Кристиан Гарсен

Карнавал судьбы

Моей матери: она боится грозы, но не призраков.

Рождаясь, человек проваливается в сон, словно падает в море.

Джозеф Конрад[1]

Мчались они мимо струй океанских, скалы Левкадийской,

Мимо ворот Гелиоса и мимо страны сновидений.

Вскоре рой их достиг Асфодельного луга, который

Душам — призракам смертных уставших — обителью служит.

«Одиссея», Песнь XXIV (пер. В. Вересаева)

— Память об умерших, — сказал я Марьяне в конце этой истории, — память о мертвых располагает нас верить, что прошлое не осталось где-то там, позади. Сны, в которых являются нам мертвецы, превращают пропавших в нашедшихся, в скитальцев, вернувшихся после исчезновения без вести. Мы вслушиваемся в эти сны, потому что они обладают странной убедительной силой, пустившей корни в такие глубины души, где любая мысль всегда остается свежей. Это современная версия христианского мифа о воскрешении. Однако что собой представляет жизнь умерших, именно их жизнь, — я не знаю.

Марьяна слушала меня молча. Она думала об истории, которую я только что ей рассказал.

— Жизнь мертвых, — сказал я Марьяне, — не могу себе ее вообразить. Даже сейчас, когда сделал все, что от меня требовалось, в том числе невероятное и смехотворное, я не могу уразуметь, что представляет собой эта их жизнь, если она вообще бывает. И даже не уверен, что она должна существовать. Сегодня все закончилось, а продолжалось всего неделю, и вот я прокручиваю эту неделю в памяти и не пойму, что же с ней делать, я не могу просто вылить ее в поток дней и ночей, из которых складывается моя жизнь.

Марьяна слушала, не говоря ни слова и уже не глядя на меня, ее взор терялся где-то за окном, за деревьями и облаками, за громадой небесного свода, где-то в краях, о которых мне ничего не известно.

— Мертвые — это наши дети, — сказал я Марьяне, — мертвые рождаются из наших ночей, но дни у них с нами разные. Они живут в незыблемом перемешанном времени, времени зацикленном, таком же реальном, когда мы созерцаем его во сне, как движущееся по прямой физическое время, приютившее нас вместе с нашими повседневными мыслями, причем в глубине души каждый чувствует, что прямолинейное время — всего лишь иллюзия, однако вполне осознать это удается с трудом, потому что само мышление вплетено в эту иллюзию.

Марьяна согласно кивнула подбородком.

— В эти мгновения, которые мы ткем вместе с ними, — сказал я Марьяне, — в этом неторопливом переплетании нитей сна и бодрствования нам представляется, что настоящая жизнь протекает не столько в механическом повторении ежедневных жестов, сколько на этой странной нейтральной полосе, где жизнь не отделена от смерти, где их руки — руки мертвых — подают нам знаки, — сказал я Марьяне, — руки сильные и неболтливые, где нам что-то говорят их лица, дружелюбные и отстраненные, всегда спокойные, иногда улыбающиеся, и пусть мы не можем ощупать, но иногда все же касаемся их, совсем чуть-чуть, и легкий вздох, оставленный ими, еще долго слышится вокруг нас, когда мы уже покинули их, чтобы вернуться в линейное время обычного дня. Эта невольная связь с мертвыми подсказывает нам, что наши земные радости — всего лишь брызги пены, гульбища ряженых и кружение пыли, — сказал я Марьяне.

Она улыбалась.

— С этим я могу согласиться. Но что представляет собой жизнь мертвых, — продолжил я, — мне не известно.

Марьяна не сводила с меня глаз.

— А о чем же ты мне сейчас рассказывал?

— Я же сказал, сам не знаю, как мне с этим быть. Это похоже на разновидность искривления времени, прорыв сна в белый день, пролом в глухой стене между двумя несовместимыми мирами. Но может быть, это всего лишь моя заморочка, сплошной самообман? Не знаю. Что из этого, во всяком случае, следует, так это то, что теперь должен хотя бы написать о случившемся. Потому что мне нужно прямо сейчас распутать все это.

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

Глава 1

Жизнь в норе и экспедиция в тайгу

Можно сказать, все началось со звонка в мою дверь.

Нет, не так. Если уж рассказывать, как оно все было на самом деле, придется отступить глубже в прошлое. Начну снова.

Можно сказать, все началось с одного сновидения.

Я жил под землей, в большой норе, которую сам же и выкопал. Пространства там не так уж и много, однако достаточно, чтобы переждать несколько дней, если понадобится. Вход у моего убежища был довольно узкий, сначала почти вертикальный, потом расширяющийся. Лаз был очень глубокий и почти неприметный снаружи: для маскировки я натягивал на него кусок брезента землистой окраски. Чувствовал я себя в норе превосходно. В двух словах, был счастлив. Наслаждался ощущением, что наконец нашел место по своему росту. Странным, однако, в этом сне было то, что я прекрасно понимал: этот лаз существует не сам по себе, он своего рода символ или, вернее, это одновременно нора, в которой я живу, и книга, которую сейчас пишу. Помнится, сижу во мраке внизу, опершись спиной на земляную стенку, нащупываю кончиками пальцев корешки, они там торчат почти повсюду, и говорю себе, что книга, которую пишу, книга-нора, в которой сижу, облегает меня без изъяна, она и есть я сам.

Этот сон я вспомнил не сразу. Поднявшись с постели, более-менее механически привел себя в порядок, час спустя уже сидел в редакции, пытаясь причесать дрянную рецензию на дрянную книгу, на которую мне поручили дать отзыв, через четыре часа вернулся домой и лишь возвращая вымытую после обеда тарелку в кухонный шкаф я вспомнил тот сон. Он нарисовался передо мной, как суровая реальность, как пушечный выстрел среди монотонного гула обыденных дел. Словно удар по голове. Подровняв тарелку на полке, я присел. На несколько минут я снова погрузился в свою нору, или в воспоминание о норе. Если бы кто-нибудь мог видеть меня в этот момент сидящим в прострации, с пустыми глазами на диване, он бы принял меня за умственно отсталого, одурманенного каким-то веществом или опьяненного дремотой. Когда волны сновидения схлынули с меня (прилив длился совсем недолго, не более трех минут), я очнулся с убежденностью, совершенно нелепой, что должен написать роман.

Конечно, это убеждение было таким же эфемерным, как породившее его забытье. Я не писал уже около трех лет, со времени путешествия в Китай, — точнее, решение больше не писать было принято как раз перед отъездом в Китай — хотя никакой причинной связи между этими двумя событиями, на мой взгляд, быть не может. Несколько лет назад я, да, писал и даже публиковал стихи и рассказы, но в один прекрасный день осознал тщету и пустоту всего этого, решил воздерживаться от писательства, если только не почувствую неодолимую тягу к нему — чего с тех пор не случалось. В результате я, ощущая странное самодовольство, присоединился к славной компании, которую Энрике Вила-Матас называет «писателями-отказниками» или «писателями Отречения»: алхимики Отказа, дальние родственники Бартлби с его знаменитой фразой I would prefer not to («Предпочел бы не»)[2]. Я был счастлив представлять себя в обществе Рембо[3], Сэлинджера[4], Роберта Вальзера[5], Хуана Рульфо[6]. Различие между нами, очевидно, в том, что им хватило мудрости написать по паре небольших, но влиятельных книг, а затем умолкнуть.

Мне часто об этом говорила Марьяна, и в ее словах, должен признать, было зерно горькой правды. «Ты страдаешь типично французским пороком, — добавляла она иногда, — ты не способен принять романическую условность, но в то же время воображаешь, что рассказывать историю — это везти читателя на своем корабле, хотя сами же французы любят говорить: „Не рассказывайте мне сказки!“. Но это ведь глупо! На мой взгляд, не прожитые автором лично истории не могут стать литературой, и обманывать читателя — значит, принуждать его думать, что говоришь правду, потому что якобы сам все это пережил. Действительность бывает только раз, она не повторяется, — говорила Марьяна, — и когда кто-нибудь заявляет, что рассказывает все как было, он лжет. Пережитые события нельзя пересказать, если их не приукрасить. Самая честная автобиография, все эти распахнутые души, даже совершенно непристойные исповеди — не более чем мастеровитый вымысел. Но с другой стороны, — продолжала она, — не существует и чистого полета фантазии. Даже в самых невероятных историях можно найти проблески правды — прежде всего, это маленькие личные географии, сиюминутные проекции умственного рельефа авторов в пространстве языка, а сами рассказанные истории — всего лишь подпорки для этих проекций. Вот почему я продолжаю считать, что твоя неуверенность в себе — путь в никуда», — заключила Марьяна.

Возможно, она была права. Во всяком случае, книга-нора не отпускала меня. С некоторым смущением я признавался себе, что эта книга глубже, чем сейчас можно понять, и что она представляет собой более реальную часть меня самого, чем та, которую я изо дня в день позволяю увидеть внешнему миру. Уверенность, что тот сон не был случайным и беспричинным, почему-то подняла мне настроение на весь остаток дня.

На следующую ночь меня посетило другое сновидение, краткий картографический сон: я готовлюсь к путешествию на несколько недель куда-то в сибирскую тайгу, где, в частности, должен пройти берегом длинной неведомой реки в поисках ее истока. Тщательно выбираю гетры и снегоступы, потом кто-то разворачивает передо мной карту местности, куда я должен отправиться. Следуя взглядом по карте за причудливыми извивами реки, чувствую растущее возбуждение от громады девственных заснеженных пространств, которые мне предстоит истоптать вдоль и поперек. Проснулся я в полном восторге, совершенно убежденным, что это сновидение и предыдущее, о норе, говорят примерно об одном и том же.

Глава 2

В поисках пропавших без вести

Можно также сказать, все началось со звонка в мою дверь спустя пару дней. Это был не почтальон, как я подумал (почтовый ящик у меня крошечный, так что почтальону зачастую приходится подниматься ко мне, чтобы лично вручить толстые письма, когда те не пролазят в щель), а пожилая женщина небольшого роста, которую, мне смутно показалось, я где-то уже видел. Одета она была в пальто и шляпу, хотя день тогда стоял жаркий. Я уж собирался вежливо сказать ей, что близящийся конец света меня не интересует, и воскрешение кого бы то ни было тоже (особенно, мое собственное), как она объявила, что должна передать мне очень важную весть.

— Меня зовут Шошана Стивенс. Могу я войти? — спросила она со сладчайшей улыбкой. Голос у нее был чуть слышный. Красивые серые глаза, очень бледная кожа, небесно-голубая шляпа. Упомянуть пальто мышиного оттенка — и беглый портрет в две краски почти готов.

Я продолжал стоять на пороге, не прогоняя ее, но и не приглашая зайти. Женщина настаивала тем же вкрадчивым голосом:

— Это касается вашего отца.

Я качнул головой в знак отрицания.

— Мой отец умер сорок лет назад, даже больше. Наверное, ошиблись адресом. Кто вам нужен?

— Мне хотелось бы поговорить именно с вами, месье Трамонти. Ведь это вашим отцом был Алессандро Трамонти?

Я не сдвинулся с места. В первый раз мне повстречался человек, знавший моего отца или якобы знавший его. Тем более здесь, в Марселе, где его ноги даже не было. Детство отца прошло во Флоренции, юность в Лионе, женился он в Шамони, там же и умер, когда мне еще не было двух лет. Кто же она, эта Шошана Стивенс? Имя-то какое странное. Однако лицо показалось смутно знакомым.

— Да, это мой отец. Вы в свое время были с ним знакомы?

— В некотором роде. Все обстоит немного сложнее. Как раз об этом мне и хотелось бы поговорить. Вы позволите?.. — она кивнула подбородком вглубь квартиры.

Я сделал шаг в сторону, чтобы она могла войти.

Можно также сказать, что именно там все на самом деле и началось, в этом легком смещении тела, в чуть заметном разломе между тем, как я должен был поступить — вежливо ее выпроводить — и шагом, который я тогда сделал.

Этот простой жест, — сказал я позже Марьяне, — мое отступление всего на несколько сантиметров, чтобы пропустить ее внутрь, сразу же породило ощущение дискомфорта, будто бы я вдруг стал посторонним для себя самого. Ощущение, скажем, странное, для меня не привычное. И что важно, странным то ощущение мне показалось уже в тот самый момент. Я никогда прежде не видел эту даму, мне нечего было ей сказать, да и слушать, что она наплетет, настоящего желания не было, и все же позволил ей войти. Словно бы смотрел со стороны на себя, пропускающего ее внутрь, и слышал тихий голос: «Что ж ты делаешь-то?».

С робкой улыбкой на губах она прошла между мной и дверью. Остановилась посреди гостиной. Казалось, она что-то разыскивает взглядом или оценивает размеры комнаты. Я прикрыл дверь и подошел к гостье.

— Как, вы сказали, вас зовут?

— Шошана Стивенс. Можно присесть? — она кивнула на полуразвалившийся диван (уже больше года собирался его поменять).

— Да, конечно.

Присел и сам напротив нее, обдумывая предстоявший разговор. Гостья выглядела немного скованной.

— Хорошо, мадам Стивенс, что же такого важного вы должны сообщить о моем отце? Вряд ли речь о неожиданном наследстве…

Она усмехнулась в какой-то старомодной скромной манере — слегка склонив голову и прикрывая рот рукой.

— О нет, месье Трамонти, я такими вещами не занимаюсь.

Затем она умолкла, как будто и так уже сказала слишком много. Казалось, она колеблется. Рассматривала носки своих туфель — коричневых, немного потертых, на низком каблуке, абсолютно неэлегантных. Время от времени переводила взгляд на книжный шкаф, гравюры на стенах, красную рыбку в аквариуме. И на меня, хранившего молчание. Ее поведение было настолько странным, а в то же время настолько спокойным, что я не мог найти, как возобновить разговор. Она казалась чрезвычайно хрупкой — смущенная, маленького роста, с полупрозрачной кожей, — но при этом в ней чувствовалась незаурядная воля, доказательством чему была легкость, с которой проникла в мою жизнь. Наконец, она кашлянула.

— Не хотите выпить чего-нибудь? — спросил я.

— Спасибо, с удовольствием. Простой воды, если можно.

Она, кажется, была рада, что это я первым нарушил молчание.

Я принес два стакана воды и спросил:

— Ну так чем же вы занимаетесь? Генеалогией?

— Нет-нет, — она состроила недовольную гримаску, но голос был не совсем уверенный. — Если честно, мне самой трудно сказать… Пожалуй, так: занимаюсь поисками пропавших людей.

Я одобрительно кивнул головой.

— Это интересно. У вас, наверное, много работы. Насколько я помню, в одной только Франции каждый год по неизвестным причинам исчезают несколько сотен людей.

На ум тут же пришла Анна-Лора, которую тремя годами ранее поручил мне разыскать в Китае ее отец, и в результате я тогда смог обнаружить лишь ее призрачный след, напоминающий серебристые дорожки на камнях, оставшиеся от проползавших там улиток. Моя миссия, впрочем, была наполовину успешной (или наполовину провальной, что то же самое): я, конечно же, привез Шуази-Леграну новости о его дочери, однако те новости были косвенными, ее саму увидеть не удалось. Только бы эта Шошана Стивенс, — подумал я, — не оказалась посланной Шуази-Леграном, чтобы уговорить меня снова отправиться на поиски Анны-Лоры, на этот раз в компании «специалиста по пропавшим людям». А впрочем, — тут же возразил я себе, — разве имеет к этому какое-либо отношение мой отец?

— О да, я знаю, что исчезает тьма людей, — подтвердила Шошана Стивенс. — Следует иметь в виду, что во многих случаях это результат осознанного решения. Однако я занимаюсь не такими исчезновениями, — обворожительно улыбнулась она.

Мне уже поднадоело играть в отгадки, но должен признать, сам ведь виноват: не задал ей прямого вопроса, а от наводящих она с удовольствием уворачивалась. Пора поговорить начистоту.

— Но кого же вы тогда называете «пропавшими»? — спросил я.

Она снова уставилась на носки своих туфель, словно почувствовав себя неловко.

— Имеются в виду умершие, месье Трамонти.

У меня нахмурился лоб.

— Значит, речь об умерших, — отозвался я эхом.

— Да, — сказала Шошана Стивенс. — Моя работа, если хотите, заключается в поисках следов, которые остаются от мертвых.

Глава 3

Между переселением душ и полноприводными машинами

Примерно раз в месяц я хожу подровнять волосы в парикмахерскую неподалеку от дома. Этот салон — довольно неприятное место. Не переношу оглушающую, к тому же плохо выбранную музыку в стиле техно. Это место насквозь пропитано дурновкусием, от нелепых одеяний парикмахеров обоего пола до их словарного запаса, включая тембр их голосов и уродливое убранство салона (особенно отмечу витиеватое рифмованное четверостишие, которое восхваляет «поэзию, царящую в таких местах», и «обретаемый в этих пространствах покой»). Все это наводит тоску. Вот сюда я и хожу примерно раз в месяц, чтобы подровнять себе волосы. В районе, где я живу, кстати, есть несколько других парикмахерских, и эта не самая близкая, но хожу я в нее. Почему? Честно говоря, сам не знаю. И еще, если честно, мне нравится туда ходить, чему я сам удивляюсь. Побывал я там и в день моего «сибирского» сна, за два дня до визита Шошаны Стивенс.

В тот день у меня было чудесное настроение — вероятно, благодаря сновидению: уж не знаю, почему, но оно позволило мне предположить, что со мной вскоре произойдет что-нибудь необычайное. Само собой, я не рассчитывал, что вот сейчас какой-нибудь незнакомец предложит мне отправиться в путешествие по Сибири или что мне позвонит прелестная девушка, с которой мы когда-то давно познакомились и у которой вдруг проснулись теплые чувства ко мне, или что случайно встретится среди прохожих приятель, с которым не виделись двадцать лет. Нет, я смиренно, даже не вполне отдавая в этом отчет самому себе, ждал события, способного перевернуть чью-то жизнь, а именно мою, которую уже несколько месяцев я был готов признать бесцветной, «жизнь грязной тротуарной плитки», как говорил персонаж книги, прочитанной накануне. Между тем, если взглянуть объективно, все было не так уж плохо: Марьяна поддерживала наши отношения с большой стойкостью, работа в газете потихоньку двигалась, что не позволяло слишком уж разбогатеть, но сберегало время для прогулок и, что особенно ценно, для одного из моих любимых занятий — полного безделья. Должен, впрочем, признать, такое замечательное равновесие не давало мне полного удовлетворения жизнью. Я осознавал, что смутно жду перемен, но каких?

Итак, я вошел в нелепую парикмахерскую, в которую регулярно наведываюсь без особых причин. Девушка-шампунистка с красными волосами усадила меня, предложила кофе — я согласился, но потом не допил его (он был светлым, пресным и чуть теплым, был даже более «американским», чем мне однажды довелось пригубить, скривив лицо, в холле гостиницы для голодранцев в Тампе, штат Флорида) — и, с широкой улыбкой, сообщившей мне о довольно-таки среднем состоянии ее зубов, указала рукой на низкий столик, где громоздились автомобильные журналы и советы по развитию брюшной мускулатуры для господ, а для дам — предположенный у них кругозор был вполне ожидаем — новости из жизни «звезд» и рецепты похудания. Вежливо улыбнувшись, я отклонил предложение и закрыл глаза, чтобы подумать о чем-нибудь простом, красивом и свежем, а это требовало немалых усилий среди грохочущей музыки, не блиставшей разнообразием: «дзынь-дзынь-бум-бум» да американский сладенький супчик, даже сироп. Вспомнились недавние сны, «подземный» и «сибирский». Должно быть, сигналы, которые я посылал самому себе с помощью этих вдохновляющих образов, что бы там ни сказал профессиональный психоаналитик, говорили об открытии личной территории, способной сделаться для меня убежищем и опорой. Или, точнее, о желании заиметь такое пространство, если принять во внимание, что речь ведь о снах вещих — или предостерегающих, чего я, кстати, совсем не исключал. «Хорошо, — сказал я себе за шторами закрытых век, в то время как некая певичка, надрываясь, явно приближалась к оргазму, — я, без всякого сомнения, испытываю потребность пуститься в путь — возможно, переместиться не географически, а внутри себя самого, чтобы найти точку душевного равновесия, соединиться с тем, кем я по-настоящему есть и от кого в течение многих лет должен был держаться на расстоянии. Наверняка, в этом и заключается смысл посланий, которые я отправлял себе же в эти последние ночи. Что ж, хорошо. И что дальше? Что мне делать со всем тем, что я понял?»

Меня тронули за плечо, пришлось открыть глаза. Другая девушка — она могла бы выглядеть красивой, если бы не перемалывала, хлопая губами, с легким сосущим присвистом, жевательную резинку — усадила меня возле раковины и принялась мыть мне шевелюру на откинутой за спину голове. Затем молодой человек — напомаженный, с длинным вырезом на очень тесной черной майке — спросил, каким образом меня подстричь, на что я ответил: «Немного укоротите, но не слишком», — понимая, что мои указания слишком туманны, однако ему их, кажется, было достаточно. Пока он готовил меня к стрижке, я попросил его подать один из дамских журналов, что были разложены неподалеку. Мое равнодушие к стальным прессам и полноприводникам его, похоже, не удивило, либо он не подал виду и тут же протянул мне ножки Адрианы Карамбе[7] и милую мордашку Джулии Робертс. Я выбрал американку, начал листать страницы.

У меня никогда не получалось читать иллюстрированный журнал, только пролистывать его — должен сделать дополнительное усилие, чтобы задержать взгляд на подписи к фотоснимку. Однако на этот раз, среди страниц, посвященных вечеринкам и гастрономическим предпочтениям актуальных певцов и актеров, а также некоторых писателей, тоже актуальных, мое внимание привлек несуразный заголовок: «Повседневная жизнь мертвых». «Во дают, — подумал я, — что же это может значить?» Речь шла — довольно частая тема для такого рода журналов — о паранормальных явлениях, разговорах с потусторонними голосами, вертящихся столах, полтергейстах, обычно с авторитетной гарантией правдивости, ссылками на личный опыт папаши Гюго[8]. Журналистка приводила краткий исторический обзор доказательств — с ее точки зрения, неопровержимых — взаимопроникновения мира живых и мира мертвых, ссылалась на Бергсона[9], который считал деятельность разума и мозга разными вещами, из чего следует, что сознание — или душа — переживет смерть тела, а тем, кто утверждает обратное, предлагала неоспоримые доводы: рассказывала о тибетской концепции бардо[10], об амазонских и монгольских шаманах, пересказывала бесчисленные свидетельства очевидцев о воздействии умерших на дела живущих, говорила о влиянии прорицателей и медиумов на властителей мировой истории, от Артаксеркса[11] до Франсуа Миттерана[12], о фактах и опытах, подтверждающих реальность переселения душ, об актере Гленне Форде[13], который, участвуя в эксперименте, с большим талантом исполнил под гипнозом одну из сонат Моцарта, хотя никогда не учился играть на фортепиано, о другом актере, имени я не запомнил, безошибочно декламировавшем, тоже под гипнозом, витиеватые стихи на не знакомом ему языке — вроде бы, на венгерском. Еще там было интервью одной дамы, с портретом справа в овальной рамке, взятое в кавычки название выглядело загадочно: «Жизнь мертвых не такая, как мы ее себе представляем». Хорошо, — подумал я, — но что же, собственно, нам по ее поводу представляется? Подзаголовок, напечатанный курсивом, тоже дышал таинственностью: «Мертвые живут по нескольку раз, об этом рассказывает специалист по загробному миру из Лос-Анджелеса». Однако прочитать статью я не успел: парикмахер, который до этого не проронил ни слова, сказал, что закончил, и поднес небольшое зеркало к моему затылку, потом к вискам. Я вернул на место журнал с непрочитанной статьей, украшенной овальным портретом Шошаны Стивенс.

Глава 4

Странно безмятежный разговор

(I. Школьная учительница)

— Ах, — сказала Марьяна, когда я на следующий день рассказал ей о встрече с Шошаной Стивенс. Она только что вернулась из командировки в Гетеборг, я приехал к ней после обеда, чтобы остаться до конца выходных, мы планировали прокатиться на катере, но погода резко испортилась, и вот мы вдвоем сидим у нее на диване, слушаем записи Тома Уэйтса[14] и попиваем зеленый чай.

— Да, — сказал я, — именно в том журнале я впервые увидел лицо Шошаны Стивенс, но вспомнил я об этом уже после ее ухода, примерно час спустя.

— И что же происходило в течение того часа? — спросила Марьяна.

— Пока длился этот час, который, как мне потом показалось, уложился в какие-нибудь двадцать минут, не более, как если бы эта Шошана Стивенс среди других талантов обладала способностью ужимать время, — сказал я Марьяне, — так вот, в течение этого часа я стал рассказывать Шошане Стивенс вещи, о которых никогда бы не подумал, что расскажу хоть кому-нибудь, не то что незнакомому человеку, потом разговорилась и она, а говорила она спокойным размеренным тоном, темп речи был ровным и плавным, слова она подбирала меткие, время от времени я, пораженный, прерывал ее просьбой вернуться к той или другой подробности, так что она говорила много, я же, к своему удивлению, внимательно слушал.

— Я занимаюсь мертвыми, месье Трамонти, — сказала Шошана Стивенс, делая ударение на слове «мертвыми». — Занимаюсь людьми, которые умерли и о которых немногое известно, что с ними сталось после смерти.

Я неподвижно смотрел на нее. Вид у нее был нерешительный, а вернее, рассудительный, совсем не выглядела фантазеркой или одержимой.

— О которых, — продолжила она, — не известно, например, живут ли они снова, теперь в других краях. Или, может быть, где-нибудь терпеливо ждут своего часа. Или же, а это случается довольно часто, потерялись между двумя жизнями. Я отлично сознаю, месье Трамонти, что такие речи могут показаться странными, даже шокировать, — поспешно добавила Шошана Стивенс, — но это чистая правда: меня часто вызывают, чтобы отыскала следы людей, которые умерли. Звучит немного неожиданно, но в этом и состоит моя основная работа вот уже несколько лет. Надеюсь, это вас не смущает?

Я продолжал таращиться на нее широко открытыми глазами, словно сумел заглянуть ей за спину.

— Не напрягает, месье Трамонти? — переспросила она.

— Меня? — встрепенулся я, будто меня разбудили. — С какой стати?

— Некоторые особы, знаете ли… — сказала она с улыбкой. — Имею в виду, что иногда люди обороняются таким образом. Мне часто стоит большого труда объяснить цель моих визитов.

— Послушайте… — ответил я, нервно потирая брови, — Я бы не сказал, что меня это «напрягает». Я пока не очень понимаю, чего вам вообще от меня надо, но о «напряге» и речи нет. Вы говорите о мертвых, которых должны разыскать — допустим. Жду продолжения.

— Сегодня, — сказал я на следующий день Марьяне, — все еще не понимаю, как я мог реагировать вот так, настолько равнодушно. Что меня в действительности больше всего удивляло и что десятью секундами ранее приковывало мой взгляд к стене за ее спиной, это то, что я чувствовал себя бессильным зрителем спектакля, в котором сам же был одним из главных героев. Ситуация ускользнула из-под моего контроля. Я был готов послушно принять все, что она говорила, и отвечать ей, хотя она была совершенно мне не знакома. Даже зачем-то подложил дров в костер, упомянув, что и сам одно время занимался подобной деятельностью.

— Ах да, спиритизм… — промолвила Шошана Стивенс с понимающим видом.

— В тот момент я подумал, что ей известно про меня абсолютно все, включая то, что я собирался поведать, и это было невероятно — учитывая, что раньше я никому не заикался об этом, кроме тебя, — сказал я Марьяне.

— Ну да, знаете, наверное, — разговоры с духами, вертящиеся столы… Такого рода вещи.

— И что вы об этом думаете?

Я вдруг встал во весь рост — без действительного повода, как бы для того, чтобы размять ноги. Машинально спросил:

— Принести вам еще воды? Или, лучше, кофе?

Она согласилась на то и другое, я принес стакан воды и вышел сварить кофе. Подумал, это даст мне время все обдумать хоть немного. Притормозить все это. Что за абсурдная цепочка событий привела меня к тому, что готов поведать незнакомой особе о том, что я несколько лет участвовал в удивительных опытах, на грани психического расстройства, с кружащейся в воздухе мебелью, позволявших узнать о событиях, которые еще не произошли? В моей жизни тогда установился мертвый штиль, и те эксперименты я прекратил так же внезапно, как их начал. Впоследствии я часто возвращался в мыслях к тому периоду, но так и не составил какого-нибудь ясного мнения обо всем этом. По правде говоря, сам я немного подтрунивал над собой. Однако для разговора с Шошаной Стивенс мне захотелось надеть наиболее подходящую маску — примерить роль просвещенного скептика.

— Нет, я решительно не знаю, — сказал я Марьяне, — почему я уже с первой минуты, с первой фразы на пороге не отправил вежливо Шошану Стивенс куда подальше, зачем пригласил ее войти и присесть, зачем предложил промочить горло и слушал ее бредни, а главное — почему сам-то я стал рассказывать о себе. Действительно не пойму, почему, когда я на кухне наблюдал, как тонкая коричневатая струйка кофе сыпется в кофеварку, мне не пришла на ум мысль «Все это тупо и безумно, я не знаю этой женщины, ее россказни мне по барабану, сейчас выставлю ее за дверь, пусть убирается восвояси, если еще только у нее есть „свояси“, если она сама не привидение, не один из тех призраков, которых она якобы ищет». А вместо этого продолжил беседу, словно мы познакомились совсем не пару минут назад, словно мне срочно понадобилось ей что-то сообщить. Возможно, это всего лишь самооправдание задним числом, — продолжал говорить я Марьяне, — но ее манера держаться, скромная и сдержанная, очень участливая, ее хрупкий и старомодный вид, ее ясный и ласковый взгляд — все в ней было, я бы сказал, приятным и внушающим доверие. Да, я чувствовал себя с ней вполне уверенно. Позже, обдумывал те впечатления, из памяти всплыли слова Фауссоне, персонажа одной из книг Примо Леви[15] «Разводной ключ». В начале книги Фауссоне говорит Леви: «Вы святой человек, раз вам удалось вытянуть из меня истории, которые я прежде не рассказывал никому!». Шошана Стивенс была такой же, была «святой женщиной», с лицом одновременно серьезным и по-детски простодушным, застенчивым и доброжелательным (кстати, более-менее похожее лицо было и у Примо Леви, каким его описывает Филипп Рот[16]), оно-то и расположило меня, без какого бы то ни было принуждения, к весьма редкому для меня доверительному общению.

