперболоида инженера Гарина» Алексея Толстого ничего знаменательного в области детективного жанра советская литература не породила. Ну, может, кроме знаменитой приключенческой ленты немого кино «Красные дьяволята» и «Сумки дипкурьера» выдающегося режиссера Александра Довженко. Отменно работал в детективном жанре украинский писатель-эмигрант Владимир Винниченко, но его книги, естественно, никто не читал в Союзе.

В то же время в зарубежной литературе традиции Конан Дойла, Гильберта Честертона и Эмиля Габорио успешно продолжали Агата Кристи, Рэкс Стаут, американец Дешил Хэммет, создатель первых триллеров, потом француз Жорж Сименон и японец Мацумото Сэйте. С мастером из Страны восходящего солнца в психологический детектив вошли социально-политические мотивы.

В СССР самым знаменитым творением популярного в народе жанра стал послевоенный кинобоевик «Подвиг разведчика», снятый на Киевской студии режиссером Борисом Барнетом в 1947 году с незабываемым Павлом Кадочниковым в главной роли. Наивный, помпезно-героический фильм с ужасающе глупыми немцами и дубовыми, всепобеждающими советскими патриотами, похожими на тот самый «славянский шкаф», который из пароля разведчика Алексея Федотова (он же Генрих Эккерт) давно превратился для советских людей в веселую анекдотическую присказку.

Были, конечно, в послевоенные годы и неплохие детективные повести, как, например, «Дипломатическая тайна» Льва Никулина или «Испытательный срок» Павла Нилина. Пользовались популярностью приключенческие романы Аркадия Адамова. Но лишь после смерти Сталина появилось первое серьезное произведение, где отрицательные персонажи выглядели не круглыми дураками, а достойными противниками, где русский разведчик представал не в виде ходульной схемы, а личностью, с тонким нутром, человеческими чувствами и даже «неправильной» любовью.

Я имею в виду детектив Юрия Дольд-Михайлика «И один в поле воин». Роман зачитывали до дыр, вскоре переписали его для сцены. Пьеса вошла в репертуар многих коллективов. (Между прочим, в конце пятидесятых в Днепропетровском театре имени Горького, которым руководил тогда замечательный режиссер, народный артист УССР Илья Григорьевич Кобринский, мне довелось играть в спектакле «И один в поле воин». Помню приезд на премьеру автора — Юрия Петровича Дольд-Михайлика).

Потом вышла на экраны очень приличная киноверсия романа Вадима Кожевникова «Щит и меч» со Станиславом Любшиным и Олегом Янковским — фильм, где борьба советской агентурной сети в гитлеровской Германии предстала перед зрителем не только своей романтической стороной, но и как тяжелейший, изматывающий, полный интеллектуального и нравственного напряжения повседневный труд.

Пожалуй, именно эта лента режиссера Владимира Басова стала своеобразным прологом культового сериала советского кинематографа — «Семнадцати мгновений весны» Юлиана Семенова и Татьяны Лиозновой.

В конце шестидесятых в русской беллетристике наступила в полном смысле слова «эпоха Семенова», который привнес в приключенческую литературу не только высокий интеллект и покоряющую реалистичность, но и большую политику, приоткрыл такие завесы недавней «секретности», от которых захватывало дух.

Писатель Юлиан Семенов стал основателем нового направления в литературе — жанра политического детектива.

Одна из передач цикла о Семенове была посвящена теме «Крым в жизни писателя».

Предлагаю распечатку целого монолога, произнесенного Юлианом Семеновичем в тот телевизионный вечер.

«Коллеги из Крымского телевидения попросили рассказать о том, что для меня значит Крым. Я начну с любимого моего Хемингуэя. Чем гениален Хемингуэй? Тем, что у него фразы литые, они весят, они тяжелые, мысль поразительная пронзает его предложения. Вот, смотрите: «Праздник, который всегда с тобой». Как здорово сказано! Так вот для меня Крым — праздник, который всегда со мной!

Борис Эскин весело называет меня «местным писателем». Для меня это весьма лестно, горжусь этим. Готов говорить о солнечной Тавриде без конца. Но разговор о Крыме в писательской судьбе, безусловно, надо начинать не с меня.

Если посмотреть историю отечественной культуры, то отсчет роли Крыма в истории нашей словесности идет, конечно же, с Александра Сергеевича Пушкина. Крым и Пушкин — это особая тема, много исследованная, и все же не до конца. Крым и великий поляк Адам Мицкевич, Крым и Леся Украинка, Крым и Лев Толстой, Крым и Чехов. Крым и Максим Горький, Куприн, Бунин, Телешов, Максимилиан Волошин, Самуил Яковлевич Маршак, Константин Паустовский, Владимир Луговской, Мариэтта Шагинян… Поразительная плеяда литераторов, чья жизнь и творческая судьба освящена солнечной Тавридой!

Если же говорить о том, как и каким образом моя судьба оказалась связанной с Крымом, то я должен начать рассказ с 1958 года. Когда, будучи корреспондентом «Огонька», оказался в командировке в Одессе, зимой, а оттуда на теплоходе в качку, в шквал — это было прекрасно! — пришел в Ялту. Собирался здесь поработать, но неожиданно вызвали телеграммой в Москву. Надо было улетать в Китайскую Народную Республику, кстати, вместе с замечательной детской писательницей Натальей Кончаловской, моей будущей тещей.

Но с тех пор, с 1958 года для меня Крым стал полем работы. Благословенным полем работы. В то время как зимние, осенние и весенние месяцы уходили на поездки по Родине, полеты на Северный полюс, к пограничникам нашим на Тянь-Шань, на Дальний Восток, — но летом, когда я приезжал сюда, еще не живя здесь постоянно, какая-то магия подвигала меня к столу, и писалось совершенно невероятно, писалось просто неудержимо!»

— Да, Крым — это праздник, который всегда с тобой, — раскручивал свой монолог Семенов, — Никогда не забуду прекрасного поэтического вечера, устроенного в Коктебеле в далекие 60-е годы. Я присутствовал тогда на захватывающем турнире поэтов! (К слову, придумал и начал проводить эти коктебельские поэтические турниры еще в 1923 году мэтр русского стихосложения, царственный Валерий Брюсов, который специально по этому случаю написал стихотворение «Соломон». — Б.Э.) Выступали с чтением стихов блистательные Максим Рыльский, Самуил Маршак, Кайсын Кулиев, Николай Асеев, совсем еще молодой Роберт Рождественский…

С последним Юлиана Семенова связывала особенно крепкая дружба. Не случайно именно «Робика» «Юлик» попросил написать тексты песен к телесериалу «Семнадцать мгновений весны».

И Рождественский, чья волевая поэзия, близкая по духу к Маяковскому, совершенно не вязалась с обликом долговязого заикающегося губошлепа с огромными женскими глазищами — буквально за ночь сочинил строки, ставшие поэтическим знаком прославленного семеновского фильма:

Не думай о секундах свысока.

Настанет время — сам поймешь, наверное:

Свистят они, как пули у виска –

Мгновения, мгновения, мгновения…

Мгновения спрессованы в года,

Мгновения спрессованы в столетия.

И я не понимаю иногда,

Где первое мгновенье, где последнее…

Стихи Роберта Рождественского, положенные на музыку Микаэлом Таривердиевым, — о мгновениях и о далекой Родине («Я прошу, хоть ненадолго, боль моя…») — эти песни сериала станут всенародно любимыми и просто классическими, продолжая жить в сердцах новых и новых поколений.

— Однажды мне попалась на глаза хорошая книжица — «Легенды Крыма», — рассказывал телезрителям Семенов. — Кстати, предисловие к сборнику написал незабвенный Максим Рыльский, благословил труд собирателей. А это действительно важнейшая работа. Посудите сами, сколько легенд и мифов связано с древней землей полуострова! В первую очередь, одно из самых знаменитых греческих сказаний — об Ифигении в Тавриде. Ведь, по существу, благодаря именно этой легенде Крым больше двух тысячелетий известен всему цивилизованному миру! Каково?!

А ведь он не преувеличивал. Все, кто когда-либо прикасался к гомеровским поэмам «Илиада» и «Одиссея», сотни поколений в разных странах, даже толком не ведая, где эта Таврида, знают историю царя Агамемнона и его дочери Ифигении.

Отец отдал Ифигению на закланье, принеся в жертву богине охоты Артемиде (Диане), чтобы под ее покровительством начать поход на Трою. Но богиня на жертвеннике заменила девушку ланью, а Ифигению перенесла на облаке из Эллады в Тавриду, и сделала своей жрицей в храме на вершине скалы.

— Мне рассказывал замечательный музыковед и литератор Игнат Федорович Бэлза, что на сюжет Ифигении в Тавриде написано, как минимум, полсотни трагедий и более 70 опер, среди которых, конечно же, самая известная — Глюка. Вслед за великими греками Эсхилом, Софоклом и Еврипидом, к древней легенде «приложили руки» римляне Лукреций и Овидий, потом во Франции — Жан Расин, в Германии — Иоганн Гете, у нас — Пушкин и Леся Украинка. Точно не подсчитано, но произведений живописи и скульптуры на эту тему насчитывается не менее сотни: Ван Дейк, Пьетро де Кортони, Валентин Серов…

У нашего российского гения (кстати, сына музыкального титана — композитора Александра Серова) жрица храма богини Дианы, печально сгорбившись, сидит спиной к зрителю у берега моря, в белом, легком хитоне. В темно-синих сумерках проступает, как Рок, давящая гора с храмом на макушке. Весь колорит картины, ее щемящее индиго, эта пустыня воды и беспросветного неба по-гомеровски трагичны…

— Но, простите, я отвлекся, — спохватывается мой телесобеседник. Стало быть, речь о легендах Крыма. А это, если брать греческий период, — еще и героиня Херсонеса Гикия, и царь Митридат, и Геракл и так далее. А сколько народных сказаний появилось в позднейшие века: про гурзуфскую Медведь-гору и Бахчисарайский фонтан, про симеизские скалы Монах, Дива и Кошка, рядом с которыми теперь живу, про Орлиный залет и таинственные пещеры Чатыр-Дага. Словом, эти сказания еще собирать и собирать!

А вот недавно я услышал — то ли быль, то ли все же легенду, о церквушке — той, что недалеко от Мухалатки, на мысе над Форосом. В печатных источниках мне доводилось читать иную версию возникновения этого очаровательного, прямо-таки кукольного храма. Согласно официальным данным, церквушка поставлена в честь чудесного спасения царя Александра III. Известный факт: когда в октябре 1888 года, после отдыха в Крыму император возвращался в Петербург, на станции Борки произошла авария: поезд сошел с рельсов, были погибшие и раненые. Но Александр не получил даже царапины! По этому случаю крымские верноподданные во главе с губернатором написали царю письмо с нижайшей просьбой, чтоб тот «повелел соизволить соорудить в честь чудесного спасения церковь Воскресения Христова».

Но у моих старушек из Мухалатки совсем иная легенда. На мой взгляд, куда более романтичная. Они рассказывают, что однажды красавица-дочь крымского купца-богатея ехала в пролетке из Севастополя на Ялту. И вдруг лошади чего-то испугались, и ошалело понеслись по крутым поворотам опасной дороги вниз. Девушка кричала от страха, пыталась остановить гнедых, но все тщетно. Вот-вот свалится в пропасть. И вдруг кони остановились, как вкопанные, в метре от обрыва, на крохотном пятачке, венчающем отвесную гору над Форосом. Девушка осталась жива. В честь чуда спасения дочери купец решил поставить на пятачке церковь.

Но дело не в разночтениях. Это как раз прекрасно. Грустно другое. Великолепное архитектурное строение, воздушное и соразмерное, ныне заброшенно, запущенно, медленно разваливается…

(Церквушку эту вскоре начали реставрировать — почти сразу же со строительством у Байдарских ворот «Шалаша» — ресторана в горах, ставшего новой крымской достопримечательностью. Остряки успели окрестить чудную шашлычную и чебуречную по-советски — «Шалаш ленинский».)

А Семенов продолжал говорить о Крыме, с упоением, увлекаясь и нередко уводя телезрителей далеко в сторону от столбовой темы. Собственно, в этом был весь Юлиан со своей обворожительной манерой наворачивать уйму «лирических отступлений» одно на другое, с апартами, которые нередко разрастались до многостраничных монологов. Но примечательно, что его цепкий ум никогда не упускал из виду того, что на языке театра называют «сквозным действием»: покружив по словесным завитушкам коринфских капителей, он непременно возвращался к исходной точке рассказа, победоносно изрекая любимое «Итак, стало быть…»

— Я много хожу по крымским тропам, — продолжал Юлиан, — вышагиваю свои целебные километры. Точнее так: бегаю «трусцой». И не замечаю усталости, потому что вокруг — удивительные пейзажи, каждый новый поворот тропинки — новое живописное полотно, нарисованное волшебницей Природой. А эти причудливые скалы! А роднички и даже водопады, где — в засушливом Крыму! Я вам скажу так: мне доводилось видеть великую канадскую Ниагару, африканский водопад Виктория, Игуасу в Южной Америке, — но ничего очаровательнее и трогательнее, чем Учан-Су над Ялтой не знаю…

В общем, увлекся мой телевизионный собеседник так, что пришлось мягко выруливать лимузин восторгов в оговоренное сценарием направление. Юлиан намек понял, и аккуратно «спланировал»:

— Но считать, что только божественный климат и красота Крыма заражает творчеством — наверно, это не совсем правильно. Есть тут какая-то мистическая энергетика, какая-то магия, какая-то тайна — в этих четырех буквах, объединенных не в географическое, а в особое, мистическое понятие — КРЫМ. Не случайно, поселиться здесь стремились многие писатели. Некоторые жили и работали в Тавриде годами: кроме Чехова, Леси Украинки и Горького — Михайло Коцюбинский, Гарин-Михайловский, Короленко, Куприн, Степан Скиталец, Сергеев-Ценский, Тренев, Павленко… А иные и похоронены в Крыму — например, Максимилиан Волошин, Александр Грин, недавно ушедший от нас, блистательный Алексей Каплер…

Я помню, как Маршак мечтал поселиться здесь постоянно. К сожалению, в ту пору нужно было собрать очень много бумажек, получить много разрешений, согласований. Ему не удалось осесть на полуострове, возможно, потому и ушел из жизни раньше, чем нужно… И Максим Рыльский подумывал обосноваться в Крыму, хотя всегда говорил, «что прикипел сердцем к Днепру»…

Мне, тоже припоминаются некоторые выдающиеся люди русской культуры, которые мечтали провести остаток своих дней на солнечном полуострове, но не сумели перешибить совковые законоположения. Времена, когда туберкулезник Антон Павлович Чехов мог свободно, без взяток председателю исполкома и начальнику милиции, построить себе дачу над Ялтой, канули в небытие. И то, что дозволено какому-нибудь маразматику из Политбюро, оказалось недоступным, например, Константину Паустовскому, воистину помазаннику российской словесности.

… Это было в начале 60-х. Константин Георгиевич, живой классик лирической прозы, автор «Золотой розы», «Колхиды» и «Черного моря», только что завершивший публикацию грандиозной эпопеи «Повесть о жизни», безумно влюбленный в Херсонес, приехал в Севастополь для переговоров с местными властями о разрешении построить вблизи археологических раскопок маленький домик. Даже проект готовый привез — красивого, великолепно вписывавшегося в ландшафт, небольшого, стилизованного под древнюю Грецию строения. В отличие, кстати, от случайных халуп сотрудников музея и просто посторонних людей, проживавших в Херсонесе.

Не забуду встречу с Константином Георгиевичем в просторном номере гостиницы «Украина» на площади Ушакова. (Гостиница это только-только вступила в строй, и, к слову, соавтором по интерьерам была моя жена Ольга, тогда еще «архитектор Кольцова».)

Паустовскому шел седьмой десяток, и нам, молодым севастопольским литераторам, он казался жутко старым, больным и уставшим от жизни. Впрочем, когда Константин Георгиевич заговаривал о будущем переселении на херсонесский брег, глаза его загорались молодым заревом.

— Все! Начинаю новую жизнь. Спустя полвека возвращаюсь к Черному морю, буду сидеть на седых валунах у прибоя и слушать голоса далеких тысячелетий…

«Прекрасна эта земля, омытая одним из самых праздничных морей земного шара», — писал Паустовский в очерке «Воспоминания о Крыме».

Ему не пришлось осуществить свою мечту. Больше двух лет шла бюрократическая волокита, но «советский Бунин» так и не обрел клочок земли у любимого теплого моря, которое воспел в своих романтических повестях и рассказах. Паустовского не стало спустя несколько лет после нашей встречи в Севастополе…

Впрочем, и другие знаменитости терпели фиаско в попытках укорениться на земле Тавриды, сменившей после киммерийцев, скифов и греков многих хозяев: татарских ханов, потемкинских вельмож, белогвардейских офицеров, красных комиссаров, наконец — непрошибаемых брежневских бюрократов. Как-то сверхмодный в ту пору художник Илья Глазунов — нынешний маститый академик живописи, бунтарь эпохи хрущевской «оттепели», ставший вполне лояльным царедворцем, — тоже воспылал желанием построить себе дачу на Херсонесе. Было это в 1982 году — дату напомнил автограф художника в альбоме, который он подарил тогда нам с женой.

Глазунов даже нашумевшую свою выставку привез в Севастополь из Москвы — в полном, скандальном объеме, а в знак благодарности за будущую «услугу» готов был подарить местному музею несколько прекрасных холстов. Но — не сговорились. То ли взятка была маловата, то ли еще по каким-то причинам. Только и Глазунову, как до него Паустовскому, оказалось не по силам соперничество с секретарями ЦК и совминовскими чинами.

Однако перенесемся к временам более поздним, когда забрезжила новая, на этот раз «горбачевская оттепель», получившая название «перестройка». Год 1987-й, цикл телепередач «Встречи с писателем Юлианом Семеновым». Мой визави продолжает размышлять о Крыме.

— Вообще, здесь непочатый край работы. Так много хочется сделать. Просто необходимо сделать. Я не говорю уже о Севастополе, этом поразительном городе, который известен каждому в мире. Все ли мы сделали для того, чтоб отдать дань героическим защитникам Севастополя? Нет, не все. У нас еще есть возможности, особенно у молодежи, продолжить поиск героев, детей героев. Восстановить истину. А Симферополь? Разве он отработан как исторический центр, один из интереснейших исторических центров Советского Союза? Его роль в борьбе России за укрепление южных границ, роль в гражданской войне и Отечественной? Конечно же, нет.

Или, например, музей в Ливадии. Бывший царский дворец на Южном берегу, где в сорок пятом состоялась встреча Большой тройки: Сталин, Рузвельт, Черчилль. Я высказал идею сделать здание музеем «Восток-Запад». Там можно будет проводить ежегодные семинары — именно в феврале, когда проходила историческая Ялтинская конференции, а, может быть, в мае — в День Победы над фашизмом, нашей совместной победы — антигитлеровской коалиции…

Или вот позвонила мне из Судака музейный работник: «Есть интересные коллекции, их нужно спасти, нужно экспозицию сделать!..»

Когда Семенов вдохновенно и с огромным знанием дела размышлял о проблемах музейных, невольно думалось: «Этот бурный вулкан, по существу, в душе тихий копуша-архивариус!» Он и сам не раз признавался, что нет ничего более сладостного и упоительного, чем часы, проведенные в тиши архивных полок и музейных запасников.

— А Ялта! Вот чудесный журналист, к сожалению, покойный Иван Щедров вынашивал мечту, чтоб дом выдающегося армянского композитора Александра Спендиарова сделать музеем и концертным залом, где бы лучшие музыканты из Советского Союза, Европы, всего мира давали свои концерты. Я уже говорил с ялтинским мэром, вышел на Министерство культуры в Киеве…

«Местный житель» самым активным образом вкрутился в культурную жизнь области, а от такой фигуры, как Семенов, крымскому начальству не так-то легко было отмахнуться.

Через год, в новом цикле передач, посвященном общественной деятельности Юлиана Семенова, он расскажет о своих встречах с потомками Федора Ивановича Шаляпина — в связи с идеей переноса останков великого певца в Россию. И вспомнит попутно, что все же плохо отмечены места пребывания Шаляпина в Крыму. Прославленный бас любил отдыхать с женой и детьми на Южном берегу, в Форосе, в доме, принадлежавшем их родственнице Терезе Ушаковой. Туда нередко заглядывал и Максим Горький, ставший, к слову, крестным отцом одной из дочерей Шаляпина от второго брака — Марины.

— Я встречался недавно с Мариной Федоровной в Риме. Она помнит эту замечательную дачу, мечтает побывать в Форосе. И что ж она увидит? Заросший бурьяном фундамент и обшарпанную лестницу ведущую к пепелищу?!

(В это время Раиса Горбачева строила рядом с Мухалаткой — в том же Форосе дворец, с которым по нуворишской роскоши никаким царским Ливадиям не сравниться! Ту самую приснопамятную «дачу», где через четыре года первый Президент России окажется пленником ГКЧПистов.)

Юлиан продолжал говорить о шаляпинском Крыме, а мне вспомнилась недавняя поездка с ним и его друзьями-охотниками на «рафике» известного винодела из «Массандры» в знаменитый «Грот Шаляпина», в бывшие владения «винокура России № 1» князя Голицына.

Лев Сергеевич Голицын, представитель старинного и знатного российского рода, в 1878 году приобрел дикое урочище «Парадиз» («Рай») в восточном Крыму, в нескольких километрах от Судака, и там высадил для селекционной работы около 500 сортов винограда.

Князь Голицын был первым серьезным виноделом солнечного полуострова, который заложил в Крыму виноиндустрию, создал заводы и винные подвалы, прославился своим замечательным сухим шампанским (брют) «Новый свет».

В гроте, куда мы направлялись, «князь-виночерпий» хранил сотни тысяч бутылок уникальных вин. А «Гротом Шаляпина» прозвали это потрясающе красивое место потому, что однажды Федор Иванович устроил здесь импровизированный концерт для друзей. Он стоял посреди высоченной пещеры с бокалом великолепного голицынского шампанского и пел свои любимые русские народные песни. Легенда утверждает, что во время исполнения «Дубинушки» от сверхмощного голоса певца бокал в его руке треснул.

Зная это предание, Юлиан, уже изрядно отпробовавший новосветского шампанского из старых голицынских подвалов, решил повторить опыт Федора Ивановича. Подняв бокал, вдруг на предельной громкости затянул «Эх, ухнем…», пытаясь своим далеко не оперным тенорком сымитировать шаляпинский бас. Получилось все так комично, что от нашего хохота чуть не рухнули своды видавшей виды пещеры. Бокал, правда, так и не раскололся. И Юлиан с трагической миной опустошил его, а затем грохнул о землю.

Об эпизоде этом он, естественно, телезрителям не поведал. Но продолжал с упоением говорить о Крыме — о празднике, «который всегда с тобой», о том, как еще много нужно сделать краеведам, писателям, художникам, творящим на древней земле Киммерии, но главным образом — общественности и руководству области.

— Или — Коктебель! Есть монография об этом удивительном городке? А ведь в Коктебеле, начиная с конца 20-х годов, были практически все выдающиеся советские писатели, художники, композиторы, музыканты. Конечно, в первую очередь разговор о Максимилиане Волошине, человеке, невероятной эрудиции и внутренней свободы. Но вообще, кто только не бывал в Коктебеле! Марина Цветаева со своим Эфроном, замечательный художник Богаевский, великий хореограф Игорь Моисеев, фантастический летчик Арцеулов.

В Коктебеле жил выдающийся советский авиаконструктор, академик Александр Александрович Микулин. У него был дом на взморье, огромная такая веранда, он выходил на нее, весь какой-то неземной, космический, с бритой головой — римлянин да и только! Микулин любил вспоминать своих учителей — а это поразительные русские ученые киевской школы и москвичи, конечно. Он много мне рассказывал о Туполеве, об Ильюшине, об Отто Юльевиче Шмидте, Валерии Чкалове… Если осесть в Коктебеле и, не торопясь, собрать книгу воспоминаний, записок, это будет поразительная вещь. Это будет бестселлер!..

— Вернемся к бестселлерам Юлиана Семенова. Какие из ваших романов написаны здесь?

— Итак, стало быть… Если посмотреть, что же я успел сделать в Крыму, получается внушительный список. «ТАСС уполномочен заявить…», «Приказано выжить», «Версия», «Экспансия-1», «Экспансия-2», «Экспансия-3». Вернувшись из Лондона, где мы с бароном Фальц-Фейном были на распродаже русских ценностей, я отложил всю работу и вот буквально в этом месяце написал повесть «Аукцион», она идет с 8-го номера журнала «Дружба народов» у Сергея Баруздина. Практически, я там поменял фамилию барона Фальц-Фейна на князя Ростопчина, а все остальное — это стенограмма того, что было на самом деле. Это не вымысел.

А потом, когда приехал в Мухалатку режиссер, с которым сделали много картин, заслуженный деятель искусств Анатолий Боровский, я ему передал сценарий. Могу сказать, что роль князя Ростопчина — барона Эдуарда Фальц-Фейна — будет играть народный артист СССР Владимир Стржельчик из Ленинградского БДТ…

(Об интереснейшей личности — Эдуарде Александровиче Фальц-Фейне, бароне из княжества Лихтенштейн, разговор ниже. Одно могу сказать: никакого внешнего сходства между худощавым, подтянутым бароном и круглолицым, давно раздобревшим, замечательным актером Стржельчиком, не было и в помине!)

— А вот еще интересная информация для крымских телезрителей, — загадочно говорит Юлиан. — По линии Советского фонда культуры, отсюда нам предстоит начать увлекательный поиск… В 1918 году в белогвардейском Крыму, конкретно — в Севастополе — появился след чемодана с рукописями Федора Михайловича Достоевского. Потом этот след коротко мелькнул в Грузии во времена меньшевистского правления — в 23-м году. Потом что-то забрезжило в Париже, и сейчас патриоты русской культуры ведут свой поиск во Франции и в Лондоне. Понимаете, речь идет о бесценном достоянии не только России, но всего цивилизованного человечества — целый чемодан исчезнувших рукописей великого Федора Достоевского! Если что-то получится, это тема для романа, для многосерийного фильма, для пьесы, может быть…

Между прочим, очень характерно для Юлиана: сотворить в реальной жизни то, что станет потом сюжетом его очередной книги!

Конечно, светозарная Таврида была для Семенова тем же, чем для многих писателей подмосковное Переделкино или ленинградское Комарово.

Именно здесь, в Крыму, летом 1965 года, греясь на теплой зеленой галечке божественного коктебельского пляжа, «король детектива» Юлиан Семенов придумал своего Исаева-Штирлица — образ разведчика, который пройдет через многие и многие произведения писателя и покорит миллионы сердец.

Часть 6. Штирлиц — это Семенов

«Придумал» — конечно же, верно, но только отчасти. Точнее будет сказать: вырастил из реальных биографий и реальных деяний целого ряда выдающихся советских разведчиков, живых и мертвых.

— Что такое Штирлиц для меня? — говорил Юлиан Семенович в одной из телепередач. — Это возможность рассмотреть какой-то новый период мировой истории, поразмышлять о позиции нашей Родины и позиции противоборствующих нам сил. И, конечно же, это — собирательный образ…

В семеновском Штирлице, который и «Владимиров», и «Исаев», и «Бользен», и «доктор Бруни», и «Юстас», и «Юргенс», — черты многих советских разведчиков: Рихарда Зорге, Вильяма Фишера (Абеля), Льва Маневича, Яна Берзиня, Николая Кузнецова, Ивана Колоса, Джорджа Блейка, Леопольда Треппера, Януша Радзивилла, Кима Филби, Гордона Лонсдейла, Шандора Радо. С последним, одним из немногих оставшихся в живых маститых резидентов советской разведки за рубежом, Юлиан был не только знаком, но и дружил долгие годы. Радо, венгр по национальности, в годы второй мировой войны руководил советской агентурной сетью в Швейцарии.

«Юлиан Семенов, — писал прославленный разведчик, — не только художник, но и политик, историк, социолог, психолог, педагог. Который учит читателя всему, что понял и знает сам, в чем непоколебимо и выстраданно убежден».

Последний роман, где появляется Штирлиц — «Отчаяние», посвящен светлой памяти Шандора Радо, работавшего под агентурной кличкой «Дора».

В числе живых прообразов своего Исаева Юлиан Семенович назвал однажды фамилию «Черняк». Вероятнее всего, это псевдоним до сих пор не рассекреченного агента. Разведчик милостью божьей, Ян Петрович Черняк 11 лет, начиная с довоенной поры, руководил агентурной группой ГРУ (Главного разведывательного управления), действовавшей в Берлине.

(К слову, примечательный факт: в тридцатые годы многие хорошо законспирированные, крупные советские шпионы в Германии были евреями! Бертольд Ильк, венгерский еврей, возглавлял столичную резидентуру. Его помощник — Мориц Вайнштейн. Их перед самой войной сменили Борис Берман и Абрам Израилович).

Черняк еще в середине 20-х сколотил разведгруппу «Крона», в которую входило более тридцати немцев. Эти люди занимали достаточно ответственные посты в силовых ведомствах рейха, а также в военно-промышленном комплексе. Благодаря своим помощникам, Черняк передал в Центр огромное количество важнейшей информации. И вот что удивительно: ни один из членов его группы не провалился, не был раскрыт противником. Спустя много лет, в правление Ельцина, Яну Черняку присвоили звание Героя России.

Но, пожалуй, наиболее ценными при создании образа Отто фон Штирлица стали для Юлиана Семенова сведения, только-только слегка приоткрытые, о деятельности советского агента в Берлине по кличке «Брайтенбах». «Юлик» получил эти материалы от своих друзей-чекистов, явно не без согласия всесильного Председателя КГБ Юрия Владимировича Андропова.

В одной из наших бесед он похвастался, понятное дело, с оговоркой — «Не для вражеских ушей!»:

— Когда я взглянул на досье «Брайтенбаха», сразу понял — это мой Штирлиц, это — он!