Пока кофе продолжал цедиться, я вернулся в комнату и, стоя меж двух кресел, вкратце рассказал о некоторых спиритических сеансах, на которых присутствовал. Вернулось то же странное ощущение — странное, но уже почти привычное, — будто наблюдаю за собой со стороны, будто смотрю кино, в котором один из персонажей, похожий на меня, стоящий меж двух кресел, обращается к другому, сидящему на диване. Или, скорее, будто смотрю фильм о моем же прошлом, и эта сцена, где я стоя говорю, а она сидя, немного рассеянно, слушает, уже где-то происходила. Что до Шошаны Стивенс, она выглядела не то что бы равнодушной к моим словам, но спешащей прервать их, с обычной для нее деликатностью, и я внезапно догадался, что в моей исповеди нет ничего, о чем она бы не знала.

— И что же вы об этом всем думаете? — повторила она свой вопрос.

Я пошел проверить, как там кофе.

— Мне показалось, — сказал я вернувшись, что дело было скорее в желании участников увидеть или услышать нечто, чем действительном нисхождении духа или какой-нибудь другой потусторонней силы. Вы меня понимаете?

— Да, конечно, — сказала Шошана Стивенс.

Я подал кофе.

— Что касается перемещения предметов, мне представляется, это разновидность довольно, в конечном счете, заурядного эффекта, известного как телекинез.

— Вы правы, — сказала Шошана Стивенс. — Эти явления существуют прямо перед глазами почти у каждого, но никто их не замечает — или не хочет замечать.

— Мне показалось также, — продолжил я, присаживаясь, — что предсказания, полученные там (некоторые из них, впрочем, потом оказались неверными), равно как сведения, касающиеся того или другого отсутствовавшего человека, были проявлением бессознательной телепатии, а может быть — расширенного осознания текущего момента, частью которого стало ближайшее будущее. Не знаю, понятно ли говорю…

— Да что вы, — сказала Шошана Стивенс, — все совершенно правильно.

— Ну прямо школьная учительница, — прокомментировала Марьяна. Мой рассказ ее не очень-то удивил, но она продолжала внимательно слушать, прихлебывая чай из чашки.

— Вот, — поддакнул я, — так и есть: она походила на школьную учительницу из нашего детства — одновременно добрую и строгую, любезную и, немножко, серую. Моя первая учительница в школе была как раз такой.

— Если хорошенько все взвесить, — добавил я, — мне хотелось бы думать, что реальность глубже, чем нам говорят органы чувств. Иногда мне самому интересно поразмышлять об этих вещах. Поэтому меня вовсе не «напрягает», когда вы говорите мне о розыске умерших, мадам Стивенс. Уже сказал вам, жду продолжения. Жду, что объясните, зачем сюда пришли. Например, что вы понимаете под «следами» исчезнувших особ?

Она поставила чашку.

— Имеется в виду, что умершие не исчезают, как вам это представляется. Жить не так уж просто, сами знаете, месье Трамонти. Вот и смерть тоже не так проста. Возьмите, к примеру, вашего отца.

Я не отрываясь смотрел ей в глаза. Она отвечала тем же.

Глава 5

Странно безмятежный разговор

(II. Живые и мертвые)

— Ну вот, к сути дела, — сказала Марьяна.

— Ваш отец, — продолжила Шошана Стивенс, — когда мы встретились, я еще ничего не знала про него. Лишь потом я поняла, что он уже существовал. И поскольку на сегодняшний день вы последний из всей той родни, которая могла бы… Но сейчас не об этом, вы уж простите, — добавила она, покраснев, как школьница. — Начну заново.

Она налила себе в стакан еще воды.

— Попробую обрисовать положение вещей как можно проще, месье Трамонти, но при этом как можно яснее. Видите ли, в результате смерти тело и сознание исчезают не в одно и то же время. Грубо говоря, причем правда очень грубо, — сказала она, сделав легкий жест рукой, как бы извиняясь за такую неточность, — некоторое время — не слишком большое — умершие еще живут среди живых. Полагаю, именно это состояние тибетские буддисты называют «бардо». Превосходная догадка.

— Школьная учительница, — снова сказала Марьяна.

— Это сознание может затем слиться с другими телами, но только при необходимости, — продолжала Шошана Стивенс, — потом освободиться от них, и так далее. Да, нельзя сказать, что это происходит со всеми или всегда одинаково. Но обычно окончательная смерть наступает лишь после ряда последовательных вселений-выселений сознания. Кстати, не придавайте тут привычного значения слову «последовательно»: для мертвых и для живых время течет совершенно по-разному. Понятно говорю? — спросила она.

— В общем, да, — ответил я.

— Вся эта дребедень, — сказал я Марьяне, — показалась мне довольно смешной, но я позволил ей продолжить.

— Мне тоже, — сказала Марьяна, — но пусть уж рассказывает дальше.

— Вот так, месье Трамонти. Чтобы ввести вас в курс дела, должна для начала сказать, что мир населен не только мертвыми — вы не поверите, их неисчислимо больше, чем живых, — но также бывшими мертвыми, которые, видимо, сами не знают, что были такими.

Представив себя со стороны, я увидел, как мое лицо исказилось непривычной для меня гримасой, которую могла бы нарисовать внезапная головная боль. Однако на вываленную передо мной кучу совершенно бредовой информации отреагировали только мои лицевые мускулы. Возможно, эта Шошана Стивенс просто-напросто сумасшедшая. Но не произнес ни слова. Позволил себе лишь легкую гримасу.

— Уложить в голове столько всего зараз нелегко, — сказала вдруг Шошана Стивенс. — Но вы, кажется, не очень-то удивлены. Все это вы знали и раньше?

Я налил себе стакан воды, выпил его одним махом и поставил на место, отрицательно покачав при этом головой. Что мог я знать обо всем этом?

Шошана Стивенс рассматривала мыски своих туфель на низком каблуке.

— Возможно, я не выгляжу удивленным, — сказал я, — но будьте уверены, это всего лишь фасад: вы меня сразили, даже при том, что слушал я вас вовсе не развесив уши. По правде говоря, я почти убежден, что верить вам не стоит. Мне кажется, что мы беседуем во сне.

Она кивнула с понимающим видом.

— Сны, месье Трамонти… Вы и понятия не имеете об их могуществе.

Она со смущением слегка улыбнулась. За окном проезжал грузовик, производя невероятный грохот. Стёкла тоже задребезжали, потом стихли. Прежде я никогда такого не замечал. Спросил себя украдкой, не Шошана ли Стивенс это шумела. Грузовик был уже далеко. Рыбка пускала пузырьки. Я взглянул за окно: море было спокойным, Фриульские острова[17] все еще на месте. Внезапно мне все стало ясно: эта женщина — ненормальная, причем опасная, и нужно срочно выставить ее вон.

— Нет, — сказала Марьяна, — не прогоняй ее. Она, может быть, немного с приветом, но не опасная, я в этом уверена.

— Да, тебе-то легко, — ответил я, — ведь тебя там не было. А я сидел с ней лицом к лицу, нас ничто не отделяло, и так хотелось указать ей на дверь…

— Что касается вашего отца… — продолжила Шошана Стивенс. — Хотите, чтобы я сразу рассказала, или я и так вас слишком, как бы выразиться, «загрузила»?

Я молча встал.

Она слегка улыбнулась и чуть-чуть наклонила голову, как бы извиняясь.

— Забудьте все это, месье Трамонти. Зря я столько всего наговорила. Впрочем, если начистоту, сознание вне тела, начатая заново жизнь… Но не стоит об этом, такие подробности не имеют значения. Я просто хочу сказать, там нет ничего, что действительно касалось бы вас. Вы были настолько внимательным, как бы точнее сказать… Это очень необычно. Я сочла себя вправе… Выкиньте из головы. Вообще, если я вас побеспокоила, то лучше сейчас уйду. Вернусь в другой день, тогда и поговорим о вашем отце.

Разве она была не очаровательна? Попросила забыть «все это».

— Ты, надеюсь, предложил ей остаться? — спросила Марьяна.

Я ответил не сразу. Вспомнился Шуази-Легран, который несколькими часами ранее, в такой же момент моего рассказа, сказал мне, с наставительным и одновременно удрученным видом университетского преподавателя, возвращающего контрольную работу безнадежному тупице:

— Ну вот, Эженио, вы ведь и сами-то не поверили этому нагромождению вздора?

Перед тем как прийти к Марьяне, я зашел в редакцию своей газеты, чтобы поискать информацию о Шошане Стивенс — например, ту статью в журнале, что я полистал, пока меня стригли в парикмахерской. «Хотя бы раз в жизни Интернет мне поможет», — подумал я. Шуази-Легран подошел ко мне как раз в тот момент, когда я набирал на клавиатуре имя Шошаны Стивенс в поисковике.

— Странное имя, — сказал шеф. — Кто это?

— Одна дама, с которой я немного знаком, она приходила вчера ко мне домой.

— Ха, и вы надеетесь найти ее в Интернете?

И слово за слово я выложил ему все, да, все, что вот сейчас рассказал Марьяне, и даже то, чего ей еще не сказал, абсолютно все, что накануне поведала мне Шошана Стивенс, от момента ее появления до самого ухода. А у меня ведь нет привычки изливать душу, тем более своему патрону, — решительно, мое поведение в течение последних двух дней без конца обескураживало меня самого. Шуази-Легран кое-как втиснулся в кресло рядом со мной и выслушивал более часа. При этом он еще больше разбух во все стороны и обливался потом, словно герой спагетти-вестерна в исполнении Ли Ван Клифа[18], но на сотню килограммов крупнее.

— Вы ведь и сами-то не поверили этому нагромождению вздора? — спросил он по окончании моего рассказа. — Эта женщина чокнутая на всю голову, Эженио.

Я прикурил сигарету.

— Вы так говорите из-за своей предубежденности, — ответил я. — Все, что относится к необъяснимым явлениям, вас раздражает или страшит, кажется опасным — как и большинству людей, между прочим.

— Поговорим серьезно, Эженио, — сказал шеф, закуривая, наверное, десятую сигариллу. — Кто может рассуждать о «сознании без тела» и всем таком прочем?

— Хорошо, — ответил я, — все это бред и чепуха, по-своему даже смешная. И вы правы, эта женщина немного с приветом. Но как тогда объяснить, что среди вещей, которые она мне поведала, а я сейчас пересказал, были подробности, не известные никому, кроме моей матери? А она умерла уже двадцать с лишним лет назад, как вы знаете.

— Возможно, они были знакомы.

— Нет, это слишком просто.

Шуази-Легран задумчиво постукивал пальцем по своей сигарилле, стряхивая пепел. Помолчав, решил подняться из кресла, что далось ему не без труда. Нависая животом над моим столом, пробежался глазами по статье, которую я отыскал и успел распечатать, — ничего особенного: интервью та тему сознания вне тела, посмертного существования души, общения с духами.

— Если честно, Эженио, — сказал он с кислой гримасой, — не ожидал от вас, что заинтересуетесь подобной белибердой. Занялись бы лучше тем, что я предлагал вам вчера, это освежило б вам голову. — Он взглянул на меня с сочувствием. Я стряхнул пепел с сигареты.

— Ни за что.

— Что ни за что?

Я несколько раз перед ответом набирал в рот дыму и, не затянувшись, выпускал его, как в фильмах Мельвиля[19]. Определенно, любой мой жест стал казаться мне самому необычным.

— Как вам сказать, во-первых, — произнес я наконец, — все, что я делаю последние два дня, на меня не похоже, и вот с этим точно так же. А во-вторых, — продолжил я, давя окурок в пепельнице, — я пришел сюда утром, среди прочего, для того, чтобы сообщить, что принимаю ваше предложение.

Шуази-Легран метнул мне в глаза удивленный взгляд.

— Почему? Это как-то связано с ней?

Я ничего не ответил.

— Ладно, в конце концов, это меня не касается — она или кто другой повлиял на вас. — Он задавил свою сигариллу рядом с моим еще дымившимся окурком. — Но это вот тоже, тоже на вас не похоже.

Глава 6

Рассказ Шошаны Стивенс

(I. Стрекот сверчков и жалобные вздохи)

Пригубив стакан с водой, Шошана Стивенс продолжила свой рассказ.

— Ты все же попросил ее остаться, — констатировала Марьяна.

— Чуть было не выпроводил: слишком много вещей мне хотелось обдумать в спокойной обстановке. Ты была в отъезде, повидать тебя я мог лишь через день, и обсудить эту встречу было не с кем. Подумал было назначить новую на это вот утро, чтобы мы переговорили сначала вдвоем с тобой, а потом ты присутствовала бы при нашей с ней беседе, но ей такой вариант не подошел. Должен еще признаться, мне не терпелось узнать, что же она поведает о моем отце. Поэтому любезно попросил ее рассказывать дальше. Она выпила стакан или два воды и благодарно улыбнулась.

— Это может немного затянуться, месье Трамонти, — сказала она.

— Не страшно, — ответил я, устраиваясь поудобнее в не слишком мягком кресле напротив видавшего виды дивана, — у меня есть время. Слушаю вас.

— Подождите, Эженио, — перебил Шуази-Легран, которому я рассказывал все это на следующий день, за несколько часов до повтора для Марьяны, — та женщина заявилась к вам, чтобы рассказывать басни о призраках, напрашивается рассказать новую порцию, и все, что вы находите нужным ответить, — это «Слушаю вас»? Бог мой, нужно было выгнать ее пинком под зад! Не задавались вопросом, чего она в действительности от вас хотела?

— Не нужно так нервничать, — сказал я, — позвольте сначала рассказать.

Он немного подвинул свое большое туловище, окутанное табачным дымом и втиснутое в кресло, не пытаясь, однако, вытащить себя из него.

— Странная все же была идея — рассказать все это Шуази-Леграну, — буркнула Марьяна.

— Да я сам знаю. Но дадим уж ей слово. Она сидела на краешке дивана.

— Много лет тому назад, — начала Шошана Стивенс, — я познакомилась с вашим отцом — или, точнее, с человеком, которым тогда был ваш отец. В те времена я еще не вполне осознавала свои способности медиума.

— Попросите ее, по крайней мере, быть покороче, Эженио, — снова вмешался Шуази-Легран, — у меня сегодня много работы.

Я сделал вид, что не услышал его.

— Это было в 1981 или, возможно, 82-м году, — продолжила она. — Меня пригласила на ужин семейная пара, которую я едва знала, Эрван и Габриелла Шенн. Чтобы оживить рассказ деталями, добавлю, что происходило это в Шотландии, под Стерлингом[20], в их собственной большой усадьбе. Оба с успехом занимались наукой: он преподавал в местном университете испаноязычную литературу, она итальянскую — да и сама была урожденной итальянкой. Гостей на ужин собралось довольно много, это было что-то вроде garden party (приема в саду), которые там любят устраивать. Меня пригласили, с одной стороны, потому, что я жила в Стерлинге и была немного знакома с Шеннами, а с другой и особенно потому, что в то время я подрабатывала корреспонденткой одного лондонского издательства, а Габриелла Шенн предполагала опубликовать свой научный труд — названия не помню, что-то, кажется, о поэзии Умберто Саба[21]. Это было в конце учебного года, в чудесный июньский вечер. Приближались волшебные по красоте сумерки. Небо на западе было расписано удивительно разнообразными оттенками красного, от очень светлой киновари до очень темного граната. Игра красок напоминала спектакль. Мисима[22] сказал бы о том крае неба, что он похож на внутреннюю сторону тела. Вы читали Мисиму, месье Трамонти?

— Немного, — подтвердил я. — «Золотой храм» и «Исповедь маски», насколько помню.

— И еще «Моряк, выброшенный морем», — вклинилась Марьяна, — помнишь, мы тогда были в Болонье, стояла адская жара?

— Но «Море изобилия» нет? — спросила Шошана Стивенс.

Я отрицательно мотнул головой. Шуази-Легран вздохнул.

— Обязательно прочитайте — уверяю, вам очень понравится. Содержание этой серии романов в какой-то степени касается и нас с вами.

— Она неплохо начитана, эта твоя прорицательница, — вздохнула Марьяна.

На губах у нее играла одна их тех легких улыбок, о которых думаешь больше, чем они могут сказать. Шуази-Легран, со своей стороны, кивнул головой, но промолчал.

— В общем, — возобновила рассказ Шошана Стивенс, — вечер был очень красивым. Шенны переходили, чтобы поприветствовать, от гостя к гостю, за общим гулом голосов слышались стрекот сверчков и звон бокалов. Веял легкий ветерок, а в воздухе было достаточно влажности, чтобы до моих ноздрей иногда долетал тонкий запах свежескошенной травы. Извините, что слишком увлеклась смакованием антуража, — сказала Шошана Стивенс, — но эти воспоминания пробуждают во мне ностальгию, они мне приятны. Теперь-то я живу от города к городу, вырваться на природу просто некогда.

Я молча смотрел на нее. Спрашивал себя, что же об этом всем думать.

— Что об этом всем думать? — переспросил Шуази-Легран. — Нужно было без отлагательств выставить ее за дверь, вот и все. Черт побери, Эженио, эта тетка плетет вам абы что. Просто водит за нос.

Я пожал плечами.

— Чего ради? Она же у меня ничего не просила.

— Причина откроется раньше, чем вы думаете, ручаюсь, — проворчал он.

— У четы Шеннов был сын, — продолжила Шошана Стивенс, — но я его никогда не видела. Знала только, что зовут его Шериданом. Говорили, что он тихий и замкнутый, неразговорчивый, чуть ли не эпилептик, во всяком случае — немного странный. Ему было почти двадцать лет, но с другими молодыми людьми не встречался. Впрочем, он не выезжал повидаться ни с кем, жил себе уединенно в этой чудесной усадьбе — там ему все же удавалось, в меру своих сил, быть приветливым с гостями родителей. То есть он иногда отвечал на их вопросы — а задавали их нечасто, ведь его репутация склонного депрессии и припадкам отшельника, да и внешний облик, хмурый и печальный, вовсе не располагали к общению. Случалось, он исчезал на день или два. Школьное образование он получил заочно, поскольку очень рано выяснилось, что ужиться в интернате с ровесниками было выше его сил. Таким же образом он проходил теперь и университетский курс, причем довольно успешно. И это морально поддерживало его родителей, уверенных, что со временем все образуется.

Я отошла немного в сторону от центра вечеринки и прогуливалась меж высоких деревьев под луной, наслаждаясь убаюкивающим стрекотом сверчков и ароматом недавно скошенной травы, долетавшим с окрестных лугов. Кровавые оттенки выпотрошенных внутренностей на краю неба постепенно затирались гигантскими мазками кисти, сначала с бурой краской, потом с черной, и вот наступила ночь. По мере того как я, с фужером вина в руке, шла вперед, шум праздника утихал, словно его понемногу обкусывала тишина, пока не проглотила последнюю крошку, когда я миновала заросли каких-то кустов, не помню их названия — никогда не была сильна в ботанике. Ощущение было почти нереальным. Где-то в стороне, не так уж далеко, мелькал свет, сходились и расходились силуэты людей, но я уже не слышала ничего кроме пения сверчков, а еще, в отдалении, нескольких жаб у берегов пруда, который я не так давно миновала.

— Да хватит уже, — нетерпеливо сказал Шуази-Легран, — о чем она вообще болтает?

— Действительно, — согласилась Марьяна, — к чему она клонит? Ты не мог бы немного ее поторопить?

— Я бы, пожалуй, мог, но нет. По правде говоря, ее рассказ все больше зачаровывал меня, я чувствовал себя совершенно не способным попросить ее не затягивать и перейти к фактам, мне самому хотелось узнать все подробности этой истории, пусть даже незначительные, время от времени прерывал ее, чтобы уточнить громкость шума, расстояние между ней и кустарником, трепет листвы, оттенки запахов, примесь синевы в ночном небе или свойства обступившей ее тишины. Чтобы сберечь ваши нервы, я опускаю все эти детали, — сказал я Шуази-Леграну, а затем Марьяне, — просто имейте в виду, что множество раз прерывал ее своими расспросами.

— Только благодаря тому, что все вокруг погрузилось в тишину, сказала Шошана Стивенс, — я смогла уловить легчайшие шорохи в нескольких метрах от меня, по правую руку. Походили они на шелест листьев. Подумала, это лиса или ежик, крупная лесная мышь либо заяц — какое-нибудь дикое животное. Потом шорох стих. И возник снова, спустя несколько секунд. Теперь мне показалось, что это шум другого рода, у него словно бы появился человеческий акцент. Я шагнула в ту сторону. Стало ясно, что это жалобные вздохи. Но откуда они доносятся? Я раздвинула гибкие ветви кустарника — шум прекратился. Но вот раздался снова, теперь, показалось, немного левее. Но ведь слева ничего не было, кроме пространства с травой и голой землей, насколько я могла судить при свете луны. На некотором расстоянии я, напрягшись, смогла разглядеть невысокий холмик, а на его склоне — что-то квадратное, светлее грунта, — возможно, кусок ткани или щит из досок. Звуки возобновились. Теперь опознать было легче: да, это вздохи. Без сомнения, человеческие. Я приблизилась, стараясь не выдать свое присутствие. Локализовать их было все же нелегко. Они утихали, начинались снова, казались исходящими сразу со всех сторон, а это позволяло равно сказать, что доносились они как будто ниоткуда. Я направилась к светлому квадрату у подножия пригорка. Это был брезент — наверняка, прикрывавший дыру в земле, то есть нору. Вздохи снова стали слышны, здесь уже более чистые. Только тогда я поняла: шум раздавался снизу. Это были подземные звуки, с разных мест они были слышны хуже или лучше, в зависимости от состава грунта и наличия травы. Однако здесь, рядом с брезентовой шторой, они были вполне отчетливыми. Передо мной был вход в нору, и где-то там находился тот (или та), чьи вздохи я слышала.

Глава 7

Рассказ Шошаны Стивенс

(II. Туннель и корешки)

— Скажу вам напрямик, месье Трамонти, — продолжила Шошана Стивенс, а я пересказывал Шуази-Леграну, прикрытому табачным дымом и почти уже вросшему в свое кресло, и потом Марьяне, сидевшей обок со мной, в то время как за окном зашелестел по плиткам дождь, отменивший нашу прогулку на катере, причем оба (она и Шуази-Легран) хранили молчание, больше не вмешивались в мое повествование, позволяя себе разве что кивнуть головой, показывая, что слушают с интересом, слегка скривить губы или чуть слышно вздохнуть, особенно Шуази-Легран, чтобы обозначить сдержанное недоверие, с которым они воспринимают тот или другой аспект того, что я им рассказываю, или бесполезность, на их взгляд, той или другой подробности, — скажу вам напрямик, — продолжила Шошана Стивенс, — я никогда не была особенно храброй или безрассудной, совсем наоборот. Когда я была моложе, знакомые часто подтрунивали над моей уравновешенностью и чувством меры, над крайней осторожностью, отсутствием любопытства, над моей неспособностью проявить в непредвиденной — а тем более, сбивающей с толку — ситуации мужество, смекалку и решительность. Должна сказать, моей естественной реакцией в ту ночь должно было бы стать бегство без оглядки в лунном свете среди высоких деревьев и стрекочущих сверчков, побег как можно дальше от этих человеческих стонов, которые, казалось, сочились из самой земли, и от этого брезента, за которым, несомненно, скрывался вход в логово существа, издававшего эти стоны. В мозгу молнией сверкнула XI песнь «Одиссеи», где главный герой нашел вход в царство мертвых. Там тогда тоже стоял нескончаемый стон: стенали души, вызванные Одиссеем, по совету Цирцеи[23], пролитием из перерезанного горла дымящейся крови черных овцы и ягненка — души ведь жаждут крови. Эти души, которые дальше в поэме зашелестят и запищат, как стая летучих мышей на взлете, наклоняются к земле и лакают горячую кровь, и только в этот момент Одиссей мог поговорить с ними, а среди них оказались и душа его матери, о чьей смерти он не знал, и души его недавно пропавших спутников, но прежде всего — с душой Тиресия[24], предсказавшей герою, что впереди его ждет еще множество испытаний, прежде чем сможет вернуться он на Итаку. В те времена я увлекалась всякого рода спиритическими экспериментами, довольно распространенными, поскольку многие воображают способными установить подлинный контакт с миром умерших. Я не знала еще, что, за очень редким исключением — ведь иногда мертвые действительно могут общаться с нами посредством передвигающихся бокалов или, например, вертящихся столов, но случается это совсем не часто, — я не знала еще, что сеансы общения с духами, в которых я участвовала уже много лет и в которых даже вроде бы проявила некоторый талант, чаще всего были — и вы это верно подметили, месье Трамонти, — опытами с бессознательной телепатией и телекинезом, были проявлением части нас же самих, которая использовала сиюминутное единение сознаний, чтобы проявить то, что заложено в ней, вернее, в нас, ничего другого зачастую за этим не стоит — так же как за пустой бесплодной болтовней. Однако что бы то ни напомнило мне, — продолжала Шошана Стивенс, — эксперименты с вертящимися столами, усердные попытки установить контакт с невидимым миром либо вход в царство мертвых — я не была ни бесстрашной, ни безрассудной, и сам факт того, что набрела на вход в нору, вырытую в холмике — а это так похоже на античное захоронение, — откуда раздавались человеческие стоны — возможно, недавно покинувших свои тела душ, — все это должно было бы заставить меня спасаться бегством, удрать к огням праздника, а вовсе не сделать то, что я сделала. А именно — приподняла брезент, смутно оценила в темноте размеры норы — по крайней мере, у выхода наружу, убедилась, что стоны, чередующиеся со всхлипами, доносятся откуда-то из глубины, и проскользнула внутрь.

Стоит ли говорить, — продолжала Шошана Стивенс, — что поначалу я там ничего не увидела? Размеры норы, пожалуй, были необычными, хотя я в этой области совсем не специалист. Пришлось нагнуться, но стоять все же было можно: значит, высота составляла метр и двадцать или тридцать сантиметров. Таких животных, чтобы рыли подобного рода норы, я не знаю. Вдруг я подумала о медведе, но в тех краях он не водится. И потом, медведи, мне кажется, предпочитают селиться в пещерах, но в этом я, опять же, толком не разбираюсь. Подземный ход шел с резким уклоном вниз. Спускалась я наощупь, поочередно трогая стенки по бокам то правой, то левой рукой, ощупывая тьму перед собой, чтобы не натолкнуться на какой-нибудь предмет или не пропустить раздвоения норы. Земля была влажной. Очень скоро она туго забилась мне под ногти. Повсюду свешивались корешки, поначалу я инстинктивно и почти с отвращением отдергивала от них свои пальцы, но спустя уже несколько секунд перестала их бояться. Всхлипы и стоны прекратились, однако я знала — я знала, — что неподалеку от меня кто-то есть. И это чье-то присутствие не отпугивало меня, а притягивало. Как иначе объяснить, что я решилась спуститься посреди ночи в этот подземный ход? Снова подумала об Одиссее, о поющих Сиренах и об их усыпанных скелетами островах. Продвигаясь, очень медленно, в этой темноте и тишине, поймала себя на необычном ощущении. Объяснить это трудно. Это как если бы внутри меня внезапно и помимо моей воли рисовались фрагменты каких-то картинок. Не могу сказать, что я их видела, потому что, собственно, рассмотреть их не удавалось. Картинки демонстрировались внутри меня — примерно то же бывает, когда закрываешь глаза и представляешь себе что-нибудь или когда спишь. В общем, мыслящиеся образы. Эти картинки — вернее, эта картинка, потому что повторялась все время одна и та же: сидящий на земле незнакомый молодой человек с пепельными или поседевшими волосами и искаженным болью лицом — представали перед моим взором, как если бы кто-то извне проецировал их в мою голову. Таких «киносеансов» было три или четыре, не больше. Впоследствии, — отметила Шошана Стивенс, понизив голос, как актер на сцене при реплике в сторону, — подобные видения стали для меня привычными. Но тогда это произошло впервые и немного сбивало с толку.

На этом месте своего рассказа Шошана Стивенс прервалась, чтобы отхлебнуть воды. Шуази-Легран вздохнул и, прикурив новую сигариллу, встряхнул головой с изнуренным видом. Марьяна же встала и вышла приготовить нам еще по чашке чая. Зазвонил телефон, автоответчик у нее был включен, но на том конце положили трубку ничего не сказав.

— Руками я вдруг нащупала перед собой стену земли, покрытой спутавшимися корешками, — продолжила Шошана Стивенс. — Похоже, подземный ход здесь раздваивался. От входа в нору я, конечно, прошла не очень далеко, поскольку двигалась чрезвычайно медленно, — несколько метров, но находилась теперь уже, вероятно, ниже уровня земли, намного ниже, чем то место, с которого впервые расслышала всхлипы. Ощупав пространство вокруг, поняла, что туннель под острым углом, примерно в сорок пять градусов к стороне выхода, заворачивает вправо. Когда я свернула, заметила далеко впереди (на самом деле не так уж и далеко, — отметила Шошана Стивенс, — но темнота обманчива) огонек, освещавший земляную стенку. В том месте туннель снова поворачивал, на этот раз влево. Понятно, что свет сочился именно оттуда. В ту сторону я и направилась, теперь немного быстрее, поскольку при свете, пусть тусклом, двигаться легче. Прошла примерно три метра, до места, куда падал рассеянный свет, туннель повернул налево. Двинулась дальше.

— Да что ж такое, Эженио, не станет же она описывать нам каждый квадратный сантиметр своей норы? Вы не могли бы ее поторопить — без насилия, но убедительно? — проворчал Шуази-Легран.

Я не ответил, ограничился только взмахом руки, приблизительно означавшим: «Подождите, не надо нервничать, позволим ей дорас-сказать».

— Теперь это был уже не туннель, месье Трамонти, — продолжила Шошана Стивенс. — Передо мной открылось более широкое пространство, что-то вроде комнаты скромных размеров, метра два на три, в ней уже можно было стоять с поднятой головой. Однако находившееся там существо не стояло, оно сидело на земле, прислонившись к одной из стенок, и машинально царапало грунт своими пальцами. Рядом с ним лежал карманный фонарик, из которого и лился свет, на который я шла. Я не слишком удивилась, узнав молодого человека с пепельного цвета волосами, образ которого явился мне за несколько секунд до этого, — за тем только исключением, что лицо его не было искажено: он смотрел меня молча, совершенно спокойно. Прежде я его не видела, но догадалась, что передо мной сын хозяев усадьбы, Шеридан Шенн. И тут же я осознала другую вещь, касавшуюся его, и поняла, зачем пришла. Мне стало ясно, что эта встреча несомненно станет самой важной в моей жизни.