Хотя, как теперь известно, к периоду «зимне-весенних мгновений» сорок пятого года, составивших время действия романа Семенова, гауптштурмфюрера СС Вилли Лемана — таково настоящее имя советского агента — уже не было в живых.

Чистокровный ариец, Вилли в семнадцать лет пошел добровольцем на флот и отслужил на боевых кораблях почти десятилетие. В 1911 году, демобилизовавшись, поступил в прусскую криминальную полицию, стал офицером контрразведки полицайпрезидиума немецкой столицы. Отличился в годы I мировой войны как серьезный оперативник, который разоблачил и задержал несколько вражеских агентов. Был удостоен Железного Креста 3 степени.

В 20-е годы, когда началось формирование штурмовых отрядов нацистского толка, Леман стал понемногу осознавать, куда поворачивает Германия. В конечном итоге, был завербован упомянутым выше советским разведчиком Морицом Иосифовичем Вайнштейном и получил агентурный псевдоним «Брайтенбах».

Вилли успешно продвигался по службе. Когда фашисты пришли к власти и была учреждена тайная полиция — гестапо, отдел Лемана полностью вошел в состав этого важнейшего подразделения РСХА. Он вступил в ряды СС, в 1936 году стал начальником отдела контрразведки на предприятиях военной промышленности Германии.

Именно Леман-»Брайтенбах» проинформировал советское руководство о начале работ по производству жидкостных ракет дальнего действия, которые создавал Вернер фон Браун, о постановке на конвейер новейших цельнометаллических истребителей и самоходных орудий, о закладке 70 подлодок и разработке нервно-паралитических отравляющих веществ. Леман — один из тех, кто сообщил в Центр дату и время начала германского вторжения в СССР — 4 часа 22 июня 1941 года. Эта информация легла на стол к Сталину. Реакция его всем нам известна: «Не поддаваться провокациям!»

С началом войны оперативная связь с ценнейшим агентом прервалась. Как стало известно уже в наши дни, в январе сорок второго года шеф реферата обшей контрразведки гестапо, гауптштурмфюрер Вилли Леман был арестован и расстрелян.

Многое указывает на то, что Исаев-Штирлиц времен «семнадцати мгновений» очень похож на довоенного агента советской разведки «Брайтенбаха»-Лемана, числившегося в ГРУ под номером А-201.

Как я уже сказал, Юлиан Семенович придумал своего Исаева в 1965 году. И потихоньку персонаж стал обрастать серьезной, прямо-таки стопроцентно достоверной биографией-«легендой».

Из книг Семенова мы узнаем, что отец Исаева-Штирлица — профессор Петербургского университета Владимир Александрович Владимиров. В царской охранке был на большом «крючке». Уволен из университета за свободомыслие, уехал на Дальний Восток. Женился на красивой девушке Олесе, которая умерла, когда сыну исполнилось 5 лет.

Впервые фамилия «Исаев» появляется у Семенова в романе «Бриллианты для диктатуры пролетариата». В эстонской столице Ревель (Таллинн) некий молодой, подающий надежды журналист Всеволод, по «легенде» штабс-капитан Максим Исаев, способствует возвращению Советской России этих самых бриллиантов.

Через год, в 22-м, его забрасывают во Владивосток, где власть захватили белогвардейцы. Исаев работает репортером парижской газеты. Первое же свое разведзадание — проникнуть в штаб к Колчаку — выполняет блестяще. За работу на Дальнем Востоке Исаев, которому «Пароль не нужен», получает орден Трудового Красного Знамени.

Но еще до того разведчик Всеволод Владимиров, став Исаевым, меняет также имя и отчество. Он называет себя Максимом Максимовичем в честь друга отца — Максима Максимовича Литвинова, старого большевика, будущего выдающегося советского дипломата, посла СССР в США, наркома иностранных дел с 1930 года. В 39-м, когда Сталин и Молотов начали заигрывать с нацистами, Литвинова сняли с должности министра, дабы не нервировать Гитлера и Риббентропа. Фашисты, не стесняясь, называли главу советского дипломатического корпуса «паршивым евреем». В отличие от советских граждан, они прекрасно знали его настоящую фамилию — Меер-Генох Мовшевич Валлах.

В 1928 году по указанию начальника ОГПУ Вячеслава Рудольфовича Менжинского, известного революционера, юриста и полиглота, Исаев внедряется в немецкую национал-социалистическую партию (НСДАП) под именем Отто фон Штирлица, перебирается в Берлин и, между прочим, становится чемпионом столицы по теннису.

В политической хронике «Третья карта», одном из романов о Штирлице, вышедшем в 1973 году (действие происходит в последние дни перед нападением Германии на СССР), есть такая фраза:

«В таинственной и непознанной перекрещиваемости человеческих судеб сокрыто одно из главных таинств мира».

Юлиан Семенов наслаждался им же самим рождаемой, совсем не детективной, а мистической «перекрещиваемостью человеческих судеб».

В «Майоре Вихре» (1967 год) Отто фон Штирлиц, находясь в оккупированной фашистами Польше, почувствовал за собой слежку. Выяснилось, что за штандартенфюрером СС, естественно, не зная, кто он на самом деле, охотится один из членов группы «Вихря». Когда они встречаются лицом к лицу, Штирлиц узнает в молодом человеке своего сына. Впрочем, о существовании Владимирова-младшего разведчик знал уже несколько лет.

«В сорок первом году он был откомандирован в Токио. Здесь, встретившись на приеме в шведском посольстве с Рихардом Зорге, говорил с ним о планах нападения на СССР, которые разрабатывают в генштабе. Рихард устроил ему встречу с секретарем советского посольства. Тот показал фотографию: на Исаева смотрел парень — он сам, только в двадцать третьем году! Это был его сын Александр Исаев. Штирлица словно обожгло, опрокинуло. Он почувствовал себя маленьким и пустым — совсем одиноким в этом чужом ему мире. А потом, заслоняя все, появилось перед глазами лицо Сашеньки Гаврилиной. Оно было таким ощутимым, видимым, близким, что Исаев поднялся и несколько мгновений стоял зажмурившись. Потом спросил:

— Мальчик знает, чей он сын?

— Нет.

— Когда вы нашли их?

— В тридцать девятом, когда парень пришел за паспортом.

— Что делает Сашенька?

— Вот, — сказал секретарь, — здесь все о них.

И он дал Исаеву прочитать несколько страничек убористого машинописного текста.

— Я могу ей написать?

— Она будет очень рада.

— Она…

— Все эти годы она была одна»…

Сведения о капитане-разведчике Владимирове, сыне Штирлица, мелькнут потом в романе «Бомба для председателя». А затем следы его затеряются где-то в колымском лагере, где Владимиров-младший будет расстрелян. По приказу Берия расстреляют и жену Исаева-Штирлица — Сашеньку Гаврилину, ставшую алкоголичкой и живущую последние годы с другим мужем…

Для разведчика война никогда не кончается. Три толщенные книги «Экспансии» также посвящены Штирлицу, ушедшему весной, накануне разгрома гитлеровской Германии, на Запад: «Экспансия-1» — это Испания конца войны, второй и третий том — Аргентина, Парагвай, Южная Америка.

В последние майские дни 1945-го Отто Штирлиц оказывается в заснеженных Андах. Здесь укрылись тысячи нацистов, среди них много физиков-атомщиков. Скрестились интересы различных разведок, завязывается сложная и опасная интрига. Штандартенфюрер встречается со своим давним «другом», бывшим шефом гестапо Генрихом Мюллером…

В 47-м, в трюме парохода, идущего через Атлантику, наш герой возвращается в Россию. Этому возвращению посвящен роман «Отчаяние», последний из многотомной саги Семенова про Штирлица-Исаева-Владимирова.

Родина встречает героя-разведчика… тюремной камерой на Лубянке. Его коллеги из КГБ собираются использовать своего заключенного на готовящемся процессе «убийц в белых халатах», а также в других антисемитских акциях. Неожиданно Исаев оказывается в одной камере со шведским дипломатом, арестованным в Берлине советской контрразведкой, Раулем Валленбергом — защитником евреев, чья судьба так и осталась загадкой для всего мира.

Исаев в романе «Отчаяние» сталкивается с грязью, шантажом, ненавистью друг к другу «товарищей» из кремлевских коридоров власти. В изматывающей борьбе со смертью непросто отличить врага от друга, своих от чужих. И только врожденное чутье настоящего разведчика-профессионала помогает полковнику КГБ Владимирову выйти живым из мрачной паутины последних лет культа личности «вождя всех народов».

Мы видим Сталина, Хрущева, Маленкова, Берия, Абакумова, Деканозова. Смещение с поста министра обороны Жукова, опала «старой гвардии» — Молотова, Кагановича, Ворошилова, новая волна арестов в НКВД…

Поразительная вещь: и адмирал Канарис, возглавлявший германскую военную разведку вплоть до его казни в апреле 44-го, после неудавшегося покушения на Гитлера, и тот же Генрих Мюллер, начальник немецкой государственной тайной полиции (гестапо), восхищались работой советского НКВД, порой честно признавались, что русские переиграли их в той или иной операции. Поразительно, потому что внутренний террор и кадровая чехарда, в которой постоянно, как в адском котле, варились сотрудники советских органов госбезопасности, казалось, должны были полностью парализовать все секретные службы. Но… «умом Россию не понять!»

Я знаю об этой безжалостной и удушающей атмосфере в спецслужбах СССР не понаслышке и не только из книг, а на примере собственного отца, Михаила Моисеевича Эскина. Призванный из моряков в ленинградскую спецшколу, он прослужил в СМЕРШ, военной контрразведке, всю войну, от звонка до звонка. Прошел путь от Днепра до Берлина, где 9 мая сорок пятого года встречал свой 33-й день рождения. Был несколько раз ранен, кроме орденов Красной Звезды и Отечественной войны, полученных в боях за Кавказ и Сталинград, отмечен солдатской медалью «За отвагу», многими другими наградами, грамотами Верховного Главнокомандующего. В 51-м, когда мы жили с отцом в Германии, где он служил в оккупационных войсках старшим оперуполномоченным Берлинского военного округа, его нежданно-негаданно, в двадцать четыре часа вышвырнули из органов — в период очередной перетасовки «наверху», в московских кабинетах спецслужб. А спустя несколько месяцев «последний еврей в контрразведке Советского Союза» (как назвал однажды отца знакомый генерал КГБ — я это слышал во время именинного застолья сотрудников отдела) ушел из жизни при весьма загадочных обстоятельствах.

Вот краткая, но выразительная летопись кровавых перетасовок в высших эшелонах контрразведки СССР, начиная с 1933 года:

Марк Гай — глава отдела, человек интеллигентный и образованный (гимназия, художественное училище, юридический факультет Киевского университета), после трех лет пребывания на посту в Москве, отправлен в Сибирь и вскоре расстрелян.

Израиль Леплевский, старый большевик, чекист с 1918 года. Пробыл в должности руководителя военной контрразведки год. Переведен на Украину, арестован, расстрелян.

В 1937-м главой «особистов» стал Николай Журид, как и Марк Гай, получивший образование на юридическом факультете Киевского университета, окончивший военное училище в Одессе. Проработал в Москве девять месяцев. Арестован, расстрелян.

Журида сменил на посту ленинградец Леонид Заковский (Штубис), пошел на повышение — стал заместителем наркома внутренних дел. В 1939-м расстрелян.

Затем несколько месяцев отделом руководил Николай Федоров. Расстрелян в 40-м.

Выпускник Военной академии имени М. В. Фрунзе Виктор Бочков был главным контрразведчиком страны аж целых полтора года, затем его внезапно назначили генпрокурором СССР. Он единственный из руководителей управления, кто выжил и благополучно дотянул до пенсии.

Перед самой войной хозяином рокового кабинета стал Анатолий Михеев. Когда начались боевые действия, он отбыл в штаб фронта, оборонявшего Киев, попал в окружение и в сентябре 1941-го погиб.

С этого дня и до конца войны советскую контрразведку возглавлял жесткий и мрачный генерал Виктор Абакумов (к слову, один из организаторов убийства Соломона Михоэлса). В 1951 году по приказу Берия его арестовали. Смерть Сталина на время спасла черного дьявола от расстрела. Но в декабре 1954-го, уже при Хрущеве, он отправился на тот свет следом за Лаврентием Павловичем Берия, к своим предшественникам на посту руководителя СМЕРШ.

В романе «Отчаяние», завершающемся 1953-м годом, есть примечательная сцена.

Сталин, услышав фамилию разведчика — «Штирлиц», спрашивает:

— Еврей?

Ему отвечают:

— Русский.

— Штирлиц — не русское имя. Пройдет на процессе, как еврей, вздернем на Лобном месте вместе с изуверами.

Вскоре Исаев оказывается во Владимирском политическом изоляторе — полуослепший от истязаний, беззубый, с перебитыми ногами…

В конце романа, уже после смерти «кремлевского горца» Председатель Президиума Верховного Совета СССР Климент Ефремович Ворошилов вручает Владимирову-Штирлицу Золотую Звезду Героя Советского Союза. Через месяц полковник внешней разведки уходит в запас, начинает работать в Институте истории по теме «Национал-социализм, неофашизм; модификации тоталитаризма».

«Отчаяние» заканчивается испепеляюще ироничной фразой, стилизованной на манер идеологических резолюций несгибаемых коммуняк:

«Ознакомившись с текстом диссертации, секретарь ЦК Суслов порекомендовал присвоить товарищу Владимирову звание доктора наук без защиты, а рукопись изъять и передать в спецхран».

Вот и вся судьба Штирлица — удивительной «придумки» Юлиана Семеновича Семенова, сочинителя самых популярных советских детективов.

Не только читатели в своих многочисленных письмах буквально требовали от создателя полюбившегося всем образа советского разведчика продолжения книг о нем. Но и многие зарубежные коллеги Семенова по детективному жанру призывали к тому же. В одном из писем Жорж Сименон убеждал своего друга: «В своих политических хрониках Вы имеете уникальную возможность через судьбу Вашего Штирлица показать историю недавнего прошлого, она того заслуживает».

Разведчику Владимирову-Исаеву, Максу Отто фон Штирлицу писатель Юлиан Семенов посвятил тринадцать (!) больших сочинений и одну чудесную новеллу — «Нежность», действие которой происходит в 28-м году. Она рассказывает о трогательной любви Сашеньки Гаврилиной и молодого Максима Исаева.

Многие из людей моего поколения и старше хорошо помнят, какое потрясающее впечатление произвел роман «Семнадцать мгновений весны», который был опубликован в журнале «Знамя» в середине 69-го года. Книга захватывала с первых строчек.

«Сначала Штирлиц не поверил себе: в саду пел соловей. Воздух был студеным, голубоватым, и, хотя тона кругом были весенние, февральские, осторожные, снег еще лежал плотный и без той внутренней, робкой синевы, которая всегда предшествует ночному таянию.

Соловей пел в орешнике, который спускался к реке, возле дубовой рощи. Могучие стволы старых деревьев были черные; пахло в парке свежезамороженной рыбой. Сопутствующего весне сильного запаха прошлогодней березовой и дубовой прели еще не было, а соловей заливался вовсю — щелкал, рассыпался трелью, ломкой и беззащитной в этом черном, тихом парке.

Штирлиц вспомнил деда: старик умел разговаривать с птицами. Он садился под деревом, подманивал синицу и подолгу смотрел на пичугу, и глаза у него делались тоже птичьими — быстрыми, черными бусинками, и птицы совсем не боялись его.

«Пинь-пинь-тарарах!» — высвистывал дед.

И синицы отвечали ему — доверительно и весело.

Солнце ушло, и черные стволы деревьев опрокинулись на белый снег фиолетовыми ровными тенями…»

Вот такой трогательный, лиричный запев. И вдруг — резкие цифры посреди страницы обрывают новеллу:

12. 2. 1945 (18 часов 38 минут)

Все. Четко, с астрономической дотошностью обозначено начало сюжета.

Мгновение номер один.

Первый, типично семеновский диалог между Штирлицем и пастором Шлагом:

«— Как вы думаете, пастор, чего больше в человеке — человека или животного?

— Я думаю, что того и другого в человеке поровну.

— Так не может быть.

— Может быть только так.

— Нет.

— В противном случае что-нибудь одно давно бы уже победило.

— Вы упрекаете нас в том, что мы апеллируем к низменному, считая духовное вторичным…»

Умная, философичная манера письма в сочетании со строго документальной и лаконичной тканью прозы, авантюрный сюжет, обилие «совершенно секретной» информации, яркие и достоверные образы героев, как «наших», так и врагов, — все это подкупало и мгновенно сделало «Мгновения» самым популярным и увлекательным чтивом «самого читающего» на планете народа.

Не удивительно, что уже спустя три года книга была экранизирована, и телесериал, блестяще сработанный Татьяной Лиозновой, стал культовой лентой советского кинематографа.

Известный американский исследователь русской литературы Вальтер Лакер, много занимавшийся изучением творчества Семенова, говорит:

«Штирлиц — герой нашего времени. Рыцарь, живущий по законам короля Артура. Он не совершил ни одной подлости и поэтому никогда не устареет».

На мой взгляд, главное достоинство романа «Семнадцать мгновений весны» в том, что Семенов великолепно и обнаженно показал главное в работе разведчика: процесс его мышления, его логических построений и умозаключений. Не случайно постоянным рефреном звучит в тексте фраза — «Информация к размышлению». Она ключевая, она — разгадка всего образного строя произведения. Главное оружие разведчика — ум. Это важнее умения стрелять. Информация, размышление, сопоставление фактов, выводы — вот в чем заключается работа разведчика-нелегала.

Однажды Юлиан Семенович, подробно рассказав о реальных прообразах своего героя, вдруг, хитро прищурился.

— А вообще-то, Штирлиц — это я!

«Странное» признание не показалось мне, — а думаю, что и многим телезрителям, — неким кокетством, экстравагантностью, позерством. Невольно вспомнилось толстовское: «Наташа Ростова — это я».

Понятно, что в любого своего героя писатель переносит частицу себя. Но, похоже, тут особый вариант. Этот феномен глубоко исследован Зигмундом Фрейдом в работах по психологии творчества. В Штирлице не просто отразились природный семеновский ум, его железная логика и огромная эрудиция, невероятная работоспособность и твердая воля, унаследованная от отца — Семена Ляндреса. В данном случае, говоря по Фрейду, свершается «сублимация» тайных, подспудных желаний и несбыточных надежд «Юлика»: вот таким — стройным красавцем, подтянутым, немногословным, творящим невероятно важное для Родины дело, — он сам хотел бы быть. А с другой стороны, Семенов и был во многом Штирлицем — глубоко законспирированным, при всем своем внешнем благополучии, буйном эпикурействе, несметном числе друзей и знакомых — одиноким, незащищенным, ранимым человеком.

То, что в семеновском герое немало бытовых примет самого автора, отмечали многие. Так, Генрих Боровик, известный советский журналист, с сыном которого Артемом (ныне покойным — разбился или «разбили» в авиакатастрофе) Юлиан в последние годы жизни затеет газету, а потом и целый медиа-концерн «Совершенно секретно», — так вот, близкий друг писателя говорит: «Я узнаю в Исаеве его, Юлика, словечки, привычки, даже кулинарные пристрастия».

Семенов никогда — ни в беседах «тет-а-тет», ни в дружеских компаниях, тем более — прилюдно, не раскрывал свои источники информации, обычно отделывался шуточками, таинственными полунамеками или какой-нибудь высокопарной фразой, типа: «Я горжусь тем, что представители этой мужественной профессии мне доверяют».

Уже после смерти Юлина Семеновича его младшая дочь Оля сказала корреспонденту:

— Думаю, что, конечно же, ему помогал в определенный момент Андропов, потому что «Семнадцать мгновений весны» — это был, в общем-то, заказ Андропова…

Что ж, вполне можно предположить, что председателю КГБ Юрию Владимировичу Андропову очень хотелось внедрить в сознание народа образ благородного чекиста, самоотверженного и бескорыстного патриота, который стал бы общенациональным символом, героем и любимцем советского люда.

Предположение дочери о «заказе» вызвало весьма бурную реакцию у друзей «Юлика», потому что прошли времена, когда близость к могущественному и многолетнему владыке Лубянки, а потом и генсеку КПСС, почиталась за великое достоинство. Теперь вчерашние царедворцы «разоблачали» деспота-интеллектуала, писавшего лирические стихи и утюжившего Венгрию танками. Первым возмутился Генрих Боровик. «Это бред собачий! Конечно, Юлик с ними (с кэгэбистами) дружил. Он так и говорил: «Продуктивнее с ними дружить, чем быть ими выслеживаемым».

Трудно сказать, кто прав: Оля или ее оппоненты. Но то, что Андропову жуть как нравился киношный образ Отто Макса фон Штирлица, известно достоверно. А недавно и полковник КГБ Владимир Путин, вручая орден народному артисту СССР Вячеславу Тихонову, на всю страну объяснился в любви к полковнику Исаеву!

Всю жизнь Юлиана Семеновича преследовал слух о том, что он не просто близок к органам безопасности, а состоит на службе в Комитете, причем в звании… полковника. Некоторые коллеги по литературному цеху, в основном не первого эшелона, со злорадным удовольствием раздували этот «шлюх». Но и такие серьезные, честные писатели, как Григорий Бакланов и Анатолий Рыбаков, были убеждены в справедливости шепотков о «порочащих связях» прародителя Штирлица, и демонстративно не здоровались с Семеновым. Наверняка он втайне страдал от этого, но наружно воспринимал их высокомерное отношение к себе и к своему творчеству весело и наплевательски. Правда, такие же упреки Семенов иногда получал и на встречах с читателями — встречах, которые, к слову, всегда проходили с переаншлагом.

А недавно в Израиле писателя из «полковников» повысили в «генералы»! «Окна», еженедельное приложение к русскоязычной газете «Вести», опубликовало воспоминания Аркадия Циммермана, в которых всплыло вот такое «сенсационное открытие»:

«… Однажды выступал небезызвестный Юлиан Семенов. Мы подозревали, что он связан как-то с УГБ, но не предполагали, что это один из восьми генералов этой доблестной организации, ставший писателем… По видимости, он имел доступ к целому ряду архивных материалов, потому так правдиво звучали его книги».

В сноске, правда, тактично сказано, что «редакция не располагает подобными сведениями об известном прозаике и публицисте, но в то же время не имеет возможности поставить под сомнение, без конкретных на то оснований, информированность автора публикуемых воспоминаний».

Безапелляционное заявление о генеральском титуле писателя Семенова стоит того, чтоб на нем задержаться.

Согласен, что Юлиан Семенович имел серьезные связи в органах. Пример с режиссером Геннадием Примаком, диссидентом, «подопечным» КГБ, ставившем в нашем театре «Провокацию», — тому наглядное свидетельство. «Имел доступ к целому ряду архивных материалов, потому так правдиво звучали его книги» — согласен! Но «правдиво звучали» не в силу того, что, якобы, ходил в генералах, а все-таки потому, что был чертовски талантлив!

Ветеран секретных служб, ныне покойный, Владимир Мещерский писал:

«Юлиан Семенов создал из отрывочных, лаконичных документальных данных и хроники разведки остросюжетное повествование, в центре которого воспринимаемый нами, как живой, Максим Максимович Исаев, смелый, талантливый боец невидимого фронта. Хотя сам Семенов был далек от разведки (Выделено мной. — Б.Э.), порой путал и ошибался в относящихся к ней вопросах, это не помешало ему создать полнокровный образ советского разведчика, пользующегося широкими симпатиями в России до настоящего времени».

Думаю, «генерал КГБ» не путал бы и не ошибался в специальных вопросах, связанных с деятельностью своей «родной» службы!

После приведенных слов Мещерского, надеюсь, сама собой отпадает таинственная версия о полковничьем и даже генеральском звании Юлиана Семенова. И вновь вспоминается его фраза: «Продуктивнее с ними дружить, чем быть ими выслеживаемым»!

И еще один аргумент, сводящий на нет фантазии г-на Циммермана и подобные домыслы. Возможно ли представить, чтоб «один из восьми генералов этой доблестной организации» (а их имена и малейшие завитушки биографии досконально известны всем зарубежным разведорганам) так свободно и легко передвигался по миру, как это делал Семенов! Представляю реакцию писателя на «сообщение» о присвоении генеральского звания ему, «рядовому, необученному». Юлиан, смешно прищурившись и загадочно ухмыляясь, сплюнул бы, как кожуру от семечек, свое привычное: «Белиберда на постном масле»!

Семенов рассказывал, что после закрытого просмотра первой серии «Семнадцати мгновений весны» Андропов попросил внести в фильм лишь одну поправку: изменить настоящие фамилии консультантов картины, действующих сотрудников Главного разведывательного управления — по вполне понятным причинам.

Эти люди оказали сценаристу и режиссеру неоценимую услугу своими советами, замечаниями, профессиональными подсказками.

И еще к вопросу о правдоподобии. При всей дотошности и скрупулезном отношении автора к фактическому материалу, точности деталей, желании создать иллюзию полнейшей достоверности, многое и в романе, и особенно, в фильме вызывает снисходительную улыбку ультра-спецов, проведших годы жизни на нелегальном положении. Так, например, тот же Ян Петрович Черняк обратил внимание на следующий «прокол» создателей телесериала.

«Семнадцать мгновений» — это семнадцать дней, выбранных Семеновым из короткого периода с 12 февраля по 18 марта 1945 года. По воле создателей фильма, штандартенфюрер СС Отто Штирлиц не раз появляется в здании Имперской службы безопасности (РСХА) на Принц-Альбертштрассе. Но это могучее строение было полностью (!) разрушено при американской бомбардировке Берлина еще 31 января — то есть за две недели до начала событий романа!»

Или автомобиль «хорьх», на котором в романе разъезжает штандартенфюрер Штирлиц. Считанные люди в рейхе могли иметь такую уникальную и сверхдорогую легковушку. При строжайшей субординации, которая существовала в гитлеровской Германии, владеть «хорьком», да еще с номерным знаком из трех букв и трех цифр (это почти, как в СССР, особые, политбюровские номера!), в отличие от общепринятых двух знаков, — никакой полковник отдела политической разведки не мог.

Вообще, со знаменитой чернолаковой легковушкой, на которой наш разведчик проехал по двенадцати сериям фильма, мотаясь по Берлину и по всей Германии, постоянно курсируя между зданием РСХА и своим бабельсбергским коттеджем, — с этой машиной связана забавная история, которая с годами обросла множеством легенд, шуток и анекдотов.

В романе Семенов настойчиво, на многих страницах подчеркивает марку машины — именно «хорьх». Такова воля автора, и режиссер Лиознова, педантично подчиняясь ей, загоняла своих ассистентов в поисках дорогой автомашины времен Третьего рейха.

Выяснилось, что в Москве нигде, ни в каких запасниках, ни у одного коллекционера старых автомобилей «хорьх» нет. Зато трофейных «мерседесов» — хоть пруд пруди. Военные консультанты убедили огорченную Татьяну Михайловну, что Штирлиц вполне мог ездить на «мерсе», который был не менее популярной машиной, и, кстати, сам Гитлер предпочитал эту марку всем остальным. В самом деле, просматривая многочисленные хроники, снятые главным кинолетописцем фашистской Германии, знаменитой Лени Рифеншталь, легко убедиться в этом: везде фюрер, стоя с вытянутой вперед рукой, катит вдоль обезумевшей от счастья толпы или рассекает гигантские квадраты железных касок именно в «мерседесе-230».

Киностудия Горького приобрела для группы Лиозновой антикварный лимузин, и с ним киношники отправилась в ГДР, где начинались съемки «Семнадцати мгновений весны».

И вдруг обнаружилось, что у привезенной из Москвы машины пробита головка блока цилиндров и лопнул рессорный лист. В Германии «мерсов», после того как русские солдаты и офицеры ушли, забрав с собой трофеи, оказались считанные единицы. Владельцы с ними расставаться никак не хотели. Тогда главный оператор Петр Катаев вспомнил, что у хозяина ресторана «Хюнер Тюстель», где он когда-то бывал, есть коллекция антикварных автомобилей. Хюнер, к счастью, согласился дать студии свой «мерседес-230» в аренду. Более того, несколько раз сам садился за руль, так как Вячеслав Тихонов, исполнитель роли Штирлица, машину водить не любит и вообще ездить боится. Подмены никто из зрителей явно не заметил.

Продолжались съемки в Риге, где нужный «мерседес» довольно быстро обнаружился. Его состояние было несколько хуже, чем берлинского лимузина, отсутствовали многие родные детали корпуса, пришлось изготовить их из фанеры.

Последние кадры доснимали в Москве, где под открытым небом покоился первый «мерс». Всю зиму машина простояла под снегом, с полностью размороженной системой охлаждения, так как, по обычной российской безалаберщине, из мотора забыли слить воду. Совершенно скисший автомобиль установили в павильоне — позади него поставили большой экран, на котором демонстрировали проплывающие мимо ландшафты. Создавалась полная иллюзия езды на машине.

Так была нарушена задумка писателя с «хорьком». И дотошные спецы, критикуя автора романа за слишком шикарную машину у полковника СС, просто не обратили внимания на то, что в фильме Штирлицу «выделили» лимузин еще более высокого класса!

Остряки шутили, что случись штандартенфюреру Штирлицу на самом деле купить 230-й «мерседес», так папаша-Мюллер обязательно съехидничал бы голоском Леонида Броневого:

— Дружище, Штирлиц, а где вы взяли деньги на такую же машину как у нашего фюрера? А-а-а?

И едва слышно захикикал бы…

Сам же Юлиан Семенов, узнав о коварной подмене, в свойственной ему трагически-шутливой манере воскликнул:

— Итак, стало быть — надули!

Конечно, если говорить абсолютно серьезно, то вообще вероятность проникновения русского разведчика с такой «легендой», как у Штирлица (Вилли Леман все-таки был коренным немцем в тридесятом поколении!), в те высочайшие сферы, в каких крутится Отто Макс, практически равнялась нулю. Согласно инструкции, генеалогическое древо чинов подобного ранга проверялось с немецкой педантичностью — начиная с 1750-го года! Проводились тщательные исследования антропологических признаков всего семейства, «под лупой» изучались родовые архивы, отрабатывались самые отдаленные связи кандидата в эсэсовские «небожители».

Знал ли об этом Семенов? Разумеется, прекрасно знал. Но он сочинял художественное произведение, ткал образ романтического героя, и гипербола, идеализация являлись неотъемлемой частью творческого процесса, его бурной писательской фантазии.

Конечно, будучи до мозга костей реалистом, придерживаясь твердых логических построений, он понимал, что такой высокий взлет его героя в жесткой и закрытой иерархической системе, выстроенной нацистами, может вызвать ехидные реплички всевозможных «литературоедов». А посему постарался заблаговременно подбросить аргументы, оправдывающие и путь Штирлица наверх, и его феноменальное реноме в могущественных эсэсовских кругах. Например, такой психологический штришок:

«Штирлиц точно определил свое поведение, — пишет Семенов. — Тиран боится друзей, но он, хотя и не дает особенно расти тем, кто говорит ему ворчливую правду, тем не менее, верит больше именно этой категории людей. Поэтому, пользуясь своим партийным стажем, Штирлиц позволял себе иногда высказывать мнения, шедшие не то чтобы вразрез с официальными, но в некоторой мере оппозиционные. Это не давало роста в карьере, но зато ему верили все: от Кальтенбруннера и Шелленберга до партайляйтера в его отделе СД-6. Это, точно избранное им, поведение позволяло быть искренним до такой степени, что невольный и возможный срыв был бы оправдан и понятен с точки зрения всей его предыдущей позиции».

Впрочем, написав однозначно, что возможность внедрения советского разведчика в такие заоблачные сферы, где обретал семеновский Отто фон Штирлиц, практически была равна нулю, я сам погрешил против истины.

Чего стоит одна лишь ошеломляющая история с русской шпионкой, носившей агентурный псевдоним «Мерлин». История, о которой многие, в том числе Семенов, знали, но которая не афишировалась в те годы. Сегодня, после мемуаров Павла Судоплатова и других бывших разведчиков стало ясно, что под кличкой «Мерлин» скрывалась не кто иная, как выдающаяся немецкая актриса русского происхождения, любимица (а вероятнее всего — любовница!) Адольфа Гитлера — Ольга Чехова, в девичестве Книппер. Ни больше, ни меньше! Племянница знаменитой актрисы МХАТ Ольги Леонардовны Книппер-Чеховой, жены Антона Павловича.

Племянник писателя — великий актер Михаил Чехов был первым мужем будущей звезды нацистского кинематографа и будущей феноменальной шпионки. Брак Михаила и Ольги (кстати, чистокровной немки — и отец, и мать ее были обрусевшими немцами не в первом поколении) продержался восемь лет. В 1922 году с новым мужем, известным кинопродюсером, Ольга Чехова выехала на Запад. А незадолго до отъезда была завербована в зарубежную агентуру начальником Управления военной разведки Яном Берзиным.

Гитлер считал ее величайшей актрисой, ставил выше прославленных Сары Леандер и Марики Рокк. Специально для Ольги в 36-м году учредил звание «Государственная артистка Германского рейха». Говорят, фюрер уговаривал свою пассию (к слову, подругу Евы Браун!) поменять фамилию на девичью — немецкую «Книппер». Ему доложили, что от слова «Чехов» попахивает еврейством. Как известно, Михаил Чехов по матери был иудеем. Но Ольга не вняла уговорам всемогущего поклонника, что само по себе говорит о том беспрецедентно особом положении, которое занимала она в рейхе.

Можно представить, каким бесценным источником информации являлась королева советского шпионажа: она ведь общалась не только с Гитлером, но и с Герингом, Геббельсом, Кейтелем, Шпеером! Ольга Константиновна еще в конце двадцатых годов завербовала большую группу молодых немецких офицеров, впоследствии занявших высокие полковничьи и даже генеральские должности в штабе оперативного руководства вермахта, в генштабах сухопутных и военно-морских сил.

Говорят, что единственным человеком в системе германской службы безопасности, кто все-таки заподозрил Ольгу Чехову в двойной жизни, был шеф гестапо Генрих Мюллер, хорошо известный советским людям, благодаря семеновским «Мгновениям». Но обворожительной и находчивой разведчице удалось нейтрализовать «главную ищейку рейха», действительно гениального контрразведчика, обладавшего звериным чутьем и острейшим умом.

Ольга Константиновна прожила 84 года. Кое-кто из летописцев разведки сообщает, что получила из рук самого Иосифа Виссарионовича в его кремлевском кабинете орден Ленина. Другие опровергают этот факт, но все едины во мнении, что после войны она была одарена наградами и обласкана советским руководством.

Пассия фюрера — русская шпионка! Звучит поистине фантастично. Но совсем недавно стало известно, что еще одна суперзвезда нацистского кинематографа, также любимица Гитлера — легендарная Марика Рокк (венгерка Мария Керрер) была сотрудницей… советской военной разведки! Да, да, та самая, что блистала в фильмах «Дитя Дуная», «Девушка моей мечты» и еще во множестве популярнейших во всем мире лент. Та самая, которую Михаил Ромм в своем потрясающем документальном фильме «Обыкновенный фашизм» в публицистическом пылу называет «кошкой немецкого секса» и «главной звездой гитлеровского кино».

Как выясняется, Марика входила в состав агентурной ячейки «Крона», шефом которой являлся… Герой России Ян Черняк!

Так что, может, и не очень переборщил Юлиан Семенович с высокой должностью своего Штирлица.

Часть 7. Посылка от фрау Шелленберг

— Я привез из Парижа посылку, — весело сообщил Юлиан. — Олежке Табакову. Там был просмотр «Мгновений», подошла пожилая женщина, представилась: «Фрау Шелленберг». И попросила передать небольшой подарочек актеру, который «так симпатично сыграл» ее покойного мужа!

Вот такая неожиданная оценка супругой матерого фашиста актерского мастерства нашего чудесного Олега Табакова. К слову, Олег Павлович недавно, когда отмечали 80-летний юбилей режиссера фильма Татьяны Михайловны Лиозновой, вспоминал, как во время премьерного показа сериала его отозвал в сторонку Андропов и «по-отечески», с присущей ему вкрадчивой грозностью «пожурил»: «Олег Павлович, это безнравственно так обаятельно играть фашистского генерала!»

Реальный Вальтер Шелленберг, бригадефюрер СС, глава политической разведки гестапо, действительно совершенно не похож внешне на образ, созданный Табаковым. Мрачный тип с жесткими чертами лица, холодными и колючими глазами. Единственно, что их роднит — возраст: в сорок пятом Шелленбергу было 34 года, почти столько же, сколько русскому актеру во время съемок фильма. После Нюрнбергского процесса высокопоставленный эсэсовец отбыл присужденный ему срок, в тюрьме написал книгу воспоминаний «Секретная служба Гитлера», остаток дней доживал в Италии.

Конечно, огромная заслуга Семенова и режиссера фильма Татьяны Лиозновой в том, что образы противника, этих жутких фашистских извергов не выглядят оголтелыми дураками, как бывало прежде. Авторы «Семнадцати мгновений» без оглядки ломали сложившиеся стереотипы.

Лиознова во время репетиций в присущей ей резковатой, совсем не женской манере «вправляла мозги» любимым своим актерам:

— Дураки вы паршивые, как вам не стыдно! Нам противостояла гигантская по своему человеконенавистничеству субмашина. А составные этой машины были талантливые люди, точнее — нелюди…

— Глупо думать, — говорил Юлиан Семенович, — что на стороне врага — сплошь безграмотные и фанатичные ефрейторы. Достаточно вспомнить знаменитый список Гиммлера, состоявший из тысячи высокопоставленных палачей СС, где было множество докторов наук и профессоров….

Несколько лет назад об этом списке напомнил журналист Шимон Бриман. Он опубликовал очень интересную и глубокую статью «Темная сторона «Дела Эйхмана». Автор, вопреки официально принятому мнению, убедительно, на мой взгляд, показывает, что Адольф Эйхман являлся слишком маленькой фигурой в иерархической пирамиде фашистского рейха, чтоб возлагать на него львиную долю ответственности за геноцид еврейского народа, как это случилось на знаменитом суде, после поимки нациста в Аргентине.

В гитлеровской Германии существовал перечень эсэсовской элиты от штандартенфюрера до рейхсфюрера — то есть от полковника до маршала, — который постоянно обновлялся. Последняя корректировка «списка Гиммлера» относится к концу 1944 года. В нем насчитывалось 1040 фамилий. Последние 445 из них, самые низкие чины элиты — офицеры в звании полковника, по классификации СС — штандартенфюреры, как Штирлиц. А Эйхман был всего лишь подполковником — оберштурмбанфюрером, и таким образом, с «большими людьми рейха», как говорится, «даже рядом не сидел».

Что же касается интеллектуального уровня этих гитлеровских палачей, то карикатурными болванами-ефрейторами там и не пахло. Это был сильный противник. И надо честно признать, что гиммлеровская стая — тысяча высших офицеров СС — куда более аристократична и образованна, чем многие их советские коллеги в КГБ. В списке — семьдесят потомственных прусских дворян, четыре графа и два принца, 210 докторов наук, 21 профессор.

Вот с какой жуткой интеллектуальной машиной пришлось бороться советским органам госбезопасности и нашим разведчикам. Совершенно очевидно, что в идеологическом плане победа над жестоким, но высокообразованным и умным врагом выглядит для нормального читателя или зрителя куда более значимой, чем прогулка по фашистским тылам незабвенного, но примитивного героя Павла Кадочникова из «Подвига разведчика» с его пресловутым «славянским шкафом».

Я спросил Юлиана Семеновича, почему у него герои-нацисты вышли на экране такими, пусть умными, пусть интеллигентными, но почему такими… симпатичными! Он ответил, сверкнув озорными глазами-маслинами:

— А это уж вопрос не ко мне, а к Татьяне Михайловне. Актеров она подбирала.

— Так уж и не советовалась с Вами?

— Конечно, советовалась. И мне кажется, многие образы вполне достоверны, есть порой потрясающее портретное сходство. Например, Гиммлер — артист Николай Прокопович, которого многие знают по легендарному телевизионному «Кабачку пани Моники»…

Напомню, кто такой этот интеллигентный, подтянутый человек в пенсне, блистательно сыгранный актером Прокоповичем. Генрих Гиммлер, покончивший жизнь самоубийством в мае 1945 года, был признан Нюрнбергским судом одним из главных нацистских военных преступников. Создатель фашистских концентрационных лагерей, основатель гестапо — тайной полиции рейха, рейхсфюрер СС, руководивший этой страшной организацией с 1929 года. С сорок третьего — министр МВД, а ля советский «человек в пенсне», как называли Лаврентия Берия.

Что правда, то правда: актер и гримеры добились такого портретного сходства в образе рейхсфюрера Гиммлера, что на первом просмотре сериала в ГДР немецкие коллеги-киношники спрашивали, откуда режиссер Лиознова раздобыла неизвестные им документальные кадры!

— Или Михаил Жарковский в роли Кальтенбруннера — разве не похож? По-моему очень! — продолжал упиваться актерскими удачами Семенов. — А Юра Визбор — это ж Борман, самый натуральный!

Нельзя не согласиться с тем, что выбор на роль рейхсляйтера (второго, после Гитлера, человека в партии) любимого народом барда, актера, писателя, журналиста, альпиниста и горнолыжника Юрия Визбора, был попаданием в «яблочко»! Что-то, разумеется, есть общее у экранного образа Бормана с оригиналом. Но, конечно, лицо реального «партайгеноссе» куда более простовато, я бы даже сказал, смахивает на лавочника с жульническими глазками. А тут — умный, пронизывающий взгляд, речь, полная интеллекта и весомости. Словом — Визбор! Обаятельный киноактер, автор замечательных песен, которые пела вся страна: «Домбайский вальс», «Три минуты тишины», «Наполним музыкой сердца», «Серега Санин», «Охотный ряд»… Его экранное и человеческое очарование невольно перешло на мрачную фигуру Мартина Бормана. Но самое забавное, что успех актера в этой роли нежданно-негаданно затмил предыдущего Визбора, причем, настолько, что он сам стал иногда озорно подписываться в письмах и телеграммах: «Борман».

Вдова Юрия Иосифовича Нина Филимоновна вспоминает:

«Мы познакомились примерно 23 сентября, а 27-го у меня день рождения. Утром получаю телеграмму: поздравляю, какие-то ласковые слова и подпись — «Борман». Думаю, что за еврей появился? Моя мама всегда мечтала, чтоб муж у меня был еврей. Она говорила: «Почему вокруг тебя всегда армяне, грузины, молдаване? Нет бы еврей — человек, который будет в дом все приносить, ничего не будет уносить».

Приезжает Юра с букетом полевых цветов. «Ты мою телеграмму получила?» «Нет». «Как?! Я же просил вручить в 9 утра». «Мне и вручили в 9, но не твою, а от какого-то Бормана». И тут Юра расхохотался: «Боже! С какой дремучестью меня угораздило встретиться!»

Убежден, что определенный перебор в «обаятельности» персонажей противной стороны — не случаен: это сознательная позиция режиссера Лиозновой, своеобразный вызов «стереотипу злодеев», укоренившемуся в советском кинематографе.

Вот, например, «душка» Мюллер в исполнении Леонида Броневого, удивительно приятного, абсолютно органичного, доброго и умного актера. По существу, роль Мюллера была первой большой работой в кино, после которой он стал буквально легендарной фигурой в российском обществе, оптимально востребованным режиссерами театра и кинематографа.

В реальности «душка» Леонида Броневого — отъявленный душегуб, к слову, совсем не «старик», как его называют в романе и в фильме Штирлиц, Шелленберг и другие. На самом деле начальнику IV отдела РСХА, группенфюреру СС Генриху Мюллеру в период событий, описываемых в романе Юлиана Семенова, было всего 45 лет, то есть по всем расчетам он на четыре года младше… Штирлица! Мюллер родился 28 апреля 1900 года, и, как утверждают историки, именно 28 апреля 1945 года, в день своего рождения успел выскользнуть из осажденного Берлина (Что, кстати, и дало повод Семенову свести давних знакомых — Мюллера и Штирлица в послевоенной Аргентине — на страницах романа «Экспансия».)

Давний активист нацистской партии, Генрих Мюллер — один из организаторов «Хрустальной ночи», когда были разгромлены и сожжены сотни и сотни синагог, еврейских магазинов, 30 тысяч человек отправлены в концлагеря. Эти события стали началом Холокоста. Мюллер принимал самое непосредственное участие в разработке гитлеровского плана уничтожения мирового еврейства. Многие «охотники за нацистами» считают, что в послевоенные годы он тайно работал в ЦРУ консультантом по «русским вопросам». Однажды в телепередаче «Совершенно секретно», прародителем которой был Юлиан Семенов, показали интервью с неким Ларри Дугласом, который утверждал, что в шестидесятых годах сотрудничал с бывшим группенфюрером СС и был его близким другом.

Что же касается внешнего сходства реального Мюллера и персонажа, великолепно сыгранного Леонидом Броневым, то тут, как говорится, на сто метров в сторону от ворот. Вот каким врезался в память облик гестаповца человеку, которого начальник IV отдела РСХА лично допрашивал в ноябре 1942 года:

«Среди собравшихся выделялся подтянутый генерал с жестким лицом и небольшими, но буквально буравящими глазками. Это был Мюллер…»

Воспоминание принадлежит феноменальному разведчику Анатолию Марковичу Гуревичу. Он был в числе руководителей легендарного антифашистского подполья «Красная капелла», благодаря Гуревичу советская разведка получала сверхсекретные документы буквально со стола Гитлера! Считалось, что все до единого члены «Капеллы» уничтожены. Нет, один жив по сей день — 92-летний Анатолий Гуревич. Он бежал из застенков гестапо, прихватив своего тюремщика. На Родине его обвинили в измене, разведчик отсидел 20 лет в лагерях. Полностью реабилитирован лишь в 1991 году. Агентурная кличка Анатолия Марковича Гуревича — «Кент». Имя его должно по праву стоять в одном ряду с Рихардом Зорге, Львом Маневичем, Рудольфом Абелем, Вилли Леманом.

Сегодня зрителям «Семнадцати мгновений» трудно представить себе иного Мюллера, нежели тот, которого явил нам актер неповторимой индивидуальности Леонид Броневой. Но самое интересное, что этот образ мог сыграть совсем другой исполнитель, и собственно даже был приглашен на роль — Всеволод Санаев. Но он отказался. Причем киношники из уст в уста передавали тогда то ли анекдот, то ли реальный факт, объясняющий, почему это произошло. Всеволод Васильевич, ознакомившись с предложением режиссера, якобы, заявил: «Чтоб я, секретарь парторганизации «Мосфильма» сыграл фашиста?! Никогда!» Было, не было — как говорится, за что купил, за то и продал…

Но вернемся непосредственно к телесериалу «Семнадцать мгновений весны».

— Сценаристу Семенову трудно было работать с режиссером Лиозновой?

— С талантом всегда не просто. А Татьяна Михайловна — она, мало сказать, талантлива — она отмечена Богом!..

Творческий путь маленькой, хрупкой Тани Лиозновой начался в 1949 году, после окончания режиссерского факультета ВГИКа. Она могла стать актрисой — с ее утонченной, но… библейской красотой: Рахель, Эстер, Юдифь (между прочим, настоящее отчество Лиозновой — Моисеевна). Однако подалась в постановщики. Несколько лет работала ассистентом режиссера в картинах своего педагога Сергея Герасимова, участвовала в создании «Молодой гвардии». Первой самостоятельной работой стал фильм «Память сердца», вышедший в 1958 году. Потом была лента «Им покоряется небо».

Но настоящую известность Лиозновой принесла картина «Три тополя на Плющихе» с Татьяной Дорониной и Олегом Ефремовым — трогательная, тонкая, лиричная картина с прекрасной музыкой Александры Пахмутовой. Потом была еще одна серьезная лента — «Евдокия». После «Семнадцати мгновений», почти одновременно, в 1981 году вышли в прокат два фильма Лиозновой, отмеченные критикой и зрителями: социально-производственная драма по известной пьесе Александра Гельмана «Мы, нижеподписавшиеся» с блистательным актерским ансамблем — Ирина Муравьева, Леонид Куравлев, Аристарх Ливанов, Клара Лучко, Юрий Яковлев, Олег Янковский; и музыкальный фильм «Карнавал», где впервые по-настоящему раскрылся талант Александра Абдулова. Музыку к «Карнавалу» написал сын Исаака Дунаевского — композитор Максим Дунаевский.

История кинорежиссера, да еще такого непробивного, как Татьяна Михайловна, да еще женщины — это всегда история постоянного ожидания картины и постоянного простоя.

«Я ходила по студии имени Горького, — вспоминает Лиознова, — заглядывала в павильоны, где работают мои коллеги, дышала желанным воздухом работы, радовалась за них и до слез огорчалась за себя. И как-то в нашей библиотеке мне дали журнал «Знамя», где и была опубликована новая повесть Юлиана Семенова «Семнадцать мгновений весны». Я прочитала ее взахлеб и сразу увидела (!), как она может быть экранизирована — динамичный, острый детектив!..»

И она загорелась — инсценировать и немедля снимать! Позвонила Юлиану.

— Мы встретились, — рассказывает Семенов. — Она держит в руках журнал и заявляет: «Буду снимать!» Я удивленно смотрю на нее и говорю: «Тань, да ты что, сбрендила? Я уже продал сценарий «Ленфильму» и деньги получил». И вдруг этот задиристый воробушек кричит: «А мне наплевать, что продал и что уже деньги пропил — но этот фильм буду снимать я! И — точка».

Юлиан хохочет:

— Напор был такой ошеломительный, что я потерял дар речи. Передо мной стояла не тонкая, нежная, создательница покорившей всех ленты «Три тополя на Плющихе», а тигрица, змея ядовитая! Итак, стало быть, я, как лягушка, пошел на удава…

Продолжает Татьяна Михайловна:

— Юлиан тогда совершил настоящий поступок. Поступок мужчины! Он послал телеграмму грозному Лапину, председателю Комитета по телевидению, в которой сообщил, что отзывает сценарий с «Ленфильма» и передает его мне. Причем деньги, полученные за сценарий, он уже выслал в Ленинград переводом…

Съемки начались 11 августа 1971 года в Берлине. Продолжились по всей Германии, потом киногруппа перебралась в Прибалтику, Грузию…

— Сколько продлилась работа?

— Два года. Для 12 серий — по тем временам — это «рекордно быстрые сроки», как любят писать репортеры. Татьяна Михайловна — человек предельно собранный, волевой. Проделывает огромную «домашнюю работу» и на площадку выходит во всеоружии. Никаких лишних, женских эмоций — все четко, строго, по делу. В этом смысле она, пожалуй, голливудский тип режиссера.

Как и в случае с нашим спектаклем «Провокация», сценарий, предназначенный для «Ленфильма», Лиознова перекромсала до неузнаваемости.

— Ругались?

— А что с ней ругаться? Все равно настоит на своем… Вы ж в «Провокации» вон столько сцен перевернули с ног на голову! Но нет, на пользу пошло…

— Много потом меняла в сценарии?

— Как раз не очень. Но порой… Есть даже целая сцена, которую сама придумала — у меня в книге она отсутствует: встреча Штирлица-Исаева с женой в кабачке «Элефант».

— Одна из самых душещипательных сцен в картине!

— Не спорю…

— Но… Слишком уж нереальная. Серьезные разведчики говорят, что подобное просто не допустимо для нелегала. И никакое командование не пошло бы на это…

Он, ухмыляясь, покачал головой. И мина сия могла означать одно из двух: или «Я тоже ей говорил», или «В конце концов мы снимали художественный, а не документальный фильм!»

— А вообще-то, — мягко ушел от затронутой темы Юлиан, — Лиознова любит строго придерживаться сценария. Она, как это ни покажется странным после всего сказанного, — гениальный педант! Во всем, что касается обстановки, костюмов, портретного правдоподобия. Сутками просиживала в архиве кинодокументов…

Конечно, Татьяна Лиознова не занималась буквоедством в смысле обязательного сходства всех до единого исторических персонажей. Ограничились похожестью только тех, кого зритель слишком хорошо знает: Гитлер, Геринг (их сыграли немецкие актеры из ГДР — Фриц Диц и Вильгельм Бурмайер), Гиммлер, Борман, Кальтенбруннер. Существенно другое: режиссер собрала в свой фильм воистину звездный актерский состав! Кроме уже упомянутых Вячеслава Тихонова, Олега Табакова и Леонида Броневого, в сериале снялись: Ростислав Плятт (пастор Шлаг), Евгений Евстигнеев (профессор Плейшнер), Василий Лановой (генерал Вольф), Владимир Кенигсон (Краузе), Николай Гриценко (генерал в вагоне), Григорий Лямпе (Рунге), Вячеслав Шалевич (Даллес), Валентин Гафт (Гавериц), Николай Волков (Эрвин), Алексей Эйбоженко (Гюсман), Владлен Давыдов (сотрудник Даллеса), Леонид Куравлев (Айсман), прекрасный немецкий актер Отто Мелиес (Гельмут), Светлана Светличная (Габи), Юрий Катин-Ярцев (астроном), Лев Дуров (агент Клаус), Лаврентий Масоха (Шольц), Ольга Сошникова (эсэсовка Барбара) и другие замечательные мастера театра и кино. В общем, звездное актерское небо воссияло над «Мгновениями»!

Но могла появиться в картине и… великая Фаина Раневская. Об этом мало, кто знает. А было так.

— Лиознова вынудила меня, — вздыхает Юлиан, — вписать в сценарий еще один образ — фрау Заурих. В романе этого персонажа нет. Но режиссер говорит: «Чтоб как-то утеплить характер главного героя, смягчить, что ли, надо ввести какую-нибудь старую немку, которая годится Штирлицу в матери…» И тут же замечтала пригласить на эту роль Фаину Григорьевну. Конечно, все получилось вымученно — знаете, такие вставки чаще всего искусственные… И гениальная Раневская, конечно, эту вымученность почуяла — нюх у нее на «рыбу второй свежести» звериный!.. Мы с Лиозновой пришли домой к Фаине Григорьевне. Раневская прочитала сценарий и… без излишней дипломатии, как она умела, резанула: «Это что за идиотство, разве это можно сыграть?» И, стало быть, отказалась… Жаль, конечно…

Нужно сказать, что после соответствующих доработок, усилиями Семенова, режиссера и, конечно, чудной Эмилии Мильтон ее фрау Заурих вышла очень живой, трогательной, обаятельной. И… очень напоминающей Фаину Раневскую — вот только неповторимого юмора и гениальной непредсказуемости актрисы, увы, не хватает!

Были в группе и дебютанты. Например, Екатерина Градова, сыгравшая роль Кэт, русской радистки Кати Козловой, «пианистки», как ее называют гестаповцы. (К слову, ее конкуренткой на пробах оказалась тоже малоизвестная актриса… Ирина Алферова — та самая, что вскоре блеснет в новой интерпретации «Хождений по мукам», а затем и в семеновском «ТАСС уполномочен заявить…»)

Катя Градова, тогда жена Андрея Миронова, под конец съемок была на последних месяцах беременности, и режиссер Лиознова страшно торопилась доснять те сцены с Кэт, где округлившийся животик исполнительницы никак не вписывается в сюжет. Но все равно не успела — пришлось кое-что отложить на «после родов». Зато в кадре с младенцем актриса кормит грудью действительно собственное дитя — дочь Андрея Миронова Машу!

Когда рассказывают, что маразматик Брежнев каждый вечер сидел у телевизора, не пропуская ни одной серии «Мгновений», очень переживал из-за происходящего на экране, случалось, даже плакал, — невольно веришь этой байке, потому что сама актриса вспоминает такой случай.

— Вдруг вечером, после серии, где Кэт с двумя младенцами оказалась в сыром канализационном колодце, раздался звонок. «С вами будет говорить Леонид Ильич». Я сначала даже не сообразила, что речь идет о самом Брежневе. Но тут послышался хорошо знакомый, глуховатый и заплетающийся голос: «Кэт, до-о-рогая, как ваше здоровье? Как поживают дети? Вы не волнуйтесь, все будет в порядке. Мы поможем…» Трудно в это поверить, но наш генсек под конец жизни, похоже, совсем впал в детство. Он не видел разницы между мной и моей героиней!

Одна из ярчайших удач и романа, и фильма — образ профессора Плейшнера. Семенов безумно любил необыкновенно естественного и непредсказуемого актера Евгения Александровича Евстигнеева, сыгравшего очень человечный, очень живой, трогательный характер насмерть испуганного заключением в лагере, храбрящегося, ничего не понимающего в происходящем, маленького человека, оказавшегося в круговороте большой игры. Пожалуй, единственный случай, когда Юлиан Семенович сказал строптивой Лиозновой: «Плейшнер — это Евстигнеев, это написано на него!»

И в самом деле, роль словно прилипла к актеру, много лет проработавшему в ефремовском «Современнике», а затем перешедшему за другом-учителем во МХАТ. «Бег» по Булгакову, «Старики-разбойники», «Золотой теленок», «Зигзаг удачи», «Демидовы», «Скверный анекдот»… — можно продолжать и продолжать перечень фильмов, которые украшены комическим, грустно-лиричным и добрым талантом великолепного и, увы, покойного мастера.

Плейшнер нелепо и обидно погибает в Берне на Цветочной улице, которой на самом деле не существует. Ее придумал Семенов. Как и самого бывшего профессора археологии, со старшим братом которого, известным берлинским врачом, Штирлиц имел агентурную связь.

И если Плейшнер — прекрасное сочинение беллетриста, то такая загадочная фигура, как Карл Вольф, которого ярко, лаконичными мазками сыграл Василий Лановой, — документальный персонаж, лицо весьма значительное в фашистском кровавом муравейнике.

Генерал СС Вольф — начальник личного штаба Гиммлера. По заданию своего шефа вступает в тайные переговоры с американским резидентом в Европе Даллесом, будущим руководителем ЦРУ. Переговоры эти действительно проходили, и Сталин очень гордился тем, что советской разведке удалось разоблачить факт их ведения за спиной у СССР. Собственно, с историей разоблачения этих контактов Штирлицем и связаны сюжетные линии как пастора Шлага, так и Плейшнера.

И еще несколько слов о несовпадении внешнего облика, а также характера героев телесериала с их прообразами.

Семенов лично встречался с бригаденфюрером СС Карлом Вольфом. Юлиан обнаружил отсидевшего свой срок генерала в Штатах, а рандеву произошло в Европе.

Помните, гордого, стройного, аристократичного и даже чванливого арийца, мощно сыгранного Василием Лановым? То, что рассказал Семенов в моей телепередаче, не просто удивило, даже как-то шокировало. Впрочем, послушайте. Запись сделана 24 января 1987 года, когда материал шел в прямом эфире по Крымскому телевидению:

— Вольф долго спрашивал, — говорит Семенов, — сколько я ему… уплачу за встречу. Я отвечал, что у меня нету валюты. (Тут Юлиан явно ерничает — инвавалюта у него, в отличие от других советских командировочных, пусть не в гигантских масштабах, но водилась всегда! — Б.Э.) В рублях — пожалуйста, я человек состоятельный. У нас писателям, которые много работают, а не болтают, много платят.

Он сказал:

— Нет, рубли мне не нужны, а вот вы можете дать несколько банок икры и несколько бутылок водки?