— Добрый вечер, — сказала я, входя в комнату. Потолок здесь был выше, я смогла расправить плечи. Приятное ощущение.

— Добрый вечер, мадам, — ответил он чрезвычайно доброжелательно, очень, я бы сказала, культурно — как если бы мы жили в соседних квартирах и случайно встретились в магазине. Но прежде всего я отметила для себя его взгляд: он был теплым, почти любящим и бесконечно грустным.

Глава 8

Рассказ Шошаны Стивенс

(III. Овца, пастух и крыса)

— Ну что за дурацкая история, — процедил сквозь зубы Шуази-Легран, отсидевший свое седалище в кресле. Я сделал вид, что не услышал эту реплику, прикурил новую сигарету и продолжил свое повествование, вернее — не свое, а Шошаны Стивенс. Просто сказал, отчасти насмешливо, отчасти сочувственно:

— Подождите, это еще не конец.

Ни Марьяне, ни ему я не стал упоминать о сходстве истории Шеридана Шеннона и моего «подземного» сновидения: пришлось бы, конечно, пересказывать сон, а в результате пожертвовать подробностями моей беседы с Шошаной Стивенс. Однако Марьяна отметила другое сходство, которое, надо сказать, приводило ее в восторг, ведь такого рода вещи часто кажутся очаровательными. Я так и ожидал, что ей будет очень интересно послушать историю о норе. Ее глаза искрились иронией и любопытством.

— Немного похоже на одну из твоих новелл, разве нет? — спросила она с широкой улыбкой. — Ту, в которой один тип бросает свою квартиру и поселяется внизу, в общем подвале, среди треснувших кресел и позабытых велосипедов, живет там некоторое время, потом решает, что еще не слишком низко, вынимает из пола осыпающийся кусок треснувшего бетона и принимается копать открывшуюся землю, чтобы спуститься ниже, копает часами, днями напролет, копает яростно, истерев в кровь руки, утоляет жажду протухшей водой либо той, что сочится из стенок ямы, питается червяками и всякими гадкими насекомыми, обустраивает себе своего рода гнездо между канализационными трубами, в двух шагах от стояков, откуда слышится шум спускаемой воды, живет среди крыс и нечистот. И остается он там навечно — во всяком случае, именно слово «вечность» было последним в той новелле, — покрытый грязью, насекомыми и отбросами. Не сомневаюсь, этот Шеридан Шенн был бы тебе закадычным приятелем, — улыбнулась Марьяна.

Она явно гордилась, что сумела тонко подтрунить надо мной. Я тоже выдавил ответную улыбку, в знак согласия слегка кивнул головой и продолжил повествование Шошаны Стивенс.

Шеридан Шенн предложил мне присесть рядом с ним и без всяких отлагательств принялся рассказывать. Едва я опустилась на землю, спина еще не вполне оперлась на стенку, ощетинившуюся корешками и камешками, ладони еще не прошлись по окружавшему меня грунту, не нащупали обрывки влажных корневищ, которые можно было бы наматывать на пальцы, глаза еще не рассмотрели в подробностях помещение, где мы находились, помещение без лишних удобств и изысков: земляные стены, пол и потолок, детали рельефа выглядели словно подчеркнутыми в свете карманного фонаря, лежавшего между нами, я не успела еще завершить мелкие движения тела, которые, как у всех животных, сопровождают попытку устроиться поудобнее, а Шеридан Шенн уже начал рассказывать, и все то время, что он говорил, в голове у меня мелькали воображаемые картинки, открывшие мне больше, чем он мог передать словами.

— Я знал, что вы скоро придете, — сказал он.

Он многое знал обо мне, знал, кто я, а также то, что я единственный человек в мире, способный помочь ему, способный, по крайней мере, утолить его печаль.

— Если не ошибаюсь, этой самой ночью я видел сон, — произнес Шеридан Шенн, — сказала мне Шошана Стивенс, а я пересказал Шуази-Леграну, потом и Марьяне. — Я был у родителей, отец казался таким смешным, мать — вообще сумасшедшей, я спал в комнате, в которую они меня поселили, как нежеланного ребенка, ублюдка в конуру, ведь я бастард, мы все с вами побочные дети, но только я один понимаю это, миссис Стивенс, — вот видите, я знаю ваше имя, мне известно, кто вы и какими способностями вы обладаете, я знаю об этом больше, чем вы сами, мне нужно рассказать вам о себе и о всех тех, кто нашел приют во мне, мои страдания не ведают границ, вы одна способны помочь мне, если только сможете.

— Сами видите, — сказала Шошана Стивенс, — речь Шеридана Шенна была немного сбивчивой. Воспроизвожу ее по памяти, поэтому не совсем точно, — так же, как теперь вот я неточно воспроизвожу для вас речь Шошаны Стивенс, — сказал я Шуази-Леграну, а затем Марьяне, — но уверяю вас, так это и звучало, или даже более загадочно.

— Моим страданиям нет конца, — продолжал Шеридан Шенн, — произнесла Шошана Стивенс. — Я сижу под землей, потому что здесь и только здесь чувствую себя дома. Я нашел эту нору, расширил ее, это заняло недели, месяцы, не помню уже точно, но других дел тогда не было, поэтому потратил на работу столько времени, сколько было нужно. Сон, который привиделся мне, если не ошибаюсь, этой ночью, миссис Стивенс, выглядел так: я был овцой, у которой отходили воды и должен был вот-вот родиться уже мертвый ягненок, из меня показались его задние ноги, измазанные кровью, еще покрытые плацентой, и в то же самое время я был человеком, который притащил эту овцу в хлев и теперь, икая, блевал от отвращения, и в то же время я был крысой, которая, в нескольких метрах от него, пожирала внутренности трупа, иногда сплевывая, как если бы это были косточки черноватых оливок. Все это было одним и тем же: мертворожденный ягненок, поток рвоты, косточки оливок, а я был одновременно ягненком, пастухом и крысой. И тогда я понял, что вскоре мне предстоит открыть кому-то будущую причину моей близкой смерти — саму мою жизнь. Вы и есть этот кто-то, миссис Стивенс, потому что только вы способны читать во мне. Скажу вам честно, миссис Стивенс, да вы и сами уже догадались, я сам теперь ничего не знаю — чем дальше, тем меньше понимаю разницу между жизнью и снами, реальностью и смертью, жизнью и реальностью, смертью и снами, уже не понимаю, пережил ли я эту сцену с мертворожденным ягненком или она когда-нибудь произойдет со мной, или она просто приснилась мне этой ночью, уже не понимаю, нахожусь ли я сегодня вот здесь, рядом с вами, или в это же время живу где-то в иных краях, под другим именем и с другой внешностью, — все это перемешивается, запутывается и без передышки гложет меня. Мне уже доводилось быть мертвым, я видел миллионы снов, и одновременное осознание всего этого изматывает мои силы. Чем глубже я погружаюсь в то, что представляется мне этой жизнью, этой фамилией Шенна, этим поместьем, этими забавными или сумасшедшими родителями, если только не считать меня самого сумасшедшим или забавным, сем больше проходит дней и лет, тем меньше я ощущаю, что живу здесь и сейчас. В детстве я был, мне кажется, таким же, как другие, а затем понемногу все испортилось. Я долго не мог понять, миссис Стивенс, но теперь знаю, что я похож на плохо подключенную машину, что во мне есть какая-то неисправность, нечто такое, что живет в каждом из нас, но никогда и никому не становится ясным, потому что никогда не стучится во врата сознания. Все дело в емкости резервного копирования: в устройстве моей памяти не осталось свободного места. У меня все перемешивается — мои и чьи-то жизни и сны, моя сегодняшняя жизнь и все прошедшие времена, бывшие когда-то настоящим. Моим страданиям нет конца, миссис Стивенс, — сказал Шеридан Шенн, — и вы одна способны мне помочь.

— И пока он говорил — кстати, чрезвычайно быстро, — отметила Шошана Стивенс, — внутри себя я видела образы, которые он описывал: эту овцу, из чрева которой высунулись кровянистого цвета ножки, согнувшегося при рвоте человека у выхода из хлева, а в нескольких метрах от него — крысу, шарящую в животе какого-то тела — вероятно, человеческого, я ведь видела больше, чем он говорил. Перед глазами вставали и другие картинки: незнакомые места и люди, неясные взмахи рук, застывшие черты лиц, какие-то животные, быстротечные и малозначительные события — и тогда я поняла, что, как он сам сказал, в его голове есть какая-то неисправность, причем очень серьезная. Беспрестанно и со все ускоряющимся ритмом, насколько я могла разобрать, его заливали и отпускали волны всех этих жизней. Выслушала все это я без комментариев. Да он и не просил меня хоть что-нибудь сказать.

— Они все время рядом, миссис Стивенс, — добавил Шеридан Шенн. — Всегда поблизости, вокруг меня. И только здесь я нахожу покой. В подземелье. Именно под землей мертвые встречаются реже всего. А на поверхности они повсюду. Вы тоже их чуете, миссис Стивенс, как только вы отсюда выйдете, вы осознаете это. Пока что вы не замечали этого за собой. Не замечали еще, что чуете их. Все они встречаются во мне и терзают без передышки. Вот моя боль, миссис Стивенс. Моим страданиям нет конца.

Глава 9

Два других слоя психики

— Нет, ну это уже ни в какие ворота, — проворчал Шуази-Легран, показывая, что намерен извлечь свое грузное тело из кресла. — Вы меня извините, Эженио, но у меня правда нет времени слушать этот бред.

— Подождите немного, — попытался я его остановить, — конец уже скоро. Две минуты не больше. Есть еще кое-что важное.

— Действительно странно, что я в это ввязался, — сказал я позднее Марьяне, — и уже ведь говорил тебе: никогда и представить себе не мог, что стану когда-нибудь посвящать Шуази-Леграна в подробности моей частной жизни, особенно такого сорта. Но раз уж такое случилось — решил не останавливаться, пока он не выслушает все, до самого конца.

— Не сомневаюсь, тебе нужно было излить из себя все это, — поддакнула Марьяна. — Он был рядом, тебе удалось выговориться, это ведь так естественно! Тебе была необходима моральная поддержка. А все потому, что там не было меня, — добавила она с улыбкой.

По всей вероятности, Шуази-Легран тоже был немало удивлен моей откровенностью, только поэтому он прервал свое вставание и со вздохом снова уселся в кресло.

— Тогда я уразумела, — произнесла Шошана Стивенс, — зачем пришла. Этот молодой человек жил под неизмеримым гнетом обуревавших его образов. Именно мне выпало помочь ему. Возможно, не в этой жизни, но помочь ему должна была я.

— Но почему она стала рассказывать все это тебе? — спросила Марьяна.

— Некоторое время мы, не говоря ни слова, просто сидели бок о бок, — сказала Шошана Стивенс. — Вы не представляете, насколько густая тишина стоит под землей. Никто не вправе заявлять, что слышал самую настоящую тишину, если ему не случалось провести хотя бы несколько часов под землей. И вот пока мы так сидели бок о бок — а я еще не произнесла ни слова, кроме почти машинального «Добрый вечер», когда входила в устроенное Шериданом Шенном убежище, — мне стало ясно, хотя бы частично, что скрывалось за ним, в тени его присутствия, и что его мучило. Озарение было кратким и ярким, ошеломляющим, передать словами его нелегко. Впечатление было такое, будто поднялся цветной занавес, и за живыми красками этого занавеса открылась невероятно глубокая тьма, пространство настолько черное, словно в нем сконцентрировались все ночи, в которые погружалась земля от начала времен. На меня обрушился беспорядочный шквал образов, отсортировать их не было никакой возможности.

— Не хочу утомлять вас мелкими деталями, они не так уж интересны, месье Трамонти, — сказала Шошана Стивенс, — попытаюсь объяснить главное, насколько сумею. Как правило, прошлые жизни не дотягиваются до поверхности нашего сознания. Но Шеридан Шенн был исключением.

Шошана Стивенс напомнила мне тогда, что обычно в человеческой психике выделяют два состояния: бодрствование и сон, иначе говоря — сознательную жизнь и подсознание. В этих двух состояниях и проходит жизнь каждого из нас. Однако, утверждала она, существуют два других уровня психики, более низкий и более высокий: с одной стороны, своего рода сверхсознание, его достижение мистики называют «просветлением», это состояние проявляется в телепатии, телекинезе, предвидении, магии, в некоторых эффектах святости или безумия, а это ведь зачастую одно и то же, — отметила она. — Например, когда Бодхидхарма[25] однажды нечаянно заснул во время медитации — сказала Шошана Стивенс, — это всего-навсего означает, что его разум упал в пространство повседневного сознания, обычного для большинства людей. В скобках замечу, это показалось ему настолько ужасным, что вырвал себе веки, — продолжила она.

— А из мертвой кожи его век, упавших на землю, выросли первые кусты чая, отгоняющего сон, — подхватила Марьяна, наливая мне еще одну чашку. — Но продолжай.

По другую сторону от повседневного сознания с его подсознанием, по словам Шошаны Стивенс, существует своего рода «предсознание», и лишь в нем можно отыскать следы наших прошлых жизней. От этого же слоя психики зависит и способность общаться с мертвыми. Проникнуть в этот слой удается чрезвычайно редко, это гораздо труднее, чем развить сверхсознание, как у «просветленных» людей.

Мне пора было остановить ее. Честно говоря, эта теория показалась мне не такой уж убедительной.

— «Не такой уж убедительной», — усмехнулся Шуази-Легран, — поздравляю, Эженио, вы прямо стали мастером в искусстве преуменьшать. Попрошу вас составить мне потом инструкцию, как можно не моргнув глазом вытерпеть сплошную ахинею. Мне этот навык, пожалуй, пригодится на заседаниях совета директоров или, к примеру, на семейных торжествах.

Я и не знал, что Шуази-Легран способен быть таким ироничным. Впрочем, он и сам, втиснувшись в кресло и покуривая одну за другой, слушал не перебивая, ну или почти, вот уже скоро час. Я сделал вид, что не услышал его реплики, и продолжил рассказ.

— Видите ли, месье Трамонти, — сказала Шошана Стивенс, — Шеридан Шенн переживал личную катастрофу, причем такого размаха, что наиболее сокровенные закутки его существа — те, о которых я сейчас говорила, в которых остались следы прошлых жизней, причем обычно человек не знает, даже не догадывается, что где-то внутри него, глубже, чем подсознание, могут быть такие следы, — так вот этот глубочайший пласт психики прорвался у него на поверхность сознания, и там в бешеном водовороте закрутились воспоминания из разных жизней, приснившиеся события и сбывшиеся сны, слежавшиеся стопки прожитых кем-то лет, чужие ощущения и древние трупы — все это изо дня в день заполоняло существование Шеридана Шенна, ничем внешне не примечательную траекторию его жизни, его отношения с окружающими людьми, вещами и самим собой. А кроме того, хотя все это взаимосвязано, ему пришлось постоянно оказывать сопротивление претендовавшим на его внимание бестелесным сознаниям, которые живут среди нас. Вот это все я и увидела, когда сидела рядом с ним в глубине норы, и это наполнило меня невыразимым ужасом. Достоевский где-то сказал, что, на его взгляд, лучшим определением, которое можно дать человеку, было бы: «существо, ко всему привыкающее». Ну уж нет, — возразила Шошана Стивенс, — ко всему кроме вот такого. К тому, что переживал Шеридан Шенн, невозможно привыкнуть.

Я слегка вздрогнул: фразой, которую процитировала Шошана Стивенс, можно сказать, открываются «Записки из мертвого дома» — я знал это очень хорошо, потому что совсем недавно ее вычитал. Книгу я листал буквально накануне[26], вслед за своим сном о Сибири. Об этом новом совпадении решил не сообщать ни Шошане Стивенс, ни Шуази-Леграну, ни Марьяне.

— Вы правы, тут есть от чего сойти с ума, — подтвердила Шошана Стивенс, хотя я не произнес ни слова, но ведь подумал о том же, и ее догадливость меня напугала.

— Просто у нее хорошо развита интуиция, — сказал Шуази-Легран. — Согласитесь, была некоторая вероятность, что об этом вы и подумаете. Наверное, она читала по вашему лицу.

— Вот это отчасти и произошло с ним, с несчастным парнем, — вздохнула Шошана Стивенс. — Слегка повредился рассудком.

Она снова вздохнула, налила себе еще стакан воды, выпила его и откинулась на спинку дивана.

— Но, может быть, вы еще не поняли, зачем я рассказываю вам историю Шеридана Шенна, месье Трамонти? — спросила Шошана Стивенс.

— И правда что, — сказала Марьяна.

— Нет, хотя кое-какие мысли возникали, — нахмурил я лоб. Еще подумав, предположил:

— Речь о моем отце?

— Вуаля, месье Трамонти. Да, в тот день, в глубине той норы я познакомилась с вашим отцом.

Глава 10

Об эластичности времени

Пересказывать Марьяне нашу беседу с Шошаной Стивенс мне пришлось очень долго — дольше, чем Шуази-Леграну тем же утром: Марьяну эта история действительно заинтересовала, ей хотелось подробностей. С удивлением я обнаружил, что Шошана Стивенс провела у меня не больше часа, как я и сказал Марьяне. Простой расчет показывает: пришел я в редакцию в десять часов, вышел в пол-двенадцатого. Почти все это время ушло на то, чтобы рассказать Шуази-Леграну о встрече с Шошаной Стивенс — если вычесть беглый поиск в Интернете, который, впрочем, принес не много результатов: помимо интервью в дамском журнале, где она говорила журналистке, немного разочарованной, примерно о том же, что потом обсуждала со мной, а именно, что традиционные, если можно так выразиться, сеансы спиритизма чаще всего представляют собой игру воображения, подлинное же общение с умершими стало редчайшим явлением, способностями к нему обладает совсем не большое число людей на земле: некоторые шаманы и знахарки в отдаленных племенах, сохранивших первобытный уклад жизни, где здравый смысл еще не провел отчетливых границ между миром мертвых и миром живых, а также собою, — интервью, однако, показалось мне каким-то фальшивым, настолько мне трудно было вообразить Шошану Стивенс, с такой легкостью и блеском отвечающую на столь банальные вопросы, — а кроме этой публикации мне попалась всего лишь еще одна статья в довольно сомнительном эзотерическом издании, в которой цитировался некий текст Шошаны Стивенс по поводу переселения душ. Свой рассказ мне пришлось, впрочем, подсократить, поскольку раздражение и насмешливость Шуази-Леграна все возрастали и понемногу выводили меня из себя. Следовательно, я потратил примерно полтора часа на сжатый пересказ беседы, длившейся всего час. Уже само по себе это было невероятно. Еще более странным оказалось то, что на пересказ всего этого Марьяне ушло более двух часов. Я ума не мог приложить, каким образом занявший не более часа времени рассказ, к тому же прерывавшийся уточняющими вопросами с моей стороны, не относившимися к делу обиходными фразами, поливанием кофе и воды, при пересказе растянулся больше, чем в два раза.

— А с другой стороны, — сказал я Марьяне, — мне показалось, что беседа продолжалась двадцать минут. Передо мной, таким образом, встала проблема, которую не знал, как решить: заставившая меня немного поволноваться встреча длилась около часа, но мне показалось, что двадцать минут, а рассказать о ней я сумел лишь за два с чем-то часа, хотя все знают, что обычно происходит наоборот: мы пересказываем чьи-нибудь слова гораздо быстрее, чем они были произнесены.

— Да уж, еще одна загадка, — улыбнулась Марьяна и обняла меня, чтобы поскорее утешить и вернуть мне уверенность в себе.

Статья, которую я нашел в Интернете, примерно повторяла то, что Шошана Стивенс говорила и мне о различных состояниях психики. Разве что изложение было гораздо более красочным, приправленным метафорами и в целом выглядело довольно занятным. Но едва я прочитал ее — тотчас подумал о своем «картографическом», «сибирском» сне, поэтому статью распечатал и дал почитать Марьяне. Там тоже речь шла о путешествии к истокам реки сквозь неведомые земли, однако имелась в виду внутренняя, скрытая от посторонних и даже собственных глаз география души. В статье упоминался также вертикальный «нырок» вглубь себя, посредством которого можно доплыть сквозь толщу подсознания до укромной области «предсознания», где, предположительно, покоятся воспоминания о прошлых жизнях. «Добравшись однажды туда, — писала Шошана Стивенс, — вы откроете, возможно, самую сокровенную часть своего существа: там, в сердцевине лабиринта воспоминаний, сновидений, образов, слов и других элементов души, клубится невероятно густое, запутанное сплетение прожитых вами жизней. Такое путешествие доступно лишь исключительно редким людям. Впрочем, это и к лучшему, что такого рода экспедиции малодоступны широкому кругу, ведь не каждый человек обладает достаточно устойчивой психикой (…)».

Статья была большая, на ту же тему рассуждали другие авторы, но дальше я не читал.

Что до нашей беседы с Шошаной Стивенс — мы, конечно, не закончили на том месте, где она сообщила, что найденный ею в норе человек был моим отцом. Важной для себя ту встречу с Шериданом Шенном она считала прежде всего потому, что именно тогда поняла, что обладает не совсем такими способностями, как привыкла думать. Прежде она верила, что вступает в общение с духами во время любительских сеансов спиритизма, хотя на самом деле это были довольно банальные, по ее словам, примеры телепатии либо предвидения, более или менее осознанного, причем достаточно успешные, раз уж до сих пор множество людей обращается к ней за консультацией по этому поводу. Благодаря Шеридану Шенну ей открылось, что она действительно способна общаться с духами — с «бестелесными сознаниями», как она их назвала. Однако талант этот находился еще в зачаточном состоянии, понадобились долгие годы, чтобы развить его с помощью интенсивной работы над собой, невероятных экспериментов под руководством неназванных «мастеров», длительных добровольных заточений вне мирской суеты, грандиозных озарений (их содержания я не узнал, она ограничилась фразой: «Мир живет по своим законам, но это не законы науки и логики»), У нее развился и другой талант — они оба, по ее мнению, взаимосвязаны: способность читать как раскрытую книгу (я немного преувеличиваю) предыдущие жизни духов, с которыми она вступает в коммуникацию. Тут я, конечно, всего лишь вкратце передаю, что мне поведала Шошана Стивенс.

Сказала она мне также и то, что бедолага Шеридан Шенн был, в каком-то смысле, живым мертвецом: живой человек попался в лапы смерти, как мышонок коту, разумом его завладели покойники, присутствие которых он ощущал рядом с собою, к ним добавились внутренние мертвецы, накопившиеся от собственных предыдущих жизней. Шеридан Шенн, по мнению Шошаны Стивенс, смутно догадывался, что живет не первый раз, но не был в этом твердо уверен. Например, он совершенно точно знал, что существовал Тимоти Редклифф[27], равно как Тереза Волимаччи, Игорь Френ, Гвенаель фон Брентано, Клара Ноель, Эрнесто Онрубиа, Онур Йилмаз, Ильхам Эль-Алауи, Уильям Лаеми, Мария Кулагина, Сецуко Ясумари, Морин О’Шоугнесси, Жорж-Луи Мейрей, Отто Шрайбер, Ким Квон Юн, Денвера Рестингейл или Алессандро Трамонти[28], — сказала Шошана Стивенс, и когда она произнесла последнее имя, я на мгновение задержал воздух в легких, хотя и ожидал услышать его. За эту долю секунды перед моими глазами промчалась как будто вся жизнь моего отца или, по крайней мере, все то, что мне было известно о нем. Раньше я думал, подобную вспышку видят умирающие в самый момент смерти: говорят, вся прошедшая жизнь в одно мгновение проносится перед ними либо где-то внутри, причем мне в это не очень-то верилось. Однако никогда я не слышал, что можно увидеть такой же «фильм» по мотивам жизни другого человека, даже если это ваш отец. Времени это заняло не больше, чем пауза, которая иногда разделяет в речи два слога слова и может тогда показаться бесконечной.

— Шеридан Шенн знал, что все они существовали, — уточнила Шошана Стивенс, — но не был уверен, он ли сам или кто-то другой был ими всеми. Его индивидуальность развалилась, он жил с ощущением, что состоит из множества личностей, которые все были им, в то время как сам он куда-то пропал. Раскрошился.

Спустя некоторое время после их встречи Шеридан Шенн покончил с собой, и смерть его была ужасна: он продолжал копать свою нору как одержимый, даже когда искромсал в кровь руки, углубился в узкую галерею, где едва мог повернуться, перестал заботиться о достаточном пространстве, чтобы можно было стоять или хотя бы присесть, скрючился там, но продолжал копать, пока не похоронил себя сам, в конце концов задохнувшись с полным ртом земли. Перед этим он попросил Шошану Стивенс помочь ему, но не сейчас, а в другой жизни, поскольку в этой было слишком поздно. И еще он поведал ей о моем отце, назвав его «предыдущим».

— Мой отец, — решился я рассказать Шуази-Леграну (но не Марьяне, хотя она об этом ничего не знала), — работал горным проводником в Шамони[29], где тогда жила наша семья. Главным образом, он сопровождал туристов, в те времена гораздо менее многочисленных, чем сегодня, к вершине Монблана. В 1961 году ему случилось отправиться в поход при неблагоприятных погодных условиях — по срочному заказу одного настырного клиента. Это стало, наверное, первой и, во всяком случае, последней ошибкой, которую допустил отец в своем ремесле: он уступил капризу заказчика, и 15 июня, на рассвете, они вдвоем отправились в путь. Очень скоро стало понятно, что до вершины им не добраться. Я не знаю в точности обстоятельств несчастного случая. Говорят — несомненно, повторяя слова туриста, он ведь выжил — что отец потребовал вернуться с полдороги, клиент же рассердился и в одиночку зашагал в опасную расселину, отец догнал его, попытался вразумить, в этот момент сошла лавина и унесла обоих. Клиент спасся — благодаря довольно быстро прибывшей помощи, но особенно благодаря разбитому телу моего отца, которое словно навес защитило его от похоронившей их массы снега и по прихоти судьбы позволило сохранить после круговерти падения воздушный мешок между двух тел. А отца, моего отца раздавило тоннами снега и льда, набившихся ему даже в рот и все тело. Он погиб сразу же или почти, задохнуться вряд ли успел: сломались шейные позвонки.

— Мы сидели вдвоем в полумраке и полной тишине, прислонившись спинами к сырым земляным стенкам, — промолвила Шошана Стивенс, — я слушала рассказ Шеридана Шеина о двух последних смертях: об убийстве через утопление в пруде, с полными воды и грязи ртом и легкими, малышки Денверы Рестингейл, изнасилованной огромным зловонным мужчиной, и о лавине, которая погребла под собой и задушила Алессандро Трамонти. Он добавил, что в той последней жизни у него был сын по имени Эженио, так же звали и его прадеда по отцовской линии, написавшего и опубликовавшего за свой счет во Флоренции, в 1872 году, сборник стихов под названием Poesie della città mia[30].

— Именно эта подробность, — сказал я Шуази-Леграну и Марьяне, — стала решающей. В том, что мне вот уже, наверное, час рассказывала Шошана Стивенс, можно было видеть лишь навязчивый бред, кучу вздора, пустопорожнее и неумелое словоблудие, плод больного воображения или дурачество, слегка забавное. Все это и приходило мне на ум, пока она не упомянула сборник стихов моего прапрадедушки, носившего те же имя и фамилию, что у меня. И только эта вот деталь убедила меня, что она не насмехается надо мной, потому что я был единственным человеком в мире, способным подтвердить, что он сейчас сказала правду. Найти этот сборник стихов она не смогла бы нигде, он был издан за счет автора, моего прапрадеда, тираж потом хранился у прадеда, потом у деда, почти ни одна книга продана не была, и все пропало в 1944-м, когда фамильный дом был разрушен при бомбежке Флоренции, а это была единственная книга, опубликованная другим Эженио (точнее, Эудженио) Трамонти.

— Шеридан Шенн сообщил мне также, — продолжила Шошана Стивенс, — что единственным из живущих потомком всех, кем ему довелось быть, является этот сын, и попросил меня разыскать его. Вот зачем я здесь, месье Трамонти. Это исключительный случай, и я отдаю себе отчет, что моя просьба очень необычна. Я пришла к вам с просьбой, немного нахальной, может быть, вы уж извините, отправиться на поиски вашего отца — или, точнее, того, кто был вашим отцом.

Глава 11

Могущество снов

В тот вечер мы с Марьяной занимались восхитительно дикой любовью. Словно все эти истории о живых покойниках и погребальные сны удесятерили нашу жажду секса и плоти, желание прижать к себе теплое живое тело. Красота Марьяны, несовершенная, но сияющая, немного напоминает внешность португальской актрисы Леонор Силвейра[31]. Чистейшая вода ее взгляда, ее походка, гибкая талия, покачивание бедрами — вся музыка ее тела глубоко женственна. Безупречно прелестна.

Некоторое время спустя она спросила, чем я занимался накануне вечером, после ухода Шошаны Стивенс.

— Ничем особенным. Но вертелся как белка в колесе: сделал уборку, поутюжил белье, поухаживал за геранью, протер окна — сама знаешь, этого я почти никогда не делаю, но работа руками, полезная и успокаивающая, — именно то, что нужно в таких случаях, когда сердце не на месте. Поставил диск с музыкой (Скарлатти[32]), выпил стопку-вторую водки, прокрутил в голове события дня — разложить их по полочкам было пока что трудновато. Шошана Стивенс покинула меня со словами, что позвонит после выходных, чтобы сообщить имя человека, на встречу с которым я должен отправиться, а также его точный адрес — пока что она назвала только город, Нью-Йорк («Очень хорошо», — прокомментировала Марьяна: она любит путешествовать, а Нью-Йорк особенно), где я смогу его найти, но было непонятно, почему не сказала тот адрес сразу, ведь я уже был в курсе обо всем — о живых и мертвецах, о бестелесных сознаниях, Шеридане Шенне и моем отце («Шеридан Шенн и есть мой отец», — твердил я себе, но это никак не укладывалось в голове, хотя взять вот историю о моем прапрадеде: каким образом склонный к припадкам и самоубийству юноша из глухомани в Шотландии — я даже не сразу нашел Стерлинг на карте, — где никогда не ступала нога ни моя, ни моего отца, ни кого-либо из предков, сумел разузнать, а затем, в глубине норы, так похожей на другую, явившуюся мне во сне, упомянуть Шошане Стивенс, казалось бы, малозначительную, но крайне важную для того, чтобы я согласился поверить в остальное, деталь?) — так что теперь я уже мог считать себя знатоком по части прошлых, текущих и будущих жизней.

Оставалось одно «но». О «живцах и мертвецах» я знал едва ли не больше, чем нужно, однако при этом не знал ничего. Не знал, например, как Шошана Стивенс нашла меня — даже не догадался сам у нее спросить, — или почему не назвала имя и точное местонахождение человека, с которым я должен встретиться, — может быть, ей самой, когда заявилась ко мне, это было еще не известно, — ни, наконец, ради чего вообще нужна эта встреча. По этому последнему пункту она высказалась как-то туманно, но устроить такую встречу ей казалось очень важным — мол, абсолютно необходимо, чтобы я предстал перед тем или той, кто теперь стал моим отцом, иначе не получится избавить того человека от бесконечных мучений, погубивших Шеридана Шенна. Ей, со всеми ее способностями, это было якобы не под силу. Вся надежда на меня. Почему я, и что я должен сделать? — все та же навязшая «жвачка»: тайна, покрытая мраком.

Все это звучало смехотворно, и ответить мне следовало, без сомнения, так, как рекомендовал Шуази-Легран: дать пенделя под зад или что-нибудь в таком роде. Однако к тому времени я уже стал чуть ли не чемпионом по развешиванию ушей, и причин тому было две. Первой была ссылка на сборник стихов моего прапрадеда, я не мог думать о ней без изумления. Вторая была простым совпадением (а я очень внимателен к совпадениям): городом, в который мне следовало отправиться по указанию Шошаны Стивенс, был Нью-Йорк («какое счастье, что ты помнишь о нашей поездке туда!» — сказала Марьяна). Так вот, утром того же дня, когда мы Шошаной Стивенс познакомились, Шуази-Легран предложил мне съездить в Нью-Йорк, чтобы написать небольшой репортаж о последствиях атаки террористов 11 сентября. Мы собирались напечатать серию небольших рецензий на несколько книг по этой теме, а мой репортаж позволил бы подвести общий итог. Я сначала уперся рогом: будь то Нью-Йорк или нет — я очень не люблю командировки, да и тема эта меня не вдохновила, но на следующий день согласился, после того как рассказал Шуази-Леграну обо всем. Впрочем, я не стал говорить ему, что у Шошаны Стивенс была нелепая идея тоже отправить меня именно в Нью-Йорк. Не знаю точно, почему я умолчал об этом, — скорее всего, постеснялся назвать причину, по которой вдруг согласился принять его поручение, от которого отпирался накануне, но он более-менее догадался сам.

Я говорил себе: «Завтра расскажу Марьяне, она может оценить все это объективно, со стороны, она мне поможет». Марьяна, в итоге, не сказала особо ничего такого, что могло бы мне помочь (да и в чем могла бы заключаться такая помощь?), она просто слушала, поддакивала, разделяла мои удивление и изумление, мои сомнения, однако сам факт того, что могу разделить все это с близким человеком, и даже, на несколько часов ранее, с Шуази-Леграном, хоть немного меня успокоил — по крайней пере, позволил убедиться, что все это не приснилось мне, позволил «перезагрузить» беседу, которая, круг за кругом, порой в течение минуты, представлялась мне невероятной, дурацкой, увлекательной или смешной, найти для нее место в памяти среди менее сомнительных событий повседневности. У нашей встречи с Шошаной Стивенс имелись «перед ней», «в течение» (даже если в рамках этого «в течение» время как будто сжалось или частично улетучилось) и «после нее». Вечером я поужинал в одиночестве, слушая фрагменты из «Страстей по Матфею»[33], они помогли придать хоть немного смысла этому странному дню, затем вышел из дому и взял в кинопрокате боевик Клинта Иствуда «Имя ему Смерть»: люблю его фильмы, а этот раньше не видел. Я думал, это обычный вестерн, но оказалось — история призрака, вернувшегося в наш мир ради мести. Впрочем, день выдался такой, что это меня совсем не удивило. Потом улегся спать, и спалось, в общем-то, неплохо, — сказал я Марьяне, — утром был в редакции, а теперь, как видишь, у тебя.

Некоторое время спустя я рассказал ей о двух моих недавних снах, «подземном» и «сибирском», а также о том, что каждый из них, ветвясь тревожными совпадениями, как-то очень уж уместно перекликается со странным рассказом Шошаны Стивенс и с ее «картографической» статьей о переселении душ.

— Вот поэтому-то ты и слушал ее до самого конца, — сказала Марьяна. — Возможно, как раз эти два сновидения, взволновавших тебя, разбудили интерес к неизведанному, а твою обычно чрезмерную недоверчивость, наоборот, усыпили, они-то и заставили тебя впустить Шошану Стивенс, слушать ее, поддерживать разговор, выпрашивать продолжения, выжимать их нее подробности.

— «Выжимать»? Ты преувеличиваешь, — пробормотал я рассеянно, сосредоточив внимание на указательном пальце: он проплыл по холмам ее грудей, спустился на живот, задержался, делая круги, у пупка, потом к нему присоединились средний и безымянный пальцы, мизинец, все четверо стали мягко ласкать бедра Марьяны, восхитительно гибкую талию, скользкое зернышко на ее коже, едва различимое в ночном свете, пробивавшемся с улицы между шторами.

— А потом ты, возможно, снова станешь писателем, — прошептала она. — Это вот и означал твой сон, согласен?

Я ничего не ответил, слишком занятый поглаживанием ее бедер.

— Так и есть, — продолжила она, вдруг приподнявшись на локте, лицо окунулось в свет уличного фонаря.

Передо мной ее бюст — белый, изящный, невыразимо желанный. Стал ласкать ее груди.

— В некотором смысле, — сказала она, не обращая особого внимания на движения моих рук, чрезвычайно приятные, пусть только по моему мнению (и по моим ощущениям), — те два сна стали преддверием твоего разговора с Шошаной Стивенс. Они подготовили его, либо предупредили тебя о нем. Причем она, наверное, сама о них знала — ведь сказала же тебе: «Вы и понятия не имеете о могуществе снов», — или что-то вроде этого. Получается, именно ты спровоцировал вашу встречу. Согласен?

Да. Она, пожалуй, права.

— Ты, пожалуй, права, — сказал я, прижимая ее к себе.

На следующее утро, около девяти, зазвонил телефон. Трубку сняла Марьяна, с еще закрытыми глазами и еле ворочающимся языком. Некоторое время слушала, ничего не говоря, затем вручила трубку мне. Я попытался спросить ее взглядом, что не так уж и просто, когда левый глаз еще закрыт и продолжает спать, кто там на проводе. Она в ответ взмахнула подбородком, что приблизительно означало: «Это тебя, ответь». Я взял трубку. Звонила Шошана Стивенс. Теперь открылся и второй глаз.

— Откуда у вас этот номер? — спросил я. — Вы же собирались позвонить завтра, мне домой?

— Долго объяснять, — сказала она, — я хотела бы встретиться с вами сегодня, как можно раньше.

— Прежде всего, — ответил я, сам не зная, почему: ни что ведь не диктовало такой порядок, — снимите с меня груз сомнения: это действительно вы были героиней интервью в, как его, уже забыл, в одном дамском журнале?

— Интервью? — переспросила она.

— Да, — сказал я, — названия журнала не помню, там была статья на тему «Жизнь мертвых не такая, как мы о ней думаем» или что-то вроде, с вашим именем и фото. И еще другая, нашел ее в Интернете, тоже не помню названия, это было в журнале, немного, как бы сказать, эзотерическом, что ли…

Марьяна встала, нагая и прекрасная, как статуя Майоля[34] в нью-йоркском музее Метрополитен — это был бюст в саду (нет, больше, чем бюст, как же это называется? — от подбородка до середины бедер), когда мы подошли к изваянию, я сказал ей: «Посмотри, твоя точная копия, это, без сомнения, самая изящная из статуй Майоля, утонченная и в то же время мясистая, это точно ты».

— Слушайте, я уж не знаю, — ответила Шошана Стивенс. — Но я никогда не даю интервью. Бывает, что публикуют мои ответы на вопросы, получают их по почте, обычной или электронной, занимается этим всем моя секретарь, но устных ответов я прессе не даю. Секретарь точно знает, что следует говорить, — почти всегда, кстати, одно и то же, а я даже краем глаза туда не заглядываю. Потом, наверное, они вместе обрабатывают текст, чтобы создать иллюзию устной беседы. Но почему вы спрашиваете?

— Не знаю, — сказал я с облегчением, — сам себя спрашиваю. — Да, и еще об одном хочу спросить. Вы знали о тех двух снах, несколько дней назад?

— Не поняла, о каких снах? — переспросила она.

— Нет, пустяки, извините, я немного не в себе: пару дней назад видел два сна, и они странным образом перекликаются с тем, что вы мне рассказали вчера, а еще с тем, что я прочитал о вас, а что до вашей секретарши… мне показалось, вы в курсе моих снов. Один был о норе, другой — о путешествии в неведомые края, ну вы понимаете. Только это мне и хотелось узнать.

— Нет-нет, — ответила она, коротко рассмеявшись, — я не знакома с вашими снами. Но вот вы, может быть, получили через них часть содержания нашей беседы еще до того как мы познакомились — такое, знаете ли, случается. Легкие предчувствия, знаменательные совпадения — так называл это Юнг[35]. А Клодель[36], если не ошибаюсь, назвал «восторгом случая». Красиво сказано.

Марьяна вернулась с двумя чашками кофе, лицо у нее было еще немного помятым от сна, перед полузакрытыми глазами свисали каштановые пряди.

— Но звоню я вам по другому поводу, месье Трамонти. Вот, у меня записано: Джеймс Эдвард Чен, он живет в южной части Манхэттена, на Бэнк-стрит, 137. Когда вы отправитесь?

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

Глава 12

Вечное возвращение того же (или похожего)

«В последние годы в Великобритании отмечено не менее тридцати новых случаев фенил-кетонной мутации. Организм новорожденных, страдающих хромосомной недостаточностью такого типа, не вырабатывает некоторые вещества, которые обычно содержатся в крови. (…) В частности, гены таких детей не позволяют расщеплять фенилаланин. В результате ребенок рискует заболеть эпилепсией и экземой, волосы у него приобретают пепельный цвет, а с возрастом могут развиться заболевания психики»[37].

Едва заняв свое место (номер Е10) в самолете, я принялся рассеянно листать прессу — сначала убаюкивающе бессмысленный журнал компании Air France, затем газету Le Monde, тогда-то мне и бросился в глаза этот отрывок из статьи о генетических заболеваниях. Не могу сказать, что меня очень уж удивило это совпадение. Просто сказал себе: «Ну вот, у Шеридана Шенна всего лишь была не в порядке структура хромосом, поэтому он и страдал психическим расстройством, хотя я в этом и сомневался немного (маленькая ложь: в действительности как раз та статья заставила меня немного в этом усомниться — но ведь обманывать себя легко и приятно). Ему не помогли бы ни кто и ни что, он был безумен, вот и все. Возможно, он, прежде чем сойти с ума, рылся в старых книгах у букинистов и случайно нашел сборник стихов моего прапрадеда, ведь пара экземпляров могла сохраниться где-нибудь, почему бы и не в Шотландии? Может быть, он в то время изучал итальянский язык и, кто знает, эта книга запомнилась ему, потому что стала первой, которую он смог прочитать на языке оригинала: нужно сказать, итальянский там, если честно, не слишком сложный. Что же касается того, что ему были известны фамилия моего отца, обстоятельства его смерти, а также имя его сына — такое же, как у его прадеда-поэта, — у этого тоже может быть какая-нибудь правдоподобная причина. Не знаю, какая, но что-либо такое могло быть ему известно. А с другой стороны, все это могла сочинить Шошана Стивенс: возможно, это ей попался на глаза в букинистической лавке сборник стихов, выглядит-то она довольно начитанной. Либо же прав Шуази-Легран: просто Шошана Стивенс была знакома с моей матерью, от нее все и узнала. Почему бы нет, ведь мама умерла от рака в 1981-м, то есть примерно тогда, когда Шошана Стивенс познакомилась с Шериданом Шенном. В последние годы она много путешествовала по работе (была турагентом). Она часто бывала в Великобритании, в том числе, возможно, в Шотландии — точно не помню. Вполне могла повстречать там Шошану Стивенс или даже Шеридана Шенна, почему бы нет, и рассказать ему либо ей историю своей жизни». Но зачем же тогда Шошана Стивенс явилась ко мне? Какой у нее интерес в этом деле? Бегло пролистывая рубрику «Деньги» в Le Monde, с котировками CAC 40[38] и всяким таким прочим, раздумывая попутно о маниакальном упорстве, с которым газеты промывают нам мозги, внушая желание разбогатеть, я еще раз попытался сделать выбор между слепой верой и полным отрицанием, и в этот конкретный момент недоверчивость победила. Но по большому счету, вылететь в Нью-Йорк я решился не потому, что Шуази-Легран поручил мне написать там репортаж, а с легкой руки Шошаны Стивенс, поведавшей немыслимую историю о призраках и переселении душ.

Вспомнился отец, мой настоящий отец: все мое детство прошло под его фотографией на буфете в гостиной — там он был с экипировкой альпиниста, бронзовый от загара, улыбающийся. Мне кажется, реальное присутствие отца не так уж необходимо ребенку, гораздо важнее присутствие символическое. Уж этим-то я не был обделен, мама говорила о нем не переставая. Он был герой — наверное, как все исчезнувшие отцы, но у моего папы героизма было на чуточку больше — благодаря обстоятельствам его смерти. Во-первых, произошло это высоко в горах, причем не абы каких горах, а на Монблане. Человек, в одиночестве противостоящий такому буйству стихии, выглядит глубоко романтично. Во-вторых, погиб он, торопясь на помощь другому человеку, наверняка пустоголовому, но все же человеку, и он его все-таки спас, укрыв своим раздробленным телом, а тот отделался переломами и легким обморожением. Вот это все я слышал тысячи раз, с кучей подробностей. Впоследствии я дважды предпринимал попытку воссоединиться с отцом по ту сторону смерти. Сначала отправился на место того несчастного случая, в расселину, где сошла лавина, — в хорошую погоду там вполне безопасно. Позже, когда мне было около двадцати, увлекся сеансами спиритизма, о которых потом упомянул Шошане Стивенс, — мне представлялось, что во время этих сеансов мы с ним общаемся.

Что касается Джеймса Эдварда Чена, младенца, родители которого, по информации Шошаны Стивенс, приехали из Китая, я говорил себе, что встреча с ним, конечно, ничего не даст. Предположим, найду я его, и что делать дальше? Совершенно непонятно. Шошана Стивенс сказала:

— Просто будьте там, этого достаточно. Кровные узы сложнее, чем вам кажется. Вы единственный из живущих ныне потомок всех тех жизней, которые прожил до своего рождения этот ребенок. Уже само ваше присутствие рядом, которое он сразу вполне осознает и немедленно упрячет в глубинах своего существа, чтобы никогда о нем не вспомнить, позволит оградить его от мучений, погубивших Шеридана Шенна. Механизм там очень сложный, детали мне самой не очень понятны, но я знаю, что именно это вы и должны сделать: подойти к нему, сказать ему, если захотите, что-нибудь, прикоснуться рукой — не важно, делайте что хотите, но обозначьте свое присутствие радом с ним, признайте его — он чрезвычайно нуждается как раз в этом: чтобы его узнали.

— А вы, как вы узнаете, что я сделал все правильно?

— Мне нет нужды этого знать, месье Трамонти. Нам не обязательно больше встречаться. Я вам доверяю.

И вот еще что. Мне представилось, что вот заявлюсь неожиданно к бухгалтеру или там страховому агенту, или портному, или музыканту, или бармену, — кто знает? — китайцу, и его жене-парикмахеру или служанке, или адвокату, или дизайнеру — тоже кто знает? — в самом сердце Нью-Йорка и с порога скажу: «Извините, могу я взглянуть на вашего сына? Мне нужно всего лишь убедиться, что это он и есть, просто скажу ему пару раз „ути-пути“. Или, если это возможно, наймите меня на короткое время бэби-ситтером». Нет уж, решено, буду себе потихоньку заниматься репортажем и перестану думать о возможных реинкарнациях моего отца, погибшего и похороненного более сорока лет назад. Если бы оказалось, что малыш Джеймс Эдвард Чен не страдает хромосомной недостаточностью, можно было бы надеяться, что у него сложится вполне обычная жизнь — что-нибудь среднее между Chinese tradition и American way of life[39]. И меня бы это не касалось, вот и все.

Я взял лист бумаги и ручку, чтобы набросать письмо Марьяне. Отправлю его по приземлении, а получит она его уже после моего возвращения, как и остальные, что напишу ей оттуда, но это уже вошло у нас в привычку: во время разлуки мы пишем друг другу почти каждый день, а в результате тот, кто остался дома, получает новости от другого иногда спустя много дней после его приезда. Марьяне случалось выходить у меня к почтовому ящику, чтобы посмотреть, не пришло ли уже письмо, которое она отправила мне неделю назад из России или Японии. Если да — она мне его зачитывала, и удовольствие от этого не становилось меньше, скорее наоборот, вырастало.

«Милая Марьяна, любовь моя!

Время не бежит ни по прямой, ни по кругу, оно движется циклами: события повторяются, однако не совсем уж одинаково, а почти. Вечное возвращение[40] существует, но вследствие этого „почти“ происходит вечное возвращение не того же самого, а чего-нибудь похожего. Например, в этот самый момент я нахожусь далеко от тебя, в самолете — как три года назад, когда отправился в Китай, по левую руку от меня какой-то тип чуть слышно похрапывает в своем кресле, как и три года назад (он, если не ошибаюсь, русский, а тогда соседом был китаец), но лечу я теперь на запад. Три года назад пассажирам тоже показывали на множестве экранов плохой американский фильм, и мне хотелось сбежать — например, к тебе. Чем отличается от того путешествия теперешнее, так это тем, что я решил не заниматься подспудной целью поездки (юным Ченом-Шенном и всей этой компанией моих новоявленных отцов), ограничусь официальным заданием, моей статьей, на которую мне, замечу в скобках, в общем-то, плевать (вот это не изменилось, тоже пример вечного возвращения все того же). И нафига я торчу здесь, над бесконечным океаном? Точно такая же мысль пришла на ум три года назад, на пути в Китай, разница лишь в том, что под крылом самолета тогда проплывала Сибирь: а вот это — вечное возвращение похожего. Оглядываясь назад, я вижу, что все эти истории — как бы это назвать? — шиты белыми нитками. Да, пойдет, — белыми нитками. И как я мог быть таким легковерным? Напишу тебе после приземления. Кстати, есть еще одна вещь, которая остается неизменной, но ты уже сама догадалась: обнимаю тебя и целую снова и снова, везде и повсюду.

Твой Эженио».

Глава 13

От Достоевского к вавилонским башням

Как и весь мир, я множество раз видел эффектные кадры, где авиалайнеры врезаются в две вавилонские башни, и до сих пор не могу избавиться от мысли, что сделано это было довольно удачно. Событие было, конечно, грандиозным, страдание жертв безусловным — впрочем, любое другое страдание ему не уступает, — и хотя я не принадлежу к тем, кто встретил эту новость с восторгом, должен все же признать: сделано это было довольно удачно. Исламские радикалы, — говорил я себе, — просто восхитительно обыграли библейский сюжет: финансовая столица Запада, царство безраздельной власти денег, новый Вавилон, две надменные башни из стекла, взиравшие свысока на нищих и обездоленных, — все это сметено небесным огнем, причем заслуженную кару понесли одновременно вавилонская гордыня и мерзкие грехи Содома и Гоморры[41]. Тела трех тысяч жертв — разорванных на куски, задохнувшихся, сгоревших, разбившихся вдребезги о землю после падения с высоты в две сотни метров, — конечно, не принимались во внимание странным чувством удовлетворения, которое я никак не мог отогнать от себя. Мне хотелось бы пожалеть их, посочувствовать от всей души: их страдания, не сомневаюсь, были ужасны (но, повторю, не более ужасны, чем любые другие: человеческое существо по своей природе абсолютно, поэтому страдание каждого является суммой страданий всех остальных), я даже не принадлежу к числу тех, кто проводит параллель между этими страданиями и теми, что выпали на долю иракских, палестинских, сербских или сомалийских детей, переживших либо не сумевших пережить американские бомбардировки или козни американских же спецслужб в их странах: этот двойственный, объективный взгляд мне кажется не вполне нравственным, однако баллистическая и в высшей мере символическая точность огненных снарядов с неба, обрушивших финансовый центр Запада, вызывала во мне чувство удовлетворения, почти эстетического, признаться в котором я не осмелился никому, кроме Марьяны. Не осмеливался поделиться этим чувством, поскольку в то время, по горячим следам, никто из знакомых, вероятно, даже не стал бы слушать меня. Такие речи тотчас отнесли бы на счет гнусной политической зомбированности, глобальной ненависти к американской системе или недоверчивости к официальной пропаганде — а я бы этого и не отрицал, хотя все гораздо сложнее: насколько эта страна привлекательна, настолько же она отвратительна, с ее претензиями на мировое господство, циничной политикой, бесцеремонной наглостью, возведенной в культ продажностью, конституционным правом на насилие. В общественном мнении тогда царил консенсус, сложившийся из негодования, сострадания, ужаса, печали, и мои возражения были бы восприняты, не сомневаюсь, как бессовестная провокация, даже если они вполне искренни. Меня, конечно, этот консенсус выводил из себя, как и все консенсусы между благонамеренными людьми, я был счастлив, что не работаю, например, преподавателем в школе или коллеже, иначе пришлось бы, выполняя приказ сверху, проводить в аудиториях минуты молчания с учениками в память о жертвах. «А больше ничего не хотите?» — наверняка спросил бы я. Впрочем, можно было бы и согласиться — но при условии, что вставать для минуты молчания мы будем каждый день — в память о всех страданиях мира. Можно даже было бы возродить молитву перед уроками, почему бы нет? Говорил же Чоран[42]: «Нам не дано узнать, какой убыток понесли люди с тех пор, как отвыкли молиться». Итак, дети, приступим, помолимся сегодня за жертв Всемирного торгового центра, они этого достойны, а во все следующие дни будем молиться за других людей, они ведь тоже страдают — я вас уверяю, повод для этого у них есть. Школьники Франции, возможно, узнают наконец, это им не повредит, что существуют страдания, которые редко увидишь по телевизору, но тоже заслуживающие уважения.

Обдумывал все это я с прикрытыми глазами, стараясь уйти подальше от мыслей о Шошане Стивенс, Шеридане Шенне и Джеймсе Эдварде Чене, получше сосредоточиться на делах, предстоявших после посадки в Нью-Йорке: нужно (в произвольном порядке) пройтись вокруг Ground Zero[43], совершить маленькое приватное паломничество в музей Метрополитен, к статуе работы Майоля, встретиться с тремя особами, указанными Шуази-Леграном (с двумя девушками, о которых я ничего не знал — честно говоря, сам не стал расспрашивать о них, записал только их имена, адреса и номера телефонов, — а также с одним из его приятелей, Тревором Саидом-младшим, мусульманином, редактором еженедельного журнала о моде), а затем можно просто погулять по городу, на все про все у меня было почти трое суток, в течение которых я должен был склепать статейку на тему «После 11 сентября», а тема достаточно широкая, чтобы можно было позволить себе немножко дилетантизма. Себе я даже говорил, что в этом сюжете все настолько ясно наперед, что я вполне мог бы написать такую статью не выходя из дому, сэкономив на поездке. Она и не состоялась бы, если бы не звонок Шошаны Стивенс: если бы не она, я, вероятно, не решился бы написать что бы то ни было — и дома, и не дома, я бы вообще ничего не написал. Это ведь так прекрасно — вообще не писать.

Как раз на этом месте моих размышлений проснулся сосед слева. На полочке перед моим сиденьем лежали раскрытая книга — «Записки из мертвого дома» — и блокнот, в который я накануне записал, в случайном порядке, координаты Джеймса Эдварда Чена, Тревора Саида-младшего, двух девушек, моего отеля, а также несколько разрозненных и малоразборчивых впечатлений о событиях последних двух дней: возможно, подумалось мне, они еще пригодятся, если, если когда-нибудь, если ко мне вдруг вернется желание писать. Но это вряд ли. «Вспомни свой сон», — скажет, наверное, Марьяна после моего возвращения. А я отвечу: «Не стоит понимать все буквально. Ну накопилось несколько заметок, что тут такого?».

— Простите за бестактность, — сказал мой сосед, слегка наклонившись ко мне, — но я нечаянно заглянул сюда — он указал на полочку — и заметил забавное совпадение. Хотите, поделюсь?

«Можно ли в чем бы то ни было отказать столь учтивому человеку?» — подумал я. Он был высокий, довольно пожилой, но румяный, с глазами казака, в прошлом блондин, говорил он с приятным акцентом. Наверняка, русский. На борту были и русские, и португальцы, но для португальца он слишком уж хорошо говорил по-французски.

— Конечно, — ответил я, изобразив на лице подобие улыбки.

«На первый взгляд ты всем кажешься вежливым», — поддела бы меня Марьяна. Сосед же сказал:

— Я очень люблю совпадения. Думаю, эти знаки нам посылаются свыше, мы редко понимаем их. Уверен, что даже мельчайшие полны смысла.

— Кто знает… — вздохнул я, глядя в иллюминатор на океан под крылом. — Кто-то однажды сказал мне, что совпадения — это чудеса, ради которых Бог решил не показывать собственный облик.

— Красиво сказано, — согласился сосед. — Очень неплохо. Эх, было когда-то хорошее времечко, пока не придумали здравый смысл: мир тогда подавал людям знаки… А теперь сплошной мрак, мы превратились в насекомых, у которых оторваны усики. К счастью, иногда совпадения все же случаются — чтобы напомнить нам, что существует другой порядок вещей — не сказал бы, не осмелюсь, что высший, но неприступный для нашего мышления, не поддающийся расшифровке, — который тоже, возможно, правит миром, наряду с холодными законами логики.

Он коротко рассмеялся. Я поддержал его таким же смешком, сам не зная, зачем.

— Однако я отвлекся, — продолжил он. — Видите ли, мне сейчас встретилось совпадение, касающееся меня лично: оно как раз перед вами.

— Ах вот как? И где же?

— Ваша книга Достоевского (имя писателя он произнес по-русски, привкус у слова был немного другой). Вы помните первую фразу?

— Э… не совсем… нет. Кажется, там об истории поселений в Сибири.

— Да, верно. Вы позволите? — указал он рукой.

Я согласился. Он взял книгу — старинное издание серии «Русские классики», я нашел ее у букиниста — и прочитал вслух: «В отдаленных краях Сибири, среди степей, гор или непроходимых лесов, попадаются изредка маленькие города…».

— Вот, — сказал он. — Просто и очень убедительно. Вся суть в слове «изредка». Похожую фразу, почти слово в слово, я записал в блокнот примерно сорок лет назад оказался в Сибири, в Приморском крае. Вы видели фильм Куросавы «Дерсу Узала»[44]?

Я утвердительно кивнул.

— Красивый фильм, согласны? Действие происходит именно там, на берегах Уссури. И знаете, добирался я туда через точно или почти такие же городки, через какие столетием ранее проезжал Достоевский: время в тех краях течет очень медленно. Вернее, текло, потому что сейчас положение там стало меняться. Трудно сказать, к лучшему это или к худшему. Я и сам еще не решил. Так вот, в своем блокноте я написал ту же фразу, которую только что зачитал. А ведь «Записки из мертвого дома» в те времена я еще не успел прочитать.

— Это да, — согласился я, — красивое совпадение.

Если честно, я слегка лицемерил. Потому что даже если он пережил нечто похожее на книгу Достоевского (а мне с трудом представлялось, что мой сосед ехал в Сибирь, чтобы отбывать там десять лет каторги) и если тамошние города за столетие действительно почти не изменились, все же не было ничего невероятного в том, учитывая краткость и банальность фразы, чтобы одинаковыми или почти одинаковыми словами выразить то же впечатление.

— Да, пожалуй, — сказал сосед. — Но рассказать-то я хотел не об этом совпадении. Видите ли, в Сибирь я приехал с геологической экспедицией, и вот однажды вдвоем с коллегой мы отошли далеко от лагеря… В самом деле, забыл же сказать, что я геолог. Лечу в Нью-Йорк на научную конференцию. А вы?

Проходившая мимо стюардесса предложила нам выбрать напиток. Я взял себе стакан апельсинового сока и окунул в него губы — слишком кислый: это позволит потянуть с ответом. Мне всегда тяжело отвечать на такие вопросы, требующие дать определение себе самому. Всегда приходится колебаться, говорить себе, мол, мог бы ответить, что если нужно быть кем-нибудь, то я, в зависимости от обстоятельств, вполне доволен или мне вечно не везет, или по-разному, обозреватель, человек без тени, невидимка, писатель (в прошлом), а если интересует, чем я действительно занимаюсь, то можно сказать, что слоняюсь без дела, читаю, раздумываю, в меру своих способностей, люблю некоторых людей, а некоторых других ненавижу, тренирую свою ненависть на цинизме правительств, целенаправленном отуплении, которое стало основополагающим принципом нашего телевизионного общества, на обнищании языка и мышления, виноваты в котором средства массовой информации с их погоней за сенсационностью и зрелищностью, упадок идеологий и запрет на создание новых утопий.

Иногда я предпочел бы в качестве ответа ограничиться цитатой из Лавкрафта[45], однако воздерживаюсь от этого, чтобы не показаться педантом. «Чем занимается человек, чтобы заработать на жизнь, — говорил он, — не имеет значения. Мы существуем лишь в качестве приборов, реагирующих на красоту мира. Поэтому я никогда не спрашиваю у кого-нибудь, где он „работает“. Что меня интересует — это его мысли и сновидения».

В конце концов я отвечаю на этот вопрос, называя деятельность, которая позволяет мне получать регулярный заработок и пользоваться социальным пакетом, но всегда после некоторой заминки, так что иногда мне кажется, спросивший начинает подозревать, что я говорю не совсем правду.

— Журналист, — сказал я, поставив стакан. — Статья для региональной газеты. Вот. Этим я и собираюсь там заняться.

— Ах так, очень хорошо, — обрадовался сосед: его явно снедало желание поразглагольствовать. — Послушайте, мне не хочется вам докучать, но если хотите, расскажу, что с нами там случилось. Это довольно необычно, на мой взгляд, и, возможно, будет вам интересно. Однако сначала — о совпадении: видите ли, — продолжил он, немного наклонившись ко мне, — у того товарища, с которым мы работали в Сибири, были почти точно такие же имя и фамилия, как те, что вы здесь написали, — он постучал пальцем на открытой странице моего блокнота, — это был китаец, если точнее, гонконгец, звали его Эдвард Чен. Он уже умер, но мне известно, что его сын теперь живет в Нью-Йорке.