Постольку поскольку это было за границей, в Западной Германии, я ему пообещал и привез. Он еще предупредил меня, что я должен буду оплатить и стоимость обеда…

Не правда ли, трудно поверить, что этот крохобор и есть тот самый аристократ Карл Вольф Василия Ланового! Одно в нем не изменилось — фашистское нутро: «Да, я был, есть и остаюсь верным паладином фюрера», — гордо заявлял бывший эсэсовец.

Генерал, конечно, много интересного рассказал писателю — не только о себе, но и о нравах, отношениях, порядках в его организации — в общем, весомо подкормил творческое воображение беллетриста. Под конец встречи Семенов спросил:

— Когда мы снова можем увидеться с вами, генерал?

Он ответил:

— Нет, я хочу поехать в Швейцарию, покататься на горных лыжах.

Ему тогда было 82 года…

Юлиан после услышанного, как он выразился, «совершенно охренел от гнева». От гнева «на себя, ленивого».

— Я полетел на Домбай и стал на горные лыжи. Без горных лыж я себя уже просто не вижу…

Так что, кроме пользы чисто писательской, встреча с генералом СС еще и подзадорила задуматься о собственном здоровье!

Сериал великолепно снят с точки зрения операторской работы. Замечательный мастер своего дела Петр Катаев душа в душу работал с Татьяной Михайловной в семи из девяти ее картин. Он умер прямо на съемочной площадке их последнего совместного фильма…

Юлиан Семенович всегда с нежным чувством и неподдельной горечью вспоминал и скончавшегося спустя год после съемок «Семнадцати мгновений весны» замечательного актера Ленинградского БДТ Ефима Копеляна. Зрители не видят его на экране, но «Мгновения» трудно представить без закадрового голоса «Захарыча», как нежно величал Семенов артиста, читающего «От автора» сводки Совинформбюро, сопроводительные тексты, включая сакраментальные досье: «Характер нордический, выдержанный. Истинный ариец, беспощаден к врагам рейха. В связях, порочащих его, не замечен…»

И еще без одного голоса невозможно представить сериал — без баритона Иосифа Кобзона, который, оказывается, попал в картину тоже по чистой случайности. Татьяна Михайловна Лиознова очень хотела, чтоб песни Таривердиева на стихи Роберта Рождественского пел Муслим Магомаев. Режиссер прослушала многих певцов: Трошин, Лещенко, Мулерман, Вуячич, Ободзинский, даже подумывала о… Толкуновой. Когда появился в студии Муслим, решение было принято — он, только он!

Популярнейший в те годы певец с радостью взялся за работу. Магомаеву очень нравились песни Таривердиева, написанные для фильма. Как, впрочем, вся музыка самобытного композитора, резко отличавшаяся по манере от коллег. Микаэл Таривердиев много и успешно работал в кино. Достаточно вспомнить его очаровательные мелодии в неумирающей комедии Рязанова «Ирония судьбы, или С легким паром».

Для «Семнадцати мгновений», кроме дюжины инструментальных номеров, Микаэл написал около двадцати песен. Бескомпромиссная и придирчивая Лиознова браковала одну за другой и остановилась на двух, которые, без преувеличения, стали музыкальной киноклассикой.

Конечно, композитор надулся, но вскоре все простил Татьяне Михайловне. В неожиданно свалившиеся на него после премьеры сериала тяжелые дни она одна из немногих яростно встала на защиту композитора.

А дело в том, что, как только чудесные, простые и душещипательные песни большого мастера прозвучали с экранов и их запела вся страна, тут же нашлись завистники, мелкие душонки, которые накатали в правление Союза композиторов «телегу», где обвиняли Таривердиева в… плагиате. Он, якобы украл тему «Не думай о секундах свысока…» у популярного французского композитора Мишеля Леграна — из его «Истории любви». Сколько было вылито грязи на голову музыканта, как всегда, последовали «оргвыводы», а точнее — репрессии: например, в Большом театре сняли находившийся почти на выходе балет Микаэла Таривердиева.

В общем, классическая схема уничтожения собрата и соперника по искусству. Композитор считал ниже своего достоинства оправдываться, лезть в глупую полемику. Просто тихо страдал, впал в депрессию, практически ничего не писал. Наконец однажды Лиознова посоветовала «не валять дурака, а напрямую обратиться к Леграну, в Париж». Мишель послушал песню советского коллеги, она ему очень понравилась, а насчет плагиата сказал однозначно: «Я мог бы только гордиться, если б сочинил такую прекрасную мелодию!» Все завершилось благополучно, злопыхатели были посрамлены. Все хорошо, только без инфаркта не обошлось, потом последовал второй, и — преждевременная смерть…

Что же касается Муслима Магомаева, то в это время он готовился к поездке на стажировку в «Ла Скала». Но успел записать обе песни. Стали прослушивать, и тут обнаружилось, что в заключительном припеве Муслим перепутал слова.

Бросились искать свободную студию, чтоб успеть к утру переписать песню, умоляли руководство Дома звукозаписи дать еще хотя бы четверть смены, но все было забито …

На следующий день певец улетел. Очень просил дождаться его возвращения. Но фильм — это производство, конвейер — как его остановишь? Вот тогда Лиознова и кликнула Кобзона. Но…

Ох, уж эти театрально-киношные «но»! Против Иосифа Давидовича категорически возражал Таривердиев. У них были прямо-таки какие-то вражеские отношения — поссорились смертельно, явно, на почве «шерше ля фам».

Лиознова, смеясь, рассказывала, как тайно от композитора записывала Кобзона. Ей пришлось провести ну настоящее конспиративное мероприятие!

— Расставила на лестничных клетках студии кордоны, которые извещали о приближении Микаэла. Прямо как в фильме: «Штирлиц идет по коридору!»

А сам Иосиф Давидович так вспоминал недавно о своей первой встрече с Лиозновой:

— Через ассистента она пригласила напеть за кадром две песни — «Мгновения» и «О родном доме». Прихожу в студию на запись, надеваю наушники, пробую в голос первый куплет:

Я прошу, хоть ненадолго,

Боль моя, ты покинь меня.

Облаком, сизым облаком

Ты полети

к родному дому,

Отсюда к родному дому…

Вдруг врывается в студию женщина. Маленькая, черные кудрявые волосы, короткая стрижка. Подумалось сразу: редактор или кто-нибудь в этом роде. Но она посмотрела таким командным, прищуренным взглядом, что я остановился.

— Мне не нужен Кобзон!

Я, глядя на нее сверху вниз, говорю:

— Вы кто?

— Я Лиознова.

— Здравствуйте, Татьяна Михайловна. Зачем же тогда меня приглашали?

— Вы меня не так поняли. Мне не нужен Кобзон — мне нужен Штирлиц!..

Словом, познакомились. Между прочим, в титры первых серий фильма фамилия певца так и не попала, и только потом справедливость была восстановлена.

Вот такая забавная история с песнями, которые сегодня трудно представить напетыми не Иосифом Кобзоном!

Так же, как невозможно представить другого Штирлица, кроме как Вячеслава Тихонова. Штирлиц и Тихонов настолько слились в одно понятие, что даже самые близкие люди порой называют актера по имени великолепно исполненной им роли.

Недавно неподражаемая Нонна Мордюкова вспоминала с экрана ТВ о далеком студенческом времени середины сороковых, когда все они заканчивали ВГИК у Герасимова и Макаровой, снимали дипломную ленту «Молодая гвардия». В непостижимой своей непосредственной манере Нонна Викторовна говорит:

— Со Штирлицем познакомилась еще в институте, и сразу по уши втрескалась в него. На четвертом курсе мы поженились…

Я долго хохотал, представив на мгновенье, как штандартенфюрер Отто фон Штирлиц в черной эсэсовской форме идет по коридору московского Института кинематографии, а к нему подбегает влюбленная Уля Громова-Мордюкова. Почти как в сегодняшних нескончаемых анекдотах про легендарного тихоновского героя!

— В принципе, — считает Лиознова, — это могли быть и Басилашвили, и Станислав Любшин, и тот же Лановой. Успешно прошел пробы Олег Стриженов, очень мне нравился. А вот Семенов предлагал, да и я была не против, взять на Штирлица Арчила Гомиашвили, блистательного грузинского актера, покорившего страну своим Остапом Бендером в гайдаевских «12 стульях». В общем, несколько актеров с равным успехом справились бы с этой ролью. Но некоторые уже играли нечто подобное — не хотелось невольного повтора. Кто-то был занят у других кинорежиссеров или в театре. А Тихонов оказался в тот момент свободен — вот и пригласила на пробы. К тому же я помнила Славу еще по ВГИКу, по тем временам, когда помогала Сергею Аполлинарьевичу…

Словом, как нередко бывает в искусстве, все решает случай. Правда, если случаю талант в помощь! Случайность, как учил нас товарищ Маркс, «есть проявление закономерности».

Вячеслав Тихонов ко времени запуска в работу сериала «Семнадцать мгновений» был уже знаменитым и необычайно популярным в стране актером. Он запомнился зрителям по острохарактерной роли Матвея Морозова в фильме «Дело было в Пенькове», блистательно сыграл одесского моряка Виктора Райского в «Чрезвычайном происшествии», Алексея в «Оптимистической трагедии», князя Андрея Болконского в бондарчуковской киноэпопее «Война и мир» (первом советском фильме, получившем «Оскара»), учителя истории Мельникова в прекрасной картине «Доживем до понедельника». Но всенародная слава, которая обрушилась на Вячеслава Васильевича после «Семнадцати мгновений», сравнима разве что с Чапаевым Бабочкина или с «Муля, не нервируй меня» Фаины Раневской из «Подкидыша»…

А сам Тихонов с необычайной нежностью и трепетностью вспоминает время съемок «Мгновений» и, в отличие от других исполнителей, не может назвать ни одного случая, когда бы Татьяна Михайловна вышла из себя, накричала, сказала что-нибудь грубое…

— Хотя был один казус, — вспомнил актер на вечере, посвященном 80-летию Лиозновой. — Это когда вы наколку увидели…

Юбилярша расхохоталась.

— Нет, только представьте себе: снимаем сцену, где Штирлиц, размышляя, выкладывает на столе из спичек всякие фигурки, картинки… Делаем наезд на руки, крупный план и… о, ужас! — в кадре рука с наколкой: «СЛАВА». Это у Вячеслава Васильевича шутки молодости остались на запястье… Ну, тут я, правда, выдала все, что думаю по этому поводу. А сцену пришлось переснимать… с другими руками. По-моему один осветитель очень подошел…

Ходит в актерской среде веселая байка о том, что «дорогой Леонид Ильич» хотел наградить актера Тихонова званием Героя Советского Союза за … совершенный в тылу врага подвиг.

— Штирлиц действительно стал Героем, — говорит Татьяна Лиознова, — Только Социалистического Труда. А мне за картину дали орден Октябрьской Революции…

И в последних словах ее — плохо скрываемая обида. Теперь, на склоне лет, Татьяна Михайловна признается, что тогда это был очень болезненный удар по самолюбию. Гениально наивная женщина! Можно подумать, в ЦК КПСС всерьез понимали, что фильм творят режиссер и сценарист (кстати, Семенов тоже получил орден Октябрьской Революции, вместе с Татьяной Михайловной), а актеры, даже самые выдающиеся — строительный материал. Конечно, когда дом построен, всем видна его кладка и его формы, а не архитектор, придумавший это строение.

Лиознову до сих пор трясет, когда вспоминает формулировку в Указе о награждении: «За активное участие в создании картины». Не за создание, а за «участие» — это о режиссере! Согласитесь, потрясающий образчик чиновничьей тупости.

Понятно, что ни в какие творческо-этические тонкости «награждатели» не влезали, зато в ЦК без сомнения заглянули в анкету, и знали, что Татьяна Михайловна — «инвалид пятой графы», чистокровная еврейка. А лишний раз украшать Звездой Героя Труда «жидовскую грудь» — оно, конечно, ни к чему.

Народная артистка СССР, лауреат Государственной премии Татьяна Михайловна Лиознова, создатель самого легендарного сериала советской эпохи, давно уже не у дел, практически не вылезает из больниц. Недавно, в связи с юбилеем выдающегося режиссера, спохватились, вспомнили о ней, даже сняли небольшой и, увы, весьма поверхностный документальный фильм «80 мгновений Лиозновой». Но еще полгода назад она с горечью рассказывала своему старому другу-журналисту, посетившему ее в одной из клиник Москвы:

— Мало, кто звонит и мало кто приходит. Кому я нужна… Нет, Слава Тихонов иногда наберет номер… Сейчас вот Олежка Табаков оплатил месяц моего пребывания в госпитале. А это 90 тысяч рублей. Сумма!..

Что поделаешь, не так уж много в нашей жизни и в нашем искусстве таких добрейших, светлейших, проносящих сквозь жизнь истинное «дружество» (чудное семеновское словечко!) людей, как Олег Павлович Табаков. При всем желании, он просто не мог сыграть своего страшного гестаповца Шелленберга злодеем! Так что, слава Богу, что посылку Олегу вдова бригаденфюрера СС передала из Парижа в иные времена — не сталинские.

Часть 8. Майор Вихрь

Борис Эскин (слева) и Григорий Поженян. Фотография из личного архива Б. Эскина

В мухалатском кабинете Семенова зазвонил телефон.

— Минуточку. Извините, Борис, это Москва.

Я отошел в сторонку. Вновь прильнул к фотографиям на стенах: Юлиан с Эрнестом Хемингуэем, Юлиан с Джоном Кеннеди, с Пиночетом, с Фиделем Кастро, с Жоржем Сименоном, с Сальвадором Дали, с Марком Шагалом, с Пабло Нерудой, с Пикассо, с Луи Арагоном…

Телефонный разговор заканчивался. Юлиан кивком головы уже приглашал меня вернуться за столик. Это у него срабатывало автоматически — ни секунды «простоя»!

— Все, Овидий, договорились. Послезавтра встретимся.

Я невольно отметил про себя медноголосое римское имя московского знакомого на другом конце провода — Овидий. Почему-то подумал: наверно, какой-нибудь грузин — среди них немало Гомеров, Медей, Ромео и Гамлетов.

— Майор Вихрь звонил.

— Кто?

— Майор Вихрь, — как ни в чем ни бывало, повторил Юлиан.

Я вообще-то уже привык к его манере, мягко говоря, ошарашивать собеседника, и исподтишка наблюдать за впечатлением, которое произвела на остолбеневшего новичка небрежно брошенная фраза, типа «Королева Элизабет как-то сказала мне…»

Но фокус в том, что они и впрямь были в его жизни: и бельгийская королева, и директор ЦРУ, и великий тореадор, и великий Магистр ордена иезуитов.

Однако в данном случае…

Сюжет романа «Майор «Вихрь» разворачивается в 1944 году. Советские войска начали освобождение Европы. На совещании в полевом штабе Гиммлера принято решение об уничтожении культурных центров европейского славянства — Кракова, Варшавы, Братиславы. Советский агент, штандартенфюрер СС Штирлиц своевременно сообщает об этом в Центр. Руководство советской разведки приказывает ему срочно выехать в Польшу. Москва разработала операцию по установлению «способов, времени, а также лиц, ответственных за уничтожение Кракова». Для этого планируется забросить в тыл врага разведгруппу в составе трех человек: руководитель — майор «Вихрь», радистка Аня, а третий — заместитель начальника группы, молодой парень Николай, он же… Александр Максимович Исаев.

Майор «Вихрь», бесстрашный разведчик, по существу спасший Краков от разрушения, — человек, которого Семенов прославил своим сочинением, — фигура, как мне казалось, во многом вымышленная. Совсем недавно прошел на экранах сериал, где роль советского майора прекрасно сыграл Вадим Бероев, актер театра Моссовета. Я бы еще понял, кабы звонил он, но при чем тут какой-то древнеримский Овидий?

Юлиан захихикал:

— Овидий Горчаков и есть майор «Вихрь». Что, неужели не знакомо это имя?

— Да нет, читал. Но… «Вихрь»?

— А писателя Гривадия Горпожакса читали?

— Естественно!

Несколько лет назад появился на книголюбском горизонте, пожалуй, первый в брежневскую эпоху супер-бестселлер, который втихаря передавали из рук в руки, перепечатывали на машинке, перефотографировали. Шпионский роман-пародия «Карьера агента ЦРУ № 014» про некоего Джина Грина Неприкасаемого. Веселая и остроумная история о том, как легендарного Джеймса Бонда перевербовали в советском КГБ.

Я понимал, что «Горпожакс» — псевдоним, более того, слышал, что он составлен из трех писательских имен. Но, видимо, по лености не задавался целью расшифровать фамилии авторов шумной новинки.

— «Гривадий» — это Гриша, Вася и … Овидий. А «Горпожакс» — Горчаков, Поженян и Аксенов.

Так я узнал, что модная пародия на мировой бестселлер написана Овидием Горчаковым, Григорием Поженяном и Василием Аксеновым.

Из этой троицы в середине восьмидесятых наиболее известной и скандальной фигурой был, конечно, Василий Аксенов. Он — один из лидеров так называемой «новой молодежной прозы», автор популярных романов «Коллеги», «Звездный билет», «Затоваренная бочкотара», «Апельсины из Марокко», зачислен в диссиденты, в 1980 году исключен из Союза писателей и уехал за границу. Сын родителей-«врагов народа», еврей по матери (писательница Евгения Гинзбург), в первый же год эмиграции опубликовал «за бугром» роман «Остров Крым», который стал в Союзе легендой, оставаясь «секретом полишинеля».

Фамилия писателя Горчакова, разумеется, тоже была на слуху. Понятное дело, не в связи со старинным дворянским родом Горчаковых, а появившимися тогда книгами и фильмами — «Хранить вечно», «Лебединая песня», «Вызываю огонь на себя».

— Так вот, писатель Горчаков, бывший офицер советской разведки, и стал прототипом моего «Вихря», — с явной приятцей произнес Юлиан, и торжественно, в той мере, в какой вообще слово «торжественно» может соотноситься с семеновской привычкой говорить о самом патетическом с нарочитой небрежностью, — добавил:

— Борис, отметьте это особо: романный майор «Вихрь» почти списан с реального Горчакова!

— Стоп, Юлиан Семенович. Вы сами называли имена разведчиков Иван Колоса и Евгения Березняка…

— Но я же сказал — «почти». Что-то есть от Ивана и от Евгения, но в основном «Вихрь» — это Горчаков.

И рассказал историю удивительного человека, который при рождении получил имя гениального римского поэта Овидия, автора классической поэмы древности «Метаморфозы».

Он и впрямь из тех самых Горчаковых — потомков рода Рюриковичей, династии русских князей и царей. Сын репрессированного дипломата. Получил прекрасное образование, в совершенстве владел несколькими иностранными языками. Так что не случайно, несмотря на арест отца, с началом войны Овидия берут в школу разведки, и уже в 42-м его засылают в тыл врага.

Дальнейшее известно из книги Семенова. За спасение Кракова «Вихрь» удостоен высшей награды Польши — ордена «Виртути милитари», аналога советской Звезды Героя.

После войны майор «Вихрь» был переводчиком на самых важных правительственных переговорах с поляками — сначала у Сталина, а потом у Хрущева. Вскоре начал писать книги, создавать киносценарии. Причем умудрялся описывать деятельность разведчиков с необычайной точностью, но при этом не вызывая нареканий со стороны коллег из секретных служб, зорко стоящих на страже своих тайн. В средине семидесятых родился «литературный треугольник» с загадочным именем «Гривадий Горпожакс», мотором которого был несомненно Овидий — майор «Вихрь».

— Мужик поразительный. Не просто отчаянный храбрец — он талантлив по всем измерениям! Устрою Вам как-нибудь встречу…

Увы, мне так и не довелось познакомиться с Овидием Александровичем Горчаковым. Со вторым участником писательского триумвирата Василием Аксеновым была однажды малозначимая беседа, где-то накануне его эмиграции. А вот с третьим создателем «Агента № 014» — с Григорием Поженяном судьба свела достаточно близко

Мы много раз встречались с Григорием Михайловичем в разных местах: в Москве, в Севастополе, в ялтинском Доме отдыха Литфонда, в одесской гостинице, однажды даже в Атлантике. Я, будучи тогда спецкором Всесоюзной программы радио «Для тех, кто в море», побывал на грузовом судне одесского пароходства, на котором шестидесятилетний писатель шел в Южную Америку в должности… матроса.

Григорий Поженян — фигура поистине мифологическая. Поэт-фронтовик, дважды представленный к званию Героя Советского Союза, но так и не получивший Золотой Звезды. От деда Арама — армянская кровь. По материнской линии — еврей, как сказали бы в Израиле, еврей по Галахе. Бабушку звали Хана Рувимовна Зисель. Мать Григория — врач по профессии, прошла всю войну, воинское звание — майор медицинской службы. Удостоена боевого ордена Красного Знамени. А сам Поженян, начав с матросов, ушел в отставку в звании капитана третьего ранга.

Первый сборник стихов, который назывался «Ветер с моря», вышел в 1955 году, потом были новые книги — «Штормовые ночи», «Маки», «Федюнинские высоты», «Прощание с морями».

Поженян — автор текстов полусотни песен, многие из которых стали настоящими шлягерами: «Мы с тобой два берега у одной реки…», «На Мамаевом кургане», «Песня о друге»…

Григорий Михайлович — создатель знаменитого фильма «Жажда», в основе которого — автобиографический факт. Когда в 1941 году немцы осадили Одессу и отключили подачу воды, группа разведчиков пробралась к водокачке, захватила ее и пустила в город воду — на несколько часов. В этой акции смертников почти никто не уцелел. Числился среди павших морских пехотинцев и Григорий — так извещала мемориальная доска на стене дома по улице Пастера, 27. Узнав об этом, Поженян попросил не убирать его фамилию с гранитной плиты — чтоб навеки остаться рядом с боевыми друзьями.

Морпех Григорий Поженян оборонял Севастополь. В городе-герое каждый школьник знает знаменитые строки поэта, написанные в сорок втором, в последние дни осады:

А он горел. И отступала тьма

от Херсонеса и до равелина.

И тень его пожаров над Берлином

уже тогда пророчеством легла.

Помню, в один из приездов в Севастополь Григорий Михайлович предложил отправиться вместе с ним на авианесущий крейсер «Москва», который стоял на рейде, выступить перед моряками — почитать стихи. Он начал с этого знаменитого «Когда война приходит в города…» Произнес последнюю строчку: «уже тогда пророчеством легла», и аплодисменты грохнули стволами всех наличных орудий.

Его долго не отпускали. А мы спешили на следующую встречу — в Казачью бухту, где базировалась бригада морских пехотинцев полковника Рублева. О нем шепотком рассказывали легенды: мол, где только тайно, в соответствующем камуфляже, не высаживался со своими чудо-«головорезами» — Ангола, Афганистан, Гондурас…

Парни в черных форменках, сапогах, тельняшках и беретах выстроились на плацу, поочередно показывали приемы рукопашного боя, прочие боевые упражнения.

Неожиданно выкатился на площадку сам почетный гость — маленький, мощный, с ручищами орангутанга, раздутый, как тугой футбольный мяч, Григорий Поженян. Подозвал матроса, на две головы выше себя. И вдруг — хоп, подсечка, и — молодой морпех лежит на плацу, сбитый старым асом-десантником!

Суровый комбриг Рублев заливисто хохотал после этой олимпийской победы ветерана.

Потом была сауна и, разумеется, безбрежные возлияния в разгоряченное нутро. Григорий Михайлович персонально принял, как минимум, бутылки полторы, и — ни в одном глазу! Чертыхался, матерился, что мы с полковником ему не подмога — вот, дескать, приходится самому «оприходовать горюче-смазочные материалы».

И самое смешное, что потом, когда пошли в бильярдную, Поженян «стрелял» шарами так, словно и не прикасался к спиртному!

Григорий Михайлович рекомендовал меня в Союз писателей СССР. Я сохранил оригинал этой рекомендации, написанной на плотном, ватманском листе бумаги характерным, чуть с наклоном влево, почерком Поженяна.

«Б. Эскин не новичок в русской советской литературе. Я давно слежу за его публикациями. Он долго набирал высоту. В его сборнике «Травы пахнут морем» уже ощутима поэтическая упругость и, главное, эмоциональная сила, свойственная людям, пришедшим из будней жизни. Борис Эскин близок мне, как человек моря…»

На одной из подаренных книг Григорий Михайлович размашисто начертал: «Боря, будь! С нежностью — Гр. Поженян».

В этом кратком «будь!» — весь Поженян, бурный, доброжелательный, могучий и нежный человечище. «Главный морской волк советской поэзии» — как окрестил его Юлиан Семенов.

— Да, — задумчиво произносит хозяин дома, — такие люди, как Гриша, как Овидий, люди отваги и чести, — они и есть соль земли… Банально, но это так. Горький утверждал, что без чудаков на земле было бы скучно. А по-моему — без разведчиков!

Вдруг достал какую-то ветхую папку, развязал тесемочки, и, покопавшись, вынул фотографию: молодой человек в офицерской форме стоит на крыльце двухэтажного коттеджа где-то в лесном массиве.

— Вот, посмотрите, Борис — Это и есть майор службы внешней разведки Овидий Горчаков. Подарил мне снимок, когда порешили, что про краковскую операцию и про «Вихря» — то есть про него — напишу я, а не он сам.

На обороте снимка размашистым почерком начертано: «Удачи тебе, Юлик! Вихрь».

— Смахивает на Вадима? Точнее — актер Вадим Бероев похож на Горчакова?

Честно говоря, внешнего сходства между прототипом майора Вихря и исполнителем этой роли в кино, скажем так, маловато.

Чудесный актер Вадим Бероев — элегантный, стройный, красивый, умный — имел осетинские корни, хотя родился во Львове, жил, учился и работал в Москве, и как ни странно, почти не бывал на Кавказе. После окончания ГИТИСа попал в престижный театр имени Моссовета, где проработал, не переходя ни в какой другой коллектив, пятнадцать лет, до конца своей, к сожалению, короткой — всего 35 лет! — жизни.

В середине шестидесятых художественный руководитель театра, царственный Юрий Завадский восстановил свой прославленный спектакль «Маскарад» по Лермонтову. Из старого состава осталось только два актера — Вера Марецкая (баронесса Штраль) и исполнитель главной роли Арбенина — Николай Мордвинов, народный артист СССР, лауреат Ленинской премии, на мой взгляд, выдающийся русский трагик, незабываемый Отелло и король Лир. Он играл Арбенина еще в довоенном знаменитом фильме Сергея Герасимова, создал в кино колоритнейший образ командарма Григория Котовского, остался в памяти фильмами «Богдана Хмельницкий», «Последний табор», «Парень из нашего города», «Смелые люди».

Тот новый вариант моссоветовского «Маскарада» мы с женой смотрели где-то в году шестьдесят пятом. Конечно, кроме интересного режиссерского решения, потрясал великолепный актерский состав: рядом с Мордвиновым и Марецкой блистал еще и неповторимый Ростислав Плятт — Казарин. Но даже на этом феерически ярком фоне нас поразил своей легкостью и одновременно классической строгостью, а главное — необычайно естественной речью (а ведь текст стихотворный!) молодой исполнитель роли князя Звездича. То был Вадим Бероев. К слову, Нину играла в спектакле трепетная, обворожительная, воздушная Элен Ковенская, которая вот уже много лет как живет в Израиле, где приобрела новую славу — исполнительницы песен на идиш и на иврите.

В 1967 году Вадим Бероев снялся в роли майора «Вихря» по свежеиспеченному роману Юлиана Семенова (режиссер фильма — Евгений Ташков). Работа принесла молодому актеру ошеломительный успех, он мгновенно стал звездой советского кинематографа. Звездой, которая, увы, так рано сгорела. Хотя Вадим успел еще плодотворно поработать в театре, сыграть в картине «Ленинградский проспект» и замечательной ленте «В огне брода нет» с Инной Чуриковой.

Что же касается «майора Вихря» — потомка Рюриковичей, партизана, подпольщика, офицера ГРУ, писателя и переводчика Овидия Горчакова, — то личность эта действительно феноменальная.

Он родился в Одессе в 1924 году. Первые пять лет школьной поры провел с родителями за границей, учился в Нью-Йорке и в Лондоне. Отсюда блистательное знание языков, столь пригодившееся будущему военному разведчику.

Его литературная деятельность была отмечена престижной всесоюзной премией Ленинского Комсомола. Кроме множества приключенческих повестей и романов, Горчаков написал великолепную биографическую книгу «Судьба командарма невидимого фронта» — о Яне Карловиче Берзине, многолетнем главе советской военной разведки. Перу Горчакова принадлежит также интереснейший исторический роман «Если б мы не любили так нежно» о Джордже Лермонте — родоначальнике русского рода Лермонтовых.

Овидий Александрович Горчаков, «майор Вихрь», скончался в 2000-м году. Согласно завещанию, прах его был развеян над Хочинским лесом в Могилевской области — над тем местом, куда 18-летний выпускник разведшколы впервые прыгнул с парашютом в тыл врага.

Часть 9. «ТАСС уполномочен заявить…»

Мы стоим с Юлианом Семеновичем у фуникулера ялтинской гостиницы «Интурист», который ведет к берегу моря. Ребята-телевизионщики готовят аппаратуру, а Семенов вспоминает:

— Тогда еще не было этого прекрасного спуска на пляж, приходилось спускаться по тропиночке, очень крутой… В семьдесят девятом я приехал в Ялту и познакомился с совершенно поразительным человеком — управляющим «Интуриста» Владимиром Владимировичем Михно. Он любезно позволил мне поставить на пляже, под зонтиком столик. Я водрузил на столик пишущую машинку, и стучал целый день с перерывами на бодрящие пятиминутные заплывы и на обед. Было это где-то в апреле-мае… Каждый день — ощущение постоянного праздника. Какой-то полет! Настоящий кураж! Словом, писалось просто взахлеб!..

Откровенно говоря, трудно представить себе Юлиана, который пишет не взахлеб и без куража, без «завода». Как блистательный актер мхатовской школы, работающий по системе Станиславского, Семенов умел, по выражению Константина Сергеевича, «вызывать вдохновение в девятнадцать тридцать — к раскрытию занавеса».