Глава 14

Рассказ Евгения Смоленко

(I. Буря в Сибири)

Мой сосед слева (в кресле Е9), которого, как он позже представился, звали Евгений Смоленко, был чрезвычайно любезен, но при этом немного болтлив, и мне уже хотелось сказать ему, что его истории меня не интересуют. Но я с трудом выхожу их подобных ситуаций — например, мне часто случается хорошенько обдумать тьму вещей и ничего о них не сказать, чтобы никого не поранить. Это, конечно, проявление слабости, а может быть, деликатности — как назвать, зависит от того, на чьей вы стороне. «Но слабость нежна, а деликатность немощна», — вставила Марьяна. Во всяком случае, когда он упомянул имя Чена, я передумал.

— Вы, часом, не знаете, ваш Джеймс Эдвард Чен не родственник моему Эдварду Чену? — спросил Евгений Смоленко.

— Мне не известно, как зовут его родителей. Это новорожденный. Я должен… вернее, собирался, скажем, навестить его. Объяснить не так просто. А ваш знакомый мог быть разве что его дедушкой.

Смоленко насупил брови, как если бы мысленно взвешивал две чаши весов.

— Да, не сомневаюсь. Эдвард Чен был примерно моего возраста. Значит, сейчас ему было бы около шестидесяти пяти — если бы он не умер лет десять назад, при обстоятельствах, вы увидите, имеющих некоторое отношение к случившемуся в тот день с нами, им и мной, неподалеку от реки Уссури, в Сибири. Не знаю, мне кажется, вам как журналисту такие вещи должны быть любопытны, это может вам пригодиться.

— Вы очень хорошо говорите по-французски, — сказал я.

— Я немного пожил в Париже. Но главное, я русский. Все дело в слухе. В диапазоне частот, если угодно. У русского языка он очень широкий, благодаря этому большинство русских довольно легко усваивают иностранные языки — так же, как португальцы, если не ошибаюсь. А у французского языка музыкальный регистр гораздо более узкий. Поэтому и полиглоты среди французов встречаются редко. Но вы позволите рассказать мою историю?

Я сделал нарочитую гримасу, означавшую «Да, разумеется, продолжайте», отметив про себя, что этот русский с легкостью перескакивает с одной темы на другую, с Сибири на «диапазон частот». Ломится напропалую. Краешком глаза я заметил, что начался новый фильм. Теперь на экране мелькала Джулия Робертс, чередуясь с Хью Грантом, актером, играющим обычно персонажей, бестактности которых, точно помню, я однажды позавидовал.

— Мы тогда работали в экспедиции у реки Уссури, — начал Евгений Смоленко, — это было в семидесятых, июньским днем. Вдвоем с Эдвардом Ченом выбрались из лагеря на прогулку: Эдвард обнаружил небольшую ошибку на карте, уж не помню, какую, или с масштабом там было что-то не то, в общем, карта показалась ему достаточно странной, чтобы потребовалось, по его мнению, проверить ее на местности. Честно говоря, срочной необходимости в этом не было, однако мы располагали свободным временем и решили его занять. Идти нужно было не слишком далеко, всего лишь пару часов от лагеря. На небе собирались подозрительные тучи, но стоял конец весны, так что погода была в целом приятной. Продвигались мы осторожно, осматриваясь по сторонам. Оба взяли с собой ружья, ведь в тех местах водятся тигры — не знаю точно, много ли их там сейчас. В лицо нам веял чудесный теплый ветерок, но сила его постепенно нарастала, так что в какой-то момент стало даже трудно идти. Мы с Эдвардом Ченом приняли решение вернуться в лагерь, но вскоре обнаружили, что заблудились. Лес местами был чрезвычайно густым, путь нам преграждали непролазные заросли, и было невозможно что-либо разглядеть за высокими деревьями, среди которых мы блуждали наугад. Ветер вокруг нас завывал, как стая диких зверей. Мы особо не беспокоились, потому что привыкли, конечно, сверять свой путь с картой и компасом. Однако быстро поняли, что допустили две оплошности: во-первых, не взяли с собой ни рации, ни радиоприемника, а во-вторых, не озаботились узнать прогноз погоды — впрочем, он бы нам все равно не помог, поскольку впоследствии узнали, что невероятную внезапную бурю, которая на трое суток отрезала нас от остального мира, синоптики тоже не предвидели. Совершенно неожиданно прямо перед нами с пушечным грохотом обрушилось дерево, ветер все более крепчал, словно рвался с цепи, оглушал, нам уже было трудно не то что продвигаться вперед, но хотя бы удержаться на ногах. Тем не менее про себя мы оба решили, как потом выяснилось, что все же стоит пусть немного изучить эту местность, где, возможно, еще не ступала нога человека. Лес вокруг нас казался бесконечным и враждебным. Рев ветра в кронах деревьев вселял ужас. Опустились сумерки, и окружающий мир стал превращаться в царство теней. Обстоятельства были таковы, что нам пришлось подумать о поиске хоть какого-нибудь укрытия, и вскоре мы набрели на дыру в земле, одну их тех ловушек, что устраивают охотники на тропах диких животных, прикрывая ветками, чтобы сделать их незаметными. Однако эта была раскрыта, хворост убран — вероятно, улов уже достали. Глубиной эта яма была метра два, — продолжал Евгений Смоленко. — Мы спрыгнули вниз. Убежище не слишком нам помогло: немного защитило, конечно, от ветра, но самую малость. А если бы ударил дождь, яма бы никак от него не защитила. И следовало еще учесть, что в наше пристанище могло свалиться что угодно: например, выкорчеванное ветром по соседству дерево, его сучья раздавили бы нас, либо тигр — в этом узком пространстве ружья бесполезны, он мигом расправился бы с одним из нас или с обоими. Вместе с тем, вылезти из этой ямы, чтобы поискать другое укрытие, тоже не казалось нам хорошей идеей, поскольку ветер не утихал. Поэтому мы решили переждать там какое-то время, надеясь, что ни тигр, ни тяжелые сучья к нам не присоединятся. Хорошо помню, как Эдвард Чен сел на землю, чтобы прикурить сигарету. Удалось ему это лишь после нескольких попыток: ветер был сильным даже в дух метрах под уровнем земли вернее, кружился без остановки. Затем Эдвард прислонился спиной к одной из стенок, чтобы спокойно покурить, и неожиданно ощутил, что некоторые ветки за ним, присыпанные землей, образуют своего рода отвесный занавес, который легко прогнулся под давлением его спины. Он обернулся и попытался немного раздвинуть их. Занавес из веток и земли почти сразу же поддался, и перед нами открылся слегка отлогий лаз — что-то вроде большой, довольно глубокой норы, в ней можно было бы сидеть, но не стоять: высотой она была не больше сантиметров ста тридцати. К счастью, у нас при себе имелся фонарь, это позволило зайти внутрь и осмотреться. Подземный ход был длиной примерно три метра, в конце поворачивал почти под прямым углом и через еще два метра расширялся в некое подобие камеры, площадью два на три, с более высоким потолком, где-то метр восемьдесят, это как раз мой рост, — сказал Евгений Смоленко, — так что я мог там стоять с поднятой головой. Мы недоумевали, и я до сих пор спрашиваю себя, животное какого вида могло вырыть подобную нору. Я немного разбираюсь в таких вещах, но ответа все еще не нашел. Как бы там ни было, в нашем распоряжении имелись свет, сигареты, печенье и вода. Вот в этой покинутой кем-то норе мы и провели следующие три дня — курили, грызли печенье, иногда пели старые песни, чтобы подбодрить себя, а главное — ждали, когда можно будет вернуться в лагерь, иногда делали вылазки наружу, чтобы проверить силу бури, время от времени кто-нибудь из нас уединялся на несколько часов в задней комнате, как мы называли более просторную часть норы. Можете посчитать это странным, но все это время мы ощущали себя совершенно безмятежно. Впоследствии мы с Эдвардом Ченом пришли к выводу, что наша изоляция от внешнего мира была похожа на путь к идеальному равновесию души, если не сказать — к простому тихому счастью. Да, это может звучать глупо, но мы, пока длилось наше трехдневное заточение в норе вдали от мира, чувствовали себя прекрасно, настолько непринужденно, что это приключение остается одним из моих любимых воспоминаний. Что касается Эдварда Чена, у меня есть причина полагать, что он думал так же. Возможно, мы отнеслись бы к этому по-другому, если бы пришлось провести в той норе гораздо больше времени, но уверяю вас, что говорю вам правду.

Мои глаза, сомнения нет, округлились: не ожидал, что Евгений Смоленко может выглядеть смущенным.

Глава 15

Рассказ Евгения Смоленко

(II. Судьба Эдварда Чена)

Заселившись в отель, я сразу же растянулся на кровати. Было четыре часа пополудни, то есть десять вечера во Франции, и, как говорится в некоторых романах, я решил предаться сиесте. Нью-Йорк — город необычайно интересный, волнующий, но для меня уже немного привычный: я приезжал сюда три раза, из них два с Марьяной, теперь уже четвертый раз, и для такой короткой поездки у меня не было желания носиться по городу в поисках местного колорита. Со времени высадки из самолета я, такое ощущение, уже успел получить свою дозу. После аэропорта, челночного автобуса и метро — все это вполне обычно, можно было подумать, что оказался в почти любом западном или японском городе, но, как в предыдущие разы, при выходе на поверхность в районе Пятидесятой улицы на меня обрушились безумный шум автомобилей, стартующие ввысь небоскребы, пара полицейских на лошадях, перебрасывающиеся непонятными фразами чернокожие парни в каскетках с логотипом Nike, разноголосые сирены в стиле Starsky & Hutch[46], десятиметровый лимузин, авторская копия статуи Свободы[47], вездесущие yellow cabs[48]. Целый фильм. Впрочем, ничего странного: воображаемый образ этого города настолько впитался в наше мышление, что, вероятно, любой человек, прибывший в Нью-Йорк, ощущает себя участником съемок телерепортажа или сериала.

У меня была назначена встреча с Тревором Саидом-младшим в районе Гринвич-Вилледж, в кафе «Мона Лиза». Значит, можно было пару часов побездельничать на кровати. Отель был недорогой, но симпатичный и почти без уличного шума. Стены моего номера были украшены черно-белыми, разного размера и стиля фотографиями Ланы Тернер, Кэтрин Хепберн, Лорин Бэколл, Риты Хейворт, Джин Тирни и Лиз Тейлор[49]. Я вдруг вспомнил, что Марьяна очень любит Джин Тирни[50], встал, откопал в дорожной сумке ту пару слов, что написал ей (Марьяне), спустился на рецепцию, где молодой пуэрториканец, похожий на Энди Гарсию[51], без вопросов согласился выдать мне марку и отправить письмо до пяти вечера, там же я обратил внимание на стеллаж с почтовыми открытками, одна из них, с монахинями на велосипедах перед Flat Iron[52], мне понравилась больше других, я взял ее, попросил у Энди Гарсии ручку, тот невозмутимо протянул ее мне, а я торопливыми каракулями написал:

«Милая Марьяна!

Пишу тебе наскоро из гостиницы, чтобы сказать, что моим соседом в самолете (подробнее в письме, отправил сегодня же) действительно оказался русский, по имени Евгений Смоленко, кое в чем схожий с Шериданом Шенном. Кроме того, возможно, он был знаком с дедом Джеймса Эдварда Чена. Который (я про деда), в свою очередь, тоже чем-то похож (на Шенна). Но обо всем этом расскажу тебе раньше, чем ты получишь этих монашек на лайбах.

Целую, еще раз и всегда.

Э.»

Я вручил открытку Энди, он так же без тени эмоций взял ее, наклеил марку и кивком головы дал понять, что отправит ее вместе с письмом. Теперь можно было пойти прилечь и обдумать все это.

Несколькими часами ранее Евгений Смоленко оборвал свой рассказ, заметив глуповатое выражение моего лица.

— Мои слова вас удивили? — спросил он.

— Немного: мне недавно рассказали почти такую же историю, с той только разницей, что человек жил в похожей на вашу норе добровольно и там же он умер.

— Но подождите, — взволнованно сказал Евгений Смоленко, — я еще не закончил. — И он поведал, что многими годами позже, когда он уже занимал важный пост в Академии наук в Москве, ему сообщили, что Эдвард Чен, о котором он ничего не знал со времен той сибирской экспедиции, пропал в районе китайско-корейской границы. Говорили, Чен в результате серии неудачных браков оставил свою работу исследователя, перебивался на жизнь контрабандой и браконьерством, был арестован за участие в какой-то невероятной афере с нелегальной торговлей соболиными шкурками и золотым порошком и мотал срок в местах заключения с суровым режимом. Прошло еще насколько лет, — сказал Евгений Смоленко, — и однажды на вечеринке с коллегами один их них, Илья Тыляпин, сообщил мне, что повстречал на Сахалине пожилого седовласого китайца, который, узнав, что собеседник приехал из Москвы, спросил, не знаком ли тот со мною, и рассказал ту же историю, что я рассказал сейчас вам.

— У Эдварда Чена волосы были седыми уже когда вы познакомились? — перебил я Евгения Смоленко.

— Да, пепельного цвета, это у него врожденное, он и в детстве был таким. И еще мой друг Илья Тыляпин сказал, что этот китаец, Эдвард Чен, страдал частичной потерей памяти: например, он помнил, что у него есть родственники, но забыл, где они живут, вспоминал некоторые события из недавнего прошлого, говорил, что несколько лет провел в исправительном лагере, но был не в силах уточнить, сколько и в каком именно, зато он прекрасно помнил экспедицию, в ходе которой ему случилось вдвоем со мной заблудиться и провести три дня в какой-то норе. Потом он жил, занимаясь подпольной перепродажей мехов, в одном довольно мрачном поселке на краю тайги, неподалеку от Тихого океана, в Кравленске, это километрах в пятидесяти к северо-востоку от Владивостока. По словам Ильи Тыляпина, на вид ему было около семидесяти, хотя я знаю точно, в то время ему должно было быть не более пятидесяти, поскольку мы с ним примерно ровесники. Похоже, потрепала его жизнь, — вздохнул Евгений Смоленко, Хью Грант за его спиной повторил его вздох в карикатурной, грубовато-близоруко-сентиментальной манере. — Спустя еще несколько лет, — продолжил Смоленко, — в эти годы мы с моим другом Тыляпиным не виделись: слишком много накопилось проблем то в семье, то на работе, да и в политической жизни государства, а Илья вел себя довольно опрометчиво для той эпохи, когда лучше было не болтать лишнего, так что его отстранили от должности, которую он занимал, и, в общем-то, вынудили переехать на восток страны. Но однажды вечером я был рад снова встретить его на заседании отделения Академии наук, в системе которого он прежде работал. Илья сообщил, что дела пошли на лад и он смог вернуться на старую работу, рассказал, чем жили он сам и его семья все эти годы, пока мы не виделись. Среди прочего упомянул, что побывал по делам в Кравленске и вспомнил там об Эдварде Чене, знакомым ему по Сахалину, спросил у местных, как его найти, но те ответили, что Чен однажды отправился в лес и с тех пор так и не вернулся. Его случайно обнаружили охотники — он лежал, свернувшись калачиком, в глубине норы, немного похожей на ту, в которой мы с ним тридцатью годами ранее пережидали бурю. По внешнему виду нельзя было сказать, что он ранен, пострадал от нападения людей или животных. Казалось, уединился он в этой норе добровольно, чтобы умереть там, как дикий зверь — в гармонии с миром, я так надеюсь. Местные власти заинтересовались этим случаем и сумели выяснить, что семье Чена известно лишь то, что ему удалось бежать из лагеря, но не знала, что затем он, частично утративший память, обосновался в Кравленске. У него имелся сын, с десятилетнего возраста живший в Нью-Йорке. Как думаете, не приходится ли он отцом вот этому вашему? — спросил Евгений Смоленко, кивнув на имя Джеймса Эдварда Чена, записанное каракулями в моем блокноте.

Растянувшись на кровати и прокручивая в голове все это, я сам не мог решить, все эти совпадения меня больше восхищают, чем раздражают, или наоборот? Во всяком случае, они неоспоримо имели место, и я говорил себе, что за ними стояло не понятно что, но, как при любых совпадениях, нечто глубоко значительное. И я не мог наотрез отказать Евгению Смоленко в услуге, о которой он меня попросил. Когда я повторил ему, что не знаю ни Джеймса Эдварда Чена, ни его родителей, что просто подумывал нанести им визит, что не могу пояснить, почему, но, в конце концов, решил отказаться от этой затеи, что все это слишком долго объяснять, он мне сказал:

— Послушайте, мне и дела нет, чего вы хотите от этого Джеймса Эдварда Чена, но если, не смотря ни на что, вы все же соберетесь повидаться с ним, я был бы очень тронут, если бы вы согласились взять на эту встречу меня. Само собой, если ваш малыш Чен окажется внуком моего приятеля. Приключение, которое мы пережили с Эдвардом Ченом, наложило отпечаток на нас обоих — его оно, конечно, впечатлило больше, если судить по финалу его жизни, но и у меня сохранилось воспоминание необычайной силы. Если подтвердиться, что речь действительно о той же семье, буду рад познакомиться с его сыном и рассказать ему об отце.

— Если хотите, вот адрес, — сказал я Евгению Смоленко, — можете сходить туда сами.

— И в самом деле. Благодарю, — ответил он, записывая адрес на клочке бумаги. — Но если у вас все же поменяется настроение, вот где вы можете найти меня в Нью-Йорке, — и он протянул мне программу своей конференции. — Обращайтесь без колебаний. Некоторые вещи легче делаются вдвоем.

У меня программа не такая сжатая, — думал я, лежа на кровати. — Саид и еще две встречи, Майоль в Метрополитен и «Граунд зиро», что-нибудь еще. Почему бы тогда и не Чен, почему бы не Чен-Шенн? Глядя на лукавую гримаску Лорин Бэколл[53] в сдвинутой на один глаз шляпе, я провалился в сон.

Глава 16

Рэп, сумо и Одри Хепберн

Кафе «Мона Лиза» встречало посетителей отполовиненным портретом Джоконды в позолоченной раме: верхний край начинался ниже глаз, что позволяло лучше рассмотреть ее улыбку и скромно сложенные руки. Интерьер с разномастными стульями и креслами, оживляемый цыганской музыкой, потом французским шансоном, напоминал лавку старьевщика. В одном из продавленных кресел меня поджидал Тревор Саид-младший, крупный смуглый мужчина лет шестидесяти с сияющей улыбкой, прикинутый как видный деятель индустрии моды, он галантно встал, чтобы поприветствовать меня. Как я и ожидал, сам не знаю, почему, ему нечего было поведать мне кроме мрачных банальностей о террористах, неописуемом ужасе терактов, героизме пожарных, погибших во время теракта и скончавшихся после него, о последствиях терактов, о неизбежном, но все же ограниченном и почти простительном недоверии к местным мусульманам после терактов, о небывалой солидарности американского народа, проснувшейся вследствие терактов, и о крестовом походе, несомненно в чем-то неуклюжем, но неоспоримо оправданном, администрации Буша против организаторов международного терроризма. Те мусульмане якобы извратили ислам, его предписания отвергают слепое насилии. (Неужели? — подумал я: ислам, а также, кстати, иудаизм представлялись мне религиями тотального насилия, взывающими охотнее к возмездию, чем к прощению.) Америку поставили на колени, однако она воспряла еще более могущественной и решительной, чем когда бы то ни было. Вот такую пургу он нес. Затем принялся расхваливать на все лады American way of life и бесспорное превосходство либерального капитализма над всеми когда-либо существовавшими, современными и будущими моделями общественного устройства, на что я в какой-то момент хотел было возразить, приведя в качестве аргумента, например, что разумно было бы предположить, что конечной целью общества не обязательно должно быть выращивание все новых поколений перекормленной молодежи, политическое сознание которой остается таким же неразборчивым, как у амебы, или же, если зайти с другой стороны, что неплохо было бы сравнить относительно благополучный югославский социализм с грудами костей, выросшими на его месте, или же, почему бы нет, сравнить послебрежневский социализм с диким либерализмом бандитов-капиталистов в России, а еще можно было сказать, что американское общество, такое привлекательное, но при этом такое жестокое, могло бы только выиграть, если бы люди стали более равными, а отношения между ними более справедливыми, и в случае успеха таких преобразований Америка имела бы полное право считаться лидером мирового развития, примером для остальных стран, а если такая затея и провалится, все равно можно надеяться, что когда-нибудь найдется другая страна, которой посчастливится вернуть мировой истории подзабытый смысл.

Однако я решил обойтись без разглагольствований и вскоре уже слушал его вполуха, обращая больше внимания на прохожих за окном: среди них особенно колоритными были тип в мягкой шляпе, с чинариком в углу рта, словно вышедший из какого-нибудь фильма в жанре «нуар»[54] сороковых годов, — я хорошо запомнил его по «Мальтийскому соколу», например, где он играл роль одного из двух шпиков, докучавших Боги[55], — и старый негр с походкой вразвалку, очень элегантный, в коричневом костюме, с галстуком, жилетом и шляпой, на плече он нес огромный музыкальный комбайн, откуда раздавались оглушительные песнопения в стиле госпел. Он исчез за углом пустой улицы, когда мы с Тревором Саидом-младшим, выйдя из кафе, прощались, крепко пожимая руки и широко улыбаясь. Шуази-Леграну, возможно, представлялось, что Тревор Саид-младший, будучи мусульманином, скажет что-нибудь оригинальное на заданную тему. Совсем наоборот, он сгорал от желания убедить меня, что любит Америку больше, чем средний американец. Мое изначальное предположение, что с тем же успехом я мог бы написать этот репортаж не выходя из дому, продолжало подтверждаться.

Вечером, прежде чем вернуться в гостиницу, я выпил стакан пива, затем еще два в прокуренной brewery[56] в Юнион-парке, наскоро поужинал эскалопом по-милански с жареной картошкой в безликой закусочной в Сохо, хотел выпить кофе в книжном магазине Rizzoli, куда мы заходили с Марьяной несколько лет назад, но он оказался закрыт, прогулялся наугад с полчаса по широким прямым авеню, делящим Манхэттен на сетку кварталов, в немного призрачной атмосфере того приторможенного времени суток, когда глазам не вполне ясно, это от угасающего дневного света или от робких фонарей ложатся тени на землю. Чем этот город тешит взгляд, говорил я себе, так это тем, что его многолюдность уравновешивается строгостью планировки. Похожее впечатление на меня произвела суровая прямолинейность колоссального проспекта Чаньань в Пекине: там тоже чувствовалась какая-то связь между холодным расчетом грандиозного градостроительства и муравьиной суетой горожан, которая в конце концов показалась мне трогательной. Вспомнился мне и Сартр[57], восхищавшийся Соединенными Штатами, хотя и не одобрявший здешний режим, а вот Советский Союз ему понравился меньше, при том, что исторический эксперимент в той стране он поддерживал. Что касается меня — хотя Россия и Восток в целом мне глубоко симпатичны, разве что возмущает их переориентация на либеральный и мафиозный реализм, не могу отрицать, что Соединенные Штаты, а особенно Нью-Йорк, внушают мне и многим из моего поколения особые чары, в значительной мере благодаря чрезвычайной мощи американского кино, которое было, без сомнения, главным мифотворцем предыдущего века.

Незадолго да десяти вечера я вернулся в отель и черкнул несколько слов Марьяне на обороте открытки с Джин Тирни, которую нашел в Гринвиче, в лавочке возле кафе «Пикассо»:

«Mariana cara, sweetheart,[58]

Заканчивается первый день. Краткое содержание беседы с приятелем Ш.-Л.: террористы злонамеренны, жертвы многочисленны, выжившие — в ужасе, спасатели — герои, но завтра все изменится к лучшему. Чтобы убить время, посмотрю теперь телевизор.

Еще и опять, везде и повсюду!

Твой Эженио».

Хотелось спать, но нужно было выполнять то, что пообещал в открытке. По правде говоря, для меня это было не такой уж обузой: смотреть телевизор в гостиницах, где я останавливаюсь, всегда было одним из моих любимых занятий, было своего рода ритуалом, от которого я никогда не уклонялся, — несомненно, потому что существует бесчисленное множество каналов, которые я не могу принимать у себя, к тому же дома я почти никогда и не смотрю телевизор, ведь там все равно в большинстве случаев показывают что-нибудь гнусное (согласен, слегка преувеличиваю), пачкающее если не глаза, то мозги. Однако в гостиницах все по-другому: когда просмотр (я бы сказал, вслепую, на авось) местных каналов остается своего рода обрядом, исключением из правила, телевидение не вызывает у меня отвращения. Помню, однажды вечером в Тулузе я наткнулся на соревнования по сумо, это был чисто спортивный канал, и меня восхитили мощь и проворство этих гор сала и мускулов с невозмутимыми лицами. Я тогда сказал себе, что, без сомнения, это единственное, что у нас общего с Шираком[59]: мне было известно, что он большой любитель и даже знаток сумо. У одного из тех атлетов, с явно западными чертами лица, из чего я сделал вывод, что он должен быть иностранцем (впоследствии я узнал, что одна из ярчайших звезд этого спорта — вполне возможно, тот самый — по происхождению был американцем, что, вероятно, заставляло его ощущать себя парией внутри чрезвычайно сурового, элитарного и ксенофобского сообщества чемпионов сумо), в глазах прочитывалось глубоко меланхолическое настроение, что делало его довольно похожим на Филиппа Сегена[60]. Я уж чуть было не состряпал изощренную теорию о взаимосвязи борьбы сумо и тяжеловесами правого крыла французской политики, но вскоре остыл к этой затее. В другой раз — кажется, в Бордо — мне попался музыкальный канал, по которому проплывали, клип за клипом, почти все одинаковые, беспрерывно жестикулирующие исполнители рэпа: одни и те же умышленно неуклюжие и вызывающие движения ног, рук и пальцев, похожие лица, страстно выдвинутые вперед губы и челюсти, имитация повадок животного, однако без всякой грации (животные всегда грациозны), механические, грубые конвульсии в такт примитивному, двухчастному, отрывистому ритму. Все это делало из мужчины (вернее, из самца) ритмично работающую, энергичную, неистовую машину для секса, а из женщины — объект похоти, услужливо выставляющий напоказ, с соответствующими ужимками и неприличными позами, свои прелести. Смотреть на это было не очень-то приятно, но познавательно. Поскольку эстетика рэпа мне совершенно чужда, а музыкальное сопровождение в особенности противно, я не задержался на этом канале. Переключая, буркнул себе: «Звериные взгляды, рожи заплечных дел мастеров. Я не в восторге. Not my cup of tea[61]».

Однако теперь, в Нью-Йорке, на экране высветилось — вот удача! — одно из самых лучезарных женских лиц, которые я когда-либо знал: Одри Хепберн[62] в «Завтраке у Тиффани», душевно поющая у окна песенку Генри Манчини Moon River[63]. Единственная женщина в мире, в которую нельзя не влюбиться, если только человек в здравом уме. Я не медля добавил в открытке для Марьяны постскриптум — поставил ее в известность, что этим вечером у нее была конкуренция. Хотя знаю этот фильм наизусть, все же досмотрел его до финальной сцены под дождем — она, безусловно, чрезмерно, по-голливудски, сентиментальная, к тому же в романе Трумена Капоте она совсем не такая, но тем не менее сумела еще раз растрогать меня: нужно сказать, я довольно воспитанный зритель, особенно для Одри Хепберн. Поскольку включен был киноканал, сразу после этого начался следующий фильм, почти не дав мне времени прийти в себя. Я не был уверен, что смогу его досмотреть: шел уже двенадцатый час ночи, перелет через океан и разница во времени изнурили меня. А начинался фильм Джима Джармуша «Мертвец»[64], с эпиграфом из Анри Мишо[65]: «Желательно не путешествовать в компании мертвеца». Но, вопреки тому, что тема этого фильма была для меня несомненно актуальной, я уснул уже на первых секундах, совсем как Джонни Депп в своем вагоне, под стук крутящихся колес.

Глава 17

Между питоном и серой свинкой

На рассвете следующего дня я снова пролистал (первый раз это было в самолете, перед разговором с Евгением Смоленко) книги, которые должны были вскоре поступить в продажу, на тему «после 11 сентября», и для которых моя статья, предполагалось, станет не рецензией (в этом случае не было бы смысла лететь в Нью-Йорк), а своего рода иллюстрацией с места событий, чем-то вроде поверхностного и косноязычного фона в стиле micro-trottoir[66]. Среди книг была исповедь раскаявшегося исламиста, эссе о связях ЦРУ с радикальными воинами Аллаха — мне вспомнился Ленин, насмехавшийся над капиталистами, готовыми подписать себе приговор, продавая ему веревку, на которой он собирался повесить их повыше и без отлагательств; вторая книга, не слишком интересная, бегло пересказывала широкое возмущение терактами и с дрожью в голосе восхваляла — без сомнения, заслуженно — хладнокровие и героизм безымянных спасателей; третья, ее я успел немного почитать раньше, была посвящена американской политике и ее неугомонным противникам в период с 1950 года, основным тезисом в ней было то, что, вопреки широко распространенному мнению, в том числе и моему, Соединенные Штаты уже отказались от желания доминировать во всем мире — по крайней мере, на уровне политики, признали его право на разнообразие, его хаотичность, и прилагают усилия лишь к тому, чтобы лучшим образом использовать этот хаос в своих интересах. Я сказал себе, что Римская империя тоже в свое время отказалась завоевывать или ассимилировать племена варваров, перейдя к политике сдерживания их натиска с помощью «лимеса»[67], прежде всего — дунайского вала, который должен был прочертить вплоть до Черного моря границу империи: варвары по одну сторону, Рим и цивилизация по другую. Однако спустя некоторое время варвары прорвали те укрепления, и империя в конце концов рухнула. Предполагаемый поворот американской позиции означал, впрочем, всего лишь другую форму гегемонии — не столько политической, сколько экономической. Свидетельством тому стали два последних десятилетия прошлого века: нарастающий отход от любого глобального политического проекта и неоспоримая победа экономического мышления[68] — как на планетарном уровне, так и на государственном, даже на муниципальном: настоящие центры принятия решений уже давно покинули министерства и обосновались в административных советах транснациональных корпораций.