Но в апреле-мае 79-го он побил все личные рекорды «куража и полета фантазии». Там, на пляже гостиницы «Интурист» Юлиан Семенов буквально за две с половиной недели настучал один из самых знаменитых своих романов — «ТАСС уполномочен заявить…»

Разумеется, как всегда, сел за «станок», за свою пишущую машинку, будучи «вооруженным до зубов» фактическим материалом.

Историю с «Трианоном» подбросили Семенову его друзья по МИДу. Пару лет назад в министерстве иностранных дел случился неприятный инцидент, разумеется, строго засекреченный: был разоблачен один из сотрудников, которого завербовало ЦРУ. Эта история и легла в основу романа.

— Юлиан Семенович, расскажете об этом на камеру?

Мой собеседник посмотрел таким взглядом, словно я предложил ему проглотить крокодила.

— Борис, вы что, хотите лишить меня источников информации? Все в пределах допустимого, договорились? Журналистика журналистикой, «клубничка» «клубничкой», но… Не вам, сыну чекиста, объяснять.

Вот это да! Оказывается, не только я под лупой рассматриваю героя своих телевизионных очерков, но и он все прекрасно знает обо мне!

Вспоминаю теперь наши разговоры «не для печати» и вновь удивляюсь, как же все-таки много по тем временам повальной секретности «дозволялось» Семенову органами. Впрочем, вполне может быть, какую-то информацию ему, как принято нынче говорить, «сливали» целенаправленно, зная, что все равно не удержится и, вольно-невольно упиваясь своей осведомленностью, рано или поздно проболтает «всему свету по секрету».

Относительно свеженьким материалом для «ТАСС уполномочен заявить…» снабдили Юлиана с одной стороны мидовцы, с другой — некий знакомый чекист, который поведал однажды, как уже пойманный с поличным сотрудник МИДа, давно бывший в «разработке» у КГБ, обвел их вокруг пальца и… покончил жизнь самоубийством. Сопоставив факты, писатель понял, что речь идет об одном и том же человеке, имевшем агентурную кличку «Трианон».

Когда его арестовали и стали проводить допрос прямо на квартире, шпион попросил разрешения написать признание. Он взял лежавшую на столе ручку (которую сотрудники контрразведки несколько раз проверяли!) и неожиданно проглотил яд, находившийся в капсуле внутри пластмассовой крышечки. Мгновенно захрипел, ему пытались разжать челюсть, но бесполезно. Агент умер в институте скорой помощи им. Склифосовского, не приходя в сознание. К слову, химики из лаборатории КГБ так и не разгадали, что это был за яд.

Сюжет предательства героя романа достаточно банален. Зубов-«Трианон» (а настоящая фамилия этого сотрудника МИДа — Огородник) служил в советском посольстве в Колумбии. Семенов в романе изменил место действия — и страну, и континент: по книге события происходят в неком африканском государстве Нагония.

Итак, Огороднику Александру Дмитриевичу, второму секретарю посольства, поручили продать посольскую машину. Он сделку провернул, но зажилил (хоть и обеспеченный дипломат, но «совок»!), в общем-то, не «безнадежную» сумму — 800 долларов. Недочет вскоре обнаружили, необходимо было срочно вернуть украденное, а оно уже было истрачено. В поисках денег Огородник выходит на людей, которые «случайно» оказались сотрудниками туземной разведки. Они передали его «с рук на руки» цэрэушникам.

Вернулся в Москву уже агентом американской разведки. А продолжал свою работу, не больше не меньше как в Управлении по планированию внешнеполитических мероприятий МИДа — в мозговом центре министерства! Можно представить, сколько через него утекало секретной информации о планах советской дипломатии за рубежом.

Работодатели ежемесячно переводили на заграничный счет своего агента 10 тысяч долларов. Огромная по тем временам сумма. Да плюс тысячу долларов передавали Огороднику в Москву по тайным каналам.

Спустя несколько дней после завершения романа Юлиану в Ялту позвонили с киностудии имени Горького и предложили, «не теряя темпа», тут же сделать сценарий фильма.

— Вот здесь, — мы подошли к подпорной стенке, — пожалуй, в этом месте и заваривалось будущее кино. Работу над сценарием продолжил в Москве. Сдал на студию. Фильм сняли и… положили на полку.

— ?

— Представьте себе, сериал, который сейчас вышел на экраны (разговор состоялся в конце 1984 года. — Б. Э.), — это второй вариант фильма «ТАСС уполномочен…». А первый… Только так, Борис, давайте договоримся: поминать об этом нигде не будем. О’кей?

История со знаменитым детективом прямо-таки детективная!

А случилось следующее.

Ленту, до ее показа на художественном совете киностудии, посмотрели «искусствоведы» КГБ (якобы, даже сам бывший председатель всемогущей тайной империи, а в те дни уже ставший генсеком КПСС, Юрий Владимирович Андропов) и сериал… задробили.

— Было заявлено, что фильм никуда не годится: кэгэбисты в нем выглядят примитивными дураками, методы работы — смехотворны и позорят Комитет, актеры — малоинтересны…

— Ничего себе — «диагноз»!

— Но «консилиум»-то — более, чем грозный.

Да, с такой «профессурой в штатском» не поспоришь! Друзья-комитетчики передали Юлиану фразу, брошенную главой «консилиума» директору киностудии:

— Фильм очень важен. Но надо все заново переснять. Будем делать новое кино. Комитет поможет и консультантами, и…

Последнее «и» весьма существенно. Деньги, отпущенные на сериал, были полностью израсходованы.

Консультантов и практических помощников действительно назначили могучих: генерал-лейтенант КГБ Крылов, полковники ГРУ Дмитриев и Перетрухин, а также историк спецслужб, генерал-майор Владимир Майский.

Дело дошло до того, что инструкторы из Комитета сами обучали актеров поведению в той или иной ситуации, организации слежки, уходу от «хвоста», показывали гримерам, как готовить двойника, и так далее.

Наконец, гэбисты принесли на съемки настоящие подслушивающие устройства, всевозможные микроконтейнеры, миниатюрные фотоаппараты — все настолько новенькое, что даже у опытного Семенова, как он сам говорил, «челюсть отвисла». Что произошло, зачем понадобился этот парад современной спецсекретной техники, так и осталось загадкой. Но факт, что для чего-то советским руководителям потребовалось продемонстрировать миру профессиональное мастерство и технологическое совершенство советских разведывательных и контрразведывательных служб. А сценарий Юлиана Семенова оказался очень кстати: стал подобием Красной площади, по которой во времена холодной войны Политбюро нет-нет да и прокатывало устрашающие баллистические ракеты, новейшие самоходные орудия и танки.

И еще одно требование было у Комитета госбезопасности: заменить практически всю постановочную группу фильма. Назначили нового режиссера — Владимира Фокина, из прежнего состава актеров остались только Вячеслав Тихонов, исполнитель роли генерала КГБ Константинова (ну, какой же детектив без всенародно любимого «Штирлица»!) и Алексей Петренко (американский журналист), которого, по слухам, боготворил Андропов. Сыграть Дубова — агента по кличке «Трианон» пригласили Бориса Клюева — актера с богатырской фигурой, скупого на внешние средства, но с мощной внутренней энергетикой.

Борис Владимирович окончил театральное училище им. Щепкина и остался в Малом театре. Его педагогом был великий русский актер Борис Бабочкин. Ныне Клюев — народный артист России, за плечами которого десятки прекрасных театральных работ, а также киноролей: Григорий Орлов в картине «Михайло Ломоносов», Рошфор в музыкальном фильме «Д’Артаньян и три мушкетера», Майкрофт Холмс, брат гениального сыщика в сериале «Шерлок Холмс и доктор Ватсон». Но, конечно, Трианон стал визитной карточкой Бориса Клюева — действительно объемным, глубоким, мастерски сделанным образом.

Чуть ли не в приказном порядке на сериал бросили победоносный актерский «спецназ». В его составе оказался Юрий Соломин, уже прославившийся своим разведчиком — капитаном Кольцовым в телефильме «Адъютант его превосходительства». Вошел в обновленную киногруппу один из самых любимых мастеров послевоенного кино Георгий Юматов. В семнадцать лет он ушел на фронт. Учился во ВГИКе. Снялся почти в 150 фильмах, в том числе, таких знаменитых, как та же «Молодая гвардия», «Они были первыми», «Офицеры», наконец, в милицейских семеновских лентах — «Петровка, 38» и «Огарева, 6». Были «подняты по тревоге» Леонид Куравлев, Вахтанг Кикабидзе, Михаил Глузский, Николай Засухин и другие знаменитости.

Юлиан Семенович, как мне показалось, со скрытой печалью говорил, что главную роль советского разведчика Славина не случилось сыграть Николаю Губенко, популярнейшему в те годы актеру театра и кино. Он успешно прошел пробы, и, явно, нравился Юлиану, еще и потому, что… чем-то неуловимо похож на писателя!

Но — не случилось по самой тривиальной причине. Николай тянул на роль жгучей испанки, шпионки Пилар свою жену Жанну Болотову, прекрасную актрису, однако… Режиссер, члены худсовета и, по-видимому, «искусствоведы в штатском» были категорически против исполнительницы с откровенно славянскими чертами лица, к тому же без, как выразилась одна из «ответственных дам», необходимой для данного персонажа, «стервозности». Перепробовали кучу актрис, и остановились на… манекенщице Эльвире Зубковой из Дома моделей Зайцева.

Губенко обиделся, в результате на роль Славина попал «опытный телеразведчик» Юрий Мефодьевич Соломин.

Виталий Славин, работающий под корреспондентским прикрытием, — фигура чрезвычайно важная для автора романа. Не случайно в очень многих произведениях Семенова среди действующих лиц обязательно значится Журналист, который на самом деле — не журналист, а профессиональный разведчик. Точнее так: непременно талантливый журналист и талантливый агент спецслужб. И это не случайно: по сути, в профессиях разведчика и журналиста заложена одна и та же задача — сбор информации и ее обработка. Правда, дальше их цели расходятся! Но, собрав данные и сведения для статьи, корреспондент фактически уже делает большую часть работы тайного агента.

Журналисты, особенно, «внешкоры», — «белые воротнички» в разведке. В отличие от штатных сотрудников органов безопасности, они работают в открытую, имея легальный доступ к тем персонам и тем сферам, куда нелегалам порой не добраться ни за какие коврижки. Разведчикам-журналистам не нужны связные, им не требуется многое из того, без чего никак не обойтись нелегалам. Не случайно среди агентов из пишущего цеха минимальный процент провалов.

Все разведки мира прибегали и прибегают к «услугам» работников СМИ. Журналистская «легенда» — лучшая «крыша» для тайного агента. Рихард Зорге был журналистом, собкором крупнейшей фашистской газеты «Фелькишер беобахтер» в Японии. И наш прославленный публицист и писатель Михаил Ефимович Кольцов (настоящая фамилия — Фридлянд), если верить историкам органов безопасности, являлся «по совместительству» выдающимся разведчиком и контрразведчиком. В 1936 — 37 годах, будучи спецкором «Правды», был одновременно одним из руководителей спецслужб Республиканской Испании.

И тут невольно возникает все тот же сакраментальный вопрос: но, может, и вправду, сам Юлиан Семенов (особенно, если учесть высокие ордена, которыми отмечен — помните, встречу со зрителями «Провокации»?) все-таки являлся разведчиком — под прикрытием степенного имиджа советского писателя и журналиста? Я уже говорил на эту тему выше, и повторяю вновь: по моему мнению, в прямом смысле слова разведчиком, конечно, не был. Но то, что подпитывал своих друзей-чекистов бесценной информацией, добытой за рубежом легко и непринужденно, на вольных хлебах спецкора, — несомненно.

«Дубль-два» сняли в ультракороткие для советского кинематографа сроки: чуть ли не за пять месяцев. Так что есть два семеновских фильма «ТАСС уполномочен заявить…»: один, упрятанный в архивах Госфильмофонда, с атавизмами по-детски наивного, пряничного «Подвига разведчика», и другой — тот, что двадцать лет не сходит с экранов российского телевидения.

Часть 10. «Я разный, я натруженный и праздный…»

На охоте. Крайний слева — Юлиан Семенов, рядом с ним — Израэль Вайсбурд, крайний справа — Георгий Абрамов. Фотография из личного архива Б. Эскина

Ему нравились эти строки Евгения Евтушенко:

Я разный. Я натруженный и праздный,

Я целе- и нецелесообразный,

Я весь несовместимый…

Вряд ли, Юлиан Семенович проецировал на себя все переливы евтушенковского «разнообразия». Нет, в отличие от своего друга-поэта, мечущегося, одновременно искреннего и фальшивого, во многом позера и лицедея, в чем-то по-настоящему честного, но и в немалой степени приспособленца, Семенов — фигура куда более цельная. «Натруженный» — да, безоговорочно, «праздный» — вряд ли: главные его праздники — за письменным столом, а мимолетные застолья и разгулы — апарты, реплики в сторону. «Целе-» и «нецелесообразный» — тут однозначно: «целе!» Целесообразный, целеустремленный, целенаправленный. А эпитет «несовместимый» явно не подходит к Юлиану. Совместимый! И с хрущевской оттепелью, и с ханжеским режимом догнивающего социализма брежневско-андроповского образца, и с горбачевской недоделанной перестройкой. И тут не было политической мимикрии, он не «колебался с колебаниями линии партии» — его амплитуда колебаний была достаточно независимой и самостоятельной.

И все же, Юлиан Семенов действительно был разный. Жадный до жизни и до работы, его мучила вечная жажда деятельности, и нескончаемая неутоленность, и трезвое, горькое осознание того, что невозможно объять необъятное.

Юлиану мало было являться сценаристом (а по его инсценировкам собственных произведений сделан 21 фильм!) — еще в 1971-м году он снял как режиссер картину «Ночь на 14-й параллели», естественно, по своему сценарию. А за десять лет до того тридцатилетний Юлиан выступил в качестве киноактера: сыграл — и вполне прилично! — драматический эпизод в ленте «Будни и праздники». С середины восьмидесятых Семенов вел на Центральном телевидении популярнейшую авторскую передачу «Рассказы о чекистах».

Да, он был разный. При всей тяге к публичности, при том, что явно упивался вниманием, он упорно избегал чествований и торжественных заседаний. Нередко специально эпатировал устроителей официозов, вваливаясь на чинные приемы или банкеты в камуфляжной форме и в грубых солдатских ботинках. (Как это было, например, у нас на премьере «Провокации»).

Вокруг него роилось множество легенд и слухов. Ходила даже сплетня о «нестандартной сексуальной ориентации» Семенова. По моим наблюдениям, он сам хитро подогревал подобные разговоры, например, нося в ухе неизменную серьгу. Ох, уж эта серьга — такой вопиющий вызов притворно-пуританскому времени! Даже известный киносценарист Эдуард Володарский, который, не колеблясь, пользовался связями и гостеприимством Юлиана, после его смерти не удержался, посплетничал какому-то журналисту: «Если б он не был гэбэшником, его бы с серьгой точно никуда не выпустили!»

Один из самых образованных и умнейших людей своего времени, Семенов любил «играть под дурачка», притворялся простачком, этаким лохом. Серьезность и наружная солидность легко уживались в нем с шутовством и необоримой тягой к розыгрышам и лицедейству.

Как-то я позвонил по делам в Мухалатку, трубку подняла домработница Лёля:

— Елена Константиновна слухаеть.

Я попросил Юлиана Семеновича.

— Их нету дома, — последовал ответ.

— Когда будут? — спросил, невольно попадая в «ейный» тон.

— Пока не напишуть уси романы!

Только тут до меня дошло, что это Юлиан ловко копирует свою любимую Лёлю.

Я уже говорил, что ему доставляло удовольствие хвалить друзей и знакомых, коллег по творческому цеху. Несмотря на огромную занятость, он мог оторваться от основных дел, чтоб срочно настрочить рецензию или отклик на понравившуюся книгу, чужой фильм, интересный концерт. Помню его восторженный отзыв в «Советской культуре» на уникальное представление Юрия Горного, обладателя феноменальных способностей: невероятной памяти, умения мгновенно оперировать огромными числами — умножать, делить, извлекать корни. Как сказали бы сейчас — не человек, а ходячий компьютер.

Или сочинил короткую и блистательную «сопроводиловку», напечатанную на конверте одной из первых пластинок Александра Розенбаума, выпущенных всесоюзной фирмой «Мелодия».

«В чем секрет популярности Розенбаума? — пишет Семенов. — Я не боюсь слова «популярность», оттого что в своей латинской первооснове это понятие сопрягается с «народностью».

Не случайно привожу эту фразу из микрорецензии на творчество входившего тогда в моду исполнителя. Думаю, понятие «популярность» «сопрягалось» в полной мере с самим Семеновым: популярность и народность были в его случае синонимами.

В 1976 году, после выхода телесериала «Семнадцать мгновений весны» он становится лауреатом Государственной премии. В 1982-м Юлиану Семенову присваивают звание «Заслуженный деятель искусств РСФСР». Он — действительный член Академии наук США, секретарь правления Союза писателей, вице-президент общества дружбы «СССР — Аргентина», член Советского комитета солидарности со странами Латинской Америки. В 1986 году Семенов избирается Президентом Международной ассоциации детективного и политического романа и главным редактором издания «Детектив и политика». Он по-прежнему руководит газетой «Совершенно секретно», является ведущим телепередачи с таким же названием.

От природы человек крепкий, сильный, спортивный (был когда-то институтским чемпионом по боксу), Семенов увлекался не только горными лыжами, но и охотой. Собственно, как я уже говорил, свел нас в свое время егерь, подвизавшийся на писательской ниве. А вот совсем недавно мне позвонил давнишний знакомый, известный в Крыму строитель, ныне уважаемый инженер в муниципалитете Нацерет-Илита — Израиль Вайсбурд.

— Я много лет ходил с Юликом на зайца. Познакомил нас Жора Абрамов, он руководил охотой. Может, помнишь, был у нас такой знаменитый председатель совхоза?

Еще бы не помнить! Не раз посещал его легендарное хозяйство. Даже сделал о нем документальный фильм по заказу Киева — «Виноград в январе». Нашел сейчас в расшифровке микрофонного материала одной из наших телепередач «Жить в своем времени» такую фразу Семенова:

«Столько интересных людей подарил мне Крым! Вот Георгий Николаевич Абрамов, директор совхоза «Виноградный», кавалер двух орденов Ленина. Директор поразительного хозяйства, где Дворец культуры лучше иного городского…»

Это действительно так. И вина он выпускал классные, и рассказчиком был — заслушаешься. А вот об охотничьих пристрастиях Абрамова по-настоящему я узнал только сейчас — от своего нацерет-илитского друга!

— У нас сложилась постоянная компания, — рассказывает Израиль. — Понятное дело, Семенов был в ней заметнейшей фигурой. Всегда в сногсшибательной заграничной экипировке — он привозил ее из своих зарубежных командировок, и не прочь был похвастаться недосягаемым для нас обмундированием. Часто дарил соратникам по охоте ножи, тоже привезенные «из-за бугра»…

Они обычно охотились в период, который в средней полосе называют «чернотропом» — то есть в дни и недели, когда осень уже оголила деревья и кусты, но для снега или заморозков еще не наступила пора. В Крыму это конец ноября: собран виноград и распаханы междурядья, опали листья и отлично виден несущийся вдоль шпалер заяц. С полей Абрамовского хозяйства начиналась охота, ими же и заканчивалась.

— Между нами говоря, Юлик не так уж и метко стрелял…

Я невольно расхохотался, услышав это сообщение. Как истый Мюнхгаузен, Юлиан не раз намекал мне, что он прямо-таки «альпийский стрелок»! Впрочем, Семенов не был бы настоящим охотником, кабы не привирал и по поводу размера подстреленной дичи, и про «глаз-ватерпас», и про умение выбрать позицию, и про свою ловкость при стрельбе «навскидку», и про мистические» угонки» — промахи, и магический гон зверя на линию стрелков. К слову сказать, что-что, а терминами охотничьими умел он сыпать, аки из дробовика!

— Юлик любил ходить в паре со мной, но Жора, по своим «руководящим» соображениям нередко говорил твердое «Нет!»… А когда собирали трофеи и начиналось подведение итогов охоты, Семенов — хитрющая душа! — вечно твердил: «Не будем считаться, кто что убил…»

В этом «разном» человеке никогда не убывал ребенок-хитрован и пацан-хвастунишка.

— Как известно, самая искусная, требующая незаурядного мастерства охота — на вальдшнепа, потому что у этой птицы непредсказуемый полет. Юлик явно избегал охоты на вальдшнепа. А когда мы подкалывали: «Семеныч, ты что ж улизываешь?» — отвечал:

— Не могу убивать — очень грустные глаза у него, боюсь в них взглянуть…

— А в глаза застреленного зайца — не боишься?

В этом месте рассказа моего крымско-нацеретского друга я невольно вспомнил фразу из «Семнадцати мгновений», которую произносит Шелленберг в кабинете Гиммлера, когда они замышляют секретные переговоры с Даллесом: «Я предлагаю бить одним патроном двух вальдшнепов!»

Похоже, эта трудноуловимая птица застряла в сердце заядлого охотника и больно била толстыми крылами по самолюбию!

Если бы кто-нибудь надумал составить частотный словарь языка Семенова, уверен: на первом месте по употреблению стояло бы словечко «дружество». Он умел дружить и ценить дружбу. Генрих Боровик вспоминает, как пришел на подмосковную дачу к Семенову, когда писатель уже лежал без движения, онемевший, сраженный инсультом. Больной узнал старого товарища, с которым давненько не виделись и никак не контактировали в последнее время.

— Юлик, — сказал Боровик, — лучшие годы моей жизни — это годы нашей дружбы.

Семенов крепко сжал его руку и заплакал.

Он помогал сотням людей. Чем только мог: кому-то просто подбрасывал деньжат («Держи, старик, разбогатеешь — отдашь!»), кого-то рекомендовал издательству, кому-то давал возможность подзаработать.

Рассказывает профессор политологии Сергей Кара-Мурза:

«В 1976 году меня попросил сделать обзор испанских материалов Юлиан Семенов. Он руководил открытым в Испании советским корпунктом и привез целый сундук журналов. В Испании тогда шла реформа, читать было очень интересно. Потом он привез книгу мемуаров знаменитого боевика Гитлера Отто Скорцени — с дарственной надписью. Скорцени жил в Испании, и там Семенов с ним познакомился. Я выбрал из книги самые интересные места и перевел для Семенова. Отдавая мне деньги, он упрекнул: «Буква «ы» у вас в машинке подпрыгивает, в издательстве очень ругались». Я никак не думал, что мои куски он отдавал в издательство, даже не перепечатывая. А мне все время было лень пойти и припаять букву. На эти деньги я купил новую машинку.

Раз уж я вспомнил Юлиана Семенова, скажу о нем пару слов. Он, принадлежал к большому клану Михалковых, был, по-моему, добрым и достойным человеком. В нем не было той пошлости и низости, что прорывается у молодых Михалковых — Никиты и Андрона…»

Не стану комментировать сравнение с «молодыми Михалковыми», но в чем совершенно согласен с профессором: Юлиан был «добрым и достойным человеком».

Любопытная подробность, поразившая Кара-Мурзу: маститый писатель отдавал в издательство рукопись, даже не вычитывая ее после машинистки! Все так, это и меня удивляло — некая беззаботность, если не сказать безалаберность сверхпедантичного, сверхответственного, сверхобразованного литератора! «Я разный…»

А что до опечаток и подобных огрехов, так к ним отношение у Юлиана было непривычно по тем пуританским временам наплевательское: «Читатели ведь не идиоты — не заподозрят же меня в безграмотности! Значит, поймут, что просто техническая ошибка, и все!»

И цитировал Пушкина:

Без грамматических ошибок

Я русской речи не люблю.

Во времена, когда у него еще были нормальные отношения с женой, Юлиан нередко просил ее: «Катюшенька, пожалуйста, подправь мой роман — легко, элегантно, как ты умеешь, с карандашиком без нажима». И представьте, Екатерина Сергеевна правила, печатала начисто, относила машинописную рукопись в издательство.

В процитированных воспоминаниях Кара-Мурза поминает знакомство Семенова с обер-бандитом фашистского рейха, легендарным Отто Скорцени. А в мухалатском кабинете писателя висел снимок, где запечатлены двое: Юлиан Семенов и Человек со шрамом, как во всем мире называют любимчика Гитлера, штандартенфюрера СС Скорцени.

Естественно, стал расспрашивать хозяина кабинета об истории необычной фотографии. И вот что услышал.

— Это феноменальная личность. О нем романы сочинять надо… И сочиняют! Вот и я…

Тут он запнулся. Вообще-то, Семенов не был суеверным: не боялся, как многие писатели, что сглазит разговорами и не напишет задуманное. Но на этот раз почему-то осекся. А я за него постучал по дереву. Благо, весь дом был деревянный!

— Есть люди, которые рождаются музыкантами, есть — путешественниками, есть — архивариусами. Скорцени родился диверсантом! Он — родоначальник всех нынешних командос. Блестящий организатор и разработчик самых невероятных секретных силовых операций. Достаточно вспомнить немецкое контрнаступление в Арденнах зимой сорок четвертого — сорок пятого. Тогда группы боевиков Скорцени практически разрушили всю тыловую структуру союзников: лишили англичан и американцев связи, боеприпасов, запутали движение транспорта — словом, деморализовали высадившиеся армии, нанесли наступавшим огромный ущерб. Это сделали командос парашютистов, которыми руководил Человек со шрамом. В историю второй мировой войны вошли его крупнейшие военно-диверсионные операции в Южном Иране, во Франции, в Италии, Югославии, Венгрии…

Юлиан подошел к памятной фотографии и некоторое время, молча смотрел на жесткое, заметно постаревшее, но все такое же волевое лицо человека, которого боготворил Адольф Гитлер. Особенно после неудачного покушения группы высших офицеров на фюрера 20 июля 1944 года. Как известно, Отто Скорцени сыграл ведущую роль в разоблачении армейского заговора.

А год назад до этого отчаянный и рисковый «диверсант рейха № 1» со своим отрядом парашютистов провел дерзкую операцию по вызволению из партизанского плена лучшего друга Гитлера, итальянского диктатора Бенито Муссолини. Головорезы Скорцени похитили фашиста из отеля «Кемпо императоро», где «дуче» находился под арестом в ожидании народного суда.

Скорцени — убежденный нацист. Вступил в Национально-социалистическую немецкую рабочую партию в 1932 году. После войны предстал перед американским военным трибуналом, но, как ни странно, был оправдан и отпущен на свободу. В апреле 48-го арестован германскими властями, но сумел бежать из лагеря для бывших фашистов. Спрятался под крылышком Франко в Испании. В 1951 году фамилию Скорцени официально исключили из списка военных преступников, разыскиваемых властями ФРГ.

— Я знаю, есть легенда, что чуть ли не сам Сталин, а потом и Хрущев приглашали Скорцени на службу в советские секретные органы. Или это лишь щекочущий воображение миф?

Семенов хитро прищурился.

— Я вам скажу большее: в зарубежной прессе появились намеки на то, что обер-террорист был… советским шпионом! А в качестве доказательства этой версии приводят такой довод: Отто Скорцени, который провел множество эффектных и победительных операций против западных союзников, почему-то не совершил ни одной успешной акции против Советов! Смотрите: план похищения Сталина с кодовым названием «Цеппелин» провалился. Умыкнуть Тито тоже не удалось, хотя операция была разработана блестяще…

— Н-да, версия, смелая!

— У этого аса риска был девиз, взятый из философа Ницше: «Жить надо в опасности!», — как мне показалось, с явным одобрением произнес Юлиан и вернулся в кресло.

— Он сразу согласился на встречу с вами?

— Практически, без раздумий. А потом подарил мне свою книгу, недавно вышедшую из печати.

— Насколько я понимаю, Скорцени не стал героем ваших повестей и романов. Или… пока не стал? Беседа, так сказать, ради «спортивного интереса»?

— Да что вы, Борис! Он работал с начальником абвера — адмиралом Канарисом, общался с Гиммлером, близко знал Вальтера Шелленберга — бригаденфюрер пригласил его на службу в управление внешней разведки «Аусланд-СД». Понимаете, как это для меня важно — услышать рассказы человека, который ходил по тем же коридорам и кабинетам, что и мой Штирлиц, был знаком с теми же сотрудниками РСХА, знал все тайны и закулисные интриги «имперского двора»! Наконец, имел тоже звание, что и фон Штирлиц. В 43-м он получил штандартенфюрера СС. Я ведь даже имя дал Штирлицу тоже — Отто…

— Но Отто Штирлиц у вас еще и с приставкой «фон»!

В ответ на мое улыбчивое замечание Юлиан заметил:

— Сам удивляюсь, как это фюрер не удостоил своего любимца такой чести… А вообще-то… Ладно расскажу… Только без трепа — никому пока ни слова! Со Скорцени связана одна сумасшедшая история, которую еще предстоит раскрутить — это похлеще Янтарной комнаты будет! Это…

Тут он, предвкушая мое удивление, победно потер руки и этак небрежно произнес:

— Вы что-нибудь слышали про… гитлеровского космонавта?

«Так! — подумал я, — «Детективщик» Семенов переходит в Жюль Верны!»

Юлиан по моим глазам понял, что «скуп» сработал.

— Нет, без шуток. Вам известно, что Гиммлер поставил Скорцени куратором над самим Вернером фон Брауном? Да, да, над первым ракетчиком нацистской Германии. Который, кстати, носил звание штурмбанфюрера, то есть майора — чин, на две ступени ниже штандартенфюрера. Короче, формально Отто Скорцени был главным на знаменитом полигоне Пенемюнде.

(Напомню: Вернер фон Браун — создатель ракет «Фау-2», которыми немцы обстреливали Англию и Бельгию. После войны стал отцом американской ракетной индустрии. Им созданы носители серии «Редстоун», «Юпитер», «Сатурн» и другие).

— Так вот что рассказал мне Отто, — продолжал Семенов. — Рейхсфюрер Гиммлер поставил его во главе фантастической операции, которую начали готовить на Пенемюнде с лета 44-го. Полигон только что восстановили после бомбардировки союзников. Скорцени было поручено форсировать создание ракеты для удара по… Соединенным Штатам. И представьте себе, такую ракету — заметьте: двухступенчатую! — Вернер фон Браун создал. Она была длиной 14 метров и весом в 16 тонн. Этому невиданному доселе снаряду предстояло пересечь океан за 17 минут и ударить по Нью-Йорку!

И тут семеновский собеседник, явно прихвастнув, рассказал, что главную идею — второй ступени, а точнее дополнительного самолета с кабиной пилота, — придумал он, Отто Скорцени. Мысль заключалась в следующем. Огромная баллистическая ракета взлетает, имея на своем «горбу» пилотируемый самолет (Схема, которая потом, в несколько трансформированном виде будет осуществлена фон Брауном в НАСА, в так называемых «космических челноках».) Преодолев плотные слои атмосферы, оказывается у берегов Америки, после чего от нее отделяется управляемый аппарат, и по маяку, предварительно установленному немецкими агентами на самом высоком небоскребе Нью-Йорка, выходит со своим разрушительным грузом на город.

Интересно, что операция по установке маяка на «Эмпайр билдинг» действительно началась. Но группа диверсантов, которую высадили с немецкой подлодки в устье Гудзона, была вовремя нейтрализована американской службой безопасности.

Когда Гитлеру доложили, что в кабине управляемого снаряда будет находиться пилот-смертник, он категорически запротестовал. «Ариец не может превращаться в камикадзе. Это противно нашей идеологии!» — так заявил убийца миллионов людей. Пришлось разработать для «ракетного летчика» специальную автоматическую систему катапультирования, после того, как машина выйдет на маяк.

Скорцени утверждал, что полет первой ракеты с человеком на борту состоялся в январе 1945 года. Но, якобы, произошло непредвиденное. Когда снаряд вырвался за пределы атмосферы — фактически вышел в ближний космос! — на земле услышали душераздирающий голос пилота: «Мой фюрер! Я умираю, но не сдаюсь…» И летчик раскусил ампулу с ядом, как и было запланировано в экстремальной ситуации.

Если верить рассказчику, то гитлеровские ракетчики явно не представляли, как будет действовать на пилота безумная перегрузка при космической скорости. Летчику в кабине-капсуле, видимо, показалось, что все кончено и он падает в бездну.

Отто Скорцени даже называл имя того первого космонавта — Рудольф по фамилии не то Шерер, не то Шредер.

Вполне возможно, что у «мемуариста» просто разгорелась фантазия, и до конца жизни влюбленный в Гитлера фашист элементарно придумал эту романтическую историю с предсмертным возгласом немецкого камикадзе: «Мой фюрер!..» А может…

— Вот именно: а может!.. Тут есть над чем поработать!

Конечно, нацист, эсэсовец, террорист и отпетый головорез. И все же — феерический авантюрист! Меня не покидало ощущение, что Юлиан искренне восхищался этим боевиком — искателем приключений. Впрочем, чему тут удивляться. Расчетливый, рациональный, взвешенный Семенов сам был в душе авантюристом чистейшей пробы! Вот его рассказ, записанный во время одной из передач, которую мы делали после возвращения писателя из очередной зарубежной командировки:

— Я уже вкрутился тогда в «Экспансию», написал несколько глав. Но надо было пощупать, что такое Парагвай в реальности, что такое современный фашизм. И я пощупал! Как раз улетал в Аргентину. Оттуда перебрался в Бразилию, и, в общем-то, нелегально, без паспорта, как турист канадский, отправился в пограничный парагвайский городок. Десять-двенадцать тысяч населения, пятнадцать-двадцать улочек. Но там четыре или пять улиц — имени Стресснера, диктатора Парагвая! Площадь Стресснера, мост Стресснера… Памятники: один — Стресснер на коне, другой — Стресснер в полный рост, увешанный регалиями своими… Даже такое знакомство понуждает тебя, вернувшись домой, немедленно садиться за пишущую машинку, и сразу же отдавать то, что увидел, в чем ты растворился, что тебя заразило, — отдавать листу бумаги…

Такой он был: одновременно бесшабашный авантюрист и кабинетный отшельник. «Я разный…»

Журналистская деятельность Юлиана Семенова полна приключений: он карабкался с альпинистами на заснеженные пики Кавказа и Гималаев, бродил по тайге с охотниками на тигров, писал о строительстве БАМа и вскрытии алмазной трубки в Якутии, оказывался в гуще афганских событий, охотился за главарями сицилийской мафии.

Работоспособность писателя, его пружинная энергия восхищали многих. Роман Кармен писал:

«Юлиан Семенов, высаживающийся на изломанный лед Северного полюса, прошедший в качестве специального корреспондента «Правды» пылающие джунгли героического Вьетнама, сражавшийся бок о бок вместе с партизанами Лаоса, передававший мастерские репортажи из Чили и Сингапура, Лос-Анджелеса и Токио, из Перу и Кюрасао, из Франции и Борнео, знавший затаенные, тихие улицы Мадрида, когда он шел по следам бывших гитлеровцев, скрывавшихся от справедливого возмездия, — живет по-настоящему идейной жизнью…»

Для страстного и бесстрашного Кармена, пожизненно влюбленного, как и Юлиан, в Испанию боя быков и интербригад, Испанию Долорес Ибаррури и Пабло Пикассо, — для него жить «идейной жизнью» означало гореть, творить, любить и веровать. Я уже рассказывал о том, что именно Роман Лазаревич, участвовавший в гражданской войне в Испании 1938 года в качестве оператора, благословил Семенова на первую поездку в эту страну. Тогда, в 71-м, писатель и наткнулся на историю с саквояжем, где хранились списки республиканцев, — историю, которая легла в основу поставленной в Севастополе пьесы «Провокация».

Однажды, прочитав ранние рассказы Юлиана, Роман Кармен был несказанно поражен их тонким лиризмом, психологической изощренностью и прозрачностью стиля. Прославленный режиссер и кинооператор воскликнул в одном из интервью: «Слог этих новелл напомнил мне бунинскую речь!»

Увы, мало кто знает очаровательные рассказы будущего «детективщика». Как, впрочем, и то, что в семеновской библиографии есть вещи, написанные в соавторстве. Одна из них — книга-репортаж для детей «Здравствуй, Китай!», сочиненная совместно с Натальей Петровной Кончаловской. Выше говорилось, что в 1958 году Юлиана (ему тогда было двадцать шесть лет) вместе со своей будущей тещей направили спецкором от журнала «Огонек» в Поднебесную.

Другая вещь — «Закрытые страницы истории», вышедшая спустя много лет, написана в соавторстве с Александром Горбовским. Это рассказы о тайнах, которые многие тираны, заговорщики и политические деятели тщательно скрывают. Истории о пиратах, авантюристах и кладоискателях. К слову, в главе «Охотники за сокровищами» есть упоминание и о наших с вами пенатах — об Иудейской пустыне.

«Когда в пещерах на берегу Мертвого моря, — пишут Семенов и Горбовский, — были обнаружены знаменитые рукописи (имеются в виду рукописи на древнееврейском, армянском, греческом и других языках, найденные в 1947 году и позднее), переводчики с удивлением прочитали в них сообщения о многочисленных кладах, спрятанных в окрестностях…»

(Маленькое замечание: уважаемые авторы, явно, перепутали армянский язык с древнейшим арамейским, на котором написана большая часть реликвий из Кумранских пещер. Армянская письменность была создана великим просветителем Месропом Маштоцем лишь в V веке новой эры. — Б. Э.)

«… Всего в рукописях говорилось о 60 таких кладах. Подробное перечисление их содержимого позволило подсчитать общий объем этих сокровищ. Оказалось, что в окружающих холмах зарыто около 20 тонн золотых и серебряных изделий. Однако расшифровать древние рукописи оказалось легче, чем найти сами сокровища. Многочисленные государственные, частные и религиозные организации ищут их с тех пор.

Вся сложность заключается в том, что за два тысячелетия, прошедшие с того времени, внешние приметы, указанные в рукописях, перестали существовать. Реки переменили свои русла или исчезли, озера давно высохли и заросли кустарником, на месте леса раскинулись пустыни и т. д. Вот почему искатели кладов отложили на время заступы и вооружились чертежными досками, пытаясь восстановить внешний вид местности, каким он был двадцать веков назад…»

Жители Израиля прекрасно знают, как это архисложно, если вообще осуществимо, когда речь идет о великом хамелеоне природы — песчаных горах и холмах Иудейской пустыни…

Самое удивительное, что писатель Семенов, еврей Юлий Семенович Ляндрес, дипломированный востоковед, побывавший в десятках стран мира, Израиль так и не посетил. Хотя знал о нашей стране столько, сколько мне тогда, в годы нашего знакомства, и не снилось. Правда (теперь-то я это отчетливо понимаю), том сведений о Еврейском государстве, стоявший на «книжной полке» в его компьютерной голове, был явно из библиотеки Главного разведывательного управления СССР, где, в отличие от услужливых газетчиков, знали правду, хотя и помалкивали о ней. Однажды, прочитав в «Известиях» информацию, приуроченную к 20-летию Синайской кампании (так называлась в заметке Шестидневная война), Юлиан отшвырнул в сторону газету и процедил в сердцах:

— Чушь собачья, вранье!

Походил по кабинету, затянулся сигарой, потом, утихомирив свой пыл, продолжил:

— Приятно это слышать или нет, но Израиль утер нос нашим военным советникам в Египте. И показал всему миру, что такое настоящая, современная армия. Всего шесть дней! — и полный разгром арабских войск. Одних пленных египтян оказалось около семи тысяч, а евреев — лишь 15 человек! Израильская армия уничтожила 400 египетских и сирийских самолетов, 600 танков, полностью овладела Иерусалимом, завоевала весь Синайский полуостров, прорвалась к Суэцкому каналу!..

Он продолжал на едином дыхании сыпать цифрами, фактами, словно читал лекцию для курсантов военной академии. Только, в отличие от белоголовых профессоров в генеральских мундирах, делал это по памяти, а не по шпаргалке, и с такой страстью, на которую штатные лекторы отродясь не способны.

А еще Юлиан всю жизнь не прекращал писать стихи. Правда, не очень афишировал этот «грех». Трезво понимая, что до своих звонкоголосых друзей-поэтов — Жени Евтушенко, Роберта Рождественского и Андрея Вознесенского ему далековато. Однако при любом удобном случае — в телеинтервью или в беседе с газетчиками — цитировал вирши собственного производства. Нередко эти стихотворные опусы попадали в романы как написанные его героями. В очередной передаче «Встречи с Юлианом Семеновым» мой собеседник представил целый «горнолыжный» цикл, созданный в пору увлечения Домбаем — Меккой советских горнолыжников.

Одно из стихотворений этой подборки Семенов вставил потом в свой роман «Экспансия», «отдав» собственные строки Максиму Максимовичу:

Когда идешь в крутой вираж,

А впереди чернеет пропасть,

Не вздумай впасть в дурацкий раж:

Опорная нога — не лопасть.

Когда вошел в крутой вираж,

И лыжи мчат тебя без спроса,

И по бокам — каменьев осыпь…

Стихи уж точно не стороннего наблюдателя, а самолично испившего яростное и счастливое безумие слалома. Стихи, в которых весь Семенов — азартный игрок, смельчак, бретер, философ.

Не лги! Иди в другой вираж,

Спускайся вниз, чтобы подняться,

Не смеешь просто опускаться,

Обязан сам с собой сражаться,

Чтоб жизнью стал один кураж!

Когда смешенье света с тенью

Несет тебя, как к возрожденью.

А в снежной пелене — мираж…

Потом Юлиан, помолчав, вытащил из кармана крохотный блокнотик и сказал:

— Как-то взгрустнулось, были еще достаточно ранние сумерки, и я написал вот такие стихи. Начал их в горах Кавказа, а закончил вчера, здесь, в горах Крыма. «Моим умершим друзьям».

Все, кто ушли, в живых живут.

Все, кто остался, помнят павших,

Мы здесь их ждем,

Они придут,

Они тихонько подпоют,

Когда начнет свое Высоцкий,

Светлов, Эрнесто, Заболоцкий…

Окончим пир — они уйдут…

Не забывайте утром сны.

Приходим к вам мы поздно ночью.

Храните нас в себе воочью,

Как слезы раненой сосны…

Юлиан любил писать стихи. Но еще больше любил читать прекрасные чужие. И был безмерно счастлив, когда вдруг открывал новый поэтический голос. Так случилось с божественным явлением Ники Турбиной.

Однажды он протянул мне листок со стихами, и с тихим восторгом произнес:

— Посмотрите, Борис, что эта восьмилетняя девочка написала мне!

Я взял страничку и прочитал: «Про этот дом. Ю. Семенову»

По пыльной дороге,

Изранены ноги,

Путник бредет.

Под солнцем палящим

Вперед и вперед.

Рука одинока,

Подернуты болью глаза.

Слеза ли от горя

Иль просто от ветра слеза.

Но знаю,

За морем,

В неведомом тайном краю,

Есть дом под каштаном,

Я к этому дому иду.

Дом под каштаном! Так это ж о «бунгало» в Мухалатке, где мы сидим сейчас!

То были стихи Ники Турбиной, гениального ребенка из Ялты, о котором даже рассказывать… страшно. Нет — ужасно боязно, ужасно больно, ужасно печально…

Семенов познакомился со стихами юной поэтессы несколько лет назад. Он тогда только начинал строить дом в Верхней Мухалатке, и жил в гостинице «Ялта». Бабушка Ники — Людмила Владимировна работала в гостинице зав. бюро обслуживания. Она показала стихи своей внучки писателю. И Юлиан, обалдевший, ошалевший от радости встречи с неописуемым, с невероятным, в тот же день продиктовал по телефону в «Комсомольскую правду» сообщение про чудо, которое «явилось под сенью Ай-Петри», про философские стихи малышки, «под которыми подписались бы Анна и Марина» — то есть Ахматова и Цветаева. Вскоре из газеты прилетел корреспондент, сделал большой материал о девочке-вундеркинде.

А потом Евтушенко опубликовал подборку стихов Ники Турбиной. И началось: восхищение, умиление, обожание. Многотысячные аудитории ловили каждое слово юной поэтессы. Всем тут же захотелось «клубнички» — поползла сплетня, что ялтинская школьница — якобы, внебрачная дочь… Андрея Вознесенского («Сами понимаете — гены!»).

Евтушенко взял на себя миссию опекать Нику. Она, кстати, посвятила знаменитому поэту такие строки: «Вы поводырь, а я слепой старик. Вы проводник. Я еду без билета». Евгений Александрович написал предисловие к первому сборнику стихов «Черновик», который вышел на девятилетие поэтессы и разошелся фантастическим тиражом — в 30 тысяч экземпляров.

«Название этой книги мы выбрали вместе с Никой, — писал в предисловии Евтушенко. — Восьмилетний ребенок в каком-то смысле — это черновик человека».

Думаю, Евгений глубоко ошибался. Она никогда не была черновиком. Все, что Ника создавала, писалось набело. Не только в прямом, но и в переносном смысле: ни в поэзии, ни в жизни уже ничто не возможно было исправить, стереть, переписать.

Вы умеете пальцами слушать дождь?

Это просто.

Дотроньтесь рукой до коры дерева,

И она задрожит под вашими пальцами,

Как мокрый конь…

Это говорит девочка, которой нет и семи лет!

И еще о дожде:

Я поглажу капли пальцами через стекло…

Я хочу пальцами услышать дождь,

Чтобы потом написать музыку.

………………………………

Дождь, ночь, разбитое окно.

И осколки стекла

Застряли в воздухе,

Как листья,

Не подхваченные ветром.

Вдруг — звон…

Точно так же

Обрывается жизнь человека.

Образы, которыми переполнены стихи Ники Турбиной, потрясают щемящей болью, недетским трагизмом, невероятной для такого юного существа сочной метафоричностью. Корабли у причала «чешуйками дождя покрыты, как две большие рыбы», «я закрываю день ресницами…», «превращается голос в рану…» У нее звезда бродит «по волчьим тропам», ночь тихонько входит в двери, «ноги вытерев у входа», рифмы «дождями смыты», «улицы замучены людьми, фонари устали светить». И жуткая фраза о том, что чувствует она себя куклой, которой «в грудь забыли вставить сердце»…

В стихотворении «День рождения» — а то было ее восьмилетие! — Ника пишет о детстве, как о чем-то давно канувшем в Лету:

А может быть, нарочно не хочу

Я часовую стрелку повернуть

Обратно в детство.

А в девять лет, как усталый философ, скажет:

Я стою у черты,

Где кончается связь со Вселенной…

Она росла бледным, не слишком здоровым ребенком, сказывалась астма, которая преследовала девочку с малых лет. Но внешне — в школе, в быту мало чем отличалась от своих сверстниц.

Как-то привез девчушку к нам домой, в Севастополь, мой давний знакомый, хороший крымский поэт Леонард Кондрашенко. (Его стихи по-настоящему открыла для меня друг нашей семьи, ярчайшая журналистка Украинского радио, тонкий знаток искусства, и просто — светлый человек, киевлянка Сусанна Каракоз). Леонард отчаянно пытался защитить Нику от алчных восторгов толпы и спекуляций прилипал. Наша гостья восторженно разглядывала коллекцию океанских раковин и благоухающие срезы реликтового можжевельника — моя жена Ольга смонтировала из них целый фриз в салоне. С горящими глазами слушала Ника рассказы о причудливом мире камня. Потом мы всей «дружиной» отправились на Херсонес, прихватив очаровательный беленький клубочек — нашу собачку Ксюшу, в которую девочка влюбилась с первого взгляда.

Богатое и свободолюбивое государство-колонию Херсонес основали в V веке до новой эры выходцы из греческого города Гераклея. Почти два столетия назад офицер Черноморского флота Крузе произвел первые раскопки на скалистом берегу юго-западнее Ахтиарской (Севастопольской) бухты. Сегодня Херсонесский историко-археологический заповедник — один из самых выдающихся памятников культуры на территории бывшего СССР.

Весной Херсонес особенно величав и притягателен. Словно оживают громадные крепостные стены и башни, белоснежные мраморные колонны базилик, ажурные арки, знаменитые галечные мозаики. Смешались морские запахи йода и соли с дурманящими ароматами трав, вымахавших среди древних камней…

Ника буквально расцвела, разрумянилась, хохотала, носясь с Ксюшей между валунами у кромки воды, балансируя на тысячелетних камнях раскопанного городища, пропадая и вновь возникая в некошеных травах с горящими огоньками майских маков…

Моя Ольга подарила ей красивую раковину, и Ника тут же бросилась шарить по карманам, чтобы вручить что-нибудь в ответ. Но ничего подходящего не было, и тогда девочка протянула жене свою самую дорогую вещицу — малюсенькую гуттаперчевую куколку, для которой собственноручно пошила миниатюрный кружевной сарафан…

Через год после нашей встречи вспыхнет звездный час Ники — она получит высочайшую поэтическую награду — Золотого венецианского Льва.

А еще через год о ней начнут забывать.

«По улицам слона водили. Это была Ника Турбина. А потом слона бросили и забыли», — так напишет впоследствии в своем дневнике повзрослевшая поэтесса, сидя в запущенной квартирке на окраине Москвы, окруженная пустыми бутылками, сомнительными друзьями, кошкой и двумя собаками. Она сочиняет все меньше, и меньше, и, как считали ее недавние фанатичные почитатели, все хуже и хуже. (Сегодня, прочитав зрелые стихи Ники Турбиной, я, например, так категорически не считаю!)

Она оказалась абсолютно беззащитной перед взрослой жизнью. Ее мама Майя Анатольевна вышла замуж и родила второго ребенка. Слава, к которой успела привыкнуть Ника, скукожилась, ей перестали писать читатели, исчезли прилипчивые журналисты, фонды, покровители. Переломным моментом своей жизни Ника потом назовет внезапное исчезновение «дяди Жени» Евтушенко, который перестал откликаться на ее письма и звонки. Ей не было и шестнадцати, когда она осталась совсем одна.

А дальше Ника только то и делала, что пыталась как-то жить: выскочила замуж за пожилого богатого швейцарца, уехала в Лозанну, но через год вернулась в Москву; попробовала учиться во ВГИКе, даже снялась в главной роли в кинофильме «Это было у моря» (к слову, вместе с замечательной актрисой Ниной Руслановой); поступила в Университет культуры, где ее преподавателем была Алена Галич — дочь незабвенного Александра Галича.

Внешне все вроде бы утряслось. И появился парень, московский актер, бывший афганец, с которым Нике было — по крайней мере, так считала Алена — хорошо. Но демоны рвали душу девушки на части, она пила все с большим остервенением и безнадежностью, зашивалась, снова пила, резала вены, бросалась из окна. Но научиться жить ей так и не удалось.

11 мая 2002 года Ника Турбина покончила с собой…

Я был знаком с дедушкой Ники — Анатолием Никаноркиным, известным в Крыму писателем, ветераном Отечественной войны. Мы встречались на всевозможных литературных сборищах, пару раз выступали вместе. Меня никогда не покидало ощущение, что Анатолий боялся раннего созревания внучки и поначалу, как только мог, удерживал ее от стихов, и тем более от их публикации. Он словно предчувствовал трагическую судьбу своей гениальной Никуши.

Недавно я прочитал интервью с бабушкой покойной поэтессы. Людмила Владимировна рассказывает журналисту, посетившему ялтинскую «хрущобку» Турбиных:

— Юлиан Семенов дал Никуше дорогу в жизнь. Но вскоре он тяжело заболел и умер. Потом в жизни Ники появился Евгений Евтушенко. Они познакомились в Москве, в доме Пастернака. Евтушенко возил Нику в Венецию на фестиваль «Поэты и земля», где она получила «Большого Золотого льва» — вторая русская поэтесса после Анны Ахматовой. Ника была совершенно счастлива. Помню, мы сидели с ней в маленьком кафе на одном из каналов Венеции, а рядом за столиком — Евгений Александрович. Ника смотрела на него с обожанием, а мне все твердила: «Буль, купи мне красивое белое платье и туфли. Я хочу поразить Евтушенко!»

— Она была влюблена в него?

— Как девочка она была без ума от Евгения Александровича! И когда между ними произошел разрыв, безумно переживала.

— Что же случилось?

— Мы ничего не понимали. Целых десять лет она думала: вот-вот он появится, вспомнит, поддержит. Как о поэте, о ней просто забыли. Ее перестали приглашать. Никуша рвала свои стихи и кричала: «Никому они не нужны! Зачем я их пишу? Не надо мне жить!» А Евтушенко… Мы простили его. Он предал Нику…»

Так считает Людмила Владимировна.

Уверен, не заболей и не уйди из жизни до обидного рано Юлиан Семенов, он не оставил бы свою литературную крестницу наедине с ее терзаньями.

И еще фрагмент из воспоминаний бабушки:

«— Никуше было года три, когда ко мне подошла совершенно ошарашенная Майя и говорит: “Мама, ты знаешь, она стоит у окна и что-то шепчет. По-моему, стихи”. Это и было ее первое записанное нами стихотворение — «Алая луна». А сколько мы пропустили стихов, потому что уже не могли записывать! Просто не было сил. До одиннадцати с половиной лет она вообще не спала! А нам надо было работать. Поэтому давали ей лекарство, чтобы она хоть немного отдохнула и дала отдохнуть нам.

— Вы обращались к врачам?

— Я ездила несколько раз в Киев, в Институт психологии. Просила: «Сделайте так, чтобы ребенок не писал стихи! Пусть она огурцы продает, но только будет рядом с нами!» А они мне: «Что мы можем сделать? Ну пишет — и пусть пишет. Врачи не лечат от стихов…»

Да, это правда: врачи не лечат от стихов…

Я беру с книжной полки малюсенькую куколку, которую подарила нам с женой Ника, и вспоминаю, как однажды вечером сидели мы с Юлианом Семеновичем в его мухалатском кабинете, он раскрыл «Черновик» и прочитал несколько строк из написанного девятилетней девочкой:

Я убегаю, как раненый кочет,

По тонкому,

Зыбкому льду…

И вдруг тихо сказал:

— В Нику вселился Бог. А может… — тут он дернул себя за ухо и неожиданно произнес: — Может, какой-то неведомый нам великий поэт транслирует через эту маленькую ялтинскую школьницу свои гениальные стихи!

Что-что, но услышать такое мистическое объяснение удивительного дара от закоренелого материалиста и прагматика Семенова, было невероятно!

Часть 11. Товарищ барон

Во время телесъемок: Юлиан Семенов, барон Фальц-Фейн, ведущий — Борис Эскин. Фотография из личного архива Б. Эскина

— Знакомьтесь, Борис, — говорит Семенов, — Это мой гость из Лихтенштейна, барон Фальц-Фейн. Сейчас — из Москвы…

— Эдуард Александрович, — с явным удовольствием сообщает гость. В далеком альпийском княжестве ему не часто доводится вот так, по-русски произносить свое имя и отчество.

— А еще правильнее, не из Москвы, а прямеха… прямехонь… — он говорит с очаровательным европейским акцентом, и так хочется ему выговорить, наверно, еще в дореволюционном детстве слышанное, красивое крестьянское словечко «прямехонько»!

— … прямехонько из Аскания-Нова.

Честно скажу, я потерял дар речи. Ведь в следующем сюжете, который мы собирались снимать через неделю, планировался разговор о поисках Янтарной комнаты, которыми Семенов занимался уже несколько лет. И главным его сподвижником, толкачом, помощником, меценатом, финансистом и еще бог знает чем в этом многотрудном и рискованном деле был не кто иной, как потомок владельцев Аскании-Нова, барон из Лихтенштейна Эдуард Александрович Фальц-Фейн!

К тому времени я немало знал о нем. Не говоря уже, что успел прочитать повесть Семенова «Лицом к лицу», где главный герой — знаменитый лихтенштейнец. На днях познакомился со сценарием фильма «Аукцион», в котором прообразом героя, графа Ростопчина является Эдуард Александрович. К тому же перерыл всевозможные источники, связанные с родословной Фальц-Фейна, с огромной работой российского эмигранта по розыску и возвращению на родину раритетов отечественной культуры — словом, как положено, основательно подготовился к эфиру. И вдруг — такая удача: герой собственной персоной! Нет, воистину, как утверждает русская пословица, на ловца и зверь бежит.

Высокий, по юношески стройный, с очаровательной белозубой улыбкой, 74-летний барон, похоже, не очень понимал причину моего телячьего восторга.

Через минуту, после наших с Юлианом торопливых объяснений, все понял.

— Но у меня только два дня. Послезавтра буду улетать во Франция, в Ниццу. Извините, но там у меня свидание. Не имею прав заставлять эту прелесть ждать…

И барон бережно вынул из портмоне цветной снимок, где он запечатлен вдвоем с дамой на пляже. С фотографии смотрела очаровательная блондинка — молодая пассия обворожительного мужчины, чей возраст нагло заспешил к восьмидесяти.

Я понял, что надо действовать незамедлительно, и начал звонить на студию.

К счастью, в комнате редакции оказались и режиссер, и оператор.

— Римма, съемки переносим на завтра! Срочно, организуй технику… Тут такое дело… Фальц-Фейн у Семенова. У него только сутки. Снимаем утром прямо здесь, в Мухалатке… Да, да в «бунгало». Комната, сад… Может, проходка по тропе… В общем, берите весь свет…

Семенов с присущей для него решительностью и деловитостью скомандовал:

— Тогда не будем тратить времени даром. Обговариваем завтрашний съемочный день.

Мы сели за деревянный, грубо сколоченный под «сельский стиль», стол. Леля сварганила чай. Хозяин достал сигары…

Недавно, разбирая архивную папку материалов, связанных с Юлианом Семеновым, я наткнулся на пожелтевшую газетную вырезку. Заметка спецкора «Советской культуры» Светланы Балашовой «Возвращенные сокровища» от 30 августа 1986 года. Во «врезке» крупным шрифтом напечатаны слова Эдуарда Фальц-Фейна:

«В Крыму меня назвали однажды «товарищем бароном», и с легкой руки пошло гулять это обращение, даже в газетные заголовки попало!»

Сознаюсь, виновник присвоения этого «титула» — я. А родилось словосочетание «товарищ барон» случайно, во время той нашей первой встречи в семеновской «резиденции» на Южном Берегу, у Байдар. Потом, в прямом эфире, в котором участвовали и Юлиан, и Эдуард Александрович (на титульном листе сценария передачи стоит точная дата: 13 августа 1985 года), словосочетание «товарищ барон» успешно закрепилось.

В январском номере журнала «Украина» за 1986 год я опубликовал большой материал о Фальц-Фейне, который так и назвал — «Товарищ барон». Мой закадычный друг, замечательный украинский фотомастер, в ту пору работавший в журнале, Владимир Давиденко сделал снимок к этому очерку. К слову, Володя — автор многих фотографий, запечатлевших Юлиана Семенова в Крыму.

Между прочим, мне рассказывали, что «политически неграмотный» с позиции партийных идеологов заголовок «Товарищ барон» печально аукнулся на главном редакторе, который «прошляпил» такое «незрелое» словосочетание в своем журнале. Не знаю, насколько достоверна сия информация, но редактора «Украины» вскоре действительно сняли. Вполне возможно, что «нехороший» заголовок моей статьи стал лыком в строке его увольнения.

Но вернемся в день нашей первой с бароном встречи в Мухалатке.

Я обратил внимание, что у Эдуарда Александровича на лацкане пиджака красуется новенькая советская медаль с голубой муаровой планкой.