Эту же идею спустя несколько часов развивала в беседе со мной одна из двух особ, адреса которых дал мне Шуази-Легран, — очень говорливая чернокожая девушка с красными волосами и зелеными глазами, к тому же одетая вся в желтое, студентка-политолог с неожиданным для нее именем Сандра Казимежски, причем несообразность фамилии своей цветовой гамме она старалась компенсировать совершенно невозмутимым выражением лица. Почти без лишних слов она набросала мне любопытный портрет, одновременно эмоциональный и рассудительный, настроений общества, преобладавших в Нью-Йорке после терактов. По ее мнению, хотя трагедии такого размаха всегда заставляют нацию вспомнить о своем единстве, обольщаться на этот счет не стоит. Однако сплочение народа, его единодушие в моменты общей угрозы и боли, о чем говорили, например, Мальро[69] и Жюль Ромен[70], создает притягательную иллюзию способности людей хоть немного объединиться — она тоже переживала эти чувства и говорила о них без стеснения. Она была из добровольцев, которые, не жалея сил, помогали пострадавшим тогда от теракта — так же, как Беатрикс Медоу-Джонс, другая особа, которую мне рекомендовал Шуази-Легран, довольно хрупкая и симпатичная блондиночка лет двадцати пяти, не больше, стриженная почти наголо, с огромными черными глазами и, пожалуй, не очень выразительным голосом, тоже студентка — в области информатики. Ни они, ни я не знали, кстати, где он взял их координаты, поскольку они не были знакомы ни с ним, ни друг с другом, поэтому были немало удивлены, что некий французский журналист звонит им, чтобы попросить о встрече, под единственным и неясным предлогом, что они американки и обе некоторое время жили во Франции. После сопоставления различных сведений выяснилось, что они, с интервалом в один год, прожили по шесть месяцев, оплачивая кров и стол услугами по дому, у одной и той семьи, и, не имея другого выбора, я пришел к выводу, что Шуази-Легран каким-то образом знаком с их бывшими хозяевами, которые и посоветовали ему обратиться к этим двум девушкам, а их самих не предупредили. Все это говорило не в пользу глубокого профессионализма шефа, но, поразмыслив, я решил не обращать на это внимания.

Сандра Казимежски сказала мне также, что читает сейчас очень интересную, на ее взгляд, книгу о последствиях 11 сентября. Она достала ее из своего рюкзачка и показала мне отрывок, который, по ее мнению, отражает истинный смысл международной обстановки. Это была книга «Театр войны» Льюиса Лэпама[71]. «Никто не пытается оспорить наше военное и экономическое превосходство, — говорит там Лэпам, — однако каким интеллектуальным и моральным оружием располагаем мы, чтобы выстоять в конфронтации с миром, на просторах которого все более многочисленные народы питают претензии к нам и при этом пытаются разработать такое же могучее вооружение, как наше?» Я переписал себе эту фразу, прежде чем на время попрощаться с девушкой.

В противоположность непредсказуемой, многоцветной и невозмутимой Сандре Казимежски, Беатрикс Медоу-Джонс могла предложить мне лишь связку затасканных истин, что напомнило разговор с Тревором Саидом-младшим накануне, с той лишь разницей, что она неутомимо таращила свои огромные черные глаза, чтобы подчеркнуть неслыханный и невыразимый масштаб событий, о которых она рассказывала с услужливой банальностью. Мы сидели в одном из пабов Сохо, звучали записи старого блюза — всегда слушаю их с удовольствием, когда вошел туда, сразу узнал Сона Хауса[72], бренчавшего на своей гитаре, напевая Come to die[73], — и пока блондиночка грузила меня избитыми фразами, я украдкой наблюдал за старым щербатым негром, сидевшим за соседним столиком: он слегка брызгал от удовольствия слюной и отбивал кончиками пальцев ритм на столе. За окном уличное движение не затихало ни на миг. Очень худощавый парень с бритым черепом, утыканным металлическими шипами, выгуливал на поводке какое-то животное размером с куницу — вероятно, хорька. Небольшое время спустя показалась высокая широкоплечая блондинка с грубыми чертами лица и чрезмерно красными губами — возможно, трансвестит, — жеманно курившая сверхтонкую сигарету. В четырех-пяти метрах за ней — поводок был растяжимым — плелась, похрюкивая, серая свинья, вся в складках жира, шкура сидела на ней, как слишком просторная одежда, словно она по ошибке натянула на себя лишнюю кофту, — свинка шла не торопясь, методично обнюхивая почти каждый квадратный сантиметр тротуара. Затем я увидел на том же тротуаре молодую женщину — необычно бледную, всю в черной одежде, с таким же макияжем и стайкой металлических колечек на лице, на своей шее она несла питона. Я тотчас подумал, что тут у них всех какая-нибудь конференция или дружеская вечеринка. Не помню уже, где прочитал, что характерными признаками заката цивилизации считаются, среди прочего, умышленное декоративное членовредительство, умножение количества домашних животных, тотальный скептицизм и культ праздничного изобилия.

К полудню я с этим закончу, — говорил я себе, довольный, что остается еще большая часть дня и можно провести ее так, как я примерно и планировал: что касается работы, осталось разве что посетить Ground Zero, который, как я где-то слышал, власти благоустраивают для туристов, что меня слегка возмутило. Можно сделать это после обеда. Подводя краткий итог, было очевидно, что из трех встреч только одна оказалась относительно удачной — результат неважный, хотя и спрогнозированный. Как я и ожидал, — снова сказал я себе, в этот раз на фоне Cross Road Blues Роберта Джонсона[74], — вполне мог бы настрочить эту статью дома: придумал бы из головы пару выживших свидетелей теракта — и дело в шляпе.

«Не привередничай, — сказала бы Марьяна, если бы спустя пару дней я поделился с ней вот этой мыслью, — ты же в Нью-Йорке, не теряй времени зря, сходи хотя бы повидать меня в музее Метрополитен».

Именно это я и собирался сделать, но сперва отобедав чем-нибудь где-нибудь — и почему бы не здесь же, например, говядиной на гриле, с гарниром из томатов и огурцов? Я уже готов был распрощаться с миловидной черноглазой блондинкой и с ее благонамеренной чепухой — в таких красках и упомянул бы о ней Марьяне по возвращении — но тут она зацепилась за что-то взглядом в газете, которую я купил тем же утром, и спросила, не разрешу ли я пролистнуть ее. Я подал ей газету, сам же тем временем расплатился за свое пиво и ее кока-колу. Тогда-то она и разрыдалась.

Глава 18

Рассказ Беатрикс Медоу-Джонс

(Пещера в пустыне)

В газетной заметке, которую прочитала Беатрикс Медоу-Джонс, причем ее симпатичное личико вдруг стало настолько растерянным и печальным, что мне ужасно захотелось обнять ее, чтобы хоть как-то утешить, — такой жест с моей стороны она, впрочем, наверняка была не готова принять («И я тоже», — фыркнет спустя пару дней Марьяна) — говорилось о смерти некоего двадцатитрехлетнего Аластера Спрингфилда, полуразложившийся труп которого был обнаружен в одной из пещер в пустыне Эскаланте, штат Юта. Особо загадочным обстоятельством, по словам автора заметки, было то, что рядом с останками молодого человека в пещере лежал еще один скелет, находившийся там явно уже много лет.

Как мне пояснила Беатрикс Медоу-Джонс — после того как перестала плакать и заказала стакан вина (я себе тоже), — речь шла об одном из ее приятелей с детских лет, который в один прекрасный день, без всякого повода, все бросил и куда-то уехал. Беатрикс Медоу-Джонс в предыдущие годы была его доверенным другом, поэтому и после его исчезновения продолжала, одна-единственная, в течение трех лет получать весточки от него. И вот однажды получила письмо, довольно короткое, отправлено оно было из Болдера, а подписано как-то странно: «от Аластера Спрингфилда», причем почерк был незнакомый, хотя текст был составлен от первого лица. Оказалось, Спрингфилд познакомился с одним старым отшельником, по имени Горацио Мерфи, попросил его написать и послать это письмо из ближайшего города, куда тот собирался наведаться.

Аластера, — писал Горацио Мерфи в первом лице, как бы о себе, — после смерти его сестры-двойняшки Хелен стали посещать странные видения, что он должен убежать из дому, чтобы не сойти с ума. «Я был обязан бросить свою привычную жизнь, — писал Мерфи со слов Спрингфилда, — уйти как можно дальше от всего и как можно глубже в себя, чтобы отыскать там, если удастся, то, что поможет сохранить мою целостность, мое единство. Я ощущал, что себя так, будто начал крошиться, — писал Мерфи под диктовку Спрингфилда, — чувствовал себя разбившейся китайской вазой, рассыпавшимися шариками ртути, кусочки меня были повсюду, и единственной возможностью собрать себя заново было забраться как можно дальше и глубже, например, — сюда, откуда я тебе и пишу, в эту огромную прохладную пещеру, где я диктую одному очень худому старику по имени Горацио Мерфи, то, что ты читаешь, а он записал своей рукой. После исчезновения Хелен я жил в очень страшном мире, где реальность и сон, жизнь и смерть перемешались, не смогли поделить территорию. Вот поэтому я и ушел. Я живу в этой пещере посреди „нигде“ и я люблю ее. Напротив входа в пещеру простирается необозримая пустынная равнина, в разгар дня воздух над нею дрожит. Иногда, вдалеке, проползет гремучая змея. Изредка вижу орла или койота. Двух-трех грызунов. Это очень красиво. Это я. Это и есть я. Пещера, говорящая с тобой, это я сам. Я живу в роскоши одиночества. В глубине пещеры есть темная ниша. В глубине этой ниши — маленький как бы коридор. А в глубине коридора — довольно просторная комната. Чаще всего там я и провожу свое время. Понемногу восстанавливаю себя. Скажи это моим родителям, если их увидишь. Но не пытайся найти меня, и они пусть не пытаются. Никогда».

Беатрикс поднесла свой стакан к губам. Темное пятно вина как будто само выросло в воздухе, вместе с ложем из стекла. Она сделала небольшой глоток, я в этом к ней присоединился.

— Это было почти все, что содержалось в письме, написанном Горацио Мерфи за Аластера Спрингфилда, — вновь заговорила Беатрикс Медоу-Джонс. — Я послушалась и не пыталась разузнать, где именно мог находиться Аластер. Однако мне захотелось навести справки об этом Горацио Мерфи, старом и очень худом отшельнике, писавшем письма за других. Узнала не так уж много, по правде говоря, ничего существенного. Некий Мерфи регулярно показывался в Болдере — городе, откуда пришло письмо, другой или, возможно, тот же самый зачастую зимовал по четыре месяца в приюте для стариков в пригороде Солт-Лейк-сити. Про обоих никто ничего не знал, было понятно лишь, что живут без семьи. Тип из Солт-Лейк-сити, тот же, вероятно, самый, что второй, отправивший письмо, сбежал из приюта, когда администрация решила оставить его там навсегда. Следующей зимой он не вернулся. Вот и все. Совсем не много.

«Я уж и не знал, что подумать, — пожалуюсь я Марьяне спустя пару дней. — Слушал Беатрикс Медоу-Джонс и даже не знал, что подумать. Хотел хоть что-то сказать, но потерял голос: почувствовал, что нужно потянуть паузу, как бы действительно полезть за словами в дальний карман. Все рассказанные мне истории как будто переливались друг в друга, точно как говорила Шошана Стивенс по поводу Шеридана Шенна: все воспоминания о его прошлых жизнях без конца переливались из одного закоулка его сознания в другой, пока он не утратил способность отличать правду от вымысла, приснившееся от пережитого, случившееся в этой жизни от случившегося в одной из прошлых… Да и сам я уже не мог с уверенностью сказать, кто именно — Шеридан Шенн, Эдвард Чен, Евгений Смоленко или Аластер Спрингфилд — нашел укрытие от грозы, кого сметрь сестры подтолкнула бежать от привычной жизни, кого неотступно преследовала стая неуправляемых образов, заставив искать убежища под землей, кто по неизвестным причинам решил встретить свою смерть, как одинокое животное — свернувшись клубком в дальнем конце норы, кто, отчаявшись перенести непереносимое, забил себе рот землей, чтобы положить конец своим мукам. Если честно, я тут, конечно, преувеличиваю: если спокойно обдумать истории, которые мне рассказали Евгений Смоленко, Шошана Стивенс и Беатрикс Медоу-Джонс, если рассмотреть их одну за другой, я бы сумел связать с каждой из них тот или иной поступок, ту или иную судьбу, но когда Беатрикс Медоу-Джонс рассказывала мне об Аластере Спрингфилде, судьба которого была так странно похожа на злоключения Эдварда Чена и Шеридана Шенна, все во мне приходило в смятение, и, в конце концов, вырастал вопрос: кто же из них трех когда-то был, если верить Шошане Стивенс, моим отцом?»

— Аластер Спрингфилд, каким я его знала, — продолжила Беатрикс Медоу-Джонс, — человеком довольно скрытным и суровым. Был заметным парнем, сказала бы — выше среднего, бледным и сухощавым, волосы у него уже в детстве начали седеть, глаза были светлые. Мы с ним сердечно дружили, в пятнадцать лет даже слегка флиртовали. Он увлекался французской литературой, — добавила она с улыбкой, — записывал свои размышления о ней. Помнится, особенно долго он читал одного автора, имя я позабыла — что-то похожее на Мешок, такое может быть?

— Наверняка, Анри Мишо, — ответил я.

— Да, — согласилась Беатрикс Медоу-Джонс, — Ми-шоу, именно. Других он тоже читал, но их имен я уже не помню, к сожалению, — сказала она с извиняющейся улыбкой.

— Странно, — не смог я удержаться, чтобы не сказать, — вчера вечером я смотрел по телевизору, хотя и не досмотрел, один фильм с эпиграфом как раз из Анри Мишо: «Желательно не путешествовать в компании мертвеца». Однако ваш друг все же, в каком-то смысле, путешествовал вместе с мертвецом или с воспоминанием о нем — о своей сестре, если я правильно понял.

— Действительно, — сказала Беатрикс Медоу-Джонс, хотя, не сомневаюсь, не слушала, — бедный Аластер, а этот скелет рядом с ним — что бы это могло значить? В газете говорится, он достаточно старый. Может быть, лежал в пещере еще до его прихода.

— Может быть, — сказал я.

— Все это путешествие было, чтобы убежать от смерти, — продолжила Беатрикс Медоу-Джонс с отсутствующим взглядом. — Бедная Хелен, погибла в девятнадцать лет на дороге, виноват идиотский водитель-лихач, мы были знакомы с первого класса. Отправиться в дальние края, чтобы сбежать от смерти, и умереть самому почти в обнимку с чьим-то скелетом…

Я записал несколько фраз в свой блокнот.

— То, что я вам сейчас рассказала, не имеет ведь ничего общего с темой нашей встречи? — строго спросила Беатрикс Медоу-Джонс, слегка сдвинув брови.

— Нет, — сказал я, — просто две-три мысли по личному поводу. Не волнуйтесь. Это не для моей статьи. Не берите в голову.

«Да, и зачем же тебе те пометки?» — спросит Марьяна спустя пару дней.

Глава 19

Фрейд и пожар в Бургтеатре

Вторая половина дня оставила ощущение потрепанности — такое же чувство бывает иногда после дневного сна: словно проваливаешься в ватную яму, куда с трудом проходят сигналы из внешнего мира. В памяти сохранилось разве что странное безразличие посреди огромной, почти непролазной толпы вокруг «Граунд зиро», смешанное, однако, с подспудным раздражением от признаков благоустройства места трагедии для туристов, а также с неизбежным волнением, тоже подспудным, заложником которого я все же, бесспорно, себя ощущал. Затем, в том же вялом состоянии, доехал на метро до своей гостиницы, провалялся часа три на кровати, переживая во сне отчаянное бегство через пустыни, лабиринты и норы по безнадежно запутанному маршруту, не имевшему ни начала, ни конца. После пробуждения я вернулся в мыслях к «Граунд зиро» и сказал себе, что на этом месте, где погибло столько людей, должны бы, вероятно, перекрещиваться тысячи «сознаний без тела», как сказала бы Шошана Стивенс.

Это напомнило мне прочитанную однажды историю о последствиях колоссального пожара в венском Бургтеатре[75], в 1881 году. Это был текст Бруно Беттельгейма[76], где говорилось, что император принял решение снести руины театра и построить на том месте ансамбль роскошных жилых домов с очень высокой квартплатой, которую предполагалось перечислять в помощь детям, осиротевшим в результате пожара. Однако никто поначалу не хотел снимать жилье в месте, где погибло столько людей. Одним из первых туда вселился Зигмунд Фрейд[77], на которого, по словам Бруно Беттельгейма, в последующем определенно давили мысли о сгоревших там людях, в том числе когда Фрейд оперировал идеями, приведшими его позднее к гипотезе о влечении к смерти, о деструктивных тенденциях в природе человека и о связи между сексуальностью и смертью[78]. Беттельгейм полагал, что Фрейд совсем не случайно переселился, чтобы разрабатывать свои теории, на квартиру с такой плохой аурой. Шошана Стивенс наверняка постаралась бы объяснить это тем фактом, что сознания, разлучившиеся с телами, зачастую осаждают место смерти своих хозяев и Зигмунд Фрейд подсознательно догадался либо даже знал об этом. В любом случае, по мнению Беттельгейма, Фрейд вселился в эту квартиру потому, что трагическое событие на том месте стоило жизни сотням людей[79].

Я решил больше не думать об этом, впрячься в написание тех нескольких строк, ради которых приехал сюда, даже если в глубине души хорошо теперь понимал, что приехал для другого. Задание было несложным, требовалось от меня не так уж много. Тем не менее я рискнул ввести в сюжет параллель с пожаром в Бургтеатре, случившимся на сто с чем-то лет ранее и совпавшим по времени с началом венского, а затем и общеевропейского декаданса[80], тогда же там зародился психоанализ, а вместе с ними эпоха модерна или, по крайней мере, новое видение человеком самого себя. «Зарю какого же искусства и нового понимания самих себя встречаем мы сегодня?» — статья завершалась примерно такими, довольно, должен признать, высокопарными словами. Еще я там процитировал одну фразу Клаудио Магриса[81], написанную задолго до знаменитого теракта в Нью-Йорке, говорит она даже не о Соединенных Штатах, но показалась мне достаточно интересной, чуть ли не вызывающей: «Для всякой державы, присвоившей право считаться витриной всемирной цивилизации, наступает время платить по счетам и сдаваться на милость тому, кто еще совсем недавно казался варваром самой низкой породы».

«Но вот те пометки, что ты делал в блокноте, например, когда сидел в кафе с Беатрикс Медоу-Джонс, — для чего они?» — снова спросит Марьяна спустя пару дней.

Мы сидели бы у меня, она на полуразвалившемся диване, с которого несколькими днями ранее Шошана Стивенс рассказывала мне безумную историю о Шеридане Шенне, я на потертом стуле напротив нее, свидетелем разговора была бы рыбка, крутящаяся слева от меня в своей банке.

«Пока что трудно сказать, — ответил бы я. — Ничего особенного. Там видно будет».

Однако за пару дней перед этим самому себе, сидящему в гостиничном номере, я сказал (в какой-то мере отвечая себе же, сидевшему вечность назад в нелепом салоне парикмахерской недалеко от дома), что на самом деле послания, которые я отправил себе в виде двух снов — один о норе, другой о путешествии в Сибирь, — должны были, несомненно, просигнализировать, что моя жизнь уже не совсем устраивает меня, что ощущение себя «грязной тротуарной плиткой» уже стало невыносимым, и что, вопреки оправданиям, вполне разумным, которые я для нее находил, мы ведь обычно щадим себя, этой жизни ужасно не хватало глубины, не доставало не то что бы смысла, а чего-то вроде, не знаю, как лучше выразиться, — скажем, толстой кожи. И вот внезапно произошло, возможно, именно такое событие, которого я ждал, хотя и не вполне отдавая себе в том отчет, способное изменить течение моей жизни: ко мне домой явилась Шошана Стивенс со своей невероятной историей, отозвавшейся отовсюду вокруг меня эхом. Конечно, — думал я, — дело не в том, что у Шошаны Стивенс случился приступ бреда, — а я, вопреки всем перекликавшимся между собой знакам, из которых успела сплестись сложная, обескураживающая меня сеть похожих сюжетов, упорно продолжал считать, что все это — плод фантазии. Нет, речь не о бредовой выдумке Шошаны Стивенс о Шеридане Шене, который якобы прежде был моим отцом, а теперь стал Джеймсом Эдвардом Ченом — по его поводу я, кстати, думал, что, в конце концов, бред это или нет, никто не запрещал мне сходить повидать его, это ничего не будет мне стоить, и потом, кто знает, реальность настолько более сложна, чем она кажется, а нужно-то всего лишь прийти и взглянуть, — кто знает, не буду ли я грызть себя, когда вернусь домой, за то, что не сделал столь простое дело, за которое в любом случае никого нельзя было бы осудить, так что почему бы и нет, в конце концов, почему бы нет? Вопрос не в этом, — говорил я себе, растянувшись на кровати лицом к выключенному телевизору, пробегая взглядом по портретам актрис эпохи расцвета Голливуда и сожалея, что там, среди них, нет лица Одри Хепберн, — событием, объявленным, обещанным мне или вызванным к жизни теми снами, будет не встреча, если я на нее решусь, с нуждающимся, как сказала Шошана Стивенс, в том, чтобы его узнали, ребенком гонконгцев, живущих в Нью-Йорке, а, возможно, то, что явилось мне озарением, увенчавшим тот сон о норе, той норе, что была книгой, той книгой, которую я напишу, да, может быть, все это в итоге окажется всего лишь поводом к тому, чтобы самим фактом писания, возвращения к писательству я сумел наконец-то вновь обрести часть себя, пусть небольшую, вернуть ускользнувшую от меня часть себя.

Я закрыл глаза и ощутил уверенность, что эта последняя мысль даже не требует доказательств: уже долгое время я обходил стороной самого себя, это был самосаботаж, прятки в безделье, медленный и постепенный крах, при котором я присутствовал в роли бессильного очевидца. Мне нужно восстановить контроль над собой, иначе я кончу тем, что исчезну — и кто знает, где.

Глава 20

Ясновидящие рыбки

Тем же вечером, около семи, я написал Марьяне пару торопливых строк, в которых не стал рассказывать ни историю Аластера Спрингфилда, потому что, надеялся, успею уже сам поведать ее через несколько дней, вскоре после моего возвращения, ни о беглом осмотре «Граунд зиро» — по той же причине. Написал только вот это:

«Марьяна, любимая!

Возможно, после моего приезда я еще ничего не сказал тебе о тех кратких мыслях, что собирал в блокноте в последнее время. Я отпирался. Делаю вид, только и всего. Но ты угадала и вообще была права.

Твой Эженио».

Спустившись по лестнице, чтобы вручить конверт Энди Гарсии, я заметил на стене другие портреты американских актеров и актрис. И увидел наконец Одри Хепберн — она улыбалась. Фото было, кстати, из «Завтрака у Тиффани». Мог бы обратить внимание и раньше, — упрекнул я себя. К стойке регистратора я подошел уже с более высоким мнением о вкусе хозяина — у нее, спиной ко мне, что-то записывал довольно крупный мужчина. Он услышал мои шаги и обернулся. Это был Евгений Смоленко.

— Добрый вечер, месье Трамонти, — сказал он, широко улыбаясь. — Как у вас дела?

Я немного замялся.

— Э… добрый вечер, да, а у вас, хорошо, спасибо, — ответил я вперемешку, изобразив на лице лучшую улыбку, на какую способен. — Забавное совпадение — случайно встретиться здесь.

— Вовсе нет, — сказал он, — я специально зашел за вами.

Я снова смутился.

— За мной… Но откуда вы узнали, что я остановился в этой гостинице?

— Ха, я же видел адрес и название отеля еще в самолете, разве не помните? Я не хотел вас беспокоить, поэтому собирался оставить вам эту записку. Держите, можете прочитать, я успел дописать, — и он протянул мне это послание:

«Уважаемый месье Трамонти!

Администратор сообщил мне, что вы сейчас на месте, но мне не хочется вас беспокоить. Просто хотел сказать, что позвонил Фредерику Чену (отцу вашего и сыну моего), договорились с ним встретиться завтра, в два пополудни. Я предупредил го, что приду, возможно, не один. Адрес у вас есть, если не ошибаюсь. Когда я упомянул имя его отца, Фредерик разволновался. Если надумаете пойти со мной, оставьте записку в моей гостинице.

Всего вам хорошего.

Е. Смоленко».

— Не хотите выпить чего-нибудь? — спросил он, кивнув подбородком в сторону бара.

Я кивнул головой в знак согласия. Мы заказали две стопки водки.

— Как продвигается ваша статья? — спросил, усаживаясь, Евгений Смоленко.

— Только что закончил. А вы, как ваша конференция?

— Осталось еще одно заседание завтра вечером. Эти конференции мне, знаете ли… — ответил он с легкой гримасой.

Я закурил сигарету. Нам принесли водку и несколько оливок к ней.

«Вы знаете, и мне все эти статьи…» — хотел было я подхватить, но передумал.

«В общем, — скажу я Марьяне спустя пару дней, — сам уже не слишком понимал, настроен ли я сходить с Евгением Смоленко в гости к Ченам, меня очередной раз накрыла волна моей хронической нерешительности: оба варианта казались мне верными и оба малооправданными». Обычно в таких случаях я доверяюсь знакам, так и теперь решил считать весомым аргументом незапланированную встречу с Евгением Смоленко у бюро администрации отеля, даже при том, что он не пытался хотя бы позвонить мне в номер, поэтому я принял его предложение увидеться на следующий день у входа в дом Фредерика Чена.

Вскоре, выпив еще по одной, мы с Евгением расстались. Перед этим он вежливо спросил, как у меня прошел день, и я, так же вежливо выбирая слова, рассказал о сутолоке вокруг «Граунд зиро» и о моих беседах с Сандрой Казимежски и Беатрикс Медоу-Джонс — опустив, однако, историю Аластера Спрингфилда, которая завела бы нас в неизбежные рассуждения о ее сходстве с историей Эдварда Чена, а время уже было позднее. «Позднее» для чего, я и сам не знал, но мне не хотелось угаснуть во всем этом. Тебе хорошо известно, — скажу я Марьяне спустя пару дней, — когда меня обеими руками хватает за горло эта совершенно не выразимая обессиленность, это дикое желание никого не видеть и ни с кем не говорить, ко мне лучше не подходить, особенно тем, кто, к несчастью, может оказаться в обратном настроении.

В итоге вечер я провел в одиночестве: поужинал в японском ресторанчике по соседству с гостиницей, задумчиво созерцая рыбок в аквариуме, наскоро соорудив одну забавную теорию (вот такие плоды дают иногда усталость и безделье), согласно которой рыбки обладают способностью ощущать присутствие по другую сторону стекла как живых, так и мертвых, я говорил себе, что пускающая пузырьки толстая сиренево-черная рыба, возможно, видит в этот момент рядом со мной какого-то типа, похороненного несколько месяцев назад, который наблюдает, как я ем, а другая, маленькая, ярко-красная, нервно поворачивающаяся во все стороны, следит за призраком девочки, бегающим по ресторану между невозмутимыми официантками.

Улегся спать я рано, но сначала на всякий случай включил телевизор, спрашивая себя, какое совпадение попадется на глаза в этот раз: может быть, художественный фильм о привидениях, научно-популярный о норах, рассказы очевидцев о переселении душ или репортаж из Сибири. «А еще могли показать исследование о пожаре в Бургтеатре в 1881 году», — скажет Марьяна спустя пару дней, успевшая к тому времени уже прочитать мою статью. Однако нет, — отвечу я, — ничего такого: показывали не стоившую внимания трансляцию какой-то телеигры, по другому каналу — такой же пустой телефильм, дальше крутили круглосуточные новости, в тот момент меня не интересовавшие — но должен признать, меня тогда вообще едва ли что-нибудь могло заинтересовать, — еще дальше шли соревнования по гольфу, потом телемагазин, бейсбол, фильм для детей, американский футбол, еще один детский фильм, какое-то ток-шоу, ситком с подложенной фонограммой хохочущих зрителей, евангелистский проповедник на краю экстаза, рэп, еще один фильм для детей, снова записи смеха, баллада в стиле кантри, и на этом я выдохся, еще не успев исчерпать список доступных каналов. Магия совпадений, похоже, немного иссякла. Тем не менее я с ней еще не разобрался, предстояло хотя бы нанести визит малышу Чену. До ума, так сказать, я пока что успел довести только то, ради чего прибыл сюда официально, — провел, без особой пользы, три встречи и настрочил тоже не слишком интересную небольшую статью, которую вполне мог бы написать и дома. Ну а тогда, — скажу я Марьяне пару дней спустя, — лучше всего было предаться мыслям о возвращении, немного почитать, да и заснуть.

От этой ночи в памяти сохранился всего один краткий сон, приведший меня в восторг. Я был каким-то грызуном и квартировал внутри грудной клетки скелета, лежавшего где-то в каменистой пустыне[82]. Однажды кто-то пришел и взвалил скелет себе на спину, чтобы унести его прочь. Я последовал за ним, опасаясь, что от неизбежных толчков при ходьбе человека по неровной земле скелет может рассыпаться. Плечевые и бедренные кости раскачивались, клацая при каждом шаге, но не отваливались. Небо было желтым, камни на земле белыми. Путешествие было долгим. Наконец, человек зашел в какую-то пещеру, уложил скелет на полу и сам растянулся рядом. Через какое-то время я снова забрался в грудную клетку, которая всегда служила мне домом. Было слышно, как где-то с потолка пещеры капает вода. Свет у входа казался ослепительно ярким. На душе у меня стало легко и чисто. Конец сна.

Глава 21

Перекресток; силуэт; пять лучей звезды

Незадолго до двух часов пополудни я поджидал Евгения Смоленко, стоя на самом центре перекрестка, в шуме клаксонов под свинцовым небом.

«А как же музей Метрополитен?» — спросит на следующий день Марьяна.

«Ты правильно мыслишь, про музей я не забыл, — отвечу я, — сходил туда утром и чуть сдержался, чтобы не возложить руки на бедра статуи Майоля, похожей на тебя, когда распахиваешь передо мной одежду. Отправил тебе даже оттуда открытку».

Однако позднее, когда я высматривал среди прохожих Евгения Смоленко, заметил силуэт сухопарой блондинки, вышедшей из дома 137 по Бэнк-стрит, где живет семья Ченов, я стоял в нескольких десятках метров оттуда, прислонившись к столбу, под зарослями горизонтальных дорожных указателей, среди вязкого запаха подгоревшего жира: через дорогу за спиной у меня уличный торговец жарил шашлыки. Я смотрел ей вслед, спрашивая себя, не нагнать ли ее, чтобы проверить, не Беатрикс ли это Медоу-Джонс, как мне показалось. Но времени, чтобы решить, уже не было: прибыл Евгений Смоленко, украшенный забавной шляпой, похожей на канотье Мориса Шевалье[83]. На моем лице явно читалось удивление, потому что одновременно с пожатием руки он, показывая пальцем второй руки на свой головной убор, сказал:

— Солнце. Не выношу солнечного света.

Краем глаза я увидел, как Беатрикс Медоу-Джонс или кто-то похожий на нее, или ее призрак свернул за угол и исчез навсегда.

— Этим утром я посетил «Граунд зиро», — сказал Евгений Смоленко, подходя со мной к подъезду дома, — это ужасно. Туристическая индустрия, имею в виду. Само место тоже, конечно, — добавил он, словно опасаясь, что покажется мне не достаточно потрясенным, — все это чудовищно, однако благоустройство территории оставляет особенно тяжелое впечатление. — А погода сегодня хорошая, не так ли, как вообще поживаете? — сразу же продолжил он, как если бы все эти фразы были взаимосвязаны, — я очень рад, что вы пришли.

Судя по всему, для него было обычным думать о нескольких вещах сразу. Я решил изъясняться в таком же стиле.

— Очень хорошая, да. Вроде бы налаживаются. Вы не знаете, есть ли у Ченов бэби-ситтер?

Его лицо под канотье приняло удивленный вид:

— Бэби-ситтер? Наверное, нет, но я лишь кратко переговорил с Фредериком Ченом. Этот вопрос не из тех, что меня занимали, вы же понимаете.

Я понимающе кивнул. Он снова улыбнулся. Я решил называть его про себя Смайлин-Смоленко[84].

— Но зачем же вам знать, служит ли у них кто-нибудь бэби-ситтером?

— Да так, ни за чем, — сказал я осторожно. — Просто подумалось. Не важно.

— Вы ведь на ребенка хотели взглянуть, не так ли? А родители о том и не знают?

— Долго объяснять, вы уж поверьте, — ответил я с легкой гримасой. — Я дал слово, если хотите. Тайное обещание.

— Очень хорошо, я не настаиваю. У каждого есть право на свои секреты, — сказал Смайлин-Смоленко, посторонившись, чтобы пропустить меня в дверь многоквартирного дома. Похожий на раскормленного Цербера[85] консьерж с обрюзгшими щеками, в бейсболке цвета морской волны и с бриллиантом в серьге спросил у нас, без тени любезности, зачем мы явились, позвонил по внутренней линии Ченам, чтобы объявить о нашем приходе, и, продолжая ворчать, позволил загрузиться в лифт. «Знай свой шесток, и овцы будут целы[86]», — говаривала моя бабушка. Этот тип свое место в жизни, похоже, нашел.

Фредерик и Мишель Чен были, напротив, очаровательными людьми: Евгения Смоленко и его друга-француза они встретили, как если бы знали их долгое время. Квартира у них имела необычную планировку: ее центром была круглая гостиная, где мы и расположились, за пятью дверьми вокруг, несомненно, находилось столько же комнат или, скорее, кулуаров, подобных пяти лучам звезды, или же коридоров лабиринта, ведущих в его центральную камеру. На улицу выходило всего лишь одно окно небольших размеров, через него в круглую гостиную проникало не так уж много света.

В то время как Мишель Чен наливала нам по чашке кофе (слишком светлого) и подвигала к нам тарелку с печеньками, украшенными тонкими ломтиками масла, Фредерик подтвердил, что его отцом был Эдвард, которого объявили умершим еще за несколько лет до того как нашли его скрюченный труп в какой-то норе к северу от Владивостока. Евгений Смоленко подробно рассказал ему о случившемся за много лет до того с ними обоими приключении в районе реки Уссури, Фредерик Чен слушал с большим интересом и волнением. Все это время я искал глазами следы младенца, но не находил ничего, что могло бы указать на присутствие в этой квартире шестимесячного Джеймса Эдварда Чена. Впрочем, это ничего не значило: он мог обычно находиться в другой комнате. Как мы и договаривались с Евгением Смоленко, когда поднимались к Ченам, он представил меня как молодого геолога, пришедшего в гости за компанию. Очень хорошо, что Фредерик был не геологом, иначе не обошлось бы без слишком узкоспециальных вопросов, а дилером фирмы, производящей электронное оборудование.

— А вы, — спросил Смайлин-Смоленко у Мишель Чен, — вы тоже работаете?

— Да, — ответила она, поставив с большим изяществом свою кофейную чашку на низкий столик, — я открыла свое дело.

— В качестве кого? — настаивал Евгений Смоленко.

— В качестве предсказателя, — обворожительно улыбнулась Мишель Чен.

Именно это мгновение выбрал ребенок, чтобы расплакаться.

«С этого момента действовал уже не я, — скажу я назавтра Марьяне, — а мой двойник, за движениями и словами я следил, как в кинотеатре созерцают движения актеров на экране». Точно как несколькими днями ранее, на встрече с Шошаной Стивенс, я почувствовал себя так, будто живу рядом с собственным телом. Такое вот воспоминание осталось у меня о той сцене.

Евгений Смоленко внимательно посмотрел на меня. Мишель Чен поднялась, спрашивая мужа:

— Наша бэби-ситтер ведь, кажется, сказала, что он недавно уснул?

— Да, но его, наверное, что-то побеспокоило, — ответил Фредерик Чен.

— У них действительно есть одна, — шепнул мне Евгений Смоленко.

— Вы о чем? — переспросил я.

— О бэби-ситтере. Кто-то служит им здесь.

Я улыбнулся, согласно кивнув головой. Подумал было спросить у Ченов, как зовут нанятую ими девушку, но почувствовал неуместность такого вопроса и промолчал. По большому счету, — сказал я себе, — не важно, Беатрикс это или нет. Никогда не узнаю об этом, ну и пусть.

Мишель Чен извинилась, вышла в соседнюю комнату и спустя пару минут вернулась, прижимая к груди маленького горластого будду с пухлыми щечками.

— Вот и Джеймс Эдвард, наш ангелочек, — объявил Фредерик Чен, теребя его за жирок на животе, вследствие чего карапуз разорался пуще прежнего.

— У него режутся зубки, — сказала Мишель Чен мужу, — я уже сказала это утром Беатрикс. Посмотри, как он грызет свой кулак.

«Значит, это была она», — скажет Марьяна завтра.

«Выходит, так, — отвечу я. — В конце концов, нечему удивляться. Во всем этом была своего рода логика — пусть безумная, но все-таки логика. Например, — осенило меня, — Аластер Спрингфилд, Эдвард Чен и Шеридан Шенн, с их разными судьбами, каким-нибудь непостижимым образом очутились вместе в этой квартире, где, если бы она была здесь (а она и теперь здесь, — снова озарило меня), Шошана Стивенс, возможно, увидела бы их: одного облокотившимся на столик в кухне, другого стоящим в прихожей, третьего сидящим на полу, наблюдающим, как мы рассматриваем маленького будду, — все они собрались здесь при прямом либо косвенном посредничестве Беатрикс Медоу-Джонс, Евгения Смоленко и Джеймса Эдварда Чена, причем последний играл две роли сразу: для одного из них был внуком, а для другого, если верить Шошане Стивенс, новой жизнью. Центральной же фигурой всего этого общества оказался я».

— Он очень миленький, — объявил Евгений Смоленко, глядя на меня с преувеличенно умиленной улыбкой.

Даже если он ничего не знал о причинах, которые привели меня сюда, он все же ожидал, что я найду способ рассказать о себе более подробно. Ведь это я, в конце концов, дал ему адрес Ченов. Следовательно, мне, с его точки зрения, нужно было что-то обсудить с ними.

Он был прав. Поэтому, сделав вид, что меня необыкновенно заинтересовал этот круглощекий карапуз, от рева которого чуть не заложило уши, я увидел как бы со стороны, что встаю, обхожу вокруг столика, улыбаюсь отцу малыша, потом его матери, останавливаюсь перед ребенком, щекочу ему, приговаривая «гули-гули», складочки жира на шее, пяточки и животик, обращаюсь к нему по имени: «Ну же, Эдвард Джеймс, что у нас не так?» — на английском, на французском, а если бы знал китайский, то, конечно, прошептал бы ему несколько ласковых слов и на этом языке. Ищу глазами его взгляд, но у него нет взгляда, мальчуган сосредоточился на рыданиях и глаза не просто закрыл, а задраил. «Узнайте его», — говорила Шошана Стивенс. Я и сам был бы рад его узнать, но каким образом? «Я здесь, — сказал я по-французски, — это я». — Выглядело это довольно глупо, но не слишком скандально, так что могло прокатить. Этого было, пожалуй, достаточно, тем не менее, махнув рукой на неизбежные расспросы Евгения Смоленко, продолжая улыбаться, напевно добавил: «Я тебя узнаю». Вид у меня был дурацкий. Я это знаю, потому что видел себя: вид у меня был по-настоящему дурацкий. А эта мелочь пузатая продолжала реветь и даже бровью не повела. Я бросил на родителей виноватый взгляд человека, признавшего свое поражение. Не удалось хотя бы на мгновение отвлечь раскричавшегося Будду, однако в глубине души я почему-то почувствовал, что задание выполнено. И что страшно устал.

Глава 22

Невидимость, совпадения и ночные прогулки

«Вот и закончилась эта история, — подумал я, выходя из дома Ченов», — скажу я завтра Марьяне. Я сделал все, что от меня требовалось, в том числе невероятное и смехотворное: вот только что расточал деланные улыбки незнакомому карапузу, потому что некая ясновидица с важным видом бабушки, принесшей внуку пирог, утверждает, что это реинкарнация моего отца и что только так можно было предотвратить страдания, которые его ожидали. Кто бы мог поверить? Теперь же чувствовал себя и немного смешным, и достаточно уставшим. Должно быть, это читалось у меня на лице: Смайлин-Смоленко предложил мне пойти куда-нибудь выпить настоящего кофе.

Кафетерий, куда мы зашли, оказался тесным и мрачноватым, с очень простым интерьером и прокуренным воздухом. Откуда-то приглушенно звучали баллады Ника Кейва[87]. Освещение было слабым, вещи как будто сопротивлялись ему. После того как равнодушная, хотя на вид и чувственная, официантка принесла нам две чашечки ароматного эспрессо, Евгений Смоленко извинился, что не может удержаться и не спросить снова, какое дело привело меня к Ченам и, в частности, к их невыносимому мальчишке.

— Уверяю вас, месье Смоленко, — ответил я, — это действительно очень трудно объяснить. Очень. Это история из приватной жизни — в двух словах, чуть забавная. Мне нужно было повидать его, вот и все. Лучше не расспрашивайте меня. Оно того не стоит, правда.

— Послушайте, — сказал Евгений Смоленко, — не знаю, почему, но у меня такое ощущение, что это связано с историей моего товарища Эдварда Чена. Что каким-то образом это касается его странной кончины. Я не ошибся?

— И да, и нет, — улыбнулся я.

Помолчав немного, он сказал:

— Об этом мне уже ничего не узнать.

В его словах не было вопроса. Человек с прекрасными манерами, он не стал настаивать. Мы допили кофе, поболтали о том, о сем. Затем он ушел, опасаясь опоздать на последний, как он выразился, раунд своей конференции геологов, но прежде оставил мне свой адрес в Москве.

— Just in case[88], — сказал он с улыбкой.

Позже, после обеда, я прогулялся наугад, довольно долго, по улицам, вернулся к себе в гостиницу и сложил чемодан. Время еще оставалось: самолет должен был вылететь утром, в шесть часов. Однако выходить из номера уже не хотелось. Решил просто поваляться на кровати, глядя в потолок и рассуждая о том, что у меня в любом случае не было возможности проверить, насколько были жестоко безумны или невероятно правдивы утверждения Шошаны Стивенс о взаимосвязи судеб Шенна, моего отца и малыша Чена, спрашивая себя, какой же кроется смысл в этой многоступенчатой басне о переселении душ. У меня появилось смутное ощущение, что, пусть от разгадки я по-прежнему далек, начинает вырисовываться некая новая хотя бы догадка. Нечто бесспорно связанное со всем этим.

На прикроватном столике у меня лежали «Записки из мертвого дома». Когда я посмотрел на книгу, вспомнилась моя любимая игра с книгами: найти фразу точно по середине текста или прочитать сразу финальную, или открывать книгу наугад и зачитывать что попадется — в стиле гадания по Вергилию[89] в древности, особенно по его «Буколикам». Иногда оказывалось, что это не лишено смысла — получить предсказание на скорую руку. Что же касается книги Достоевского — начальная фраза в ней уже подтолкнула Евгения Смоленко рассказать мне историю об Эдварде Чене, прозвучавшую для меня словно эхо злоключений Шеридана Шенна. А еще можно вспомнить, Шошана Стивенс процитировала мне крылатую фразу с одной из первых страниц, запавшую мне в память накануне нашего знакомства, когда я сам прочитал ее в этой книге.

Взяв книгу в руки, я разделил число страниц пополам и прочитал слова, которые оказались по середине центральной страницы, об одном из персонажей, Булкине: «(…) ломал свои руки, обколотил их чуть не в кровь об стены и об нары и страдал, видимо страдал». Конечно («Ну конечно же», — скажет завтра Марьяна), я тут же вспомнил о страданиях и печальном конце Шеридана Шенна: по словам Шошаны Стивенс, он искромсал свои руки, остервенело роя нору, где, в конце концов, и задохнулся. И кончина Эдварда Чена, о которой рассказал Евгений Смоленко, была, в общем-то, похожей. Что ж, неплохой метод, — подумал я. — Продолжим.

Без промедления открыл последнюю страницу. Книга заканчивалась словами: «(…) новая жизнь, воскресенье из мертвых… Экая славная минута!».

Я почти не удивился, положил книжку на место.

«Классный метод! — скажет завтра Марьяна, сидя лицом ко мне на продавленном диване, со второй или третьей порцией виски в стакане. — Название книги, вступительная фраза, другая где-то в начале, заключительная и еще одна посередине: кучные выстрелы!»

Она была почти в восторге. Глаза сияли.

«Согласен, — отвечу я, подливая себе водки, — это занятно, но не более того. Просто дуракам везет. Толку от этого никакого».

«Ну как знаешь, — неохотно отзовется Марьяна. — Однако о чем-то ведь говорят все эти фразы и упоминание „новой жизни“ в конце. Ты же сам недавно сказал: „Начинает вырисовываться нечто новое“, — разве нет? Конечно, толку в этом искать не следует. Это всего-навсего знаки. Но они очевидны».

Остаток второй половины дня я провел перед телевизором, перескакивая с канала на канал, сохраняя свой ум безупречно пустым и горячо надеясь не встретить на экране ничего такого, что могло бы так или иначе напомнить мне истории о норах и переселении душ. И мне это несомненно удалось: на следующий день я признаюсь Марьяне, что совершенно не способен вспомнить, что за картинки крутились у меня перед глазами в течение трех с чем-то часов.

Около восьми я почувствовал, что проголодался. Спустился по лестнице, поздоровался с Энди Гарсией, все таким же невозмутимым и вышел из гостиницы, тотчас погрузившись в уличный грохот. С низкого серого неба сочилось нечто похожее на влагу печали, слегка маслянистое на ощупь, как затасканный мятый брезент, до которого, казалось, можно легко дотянуться, если поднять руку над головой. Я прошел мимо японского ресторанчика с его аквариумом, свернул без всякой причины на поперечную улицу и пошел вдоль длинной автомобильной пробки навстречу сотням пешеходов, которые меня не замечали, свернул еще раз, на более широкую и менее людную авеню, шел все дальше и дальше, с по-прежнему пустой головой, высматривая какое-нибудь заведение, но не snack[90] и не fast-food[91], где я мог бы поужинать сидя и в более уютной атмосфере. Устроило бы и первое попавшееся.

Попался мне ресторан с уклоном в испано-португальский стиль, просторный и живописный, украшенный афишами о боях быков и вымпелами футбольных клубов. К моему большому удовольствию, он был почти пустым, когда я вошел, но оставался таким он не долго. Очень скоро ресторан погрузился в неслыханный, раздирающий уши гам: вслед за мной прибыли несколько компаний молодых людей — видимо, завсегдатаев, и хозяин не только включил фоновую музыку из проигрывателя на полную громкость, но к тому же раздал гостям бубны и металлические тарелки. За пару десятков минут ресторан превратился в сумасшедший дом, некоторые из сотрапезников вскочили на стулья или столы, чтобы лучше были слышны их пронзительные крики. Я тоже утонул в едком густом веществе слипшихся оглушительных звуков, однако, к собственному удивлению, сохранил самоконтроль и ясность мышления — примерно как в бурю мы иногда созерцаем из укрытия разгул стихии за стеклами окна. Грохочущую музыку и рев толпы вокруг меня сопровождали беспорядочные жесты, движения рук, ступней и коленей, взмахи шевелюрами над вспотевшими лбами — чувствовалось, что пляшущие вот-вот войдут в транс. Сидя в одиночестве за своим столом, я понял тогда, что внезапно исчез, — точнее, отчетливо осознал, что я стал совершенно невидимым всей этой компании захмелевших бородачей и разгулявшихся женщин, вилявших задницами вокруг меня. Мое отсутствие было гораздо глубже того факта, что меня никто не замечал: я задумался о вещах, абсолютно непредставимых в такое время в таком месте, — о звездах в ночном небе надо мной[92], например, или о горном озере, о стихотворении Ли Бо, где отражение луны плещется в реке[93], о глади моря в предрассветной мгле, а еще о кактусе посреди пустыни[94]. Это было прекрасно. Я воспользовался своей невидимостью, чтобы чудесным образом исчезнуть, крики и глухой ритм пляски остались далеко за спиной.

Прозрачный и одинокий, я шел по ущелью с отвесными остекленными стенами, по дну пропасти среди огромных жилых домов, и, обдуваемый ветром и мраком, спрашивал себя, сколько еще времени — чем дольше, тем, надеялся, лучше — буду оставаться невидимым, и в этом ощущении меня лишь укрепляли попадавшиеся на пути прохожие: никто из них не взглянул на меня даже мельком.

«Ты, наверное, чувствовал себя в своей тарелке», — съязвит завтра Марьяна.

«Вполне, — отвечу я, — это было действительно чудесное ощущение».

Так я и шел какое-то время, оставаясь прозрачным и незаметным, но при этом очень внимательным к оттенкам цвета попадавшихся на глаза вещей, доносившимся до меня запахам и шумам, — чувствительность всех моих органов обострилась, я словно взобрался на самый острый пик бытия и в то же время моего отсутствия в этом мире. Я еще раз задумался обо всем, что случилось за последние дни, обо всех этих более или менее бредовых историях о бестелесных сознаниях, о приснившихся, прожитых и заново начатых жизнях, о норах и пещерах, говоря себе, что, раз уж оно собралось все здесь, во мне, я должен с этим что-нибудь сделать, и задавался вопросом, что же тут, собственно, можно поделать, когда ощущение, что все уже было кем-нибудь сказано, раз за разом натыкается на уверенность, что еще не сказано ничего? Но теперь у меня, возможно, имелось хотя бы начало ответа. Нечто могло вот-вот снова тронуться с места.

Не спеша, не заметно для глаз этого мира я вернулся в гостиницу.

Авиньон, Обань, Фрибур, Пра,

июнь — декабрь 2002, май — июнь 2003.

Примечания

1

Джозеф Конрад (Юзеф Теодор Конрад Коженёвски, 1857–1924) — классик английской литературы, поляк с Украины по происхождению. В молодости несколько лет работал моряком в Марселе, родном городе Кристиана Гарсена, затем перебрался в Англию, где стал капитаном корабля. Конрад впервые использовал повествовательный прием «точки зрения», когда сюжет передается глазами нескольких персонажей. В фильме «Чужой» космический корабль, место действия, называется «Ностромо» — по одному из романов Конрада. Название города в этом же романе, Сулако, стало названием космического корабля в продолжении фильма. По мотивам романа «Сердце тьмы» Фрэнсис Форд Коппола, перенеся действие из Конго во Вьетнам, снял фильм «Апокалипсис сегодня». — Здесь и далее комментарии переводчика.

2

Роман-эссе современного испанского автора Энрике Вила-Матаса (р. 1948) «Бартлби и компания» рассказывает о писателях, по той или иной причине бросивших писать. Вила-Матас называет их «бартлби» — по имени героя повести Германа Мелвилла (1819–1891) «Писец Бартлби», который на любую просьбу или предложение отвечал: «Предпочел бы отказаться». В компанию, собранную Вила-Матасом, попали более восьми десятков авторов — как реальных (Сервантес, Мопассан, Пинчон и др.), так и вымышленных. Вила-Матас — кавалер ордена Почетного легиона, лауреат многих испанских и французских премий. Учредил Орден финнеганцев — почитателей романа Джойса «Улисс», ежегодно отмечающих свой праздник Блумсдэй в Дублине.

3

Артюр Рембо (1854–1891) — французский поэт, один из основоположников символизма, участник восстания Парижской коммуны. Написал в юности три небольших книги (последняя вышла, когда ему было всего 20 лет), но после ссоры с интимным другом-поэтом Полем Верленом, прострелившим ему руку, бросил литературу и уехал за приключениями в Африку, где посвятил себя торговле колониальными товарами.

4

Джером Дэвид Сэлинджер (1919–2010) — классик американской литературы, сын выходца из Российской империи (из Ковенской губернии). В годы войны участвовал в высадке десанта в Нормандии, в освобождении нескольких концлагерей. Перестал печататься и общаться с внешним миром на пике популярности, в 1965 г. Всю вторую половину жизни провел в добровольном уединении, причем запретил публиковать свои письма, переиздавать ранние произведения и экранизировать принесшие ему славу. По словам дочери Сэлинджера, в годы отшельничества он, помимо экспериментов с различными мистическими учениями, занимался и литературной работой, так что, вероятно, еще будут опубликованы его новые книги.

5

Роберт Вальзер (1878–1956) — швейцарский поэт и прозаик. В 1929 г. Вальзера, у которого участились слуховые галлюцинации и приступы беспокойства, поместили в психиатрическую клинику. Он и там продолжал писать стихи и прозу, перейдя на особое микрограмматическое письмо (эти записи были расшифрованы спустя много лет), но в 1933 г. полностью порвал с литературой. Произведения Вальзера неоднократно экранизировались (в том числе средствами анимационного кино), несколько документальных и игровых фильмов сняты о нем самом. На русском опубликован ряд сборников избранной прозы.

6

Хуан Рульфо (1917–1986) — мексиканский писатель, автор трех книг, в т. ч. трижды экранизированного романа «Педро Парамо» (1955). Роман в стиле «магического некрореализма» считается одной из важнейших испаноязычных книг, фундаментом латиноамериканской прозы второй половины XX века.

7

Адриана Карамбе (р. 1971) — топ-модель, киноактриса, посол Доброй воли Красного Креста Франции.

8

Виктор Гюго (1802–1885), демократ-романтик и величайший национальный поэт Франции, одно время увлекался спиритизмом, беседовал со своей умершей дочерью Леопольдиной посредством блюдечка, двигающегося по столу, на котором по кругу расположены буквы и слова «да» и «нет». Спиритизмом интересовались и другие писатели: Достоевский, Толстой, Дюма, Конан Дойл.

9

Анри Бергсон (1859–1941) — французский философ, лауреат Нобелевской премии по литературе (1927). Подлинной и первоначальной реальностью считал жизнь, а материю и дух — продуктами ее распада. Полагал, что истинное знание достигается с помощью интуиции.

10

Бардо — термин тибетского буддизма, основа тибетской Книги мертвых («Бардо Тодол»). К понятию «бардо» чаще всего относят состояние между смертью и последующим рождением, но иногда включают состояние сна, ожидания некоторого события и др.

11

Артаксеркс I Долгорукий (465–424 до н. э.) — персидский царь из династии Ахеменидов. Восстановил власть Персии над Египтом и греческими городами на побережье Малой Азии. Упоминается в Библии под своим именем (разрешил восстановить стены Иерусалима) и под именем Ассуира (спас еврейский народ от истребления).

12

Франсуа Миттеран (1916–1996), президент Франции с 1981 по 1995 г., был одним из вождей евроинтеграции, сторонником сближения Франции и США, но также предлагал создать конфедерацию Западной и Восточной Европы. Известно, что некоторые политические решения принимал, советуясь с прорицательницей, прежде моделью, Элизабет Тейсье, в том числе по поводу объединения Германии, а также в дни путча в Москве в 1991 г. — возможно, поэтому выразил готовность иметь дело с «новыми советскими властями» и не торопился поздравить Ельцина с разгромом защитников СССР. По числу официально зарегистрированных ясновидящих (до 100 тысяч) Франция является лидером в Европе.

13

Гленн Форд (1916–2006) — американский киноактер, снялся в 85 фильмах, преимущественно в роли обычных людей в необычных ситуациях. На съемках вестернов быстрее всех выхватывал револьвер. В 1978 году Форд во время сеанса гипноза в деталях поведал о своей прошлой жизни ковбоя из Колорадо по имени Чарли Билл. Через несколько лет, на новом сеансе гипноза, вспомнил свою жизнь в качестве учителя музыки Чарльза Стюарта из Шотландии, употреблял в речи типично английские слова и сыграл несколько аккордов на фортепьяно. Позже исследователи разыскали могилу некоего Чарльза Стюарта в городе Элгин в Шотландии. Когда Форду показали фотографию надгробия, он разволновался и сказал, что сразу же почувствовал, что это была именно его могила.

14

Том Уэйтс (р. 1949) — американский певец с грубым голосом, автор джазовой и экспериментальной рок-музыки. Снялся во многих фильмах, среди них в главной роли в картине Джима Джармуша «Вне закона», в саундтреке звучат несколько его песен.

15

Примо Леви (1919–1987) — итальянский писатель и переводчик, в годы войны узник Освенцима. Считается, что именно его книга «Человек ли это?» первой ввела в общественное сознание проблематику Холокоста и лагерей массового уничтожения.

16

Филип Рот (р. 1933) — американский писатель. Наиболее известна книга «Заговор против Америки», где описывается страна с профашистским режимом, который насадил летчик Чарльз Линдберг, победивший Рузвельта на выборах 1940 года.

17

Фриульские острова, их четыре, находятся рядом с Марселем, там расположен известный замок Иф.

18

Актер Ли ван Клиф (1925–1989) известен, в основном, по ролям в вестернах, где прославился как идеальный тип «плохого парня» с усиками. Первым из западных актеров снялся в роли ниндзя. Ван Клиф обладал более быстрой реакцией, нежели Клинт Иствуд: в фильме «На несколько долларов больше» успевает взвести курок и выстрелить всего за 1/8 секунды. На надгробии у него так и написано: «Лучший из плохих».

19

Режиссер и сценарист Жан-Пьер Мельвиль (1917–1973) создал своеобразный стиль экзистенциального детектива, где движущей силой сюжета становится неумолимый рок, преследующий героев, причем не важно, защищают они или нарушают закон. Его фильмы («Самурай», «Красный круг» и др., во многих играет Ален Делон) — не о сексе и крови, они о любви настоящих мужчин к своему оружию. Настоящее имя — Жан-Пьер Грумбах, псевдоним Мельвиль взял себе в честь любимого американского писателя Германа Мелвилла, автора «Моби Дика».

20

Стерлинг — старинный город и замок в центре Шотландии. Вокруг него разворачивались события войны с Англией в конце XIII века, послужившие основой известному фильму «Храброе сердце», там же позднее короновалась шотландская королева Мария Стюарт.

21

Умберто Саба (1883–1957), итальянский поэт и прозаик, полуеврей-ницшеанец, всю жизнь страдал нервными срывами. Старался писать как можно проще, зачастую в стихотворениях не зарифмовывал последнюю строчку.

22

Японский писатель Юкио Мисима (1925–1970) покончил с собой после театрализованной попытки государственного переворота. Роман Мисимы «Золотой храм», в основе которого лежит история о сожжении храма Кинка-кудзи молодым монахом, считается самым читаемым в мире произведением японской литературы. Тетралогия «Море изобилия», последние четыре из написанных им сорока романов, посвящена посмертному перевоплощению душ, буддийской концепции круговорота человеческого существования.

23

Волшебница Цирцея (Кирка) жила на острове Эя в компании прирученных зверей, которые некогда были моряками: Цирцея заманивала их на берег магическим пением и с помощью заклинаний превращала в животных. Одиссей смог противостоять ее чарам только благодаря чудесной траве, которую ему дал Гермес. По некоторым версиям мифа об Одиссее, у него и Цирцеи родились три сына: Авсон стал первым царем Италии, Латин — родоначальником латинов, Телегон же, как и предсказывал Тиресий, по ошибке убил отца (копьем с шипом ската вместо наконечника), женился на его вдове Пенелопе, а мать, Цирцею, выдал за сына Одиссея и Пенелопы Телемаха. Убитый Одиссей был воскрешен снадобьями Цирцеи, но когда Цирцея и Телемах погибли, умер от горя, либо служанка Цирцеи превратила Одиссея в коня, и он оставался им, пока не умер от старости.

24

Тиресий — слепой прорицатель, персонаж греческих мифов, а также многих произведений античных и современных авторов. По легенде, юношей Тиресий обнаружил двух сплетшихся во время спаривания змей, ударил палкой одну, оказавшуюся самкой, и превратился в женщину. Несколько лет спустя, вновь найдя такую же пару змей и ударив самца, он снова стал мужчиной. Зевс и Гера попросили его рассудить спор, кто получает больше удовольствия от секса — мужчина или женщина. Испытавший и то, и другое, Тиресий ответил, что для женщины удовольствие в девять раз больше, тогда проигравшая спор Гера ослепила его, Зевс же наделил способностью прорицать и удлинил его жизнь в девять раз. По другой версии, в юности Тиресий увидел обнаженной купавшуюся Афину и был ею за это лишен зрения, но взамен получил дар предсказания.

25

Бодхидхарма (в Китае также известен под именем Дамо, в Японии — Дарума; годы жизни приблизительно 440–528) — индийский монах, родоначальник китайского чань-буддизма (в Японии это учение называют дзен). По одной из легенд, в поисках истины Бодхидхарма девять лет медитировал в пещере на горе Ча. Все это время он посвятил смотрению на голую стену, пока не обрел просветление. На той горе якобы впервые стали выращивать чай.

26

Роман Кристиана Гарсена по своей структуре довольно похож на эту книгу Ф.М. Достоевского, «Записки из мертвого дома», написанную в начале 1860-х по воспоминаниям о лично пережитых четырех годах сибирской каторги.