— Почетный знак, — поправил меня Семенов, — Союза советских обществ дружбы с зарубежными странами. Эдуард сделал совершенно бесценные дары нашей Родине: вернул стране Айвазовского, Коровина, рисунки Репина… Впрочем, Борис, давайте по порядку. Начнем с биографических вех.

— Начнем! И начнем с фамилии — Фальц-Фейн. Вы кто по национальности?

Гость смеется:

— Я немецко-русский украинец — разве не видно!? Но… гражданин Лихтенштейна. А это есть самая маленькая в мире страна. По сравнению с нами Люксембург… как Гулливер!

И в самом деле, княжество насчитывает 25 тысяч жителей, армии нет, полицейских — полвзвода, зато имеется правительство, парламент, а главное — великий князь, причем, потомственный. Нынешний Лихтенштейн — это бывшее герцогство Швабия, зажатое в зеленых горах между Австрией и Швейцарией. В общем, карликовое, но гордое и красивое государство. А семеновский друг там — человек не просто уважаемый, а знаменитый. Баронский титул ему присвоен за огромный вклад в дело развития туризма, поднятия международного престижа альпийского княжества.

— У тебя с собой фотография твоего дома? О’кей! Обязательно покажем телезрителям. Вот смотрите, Борис, это — Вадуц, столица Лихтенштейна, вилла на горе называется… «Аскания-Нова».

Название знаменитого украинского заповедника — и вдруг в швейцарских Альпах — не правда ли, не совсем обычно! Откуда и почему?

Что ж, все по порядку.

Наименование «Аскания-Нова» придумал первый владелец малороссийской фермы, немецкий герцог Анхальт-Кетенский. Это было в начале XIX века. Герцог прослышал, что на юге России можно дешево купить землю. Он построил поселок поблизости села Чапли. Замок герцога в Германии назывался Шлосс-Аскания. Вот и дал название своему степному хутору «Новая Аскания», а на украинский лад — «Аскания-Нова». Начал разводить овец и чистокровных арабских скакунов. Но после смерти прусского латифундиста дела в хозяйстве пошли из рук вон плохо. Наследники обанкротились, стали сдавать ферму в аренду, а потом и продали ее… колонисту Фейну.

— Вот это и будет мой прадедушка, — говорит Эдуард Александрович. — Его отец — Иоганн Фейн из Вюртемберга — солдат гренадерского полка короля Фридриха Гогенцоллерна. Он бежал в Россию из германская армия. Как это… дезертир. Иоганна хотели за что-то наказывать палками, но солдат гордый был, и побежал…

В 30-томной, последней Большой Советской Энциклопедии сказано: «До Великой Октябрьской социалистической революции Аскания-Нова была большим овцеводческим хозяйством с любительским зоопарком, заложенным Ф. Э. Фальц-Фейном в 1875 г».

Фридрих Эдуардович Фальц-Фейн — дядя Эдуарда Александровича, действительно замечательный хозяйственник, ученый-зоолог и путешественник, который собрал в своем заповеднике такие совершенно экзотические для украинских степей породы животных, как лошади Пржевальского, зебры, страусы, зубры, антилопы, газели.

Но это будет потом. А сначала — семейная легенда о том, как появился «дефис в фамилии» и как их фамилия стала двойной. У разбогатевшего на разведении овец и конских табунов колониста Фейна подросла дочь. А соседнего помещика Фальца из Саксонии бог одарил сыном. Молодые полюбили друг друга. Все бы хорошо, но дочка-то в браке возьмет фамилию Фальц, и значит, род Фейнов на том закончится! Хозяин Аскании-Нова уперся: дескать, выдам молодуху только при условии соединения фамилий! Увы, строгие законы Российской империи допускали сие чуть ли не с Его Высочайшего соизволения.

А тут как раз Крымская война разгорелась. В начале 1855 года к театру военных действий направился новый царь Александр II. Проезжал он таврическими степями, остановился на хуторе Фейна под Каховкой. Увидел огромные табуны лошадей и спросил хозяина, не пожертвует ли тот хотя бы часть стада на нужды Южной армии. «Я российский подданный, — ответил немец-колонист, — и патриот новой родины. Ваше Величество, берите, сколько нужно».

Лошади из Аскании-Нова принимали участие в Крымской кампании до самого ее конца: сражались в кавалерийских атаках, перевозили раненых, вооружение, продовольствие. После войны уцелевшую часть табуна вернули хозяину.

На обратном пути из Крыма в Петербург царь вновь осчастливил колониста своим посещением. «Чем я могу отблагодарить вас за помощь?» — спросил Александр. «У меня одна-единственная просьба: разрешите моей дочери и ее наследникам взять фамилию Фальц-Фейн». Император, подивившись такому скромному желанию, благосклонно пообещал, по возвращении в столицу сразу же уладить дело.

К слову, Юлиан Семенович рассказывал, что сделал своему другу-барону потрясающий подарок: разыскал в архивах царский декрет про соединение двух фамилий немецких колонистов, подданных Российской империи!

От дочки Фейна и сына Фальца родился тот самый Фридрих Эдуардович Фальц-Фейн, упомянутый в Большой Советской Энциклопедии, дядя нашего барона из Лихтенштейна, славный владелец Аскании-Нова.

— Итак, стало быть, — подытожил Семенов, — по отцовской линии Эдуард Александрович немец, а по материнской происходит из старинного русского аристократического рода Епанчиных. Первой представительницей достопочтенной питерской ветви в семье Фальц-Фейнов была бабушка Эдуарда Александровича Софья Богдановна, красавица, в которую, судя по всему, влюблялись все знаменитости, побывавшие в усадьбе немецких колонистов на Херсонщине. Например, прославленный художник-маринист Иван Константинович Айвазовский! Я верно говорю, Эдуард?

— Ты верно говоришь, Юлий. Я в портрет бабушка до сегодняшний день влюбляюсь!

Согласно семейному преданию, живописец в Аскании-Нова закончил большое полотно «Парад парусных кораблей в Севастополе». Как известно, зачарованный певец Нептунова царства всегда рисовал свои марины не с натуры, а только по памяти.

Эта картина и многие другие художественные ценности поместья пропали — частично, в революцию, а в основном — в дни гитлеровской оккупации Украины. Барон Фальц-Фейн выкупил холст на одном из европейских аукционов и именно в тот приезд, летом 1985 года передал картину Айвазовского в дар новым хозяевам заповедника — Украинскому институту животноводства имени академика Иванова.

Подарил он музею института и полотно «Табун лошадей», написанное известным анималистом, профессором живописи Унгевитером, который в 90-х годах XIX века много писал в Аскании-Нова. На холсте изображены удивительные создания, гордость Фридриха Фальц-Фейна — лошади Пржевальского.

Во время телесъемок Эдуард Александрович так увлекся рассказом о «диких монгольских конях», что пришлось большую часть куска потом вырезать и… использовать в другом телесюжете — о последних мустангах Крымского плато. Причем, я попросил Семенова предварить нашу будущую телевизионную новеллу небольшим вступлением. И вновь, и вновь убедился, что знаменитый автор политических детективов был человеком воистину энциклопедических знаний. Не заглядывая ни в какие справочники (которых, как я уже отмечал, в Мухалатке фактически не было), сделал «мини-доклад» по истории лошади Пржевальского.

— Русский путешественник, генерал-майор Николай Михайлович Пржевальский не только оставил блестящие географические очерки природы Уссурийского края и огромных просторов Центральной Азии, но и собрал ценнейшую коллекцию исчезающих растений и животных. Описал, в частности, дикого монгольского верблюда и дикого, бежевого цвета, приземистого скакуна, названного учеными «лошадью Пржевальского». Через двадцать лет после открытия Николая Михайловича, его друг, зоолог Козлов по просьбе колониста Фридриха Фальц-Фейна привез в Асканию-Нова пару монгольских красавцев. К концу столетия их было уже полсотни. Впервые в мире лошади Пржевальского размножались в неволе, под присмотром людей…

Экзотический табун на ферме рос от года к году. Но российские катаклизмы двадцатого века привели почти к полному исчезновению стада. Во всех зоопарках и заповедниках мира оказалось не более нескольких сотен монгольских мустангов. И обиднее всего то, что в самой Монголии лошади Пржевальского вообще исчезли.

— Мне рассказали в хозяйстве, — сообщил Эдуард Александрович, — что после войны в степи под Каховкой был пойман последний кобыла из табуна моего дяди Фридриха — Орлица III, которая на весь мир считалась международным эталоном. С нее и начинали возрождение стада.

И тут барон сообщает интересную подробность. Оказывается, недавно его пригласили в качестве почетного гостя на международный симпозиум зоологов по репродукции лошадей Пржевальского. И, к слову, пригласили, не только в качестве потомка Фридриха Фальц-Фейна, одного из первых в России акклиматизаторов чужестранных птиц и зверей, но и как своего коллегу — ведь гость из Вадуца окончил сельхозинститут, разбирается в лошадях и как профессиональный животновод, и как спортсмен, участник конных состязаний.

На симпозиуме ученые разных стран постановили: вернуть монгольским степям их дикие табуны. Выбрали место в пустыне Гоби, где, по мысли зоологов, нужно отпустить на волю лошадей Пржевальского, дабы они легче могли прижиться. Высокое собрание специалистов решило также: честь даровать монгольским просторам этих лошадей должно предоставить барону Эдуарду Фальц-Фейну.

— Об этом будет снят фильм, — добавляет рассказ своего друга Юлиан.

— Да, да! — не скрывая прямо-таки детской радости, подтверждает барон. И показывает: — Вот у меня сценарий. Английский продюсер делает кинодокумент про лошадь Пржевальского!..

О своем генеалогическом древе и родственных связях Фальц-Фейнов Эдуард Александрович может говорить часами. Например, об адмиралах Епанчиных, ветви по бабушкиной линии. О них разговор особый, и он пойдет чуть ниже.

Выясняется, например, что семья барона состояла в родстве с Федором Михайловичем Достоевским. Потому не случайно такое горячее участие семеновского друга в поисках чемодана пропавших рукописей великого писателя. Недавно Эдуард Александрович заказал новое надгробие на могилу дочери Достоевского — Любы, которая умерла в Мерано. В 1923 году она поехала в Италию лечиться от туберкулеза, и там скончалась…

И к Фонвизиным, семье автора легендарной комедии «Недоросль», немецкие колонисты Фальцы и Фейны также имеют некоторое отношение. Что, в общем-то, не удивительно: обрусевший литератор — из рода немцев фон Визен. В ближайшие месяцы Эдуарду Александровичу предстоит позаботиться об установке памятника на могиле недавно скончавшейся в маленьком французском селе девяностолетней праправнучки драматурга.

Тетя Эдуарда Александровича была замужем за известным в России юристом и пламенным оратором, впоследствии — одним из лидеров партии кадетов Владимиром Дмитриевичем Набоковым. Он стал депутатом Государственной думы, управляющим делами Временного правительства, а с ноября 1918-го — министром юстиции Крымского краевого правительства. Корабль с остатками белой гвардии, отчаливший от Графской пристани в Севастополе, увез его в эмиграцию вместе с семьей. Набоков погиб в 1922 году, заслонив собой коллегу по Кабинету министров — Павла Милюкова в момент покушения на последнего.

Владимир Дмитриевич — отец выдающегося русского писателя Владимира Владимировича Набокова, который таким образом приходился двоюродным братом барону. Естественно, что они нередко встречались — то в Берлине, то в Париже, то в Швейцарии.

Фальц-Фейны бежали из Петербурга в разгар революции семнадцатого года. Через Финляндию — в Германию, а потом на долгие годы осели во Франции. Бежали, бросив все нажитое, все свое состояние.

По настоянию матери Эдуард окончил сельскохозяйственный институт в Ницце — мама продолжала надеяться, что «большевистская смута» в России вот-вот закончится и семья снова вернется на свою ферму в Асканию-Нова.

Он был многолетним чемпионом Франции по велосипеду и по гонкам на горных лыжах. Потом увлекся фотографией и спортивной журналистикой. Став гражданином Лихтенштейна, непосредственно готовил спортсменов своей страны к зимней олимпиаде в американском Скво-Велли, а затем, будучи вице-президентом Олимпийского комитета, — и к Московской олимпиаде.

Титул барона Великий князь Лихтенштейна присвоил Эдуарду Александровичу за то, что тот придумал «новую формулу туристического обслуживания», резко увеличив поток экскурсантов в альпийское княжество и тем самым укрепив экономическое положение карликового государства. Словом, заслужил титул не по родовому принципу, а своим трудом, своей головой, своей неуемной энергией.

Разбогател, стал одним из влиятельных людей страны. Его вилла «Аскания-Нова» на высоком хребте, недалеко от княжеского замка (кстати, участок подарен Великим князем за верное служение стране) — настоящий музей мирового, и конечно, в первую очередь — русского искусства. В коллекции «товарища барона» — Репин, Коровин, Васнецов, Прянишников, Кустодиев, Фальк, уникальные гобелены, оружие, мебель, посуда.

На приобретение художественных ценностей Эдуард Александрович тратит огромные деньги. И многое из вызволенного на аукционах Англии, Франции, Америки возвращает России.

— Об Айвазовском мы уже говорили, — глядя в камеру, Юлиан начинает загибать пальцы. — В Крым он вернул две реликвии. Первая — это портрет Григория Потемкина, украденный в 1917 году из Воронцовского дворца в Алупке. Теперь князь занял место в большой гостиной, рядом со своей дамой сердца — императрицей Екатериной Великой.

— Директор музея обещал: будет объявлена табличка, что это мой дар — барона из Лихтенштейна!

Господи, господи, гость уже хлебнул российского хамства, и теперь об элементарном знаке вежливости и благодарности говорит в таком восторженном тоне…

— В Нью-Йорке, — продолжает Семенов, — Эдуарду удалось перекупить роскошный ковер, подаренный персидским шахом Николаю II по случаю трехсотлетия дома Романовых. Эта реликвия исчезла в дни Гражданской войны. Отныне она вновь воцарилась в Ливадийском дворце, который был собственностью императорской семьи.

Возвращены полотна Коровина, карандашный эскиз «Бурлаков» Репина, работы Бенуа, Шервашидзе, бесценные книги из библиотеки Дягилева, раритеты из коллекции знаменитого танцовщика Сержа Лифаря. Эдуарду удалось сделать так, что не были проданы с молотка письма Пушкина, его локоны, его дуэльные пистолеты — они возвратились в Россию.

Юлиан, задохнувшись, делает паузу, словно для того, чтоб всю эту ошеломляющую информацию телезрители успели переварить. Потом завершает свой монолог:

— Многие вещи наш «товарищ барон» передал в Третьяковку.

— И Петру Петровичу тоже! — добавляет гость.

Семенов поясняет:

— Это академик Пиотровский, директор Эрмитажа.

Перечисляя дары лихтенштейновца России, Юлиан выглядел счастливым ребенком, и казалось, что все это он сам сотворил, а не его «альпийский друг».

Впрочем, ко многим деяниям барона и в самом деле имел непосредственное отношение Семенов. Фальц-Фейн всякий раз загорался от неиссякаемого энтузиазма Юлиана, а тот в свою очередь переполнялся юношеской увлеченностью барона.

Они, Семенов и Фальц-Фейн, основали комитет «За честное отношение к предметам русского искусства, оказавшимся на Западе». В комитет кроме Юлиана и Эдуарда Александровича вошли: великий художник Марк Шагал, знаменитый французский автор детективов Жорж Сименон, крупнейший английский писатель и общественный деятель Джеймс Олдридж.

Именно благодаря усилиям Юлиана Семенова и барона Фальц-Фейна в Россию был возвращен прах Федора Ивановича Шаляпина. Когда в свое время по телевидению я смотрел торжественный акт перезахоронения останков великого русского певца на Новодевичьем кладбище, ведать не ведал, что случилось сие не столько благодаря заботам государства, сколько по инициативе вот этих двух людей, сидящих сейчас передо мной.

Как ни странно, советское правительство еще пришлось убеждать, что возвращение на родину праха гениального артиста — дело благородное и необходимое!

Эдуард Александрович рассказывает:

— Я писал ваш Кабинет министров, что, хотя Шаляпин покоится в чужой земле, сердце его принадлежит России. И что готов поспособствовать, чтоб вернуть прах на родину.

Начались длинные и не простые переговоры с потомками легендарного баса, живущими за границей. Как известно, у Федора Ивановича было немало детей. От первого брака с итальянской балериной Иолой Торнаги — Игорь (умерший в четырехлетнем возрасте), Ирина, Лида, Борис, близнецы Татьяна и Федор. Потом в жизни Шаляпина появляется его вторая пассия — обворожительная, недавно овдовевшая Мария Валентиновна Элухен. Певец усыновил ее детей Эдуарда и Стеллу, а вскоре родились Марина, затем еще две девочки — Марфа и Дассия.

Судьбы их сложатся по разному, но все они так или иначе будут причастны к искусству. Марина Федоровна снималась в кино, не раз становилась победительницей конкурсов красоты во Франции. Ирина Федоровна подалась в театральные актрисы. С театром будут связаны интересы Лидии и Татьяны. Борис станет известным в США художником. А Федор Федорович Шаляпин посвятит всю жизнь кинематографу.

Мария Федоровна осуществила свою мечту и побывала в России, приехала и в Форос, чтоб увидеть места, где прошло детство. Там, кстати, Юлиан Семенов и вел с ней затяжные «душеспасительные» беседы о переносе праха Федора Ивановича на родину. Она возражала, говорила, что нельзя отрывать отца от мамы, они должны лежать вместе. Но о том, чтоб вместе с останками великого певца перенести из Парижа в Москву, на Новодевичье кладбище, и прах Марии Валентиновны, советские чиновники даже слышать не хотели.

Машу все-таки удалось уговорить, если уж не давать прямого согласия, то хотя бы не противиться акции. Единственная из здравствующих наследников Федора Ивановича, кто категорически не разрешил перезахоронение, — это Дассия, самая младшая из сестер.

Как бы там ни было, в итоге родился документ, который висит теперь на стене семеновского кабинета в Мухалатке.

Юлиан подходит к этому драгоценному листу, заключенному в рамку под стеклом, читает:

Я, Федор Федорович Шаляпин, ставший после смерти моего старшего брата, художника Бориса Федоровича Шаляпина, главой семьи, даю свое согласие на перевоз урны с прахом отца из Парижа на родину. Моя сестра Татьяна Федоровна Черкова, урожденная Шаляпина, также согласна на это.

Федор Федорович Шаляпин.

Документ составлен в Вадуце, столице княжества Лихтенштейн, двадцать четвертого декабря тысяча девятьсот восемьдесят второго года в резиденции барона Эдуарда Фальц-Фейна, моего друга. Свидетели — барон Эдуард фон Фальц-Фейн и писатель Юлиан Семенов засвидетельствовали данный документ.

Подписи:

Эдуард фон Фальц-Фейн,

Юлиан Семенов.

24. 12. 1982 г.

Часть 12. Привет из Лихтенштейна

Из личного архива Бориса Эскина

Позвонил Семенов.

— Борис, я только что прилетел из Лихтенштейна. Мы с Эдуардом были в Лондоне, на аукционе «Сотби», кое-что удалось вызволить… А главное: он помог мне встретиться со Шпеером. Тот что-то знает про Янтарную комнату… Но это особый разговор. А пока — приезжайте, «товарищ барон» передал вам пакет.

В пакете оказались фотографии, сделанные Эдуардом Александровичем в Питере, на Никольском кладбище. Но в конверт был вложен еще один презент — открытка, изданная в Лихтенштейне «товарищем бароном». Открытка с портретом Александра Васильевича Суворова. На обороте — собственноручная надпись дарителя:

«Борису Эскину на память от барона Эдуарда фон Фальц-Фейна».

Между прочим, человек, расставшийся с Россией семьдесят лет назад, написал эти несколько слов без единой ошибки!

В передаче с бароном, которую мы снимали во время его короткого пребывания в Крыму, зашел разговор о генералиссимусе Суворове. Эдуард Александрович сам его начал. А почему — чуть ниже. И был приятно удивлен, услышав от меня и от Юлиана, что «его» Суворов имеет прямое отношение к нашим таврическим местам.

— Мы считаем Александра Васильевича основателем Севастополя. В городе есть площадь Суворова, бронзовый памятник. Вся эта история связана с ханом Шагин-Гиреем, с князем Григорием Потемкиным… Времена присоединения Крыма к империи Екатерины Великой. Командовал тогда Южной армией Суворов. И, кстати, проявил чудеса совсем не военного, а дипломатического искусства: покорил Крым практически без единого выстрела!

— В Севастопольском театре, — не преминул вставить Семенов, — идет пьеса Бориса на эту тему — «Придет корабль российский…» Очень интересная работа.

Юлиан никогда не упускал возможности похвалить собратьев по искусству — такое редкостное в творческой среде качество!

Я продолжал:

— В 1777 году Суворов не был еще ни фельдмаршалом, ни тем более генералиссимусом — всего лишь генерал-поручиком…

— А у меня в Лихтенштейн Александр Васильевич ночевал в 1799-м! Он уже всю Европу к этот час покорил…

Так забавно и трогательно прозвучало «у меня ночевал», что Юлиан невольно расхохотался:

— Ты объясни телезрителям, что там «у тебя» произошло с Суворовым двести лет назад!

А произошло вот что.

В 1796 году умирает Екатерина Великая. Ее строптивый сыночек Павел I отстраняет фельдмаршала, героя русско-турецкой войны, любимца матери и всей России, от командования войсками. Суворов отправлен в родовое имение Кончанское в дремучих новгородских лесах.

А в Европе во всю идет война. Новая антифранцузская коалиция Англии, Австрии, России, Турции и Неаполитанского королевства терпит поражение за поражением от Бонапарта. Сам Папа Римский взывает к Павлу о помощи. Он умоляет поставить во главе союзнических войск Суворова. Император «великодушно» соглашается «спасти Европу».

Легендарный Швейцарский поход. Штурм Сен-Готардского перевала (К слову, недавно нам с женой довелось проезжать под этим перевалом по одному из самых длинных в мире, 17-километровому тоннелю — это несказанное чудо света!) Бой возле села Узерна, Чертов мост, переход по заснеженной охотничьей тропе через хребет Росшток, феерический спуск в Муттенскую долину, ошеломляющий бросок к селению Швиц, победоносное сражение двадцатитысячной суворовской армии с многократно превосходящими силами противника. За пятнадцать суток русские солдаты с боями одолели расстояние в двести километров. «Перелетели, — как писал Виссарион Белинский, — через реки, горы, долины и бездонные ущелья». По образному выражению одного западного военного мемуариста «русский штык прорвался сквозь Альпы».

И прежде, чем вернуться на родину…

— Вот-вот! — радостно восклицает Фальц-Фейн. — Путь в Россию проходил через земля нынешнего княжества Лихтенштейн. Я поднял все архивы и раскопал (словечко «раскопал» доставляет нескрываемое удовольствие «товарищу барону»!) … раскопал, что Александр Васильевич на два дня останавливался в Балтерсе — на севере от нашей столицыВадуца. И я нашел дом… как это сказать…

— Постоялый двор, — подсказывает Семенов.

— Точно! Двор, где фельдмаршал…

— Ему тогда уже присвоили звание генералиссимуса… — вновь уточняет Юлиан.

— Генералиссимус Суворов почивал целых две сутки!.. Теперь я поставлю там мраморный доска. Уже готов текст, Юлий помог без ошибки написать. Вот посмотрите.

Барон показывает эскиз мемориальной плиты: «11 и 12 октября 1799 г. в этом доме останавливался генералиссимус А. В. Суворов после перехода со своей армией через Альпы».

Эдуард Александрович, опытный организатор туристических потоков (за что, как я уже отмечал, и был удостоен баронского титула), решил издать в лихтенштейновском почтовом ведомстве марку, посвященную Суворову. Он долго искал портрет полководца времен Швейцарского похода. И где-то в архивах обнаружил («раскопал»!), что сразу после Сен-Готарда прославленного военачальника рисовал некий австрийский художник. Наводил справки повсюду, и вдруг в Ленинграде, в Русском музее обнаруживает холст, на котором написано: «Генералиссимус Суворов, 1797 год. Художник Кресцингер»! Именно репродукция этого портрета и отпечатана на первых в Европе марках с изображением легендарного российского полководца.

А вот открытка, которую Эдуард Александрович прислал мне в подарок, выпущена бароном в честь юбилея выхода в почтовое обращение уникальной памятной марки.

В последний приезд в Россию Фальц-Фейн подарил выпускникам Ленинградского суворовского училища 500 таких открыток. И не только потому, что «суворовцы», а еще и оттого, что считает их наследниками курсантов Пажеского корпуса, в бывшем здании которого находится прославленное военное училище.

— Мой дед, генерал Епанчин, мамин отец, был последний директор Пажеского корпуса для дворянских детей.

Знаменитый российский род Епанчиных! Дюжина фотографий, присланных мне из Лихтенштейна, связана с этой фамилией. Предки «товарища барона» — российские генералы и адмиралы Епанчины покоятся на Никольском кладбище Санкт-Петербурга.

Фальц-Фейн несколько лет сражался с ленинградскими бюрократами, пока наконец не получил — не без помощи Семенова — разрешение на приведение в порядок захоронений Епанчиных и их новое освящение высоким православным чином. Собственно, снимки с этого торжественного события и прислал мне на память барон.

Самое забавное: оказывается, что ни на есть российский люд Епанчиных тоже в далеком прошлом явился… из Пруссии, но ассимилировался так, что немецкой крови почти не осталось ни в ком. Они обосновались в России еще в боярские времена и получили совершенно тутошние прозвища: Кобыла, Кошка, Епанча. Словом, стали настоящими боярами, было даже, что всерьез претендовали на московский престол. При Петре Великом в роду появились первые мореплаватели. Алексей Павлович Епанчин возглавлял Петербургский Морской кадетский корпус, из стен которого вышли прославленные флотоводцы Лазарев, Сенявин, Нахимов, Корнилов.

Еще два брата — Николай Петрович и Иван Петрович — участники Наваринской битвы 1827 года. Тогда противостояли друг другу: русская, английская и французская эскадры — с одной стороны, с другой — объединенный турецко-египетский флот, который на протяжении многих лет душил национально-освободительные движения на Балканах и в Греции. Флаг-капитаном русской эскадры был будущий выдающийся флотоводец Михаил Петрович Лазарев на линейном корабле «Азов».

В том бою, ворвавшись в Наваринскую бухту, россияне уничтожили практически весь флот противника. Бок о бок с лазаревским «Азовом» сражались фрегаты «Елена» и «Проворный», которыми командовали братья Епанчины.

— А вот другой мой предок, — вспоминает Фальц-Фейн, — дед по матери был сухопутный генерал. Он вместе со Скобелевым освобождал болгар, в 1877 год штурмовал Плевну. Там есть уголок в музее, посвященный деду — генералу Епанчину. Он бился, как герой, в I мировую войну четырнадцатого года. Восточно-прусская операция, когда русская армия разбила кайзера в Лифляндии, потом дала бой на линии Гумбинен-Гольдап… А на западном фронте немецкие войска дошли близко Париж, и если бы не русские и мой дедушка среди них — немец взял бы Париж. Маршал Франции Жоффр благодарил тогда, что они спасли честь Франция и наградил деда орденом Почетного легиона.

— А потом, — завершил свой рассказ барон, — генерал Епанчин стал шефом Пажеского корпуса в Петербурге.

Того самого, что ныне — Суворовское училище…

— Чтобы я делал, если б не Эдуард! — восклицает Семенов. — Вы уже знаете, с кем барон помог мне поговорить в Швейцарии? С самим Шпеером! И теперь у меня множество наводок…

Речь шла о Янтарной комнате.

Привожу практически полностью распечатку беседы с Юлианом Семеновичем на ТВ в начале 1987 года.

«В процессе поиска Янтарной комнаты я встретился с бывшим министром экономики Третьего рейха, другом Гитлера — Альбертом Шпеером, который в Нюрнберге был назван в числе главных нацистских преступников и осужден на 20 лет тюремного заключения. Отбыл весь срок — день в день в тюрьме Шпандау. Выйдя из заключения, Шпеер написал книгу воспоминаний, в которой пытался критически проанализировать свою жизнь. От многого не просто отказался, а предал проклятию. Не знаю, в какой мере это было искренне. Но, судя по тому, как он мне показывал огромный поднос, на котором была тысяча телеграмм и писем… Я посмотрел, а он говорит:

— Вот это старое братство (то есть нацисты) угрожает мне казнью, смертью, говорят, что я — предатель…

Мы с ним долго беседовали о Янтарной комнате. Он подсказывал фамилии, предупреждал, что с такими-то людьми встречаться нельзя — у них зоологический антисоветизм, антикоммунизм, нужно договориться с кем-то из немецких военных-консерваторов, которые были против Гитлера — они, конечно, не коммунисты, не социал-демократы, но понимают свою вину перед Советским Союзом.

— Да, это коллективная вина перед Россией, — сказал Шпеер, — перед русской культурой, перед украинской, перед белорусской культурой, литовской, латышской, эстонской. Поговорите с ними.

— Господин рейхсминистр…

Он перебил:

— Нет, нет, я был рейхсминистром до 45-го года. Теперь я просто архитектор Альберт Шпеер…»

Это весьма примечательный рассказ. Семенов, много лет отдавший поиску Янтарной комнаты, по крохам и где только мог, собирал данные, которые каким-то образом могли пролить свет на тайну, увы, не раскрытую по сей день.

Янтарная комната, или Янтарный кабинет — одно из немногих дел, которыми Юлиан Семенович занимался постоянно, несколько десятилетий подряд, по существу до конца своих дней. И в этой многотрудной и даже опасной работе ему помогал барон Фальц-Фейн — помогал не только советами и связями по всей Европе, но и материально.

— Эдуард Александрович, — говорил Юлиан, — финансировал и продолжает финансировать поиски Янтарной комнаты. Без его материальной поддержки эта работа была бы невозможна…

Краткая история появления в России Янтарной комнаты и ее исчезновения такова.

В книге писателя-краеведа Михаила Пыляева «Забытое прошлое окрестностей Петербурга», вышедшей в 1889 году, сообщается:

«Янтарная камора прислана января 13-го 1717 года в дар государю Петру I прусским королем. Французский мастер, делавший ее, жил в Данциге, фамилия его Гофрин Тусо. Янтарная комната первоначально была в Малом Зимнем Дворце, где жил и скончался Петр Великий. Перенесена в Царское Село архитектором графом Растрелли».

Это факты, остальное — легенды. Действительно, чудо из балтийского янтаря изготовлено в Пруссии. Подарено Фридрихом Вильгельмом I. В 1746 году дополнено и смонтировано в Зимнем Дворце, в 1755 году янтарное оформление перенесли в Екатерининский дворец в Царском Селе, ныне город Пушкин.

Эту комнату «называли восьмым чудом света». Янтарь — волшебное порождение природы. Геологи говорят, что это — ископаемая смола хвойных деревьев палеогенового периода, то есть ей, как минимум, шестьдесят миллионов лет! На Балтике, под Калининградом (бывший Кенигсберг), в поселке Янтарный находится крупнейшее в мире месторождение медового камня. Нередко море выбрасывает на берег куски янтаря, которые становятся счастливой добычей пляжников.

Греки верили, что янтарь — окаменевшие лучи солнца. Царскосельский кабинет был полностью покрыт панелями из пластин этого легкого поделочного материала, пылающего, излучающего свет, имеющего фантастическое разнообразие оттенков — от светло-желтого до темно-коричневого, даже черного. Из янтаря были вырезаны украшения стен, и потолка, сложены мозаичные картины. Каждый, кто попадал в Комнату солнца, навсегда оставался под впечатлением чуда, сотворенного природой и человеком.

Специалисты оценивали «восьмое чудо» в 150–160 миллионов долларов. Впрочем, такие раритеты бесценны.

Долгое время считалось, и об этом гласила легенда, что за Янтарный кабинет прусский король Фридрих получил восемьдесят «больших рекрутов» — отборных русских гвардейцев высоченного роста. Красивая, но всего лишь легенда.

Гитлеровцы в 1941 году вывезли Комнату из Царского Села. Точно установлено, что минимум до сентября 1944 года Солнечный кабинет находился в Кенигсбергском замке. По некоторым данным, его видели там и в январе 1945 года. А когда советские войска подошли к городу, по распоряжению гауляйтера Коха награбленные ценности, включая, видимо, и размонтированную Янтарную комнату, были вывезены куда-то на грузовиках со швейцарскими номерами. А дальше — сплошные загадки и предположения. Иногда фантастические, иногда — достаточно реальные.

Мало кто сомневается, что «восьмое чудо света», как и другие украденные произведения искусства, предназначались для задуманного Гитлером музея в Линце, на австрийской родине фюрера. Куда девались награбленные ценности — в каких затопленных штольнях или подземных бункерах находятся, возможно, до сих пор — все это стало предметом многолетнего поиска Юлиана Семенова. Большинство его поездок на встречи со свидетелями, желавшими остаться неизвестными, по местам предполагаемого сокрытия ящиков с фрагментами Янтарной комнаты оплачивал барон Фальц-Фейн.

Бывая в Германии, Семенов постоянно общался с одной из ключевых фигур в деле поиска «восьмого чуда света» — немецким искусствоведом Георгом Штайном. Георг собрал огромный архив документов, в его картотеке были зафиксированы сотни и сотни адресов, рассказы очевидцев, всевозможные карты, секретные документы гитлеровцев. Похоже, что именно Штайн ближе всех подошел к разгадке таинственного и зловещего исчезновения янтарного раритета.

Юлиан нередко звонил Георгу, в том числе и из Мухалатки. Я был свидетелем одного из таких разговоров. И вдруг однажды пришло скорбное сообщение: немецкого друга не стало. Штайн постоянно получал письменные угрозы и звонки с требованием прекратить поисковые работы. Как выяснилось позже, в один из дней Георг отправил какому-то своему соратнику сообщение о том, что напал, по его мнению, на точный след Комнаты. Вскоре труп искусствоведа со следами пыток был найден недалеко от его дома, в развалинах старинного замка.

Путь к Янтарной комнате обильно окроплен кровью.

Бесследно исчез Альфред Роде, кенигсбергский хранитель Кабинета, после того, как им заинтересовалась советская контрразведка СМЕРШ. С огромным трудом удалось обнаружить запись о захоронении супругов Роде, якобы, скончавшихся от кровавой дизентерии. Но когда вскрыли зарегистрированную в документах могилу, она оказалась пустой.

В Калининграде поиском Янтарной комнаты занимался майор Иван Курицын. Ему срезало голову тросом, когда офицер спешил на мотоцикле на свидание со свидетелем отправки награбленных ценностей в Веймар. А сам свидетель, с которым должен был встретиться майор, вскоре был задушен у себя на квартире.

Интересовалась Янтарной комнатой и восточногерманская секретная служба «Штази». После воссоединения Германии стали открываться архивы спецслужб ГДР, хотя большинство документов было превращено в измельченные груды бумаги. Но неожиданно обнаружили 30 целехоньких папок, посвященных Янтарной комнате. Это 11 тысяч страниц операции под кодовым названием «Пушкин» (видимо, по нынешнему имени Царского Села).

Несколько лет назад в одной из публикаций, посвященных рассекреченным архивам «Штази», я прочитал такую фразу: «Зафиксировано, что полковник Энке был знаком с советским писателем Семеновым, который намеревался по поручению одной рабочей группы в Советском Союзе написать книгу о краже Янтарной комнаты».

Я никогда не слышал от Юлиана Семеновича о «полковнике Энке». Зато не раз всплывала в разговорах книга доктора Колера, не переведенная на русский язык, «Репортаж о Янтарной комнате». Семенов встречался в ГДР с Колером до его неожиданной смерти в 1987 году. И вот только из публикации об архивах «Штази» вдруг выясняю, что «доктор Колер» и «полковник Пауль Энке» — одно и тоже лицо.

Разведка ГДР особое внимание уделяла нацистским архивам, доступ к которым был закрыт посторонним. Нашли и допросили Готфрида Раймера, служившего с 1943 года «референтом по особым поручениям музея в Линце». Допрашивался также бывший адъютант Мартина Бормана. Всего в архивных томах «Штази» зафиксированы показания 200 лиц, имевших отношение к Янтарной комнате. Определены 25 наиболее вероятных пунктов, где могли быть спрятаны фрагменты Кабинета.

По поводу одного из таких предполагаемых мест стало известно Семенову, и он немедленно вылетел в Германию. Речь шла о полигоне советских войск в ГДР, который назывался «Ольга». Некое лицо через польского посредника обратилось к властям ГДР с предложением показать, где в штольнях под этим полигоном спрятана Янтарная комната.

Дело в том, что именно здесь Гитлер построил так называемую «подземную столицу рейха» — тайный город «Берлин-2». Там приготовили все для нормального функционирования военного штаба, партийного и государственного аппарата, построили порядка 40 тысяч квартир для семей военных, чиновников и прочих фашистских функционеров. Сооружали гигантский подземный полис советские военнопленные, которые затем были полностью уничтожены. Переезд сюда фюрера и всей фашистской камарильи планировался на весну 1945 года, но так и не состоялся.

На полигон «Ольга», Семенов укатил не один. В поездку его пригласил «старинный знакомый», заместитель начальника Главного разведывательного управления КГБ, генерал-полковник Юрий Александрович Гусев.

— И там, к сожалению, ничего не обнаружилось. Действительно огромные и удивительно сухие подземелья были пусты. Но…

И тут Семенов рассказал загадочную историю, услышанную им от генерал-полковника. Гусев сообщил писателю, что в архивах ГРУ существовали (или существуют) две кинопленки. Одна — копия американской военной хроники. 19 апреля 1945 года войска союзников захватили «Берлин-2», «запасную столицу рейха». Генерал Эйзенхауэр, будущий президент США, посещает лагерь военнопленных и… хранилище награбленных нацистами произведений искусства: несметное количество скульптур, картин, утвари из драгоценных металлов, хрусталя и фарфора… Пленка № 2, снятая уже советскими кинодокументалистами: тот же подземный бункер, но абсолютно пустой!

Вполне возможно, что и версия об «утечке» богатств подземелья «Ольга», в том числе и Янтарной комнаты, в Соединенные Штаты, как выражался Семенов, вполне «имеет место быть».

Трудно сказать, вел ли Гусев поиск только по служебной обязанности или на самом деле был человеком неравнодушным, любителем искусства. Но то, что занимался похищенными раритетами всерьез и что основательно помогал писателю, это точно.

Вскоре после посещения полигона в ГДР зам начальника Главного разведуправления Юрий Гусев погибнет в автомобильной катастрофе при весьма странных обстоятельствах. Его служебный автомобиль мчался по Московской кольцевой дороге, водитель неожиданно потерял сознание, машина выскочила на встречную полосу и лоб в лоб столкнулась с «Жигулями»…

Семенов, многие годы занимаясь поиском Янтарной комнаты, многие годы ходил — и он это прекрасно понимал — по лезвию ножа. Но, как и сотни других пытливых и отчаянных людей, Юлиан не мог смириться с тем, что оригинал уникального произведения искусства утрачен навсегда. А риск только возбуждал его охотничий азарт.

К концу семидесятых большинству исследователей, ученых-искусствоведов стало абсолютно ясно, что полностью Янтарная комната вообще никогда не будет найдена. А ее разрозненные части, если даже в конце концов обнаружатся, то в таком состоянии, при котором ни о какой реставрации речи быть не может. Фрагмент оригинала — небольшая, потускневшая картинка-вставка, которая непонятным образом всплыла в одном из европейских музеев, — лишнее тому доказательство.

С 1979 года в Санкт-Петербурге начались работы по восстановлению Янтарной комнаты. Замечательные мастера заново, из нового янтаря, фрагмент за фрагментом воскрешали «восьмое чудо света». Его открытие состоялось в канун празднования 300-летия великого города на Неве, когда Юлиана Семенова уже не было в живых. Уверен, он безмерно радовался бы этому знаменательному событию. Но трижды уверен в том, что поиск оригинала все равно бы не прекратил.

Не только Храм Спасителя в Москве, но и Александрийский маяк, и даже Вавилонскую башню можно построить заново. Но они не будут исторической святыней — скорее, станут данью непомерному тщеславию сегодняшнего высокотехнологичного человечества. Юлиан Семенов искал реликвию, чудо искусства и свидетеля истории. Он искал легенду, а не ее копию.

Часть 13. Еще раз о писателе Семенове

«Я шел мимо одесского базара. Я любовался тем, как чумазые малыши, растирая по своим рафаэлевским мордашкам сок, уплетали желто-синие персики. Я смотрел, как рыжие кузнецы, матерясь и вытирая веснушчатые руки о кожаные фартуки, подковывали колхозных лошадей…»

Это не Исаак Бабель и не Константин Паустовский, признанные стилисты российской словесности, блистательные мастера метафорической прозы: один — прозы, писанной сочными масляными красками, другой — лирической, прозрачной акварелью. Это — Юлиан Семенов. Начало рассказа «Мой гид» — про мальчонку-одессита, который ведет писателя по своему родному, шумному и цветастому южному городу у моря.

«— Ну, как вам город?

— Прекрасный город.

— Вы рано сказали, что это прекрасный город, дядя. Если вы не посмотрите кино Гриши Поженяна «Жажда», вы ничего не поймете за Одессу, дядя…»

Когда я дошел до этих строк давнего, написанного еще в молодые годы рассказа Семенова, невольно улыбнулся. Ну, не мог не вставить Юлиан в новеллу имя дорогого его сердцу (и моему тоже!) человека, ставшего символом Одессы — как Утесов, Ильф и Петров, как мраморный Дюк или Потемкинская лестница! Это шло от неистребимо искреннего «дружества» Юлиана Семенова, от его человеческой и писательской щедрости.

Он любил повторять толстовский завет: «Не можешь — не пиши». Но тут же лукаво добавлял: «Но если не можешь не писать — пиши обязательно». И это, конечно же, в первую очередь касалось его самого. Не писать он не мог. Писать для него значило дышать, жить.

Исследователи творчества Семенова, особенно зарубежные, много внимания уделяют стилистическим особенностям семеновской прозы, в частности, отмечают умение блистательно строить диалоги. Непременно подчеркивая — «хемингуэевское умение!» Не случайно, именно в кино и на театре исполнителям так интересно вести словесные дуэли в спектаклях или экранизациях произведений писателя. Примеров тут можно приводить сотни. Вот один из «шпажных» обменов репликами между Штирлицем и генералом, встреченным в вагонном купе:

«— У вас нет коньяка.

— У меня есть коньяк.

— Значит, у вас нет салями.

— У меня есть салями.

— Значит, мы с вами едим из одной кормушки…»

За год до нашего знакомства, в 1983 году у Юлиана Семеновича в издательстве «Современник» вышло пятитомное собрание сочинений, что в те годы было невиданной редкостью для писателя, только-только скакнувшего за пятый десяток. Удивлялись: «Когда успел!» Восхищались: «Вот это плодовитость!» Злопыхали: «Мешок макулатуры!»

И мало кто из широкой публики знал, что в собрание не вошла, как минимум, половина из написанного и даже опубликованного к тому времени. В 1-й и 2-й тома Юлиан включил четыре книги роман «Альтернатива», а также «Третью карту», в третий — «Семнадцать мгновений» и «Майор «Вихрь», в четвертый — «ТАСС…», «Бомбу для председателя» и рассказы о Хемингуэе, а в последний, пятый том — «милицейские повести»: «Петровка, 38», «Огарева, 6», «Противостояние».

Автор предисловия к 5-томнику Юрий Идашкин считает, что общесоюзная слава Семенова началась с публикации в 1963 году «Петровки, 38». С этим нельзя не согласиться. Помню, как взахлеб читала вся страна умный (наконец-то!), увлекательнейший детектив про угрозыск, который создавал впечатление абсолютно документальной вещи. Герой повести — сыщик Владислав Николаевич Костенко перекочевал потом в «Огарева, 6» (1972 год) и в «Противостояние» (1979-й). Вся милицейская трилогия была тут же экранизирована. Сценарии, разумеется, сделал сам Юлиан.

К слову, дебют Семенова в кино состоялся еще в 1957 году, когда им был написан сценарий мультфильма «Маленький Щего» — по африканской народной сказке.

В год создания первого бестселлера из жизни работников уголовного розыска Семенову было 32 года. Но, конечно, заниматься сочинительством он начал куда раньше — чуть ли не с четвертого класса. Понятное дело, вначале были стихи. Юлиан помнил некоторые из этих наивных опусов, и даже прочитал мне однажды какие-то строки про «победу над гидрой фашизма» — похоже, политиком и публицистом он ощутил себя еще в начальной школе.

Его художественное творчество начиналось, как я уже отмечал, отнюдь не с приключенческих романов. Ранние новеллы были скорее лирическими, носили психологический характер («Дождь в водосточных трубах», «В горах мое сердце», «Прощание с любимой женщиной»). Первую повесть «Дипломатический агент» Семенов написал в 1959 году в Кабуле, где работал переводчиком с пушту и дари. Приключения дипломата-востоковеда и тайного агента Виткевича, несмотря на малознакомое имя автора, обратили на себя внимание читающей публики.

Он рано по тем временам — в двадцать девять лет — стал членом Союза писателей СССР. В 1962 — 67 входил в состав редколлегии журнала «Москва», затем работал собкором центральных газет и журналов в странах Европы, Азии и Америки. Реальные события, происходившие с Юлианом Семеновым, превращались в повести, рассказы, эссе: «49 часов 25 минут» (1960), «Уходят, чтобы вернуться» (1961), «При исполнении служебных обязанностей» (1962), «Вьетнам, Лаос» (1969), «Он убил меня под Луанг-Прабангом» (1970), «Маршрут СП-15 — Борнео» (1971), «На «козле» за волком» (1974), «Каприччиозо по-сицилийски» (1978). И, конечно, большой серией очерков обернулись его настойчивые поиски Янтарной комнаты.

Пятитомное собрание сочинений 83-го года правильнее было бы назвать «Избранным». Там не оказалось места для уже получивших признание романа-хроники о Дзержинском — «Горение» (в четырех книгах), «Лицом к лицу», «Пресс-центра», повести «Схватка», целого ряда неплохих рассказов.

А впереди еще были: «Испанский вариант», «Пароль не нужен», «Аукцион», «Приказано выжить», «Версия», «Пресс-центр», «Межконтинентальный узел», «Отчаяние», три книги «Экспансии»…

Последняя большая вещь Семенова, над которой он работал практически до тех пор, пока в состоянии был писать, — «Процесс-38». Автор возвращается к временам разгула сталинских репрессий. Для Юлиана Семеновича, сына «врага народа», понятное дело, это пожизненно больная тема.

Книга «Процесс-38» построена в форме стенографического отчета о некоем символическом судебном процессе над «врагами народа», в действительности никогда не проходившем — по крайней мере, в описываемом варианте. Обвиняемые: Троцкий, Тухачевский, Бухарин, Томский, Рыков, Радек и многие другие «старые большевики». Обвинители — Сталин, Ежов, Вышинский и прочие опричники «кремлевского горца». Свидетелями выступают: с одной стороны — умершие до 1938 года Ленин, Дзержинский, Свердлов, рядовые коммунисты, граждане СССР и иных государств, погибшие от рук сталинских палачей; а с другой — буржуазные и фашистские лидеры стран капитала, в «шпионской работе» на которых и обвиняются оппозиционеры.

В общем, такое вот мистическое действо, где автор смешал художественный вымысел с реальными стенограммами суда и протоколами допросов. Благодаря характерной для Семенова стилизации «под документ», все описываемое воспринимается как «имевшее место быть» вселенское судилище.

«Обвиняемые» рассказывают о своей ключевой роли в Октябрьской революции и защите Страны Советов, убедительно демонстрируют, сколь ничтожно было в те годы значение Сталина. Из их показаний зримо явствует, что в вынужденный самооговор многие из них, защищаясь, умышленно вкладывали убийственные противоречия, доходящие до гомерического абсурда. Например: «Я содействовал сыну Горького заболеть воспалением легких», или «Обрызгал ртутью стены кабинета Ежова», «Планировал арестовать 17-й съезд партии» (что фактически проделал Сталин!), «Давал Горькому два укола стрихнина ежедневно» (хотя, даже ежу понятно, что для убийства и одной дозы этого страшного яда достаточно!) и так далее. В показаниях «обвиняемых» — постоянная нестыковка дат, вымышленные места встреч с «агентами иностранных разведок», прочие очевидные нелепости… Для них то был единственный способ просигналить будущим поколениям, что процессы конца 30-х годов — чудовищная фальсификация.

О страданиях, пережитых в сталинских застенках, рассказывают выжившие и погибшие: маршалы Рокоссовский и Блюхер, академики Королев и Туполев, лидер Венгерской компартии Бела Кун, режиссер Мейерхольд, поэт Мандельштам…

Совсем другое отношение к делу у «свидетелей»-нацистов — Гитлера, Риббентропа, Хаусхофера, Гесса. Относясь к русской нации с брезгливостью, как к «недочеловекам», все они однако восхищаются «великим русским государственным деятелем» Сталиным, проклинают «еврейского большевистского масона» Троцкого. Семенов протягивает однозначную нить от преступников германского рейха к юдофобам лютовавшего в годы перестройки общества «Память» и фанатикам, подобным ленинградской коммунистке Нине Андреевой.

«Процесс-38» — один из самых политизированных, откровенно публицистических романов Юлиана Семенова.

Да, его первые небольшие рассказы и повести обещали рождение серьезного писателя-психолога, лирика, продолжателя классических традиций русской реалистической прозы. Но уже вскоре он увлекся политическими хрониками и, как ни странно, немедленно нажил множество врагов — особенно в писательском стане.

Завидовали, ревновали, сплетничали. Раздражала коллег необычайная семеновская «писучесть». Он шутливо говаривал, обращаясь на манер чеховского Гаева: «Многоуважаемое кресло! Мы написали с тобой тридцать романов. Но это только треть бальзаковской нормы. Так что не скрипи, многоуважаемое кресло, — надобно еще поработать!» В семидесятые-восьмидесятые годы соревноваться с Семеновым в плодовитости мог только Валентин Пикуль — писатель неоднозначной репутации, классический образчик добротной, но все-таки масскультуры. И — это, разумеется, к слову — ба-а-альшой антисемит!

Исследователь творчества Семенова, киевлянка Наталья Влащенко пишет:

«Умница, трудоголик, бабник, любитель виски и весельчак Юлиан Семенов был этаким графом Калиостро советской эпохи, который использовал весь свой человеческий и писательский талант для того, чтобы прожить, как его идеал Эрнест Хемингуэй».

В этой характеристике все абсолютно верно подмечено, за исключением одной «позиции» — «бабник». Семенов никогда не был бабником. Бабник — это тот, кто бегает за бабами. А тут как раз с точностью до наоборот: они бегали за ним! А он… словом, бедная Катя. Супруги не случайно так рано разбежались, хотя не было ни развода, ни каких-либо скандалов — просто не жили вместе. А дочери Оля и Даша стоически делили свою любовь между упрямыми родителями.

Что же касается замечаний о Хемингуэе и Калиостро, то они чрезвычайно точны и, как сказали бы физики, фундаментальны! Хемингуэй действительно был для Юлиана идеалом писательской личности — нет, не иконой, скорее, камертоном, по которому стоит сверять собственную жизнь. Я уже говорил, что Семенов имел счастье общаться со своим кумиром. На снимке в мухалатском «бунгало» тридцатилетний Юлиан запечатлен в обнимку с «Хэмом» во дворе его фермы под Гаваной в 1960 году, за несколько месяцев до самоубийства Эрнеста.

Рассматривая снимок, невольно поймал себя на мысли, что хозяин кабинета осознанно или неосознанно, но даже внешне старался походить на великого американца.

И насчет «графа Калиостро советской эпохи», пусть несколько цветасто и высокопарно, но сказано весьма проницательно. В чем-то Семенов и был великим мастером загадывать и распутывать загадки, ошеломлять. Был авантюристом, чью жизнь не так уж неправомочно сравнивать с легендарным магом, масоном, ученым, просветителем и шарлатаном!

На каком-то этапе его произведения словно загипнотизировали страну. Без сомнения, романы Семенова вносили разнообразие в серую жизнь застойной брежневской эпохи, оживляя ее увлекательными событиями из жизни шпионов и контрразведчиков — тех, чья судьба в силу специфики их профессии не могла быть монотонной. Они создавали в душах простых людей иллюзию причастности к «большим государственным тайнам». Во времена дефицита зарубежной приключенческой литературы книги Семенова стали счастливой находкой для поклонников детективного жанра. Но самое поразительное, что они и сегодня — неотъемлемая часть современной русской литературы.

Часть 14. «Реквием по Гренаде»

В последней моей передаче цикла «Беседы с писателем Семеновым» гость телестудии говорил:

— Планов много… Думаю о новой пьесе для Севастопольского театра имени Луначарского…

Кончался очередной театральный сезон. Мы затеяли с Юлианом Семеновичем пьесу, которую я даже «забил» в репертуарный план, под рабочим названием «Реквием по Гренаде».

Уже в январе 68-го на мой завлитский стол лег черновой вариант пьесы. Она была написана по следам событий, отбушевавших пару лет назад у атлантических берегов Южной Америки. Я говорю о конфликте между Англией и Аргентиной из-за Фолклендских островов, что расположены недалеко от Магелланова пролива — за десятки тысяч километров от Британии.

На этом небольшом архипелаге у мыса Горн живет всего-то две тысячи человек. Некогда острова принадлежали — что вполне естественно — Аргентине. В конце XIX века Фолкленды были захвачены англичанами. Буэнос-Айрес не признавал и не признает британский суверенитет над архипелагом, считает острова своей территорией. В 1982 году «железная леди» Маргарет Тэтчер решила поставить аргентинцев на место. Она двинула к мысу Горн могучий английский флот, поддержанный военной мощью США. Битва за крохотный архипелаг была скоротечной и, конечно же, окончилась победой Великобритании, еще не забывшей свои колониальные замашки.

По мнению писателя и политика Семенова, та скоропалительная война стала вопиющим примером государственного терроризма, символом подавления свободы и независимости народов, не входящих в диктаторский клуб «великих держав».

Уже черновой вариант пьесы являл собой полную трагизма психологическую, остросюжетную драму, вскрывал секретный механизм подготовки захвата некоего далекого острова, который драматург назвал Гренадой — явно от своей неизбывной любви ко всему испанскому! Как всегда, у Семенова действуют и высокие государственные персоны, и всевозможные правительственные чиновники, и профессионалы разведки, агенты, резиденты, наемные убийцы и, разумеется, простые «гренадцы».

Словом, Юлиан Семенович закрутил увлекательный детектив, право первой постановки которого было за Севастопольским театром.

Еще предстояла некоторая работа над пьесой — часть сцен выписана пунктирно, что-то Юлиан собирался менять в сюжете, что-то подчистить в диалогах, что-то скорректировать с учетом пожеланий театра. Но, как всегда, отдав текст, куда-то заторопился, улетел в очередную командировку, несколько раз звонил то с одного места, то с другого. Потом вдруг исчез на несколько месяцев. Мы как-то потерялись.

А вскоре я ушел из театра, возглавил телерадиокомпанию. Возникла шальная мечта — снять телефильм «Реквием по Гренаде». Позвонил Юлиану в Москву. Было лето 1991 года, незадолго перед приснопамятным августовским путчем против Горбачева (а, может, и вместе с ним — кто знает: сие, как говорится, тайна, покрытая мраком неизвестности!). Неожиданно трубку взяла Екатерина Сергеевна, жена Семенова, которая в квартире не появлялась давным-давно.

Это само по себе удивило. Она, тихо, но, как мне показалось, с каким-то не то укором, не то с плохо скрываемым раздражением сказала:

— У Семенова инсульт. Все.

И положила трубку.

То был первый, тяжелейший мозговой удар. Затем последовали еще два, отнявшие у Юлиана Семеновича движение и речь. Он с трудом шевелил одной рукой, мог произнести только некоторые примитивные слова и почти все время пребывал в сумеречном, подавленном состоянии.

Жена, простившая Юлиану все, была с ним последние, мучительные месяцы и годы агонии. Екатерина Сергеевна вспоминает, как «муж плакал, увидев на экране расстрел Белого Дома». Через две недели он умер.

Это случилось 5 сентября 1993 года.

«Реквием по Гренаде» так и остался незавершенным и не поставленным. Сегодня, спустя годы, меня неотступно преследует мистическая мысль, что та, последняя работа была реквием по самому Юлиану Семенову, блистательному мастеру политического детектива, одному из первопроходцев бурной переходной эпохи общественной жизни новой России.

В 1997 году вышло посмертное Полное Собрание произведений Семенова в 19 томах. Между прочим, есть там целый цикл — «Неопубликованные романы», который поражает читателя: сколько же у него еще было начато и сколько запланировано!

Более десяти лет прошло со дня смерти писателя. Включаю телевизор и вижу: на одном канале в стотысячный раз идет сериал «Семнадцать мгновений весны», на другом — «Противостояние», на третьем — «ТАСС уполномочен заявить», на четвертом — «Петровка, 38». Российское кино наснимало за послесеменовские годы сотни приключенческих лент, порой куда более изощренных с точки зрения режиссуры, операторского искусства, занимательности сюжетов. А без его фильмов зритель так и не может обойтись. И дело не только в блистательных актерах, которые любили сниматься в картинах по сценариям знаменитого писателя, а главным образом в том, что творения Юлиана Семенова — это умная и высокая литература, пронизанная дыханием огромной и неповторимой личности.

Предваряя издание цикла романов, объединенных общим названием «Позиция» (к слову, гонорар от этой книги Семенов передал в фонд ликвидации последствий Чернобыльской аварии), Юлиан Семенович писал:

«Задача литературы состоит в том, чтобы хранить память, ибо человечество ныне живо лишь благодаря тому, что двадцать миллионов советских людей погибли, защищая Завтра нашей планеты… Священна память и о тех бойцах с фашизмом, которые погибли не в танковой атаке, не в воздушном бою и не в стремительном броске на вражеские окопы, а на незримом фронте. Священна память Николая Кузнецова, Рихарда Зорге, Маневича, Медведева, Шандора Радо и других, чьи имена еще неизвестны нам, но обязательно станут известны, и тогда этим Героям будут посвящены книги и фильмы».

Если важнейшая из задач литературы действительно в том, чтоб хранить в назидание потомству Память о человеческом мужестве и благородстве, то свою миссию на земле Юлиан Ляндрес-Семенов выполнил с поистине рыцарской самоотдачей.

2004 г.

Израиль

Осенью 2005 года по приглашению барона Фальц-Фейна мы с женой побывали у него в гостях, в княжестве Лихтенштейн. И случилось это по неожиданному совпадению…. в день рождения Эдуарда Александровича! Я потом в иерусалимской газете «Секрет» написал об этой встрече очерк под названием «День рождения барона». Ему исполнилось тогда 93 года.

Борис Эскин

Content

Эскин Борис Мгновения с Юлианом Семёновым

Часть 1. Пьеса из красно-желтой папки

Часть 2. Премьера

Часть 3. Ляндресы и Кончаловские

Часть 4. Мухалатские тайны

Часть 5. Праздник, который всегда с тобой

Часть 6. Штирлиц — это Семенов

Часть 7. Посылка от фрау Шелленберг

Часть 8. Майор Вихрь

Часть 9. «ТАСС уполномочен заявить…»

Часть 10. «Я разный, я натруженный и праздный…»

Часть 11. Товарищ барон

Часть 12. Привет из Лихтенштейна

Часть 13. Еще раз о писателе Семенове

Часть 14. «Реквием по Гренаде»