27

Тимоти Редклифф — вероятно, имеется в виду католический священник и писатель (р. 1945), единственный за всю историю англичанин, возглавлявший (на протяжении 1990-х) орден доминиканцев. Выступал за предоставление католическим священникам права вступать в брак (поскольку в нем возможны не только телесные, но и духовные радости).

28

Перечисляются имена вымышленных людей, включая имя физического отца героя книги.

29

Долина Шамони расположена на стыке границ Франции, Италии и Швейцарии, у склонов Монблана. Родина альпинизма и горнолыжного спорта, столица первых зимних Олимпийских игр.

30

«Стихи о родном городе» (ит.).

31

Леонор Силвейра (р. 1970) — португальская актриса, по матери француженка. Начиная с Каннибалов (1988) сыграла в 17 картинах Мануэла де Оливейры, а также в других фильмах, член жюри множества международных кинофестивалей. Славится особой элегантностью и загадочностью.

32

Джузеппе Доменико Скарлатти (1685–1757) — итальянский композитор (предтеча классицизма), выдающийся клавесинист и органист. Первым из композиторов своей эпохи стал цитировать народную музыку. Написал пять сотен сонат, а также несколько опер для польской королевы Марии-Казимиры.

33

«Страсти по Матфею» — одна из вершин классической музыки. Пасхальная оратория Иоганна Себастьяна Баха (1685–1750) для солистов, двух хоров и двух оркестров (в другой версии — для двух органов), по структуре близка жанру оперы. Отрывки из «Страстей» звучат в фильмах Дж. Лукаса, А. Вайды, Ж.-Л. Годара, П. П. Пазолини, М. Скорсезе, В. Вендерса, Р. Скотта, в трех картинах А. Тарковского. Ужин героя книги под эту музыку, возможно, намекает на «тайную вечерю».

34

Аристид Майоль (1861–1944) — французский скульптор. Вслед за живописной выразительностью изваяний Огюста Родена и эмоциональностью Антуана Бурделя грубоватая простота Майоля освободила европейскую скульптуру от идеальных пропорций и портретной фотографичности. Майоль говорил: «Я хочу передать в моей статуе что-то живое и вместе с тем нематериальное. Создавая фигуру девушки, я хочу передать впечатление от всех девушек», — возможно, поэтому у его статуй зачастую спрятано лицо. Считал, что в природе все восходящие, вертикальные линии прямы, а горизонтальные круглы — как, например, ствол дерева и его срез, по такому же принципу Майоль ваял человеческие фигуры.

35

Карл Густав Юнг (1875–1961) — швейцарский психиатр и философ, основоположник аналитической психологии. Задачей психотерапии Юнг считал толкование архетипических образов, возникающих у пациентов. Выделял несколько уровней бессознательного: индивидуальное, семейное, групповое, национальное, расовое и коллективное бессознательное, которое включает в себя универсальные для всех времен и культур архетипы (образы), источник общечеловеческой символики, в том числе мифов и сновидений. Ряд историков обвиняет Юнга в сотрудничестве с нацистами: среди прочего в работе 1936 года Wotan об арийской мифологии он назвал Гитлера «медиумом коллективного бессознательного». Совместно с физиком, нобелевским лауреатом (1945) Вольфгангом Паули (1900–1958) Юнг пытался создать объединенную теорию строения психики и материи, чтобы с ее помощью, например, объяснить удивительные случаи совпадений и удачных предсказаний.

36

Поль Клодель (1868–1955) — французский поэт, драматург, эссеист. Начал писать под влиянием символистов и сохранил похожую стилистику, тоже отрицал материалистическое видение мира, но стал не бунтарем-сюрреалистом, а глубоко верующим католиком, дипломатом и академиком. Стихи, зачастую без рифмы, похожи на псалмы.

37

Фенилкетонурия — наследственное заболевание, связанное с нарушением метаболизма аминокислот. Сопровождается накоплением фенилаланина и его токсических продуктов, что приводит к нарушению умственного развития. В возрасте от 2-х месяцев у больных появляются такие симптомы, как вялость, судороги, экзема, мышиный запах. При своевременной диагностике можно полностью избежать этой болезни, если с рождения и до полового созревания ограничить поступление с пищей в организм фенилаланина, а он входит в состав сахарозаменителя — аспартама, до недавнего времени использовавшегося в производстве некоторых лекарств, жевательной резинки и газированных напитков.

38

Индекс САС 40 рассчитывается электронной системой САС по ценам 40 акций крупнейших компаний, допущенных к торговле на фондовой бирже Euronext Paris, второй по величине в Европе.

39

Китайская традиция и американский образ жизни (англ.). Иностранцам бросается в глаза, что американцы помешаны на патриотизме, безопасности и гигиене. В течение почти всего XX века пропаганда прославляла внутри США и за их пределами the world’s highest standard of life (якобы «наивысший в мире» уровень жизни и свободы) американских граждан, зачастую добавляя второй лозунг: There’s no way like the American Way («Нет ничего лучше жизни по-американски»). На плакатах такого рода изображается радостно хохочущая семья, имеющая свой дом, автомобиль, двое-трое детей и собаку. Идеальные американцы почти все свое время должны либо зарабатывать, либо тратить деньги. Китайцы же считаются скромными, дисциплинированными, бережливыми, они не разделяют жизнь на материальную и духовную стороны: медицина неотделима от философии, кулинария от географии, искусство от времени года. Американцы верят в прогресс, гордятся прорывами своей страны в будущее, китайцы же больше почитают предков, традиции, древнее прошлое, поэтому сами изобретают не много, но лучше всех копируют.

40

Вечное возвращение — одно из основных понятий философии Фридриха Ницше (1844–1900). Однажды на прогулке в Альпах, когда он присел отдохнуть у пирамидальной скалы, на ум ему пришла мысль: «Эту жизнь, как ты ее теперь живешь и жил, должен будешь ты прожить еще раз и еще бесчисленное количество раз; и ничего в ней не будет нового, но каждая боль и каждое удовольствие, каждая мысль и каждый вздох и все несказанно малое и великое в твоей жизни должно будет наново вернуться к тебе… Вечные песочные часы бытия переворачиваются все снова и снова — и ты вместе с ними, песчинка из песка!» («Веселая наука»). Возможность повторения означает вечность, незыблемость всякого события: например, кто-нибудь, похожий на Ницше, сидя в тени той же скалы, подумает ту же мысль, и так непредвидимое количество раз. Следовательно, даже мимолетные события обладают лирической и метафизической ценностью (как в японской поэзии хайку). И поэтому же мы, полагал Ницше, должны стараться делать все так, как мы согласились бы поступать бесконечно: «Давайте отметим нашу жизнь печатью вечности… Твоя жизнь — это твоя вечная жизнь».

41

Название Вавилона (Бавел), согласно Библии, выводится от глагола балал («перемешивать»), хотя сами жители звали свой город Баб-Илу («Божьи врата»). В случае Вавилонской башни Бог наказал все человечество, наказал разноязычием за гордыню. В случае же Содома и Гоморры покарал за разврат и разбой народ содомитов, которые приставали даже к ангелам. Прототипом Вавилонской башни был снесенный по приказу Александра Македонского источенный временем восьмиярусный зиккурат, изначально достигавший высоты 90 метров: Александр планировал построить на его месте новый огромный храм для всех народов своей империи. По одной из версий, основанной на фотоснимках из космоса, на землях Содома (в переводе с иврита — «горящий») и Гоморры («потопление»), а также двух других содомитских городов — Адма и Севоим — теперь расположено Мертвое море. В Библии говорится: «пролил Господь на Содом и Гоморру дождем серу и огонь с неба, и ниспроверг города сии, и всю окрестность сию, и всех жителей городов сих, и все произрастания земли» (Быт. 19:24–25). О тех же событиях говорится в Коране: «и на восходе солнца охватил их гул, и мы вверх дном перевернули их селенья и пролили на них дождь камней из обожженной глины… и был ужасен этот дождь для тех, кто был увещеваем, но не внял» (Суры 15, 26, аяты 73, 173).

42

Эмиль Мишель Чоран (1911–1995) — румынский и французский мыслитель-эссеист. После войны решил остаться во Франции и перейти на французский язык, порвав с прежним националистическим образом мысли. Афоризмы и эссе Чорана полны разочарованием в европейской цивилизации, мрачным скепсисом, неверием в прогресс, острым анализом ходячих предрассудков и исторических иллюзий, безжалостностью к себе и к человеку в целом.

43

Место, где в 2001 году обрушились башни Всемирного торгового центра, американцы теперь называют «Граунд зиро» («эпицентр катастрофы на поверхности», буквально «нулевая отметка на земле»). Это выражение может использоваться для обозначения центра взрыва, эпидемии или землетрясения, то есть того места, где были наибольшие разрушения и человеческие жертвы.

44

«Дерсу Узала» (1975) — собравший множество призов на фестивалях советско-японский фильм Акиры Куросавы по мотивам дилогии Владимира Арсеньева о путешествиях по дальневосточной тайге. Герой фильма, охотник-нанаец, всю жизнь прожил в лесу. У него никогда не было дома, он вечно жил под открытым небом и только зимой устраивал себе временную юрту из коры или бересты, в лесу же, у костра, и погиб от рук разбойников.

45

Говард Филлипс Лавкрафт (1890–1937) — американский писатель, поэт и журналист, писавший в жанрах ужасов, мистики и фэнтези, родоначальник популярных в наши дни Мифов Ктулху. Умер от рака кишечника, вследствие недоедания. По мотивам произведений Лавкрафта создано множество фильмов, компьютерных игр, книг-продолжений.

46

В фильмах о Старски и Хатче («хороших копах с плохой прической») всякий раз, как открывалась дверца их автомобиля возле водителя, срабатывал гудок.

47

Статуя Свободы, спроектированная Бартольди и Эйфелем, — подарок французских граждан к столетию американской революции. Первоначально планировалось установить ее в Порт-Саиде, на стыке Средиземного моря и Суэцкого канала, под названием «Свет Азии», но тогдашнее правительство Египта решило, что перевозка и установка были бы слишком дорогостоящими. Во Франции имеется семь копий статуи Свободы, одну из них, высотой 11,5 метров, установленную неподалеку от Эйфелевой башни (у нью-йоркской с пьедесталом — 93 метра), подарили в ответ американцы.

48

Yellow cab — такси желтого цвета, имеющее лицензию от городских властей.

49

Выдающиеся американские киноактрисы середины XX века.

50

Джин Тирни (1920–1991) — кинозвезда и героиня светской хроники, одна из красивейших актрис 40-х годов, журналисты называли ее «золотой девушкой Голливуда» и «новой Джокондой». Во время войны, будучи беременной, участвовала в концертах для военнослужащих, на одном из них заразилась корью, в результате ребенок родился слепой, глухой и умственно отсталый. История ее жизни послужила основой сюжета детектива Агаты Кристи «Зеркало треснуло», по которому был снят фильм с Элизабет Тейлор в главной роли.

51

Энди Гарсия (р. 1956) — актер и кинопродюсер кубинского происхождения. Сыграл, среди прочих, роли Амедео Модильяни, Терри Бенедикта (владельца казино в «Друзьях Оушена») и Михаила Саакашвили (в фильме «Грузия»).

52

«Флэт Айрой» — старейший из сохранившихся небоскреб Манхэттена (1902 г., 87 метров), построен в стиле чикагского модерна, с треугольным сечением.

53

Лорин Бэколл (Джоан Перски), звезда Голливуда и двоюродная сестра президента Израиля Шимона Переса, родилась в семье выходца из Беларуси в 1924 г., была замужем за Хэмфри Богартом и Фрэнком Синатрой. Лауреат двух «Золотых глобусов», премий «Сезар» и «Оскар» за вклад в киноискусство.

54

Нуар («черный фильм») — направление в американском кинематографе 1940-х — 1950-х годов, во французском и позже, хотя такие фильмы снимаются и в наше время («Город грехов»), так же как пародии на них («Голый пистолет»). Триллер с детективным сюжетом, главные герои, как правило, — сыщики и роковые красавицы, большинство сцен — ночные или намеренно затемнены, освещение не выделяет актера среди обстановки, часто он вообще помещается в тень, что подчеркивает растворение персонажей в общей мрачной среде. Фильмы в жанре «нуар» запечатлели атмосферу пессимизма, разочарования и цинизма, свойственную для западного общества после Великой депрессии, а затем и Второй мировой войны.

55

Хэмфри Богарт (1899–1957) — по мнению Американского института киноискусства (1999), лучший актер в истории американского кино. Снимался обычно в образе циника, который в конце концов раскрывает свое благородство. Прославился после фильма «Мальтийский сокол» (1941), где сыграл частного детектива, разыскивавшего драгоценную статуэтку, изображающую сокола. По кличке другого персонажа этого фильма, бандита, атомную бомбу, сброшенную на Нагасаки, назвали «Толстяком».

56

пивная (ам.).

57

Жан-Поль Сартр (1905–1980) — французский философ и писатель. В 1964 году он был удостоен Нобелевской премии по литературе «за богатое идеями, пронизанное духом свободы и поисками истины творчество, оказавшее огромное влияние на наше время», однако Сартр, опасаясь, что статус нобелевского лауреата повлияет на его антибуржуазную позицию, от премии отказался: «Человек видит себя таким, каким его видят другие».

58

Марьяна, любимая (ит.), сердце мое (англ.)!

59

Жак Ширак (р. 1932) — первый за столетие мэр Парижа, много сделавший для его благоустройства (1977–1995, до этого у округов города не было общего главы), затем президент Франции (1995–2007). Будучи представителем правых сил, Ширак все же критиковал «англосаксонский ультралиберализм» в экономике и, по примеру де Голля, во внешней политике дистанцировался от США. От одного из предыдущих президентов, Жоржа Помпиду, получил за агрессивность и эффективность прозвище «Бульдозер», а французские СМИ часто называли Ширака за его интуицию и жесткость «политическим животным».

60

Филипп Сеген (1943–2010) — министр в правительствах Жака Ширака, затем спикер Национального собрания, председатель Счетной палаты Франции. Возглавлял кампанию против углубления евроинтеграции, а позже — партию Ширака, Объединение в поддержку республики, причем обещал «покончить с ширакизмом», выставлял свою кандидатуру на пост мэра Парижа, но проиграл. Отличался крупным телосложением.

61

Нетушки, в эти сани не сяду (англ.).

62

Одри Хепберн (1929–1993) — британская и американская актриса и фотомодель. За главную женскую роль в фильме «Римские каникулы» (1953) получила премии «Оскар», «Золотой глобус» и британскую BAFTA. Роль Холли Гоулайтли, сыгранная Хепберн в фильме «Завтрак у Тиффани», превратилась в один из культовых образов американского кино, в том числе благодаря стильной одежде, придуманной ею в соавторстве с Живанши, ее «маленькое черное платье» стало после выхода фильма на экраны настоящим хитом, В 1988 г. Хепберн была назначена международным послом доброй воли ЮНИСЕФ, а в радиопередачах этой организации выступала с 1954 г., в этом качестве привлекала внимание к проблемам детей в неблагополучных регионах мира (у самой было очень тяжелое детство в оккупированных гитлеровцами Нидерландах).

63

Песня Moon river («Лунная река») в исполнении Одри Хепберн в фильме «Завтрак у Тиффани» была удостоена премии «Оскар» за 1961 г. в номинации «Лучшая песня года». Эта мелодия звучит также в саундтреке к сериалу «Секс в большом городе».

64

Мистический вестерн американского режиссера Джима Джармуша (р. 1953) «Мертвец» (1995, англ. Dead Man) повествует о, возможно, посмертном путешествии скромного бухгалтера Уильяма Блейка, ведомого по Дикому Западу к Тихому океану индейцем по имени Никто. Пожалуй, единственный фильм, где автор предоставляет каждому из зрителей самостоятельно решить, в какой точке повествования наступила смерть главного героя, если она вообще наступила (по словам Джармуша, ему самому нравится думать, что благодаря защите Никто герой Джонни Деппа остался физически жив до конца фильма, хотя по ходу действия не раз мог погибнуть). Фильм снят на европейские деньги: голливудским компаниям сценарий показался слишком антиамериканским: Америка с точки зрения «Мертвеца» — не демократия с величественной природой, а царство олигархов, изуродованное экологическим террором («нет бизонов — нет индейцев»). Фильму Джармуша была присуждена первая в истории премия Европейской киноакадемии за лучший фильм, снятый за пределами Европы.

65

Анри Мишо (1899–1984) — бельгийско-французский поэт и художник, близкий к сюрреалистам. В 1965 г. отказался от Большой национальной премии Франции в области литературы, поскольку никогда не соглашался считать себя равным собственной «паспортной личности» и любыми словесными, изобразительными, музыкальными средствами (он сочинял и музыку) боролся за умножение возможностей быть другим. Автор книг «Варвар в Азии», «Внутреннее пространство», «Жизнь в щелях», «Лицом к засовам», «Великие испытания духа с приложением бесчисленных малых», «Переходы» и др., многие из которых он сам иллюстрировал, в т. ч. очерки об эффектах наркотиков «Убогие чудеса».

66

Микро-тротуар — популярный во Франции жанр радио- и тележурналистики, опрос случайных людей (обычно, на улице) на какую-нибудь узкую тему: им задается один и тот же вопрос, сумма спонтанных ответов выглядит, как широкое общественное мнение, которое сопоставляется в передаче с развернутым мнением специалистов по той же проблеме. В газетах тоже бывает рубрика опросов случайных людей.

67

Лимес (лат. межа) — система земляных валов и крепостных стен, а также естественных преград, включая Рейн и Дунай, на границе Римской империи.

68

Как раз в 1979 г. лидер Китая Дэн Сяопин начал экономические реформы под лозунгом «Не стоит сковывать себя идеологическими и практическими абстрактными спорами о том, какое имя это всё носит — социализм или капитализм». Спустя несколько лет, при Михаиле Горбачеве, такие же реформы начались в СССР и других социалистических странах.

69

Андре Мальро (1901–1976) — французский писатель, герой Сопротивления, министр культуры в правительстве де Голля (1958–1969), кавалер полусотни орденов множества стран. Был одним из теоретиков холодной войны, призывал к международной изоляции СССР. Один из романов Мальро, «Надежда», посвящен чувству братства, которое связывает людей, рискующих жизнью ради общей цели. Сам же снял по этому роману фильм в условиях гражданской войны в Испании, где командовал добровольческой эскадрильей на стороне республиканцев.

70

Жюль Ромен (1885–1972) — писатель, поэт и драматург, член Французской академии. Помимо популярных пьес, прославился 20-томной эпопеей «Люди доброй воли», посвященной событиям во Франции в период с 1908 по 1933 год. Возглавлял литературное течение унанимистов («единодушников»), сторонники которого стремились освободить поэзию от вычурных символов и аллегорий, вернуть ей душевность и непосредственность, а также насытить ее социальным содержанием (сочувствие к эксплуатируемым, проповедь единения народов и т. п.). Задачей художника они считали показ «единодушной» (unanime) жизни существ и вещей, поиск повсюду некой мистической связи, общей «души» у любой группы людей.

71

Льюис Лэпам (р. 1935) — американский писатель, редактор журналов Harper’s Magazine и Lapham’s Quarterly. Внук мэра Сан-Франциско (времен основания в том городе ООН), правнук основателя корпорации Texaco, праправнук военного министра. Принадлежит к потомственной элите, однако в своих книгах критикует правящую Америкой олигархию, в «Театре войны» — с антивоенной точки зрения (в частности, Лэпам сравнивает захват Багдада в наши дни и канадского Монреаля в начале XIX века, когда американскими войсками командовал его предок).

72

Сон Хаус (1902–1988) — один из классиков блюза (певец и гитарист), не виртуозный, но на редкость пронзительный. По его словам, блюз — это правда, то что не правда — то не блюз.

73

Приди и умри (англ.).

74

Роберт Джонсон (1911–1938) — блюзовый певец и гитарист, считается непревзойденным интерпретатором, поднимавшим простые музыкальные формы до уровня высокого искусства. Ходили легенды, особенно по поводу текста песни Cross Road Blues, что Джонсон продал свою душу дьяволу за искусство исполнения блюзов. Умер совсем молодым: спиртное, которое он прихлебывал на своем последнем концерте, было отравлено ревнивым мужем одной из поклонниц.

75

Бургтеатр был основан в 1741 г. при венском императорском дворце Хофбурге, вскоре стал и, может быть, остается до сих пор наиболее престижным театром германоязычных стран, произношение его актеров считалось эталонным для немецкого языка. В Бургтеатре прошли премьеры трех опер Моцарта, Первой симфонии Бетховена. После пожара 1881 г., унесшего жизни 850 человек, это самый ужасный театральный пожар в истории (любимому композитору Гитлера Рихарду Вагнеру приписывают фразу: «Там погибли, в основном, крещеные евреи, которых совершенно не жалко»), театр переехал по соседству, в новое здание на Рингштрассе, где весной 1945 г., после антисемитских спектаклей, также пережил два пожара и заново открылся лишь в 1955 г.

76

Бруно Беттельгейм (1903–1990) — американский психолог австрийского происхождения. В 1938 г. как еврей был отправлен в Дахау, потом в Бухенвальд. Освобожден из концлагеря по амнистии, объявленной ко дню рождения Гитлера, и осенью 1939 г. переехал в США. Из 14 написанных им книг, ставших бестселлерами (о поведении людей в экстремальных условиях концлагеря, об аутизме, мужском взрослении и его ритуалах, о роли сказок и чтения вообще в воспитании детей), на русский язык переведена лишь «Пустая крепость», посвященная проблемам детского аутизма. Беттельгейм сыграл самого себя в фильме Вуди Аллена «Зелиг» (1983). В последние годы жизни, овдовев, страдал от одиночества и депрессии. Покончил с собой, приняв сверхдозу снотворного.

77

Зигмунд Фрейд (1856–1939), австрийский психолог и невролог, основал психоанализ — терапевтическую теорию, согласно которой многие расстройства психики порождаются противоречием бессознательных и сознательных процессов. На особое внимание Фрейда к бессознательному поведению повлияло, вероятно, то, что его первая научная работа была посвящена исследованию половой жизни угря. Используя гипноз, затем метод свободных ассоциаций и анализ сновидений как зашифрованных сообщений, пришел к выводу, что источником неврозов большинства пациентов являются подавленные сексуальные желания. Подавленные желания можно заметить не только в сновидениях и неврозах, но также в искусстве и вообще любой деятельности человека. Однако для лечения более серьезных нарушений мышления, психозов, методы Фрейда оказались бесполезны, преимущественно сексуальное значение образов в сновидениях также опровергается современной наукой. В 1938 г., выплатив нацистам выкуп за право покинуть Германию, Фрейд выехал в Лондон, где вскоре, страдая от рака в связи с курением, ушел из жизни с помощью эвтаназии.

78

В ранней теории психоанализа поведение человека определялось неисчерпаемым влечением к жизни (либидо). Однако ближе к концу собственной жизни и, вероятно, под влиянием событий Первой мировой войны Фрейд обнаружил в поведении людей не менее важное и могущественное влечение к смерти (инстинкт смерти, мортидо) — стремление живого организма к восстановлению первичного (неживого, неорганического) состояния. В работе Фрейда «По ту сторону принципа удовольствия» (1920) влечение к смерти (агрессивность) противопоставляется влечению к жизни, включающему как половой инстинкт, который направлен на выживание вида, так и инстинкт самосохранения, направленный на выживание самого индивида.

79

Имеется в виду 10-комнатная квартира, где Фрейд жил и принимал пациентов с 1891 по 1938 г., теперь там Музей Зигмунда Фрейда.

80

Декаданс как преобладающее настроение «конца века», изысканного «пира во время чумы», утонченного разложения был свойствен многим эпохам, но наиболее ярко проявил себя в конце XIX века в Европе, поэтому декадансом (а также, в зависимости от страны, модерном, сецессией, югендштилем) в узком смысле называют характерные для того времени архитектуру и вообще культуру. Признаками декаданса считаются субъективизм, аморализм, отрыв от реальности, воспевание «искусства для искусства», преобладание формы над содержанием, изобилие технических ухищрений, стилизаций, внешних эффектов. Тяготеет к декадансу и постмодернизм.

81

Клаудио Магрис (р. 1939) — итальянский писатель, автор множества книг об истории Центральной и Южной Европы, в т. ч. переведенной на 30 языков книги «Дунай». Номинировался на Нобелевскую премию.

82

Возможно, автор имеет в виду останки американского поэта и художника Эверетта Руэсса (1914–1934), пропавшего в пустыне Эскаланте, где позже рядом с чьим-то скелетом был найден труп одного из героев книги, Аластера Спрингфилда. Их судьбы похожи: Руэсс вырос в Голливуде, по какой-то причине проникся отвращением к городской цивилизации и отправился в блуждания по пустыне, откуда иногда присылал домой письма и стихи: «Здесь я странствую среди красоты и совершенства. Там, в городе, каждый движется среди уродства и ошибок… А когда придет время умирать, я найду самое дикое, самое одинокое, самое пустынное место». Пустыню он считал лучшей школой для поэта, чем Калифорнийский университет, где преподавал его отец. Незадолго до смерти Руэсс женился на индианке и жил с ней в пещере, где нацарапал у входа слово Nemo (Никто).

83

Морис Шевалье (1888–1972) — шансонье и киноактер. В декабре 1943 г. вместе с Марлен Дитрих, Вадимом Козиным и Изой Кремер участвовал в концерте для Сталина, Черчилля и Рузвельта на Тегеранской конференции. Непременным сценическим атрибутом Шевалье была соломенная шляпа — даже когда он в старости танцевал твист.

84

Smiling Smolienko — Улыбающийся Смоленко (англ.).

85

Цербер, трехглавый пес со змеиным хвостом, в греческой мифологии охранял выход из царства мертвых, не позволяя умершим возвращаться в мир живых.

86

Перефраз французской пословицы Chacun son métier, les vaches seront bien gardées (буквально: «Не суй нос в чужие дела, и все коровы будут целы»). Народной пословицей стала цитата из басни «Егерь и пастух» Жан-Пьера Клари де Флориана, внучатого племянника Вольтера.

87

Ник Кейв (р. 1957), австралийский рок-музыкант и писатель, прославился угрюмостью. С детства увлекался русской литературой, особенно Достоевским. Песни Кейва звучат в трех десятках кинофильмов, пишет он и киносценарии, и романы.

88

На всякий пожарный (англ.).

89

Вергилий (70–19 до н. э.) — знаменитый древнеримский поэт, автор эпоса об основании Рима «Энеида» (перед смертью Вергилий просил, чтобы эта незаконченная поэма была уничтожена как якобы несовершенная, однако не исключено, что он разочаровался в имперском Риме и раздумал его прославлять). Уже при жизни поэта его сочинения изучались в школах и служили для предсказаний судьбы, а в Средние века его считали могущественным волшебником — изобретателем вечно горящей лампы, воздушного моста, системы охлаждения для вулканов, отражающего весь мир зеркала, бронзовой мухи, предохраняющей Неаполь от заразы. Ранние христиане верили, что в «Буколиках», сценах счастливой сельской жизни, Вергилий предсказал рождение Христа и будущий золотой век, когда всякий труд будет лишним и человек везде будет находить все, что ему нужно, поэтому нередко изображали его в росписях храмов и на иконах, хотя и без нимба святости. Так что Данте не случайно выбрал Вергилия в проводники по загробному царству в «Божественной комедии».

90

закусочная, буфет (англ.).

91

экспресс-кафе, бистро (англ.).

92

Иммануил Кант (1724–1804), родоначальник немецкой классической философии, говорил: «Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, — звездное небо надо мной и моральный закон во мне».

93

Великий китайский поэт Ли Бо (701–763), согласно легенде, утонул в реке, когда в состоянии опьянения вывалился из лодки, пытаясь поймать отражение луны в воде, а затем взлетел на небо. По другой версии, умер от отравления алхимическими эликсирами бессмертия.

94

Остальные темы размышлений героя отгадать сложнее. Возможно, имеются в виду известное высказывание Александра Солженицына (1918–2008) в «Архипелаге ГУЛаг» об узниках концлагерей: «…Чистая совесть как горное озеро светит из твоих глаз. И глаза твои, очищенные страданием, безошибочно видят всякую муть в других глазах»; английская пословица «В спокойном море лоцманом мог бы стать каждый» или рекламный слоган к фильму «Мертвый штиль» (1989): «Посреди нигде спрятаться негде». Что касается кактуса — это, в сущности, главное действующее «лицо» популярных мистических книг таинственного (не исключено, что и не существовавшего — во всяком случае, сторонившегося светской жизни) американского писателя Карлоса Кастанеды (1925 либо 1931, либо 1935–1998), где одушевленный кактус пейотль, хозяин пустыни, разговаривает с путниками и направляет их поступки. Мексиканские индейцы считали этот кактус воплощением бога Юкили, который, решив пожертвовать собой ради людей, умалился и стал растением. Чтобы почувствовать связь с душой бога-кактуса, индейцы съедали кусок его «тела» — подсушенной мякоти, в результате душа на время покидала бренный мир и сливалась с миром божественным.

Content

Кристиан Гарсен
Карнавал судьбы

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

Глава 1 Жизнь в норе и экспедиция в тайгу

Глава 2 В поисках пропавших без вести

Глава 3 Между переселением душ и полноприводными машинами

Глава 4 Странно безмятежный разговор (I. Школьная учительница)

Глава 5 Странно безмятежный разговор (II. Живые и мертвые)

Глава 6 Рассказ Шошаны Стивенс (I. Стрекот сверчков и жалобные вздохи)

Глава 7 Рассказ Шошаны Стивенс (II. Туннель и корешки)

Глава 8 Рассказ Шошаны Стивенс (III. Овца, пастух и крыса)

Глава 9 Два других слоя психики

Глава 10 Об эластичности времени

Глава 11 Могущество снов

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

Глава 12 Вечное возвращение того же (или похожего)

Глава 13 От Достоевского к вавилонским башням

Глава 14 Рассказ Евгения Смоленко (I. Буря в Сибири)

Глава 15 Рассказ Евгения Смоленко (II. Судьба Эдварда Чена)

Глава 16 Рэп, сумо и Одри Хепберн

Глава 17 Между питоном и серой свинкой

Глава 18 Рассказ Беатрикс Медоу-Джонс (Пещера в пустыне)

Глава 19 Фрейд и пожар в Бургтеатре

Глава 20 Ясновидящие рыбки

Глава 21 Перекресток; силуэт; пять лучей звезды

Глава 22 Невидимость, совпадения и ночные прогулки

Примечания