Кристиан Гарсен

Монгольский след

Все видимое существует бок о бок, переплетается, как беспрестанно меняющийся грандиозный узор. Подобным же образом, вероятно, перетекают друг в друга мириады реальностей: та действительность, которую воспринимают наши чувства, затеряна в ворохе других реальностей, сворачивающихся и разворачивающихся снаружи и внутри нас. Увидеть их нам мешают лишь страх и здравый смысл. Границ не существует.

Ингмар Бергман, «Осенняя соната»[1].

Первая часть

I. Розарио Тронбер

1. Ручейки, собаки, поросята

Мы стояли внутри юрты, рядом со входом, и молча смотрели на окутанную дымом молодую женщину, торопливо и монотонно бубнящую что-то с закрытыми глазами, в то время как сидящая напротив нее старуха с длинным носом, склонившись вперед, внимательно слушала, иногда задавая вопросы, причем я, конечно же, не понимал ни слова из их разговора. Привел меня сюда через проулок Амгаалан — мол, не хотите ли взглянуть на кое-что, возможно, для вас любопытное: юрту старухи, немного умеющей колдовать, довольно известной в этих местах шаманки — а к тому же, он хотел прояснить историю с китайской оперой: старуха, когда ворвалась к нам и, сделав вид, будто не замечает меня, хотя присела почти рядом, зачем-то попросила его поставить кассету с оперой: ее кузина, якобы, прямо-таки изнемогает без этой музыки.

— Мне это кажется странным, ведь сама-то она, — он кивнул головой в сторону старухи, — ненавидит оперу, я это точно знаю, но мы можем, если хотите, пойти взглянуть, в чем там дело, она не возражает, а разговор наш продолжим позже.

Со своей стороны я не видел никаких причин, почему бы не отложить нашу беседу — любезную, но почти пустую, не пройтись по ухабистой дорожке, перескакивая ручейки грязной воды, огибая дремлющих собак и равнодушных к нам поросят, и не заглянуть в юрту по соседству — такую же убогую, как у Амгаалана, — где старуха, пришедшая раньше нас, теперь била в маленький барабан, сидя лицом к молодой полной женщине, которая с опьяневшим видом, с прижмуренными глазами покачивала головой и что-то бормотала сквозь толстые, едва приоткрытые губы.

— Не думаю, что это действительно ее кузина, — шепнул Амгаалан, — каждый раз, когда кто-нибудь навещает ее, она потом говорит, что это ее родственники.

— Кто же это тогда? — спросил я просто из вежливости, поскольку меня это совершенно не интересовало.

— Вероятно, тоже шаманка или ученица: смотрите — она вошла в транс; не зря история с китайской оперой показалась мне немного странной.

В этот момент из юрты Амгаалана донеслись пассажи пронзительного, сверлящего уши речитатива, а молодая полная женщина заговорила — поначалу медленно, затем все быстрее, мы же с Амгааланом все стояли у порога.

Конечно же, я не понимал, о чем рассказывает ученица шаманки, но выглядело это все довольно торжественно и внушительно. Дело было, разумеется, не в самой мизансцене: голову молодой женщины украшал колпак, в других обстоятельствах показавшийся бы нелепым, вся она тонула в завесе дыма, исходившего из толстой трубки, которую курила старуха, время от времени вставляя чубук между губ ученицы, чтобы и та вдохнула порцию, плечи ей прикрывала меховая мантия, отороченная лисьими головами и куньими или собольими хвостами, в руке она держала старое зеркало, украшенное, насколько я мог рассмотреть со своего места, перышками и мелкими костями, произносимые слова она сопровождала взмахами пучка перьев:

— Это чтобы отогнать злых духов, — сообщил мне Амгаалан, вдруг начавший внимательно прислушиваться к тому, что говорила молодая женщина. Старуха все продолжала бить в маленький барабан. Разворачивалось некое действо, явно не вписывающееся в повседневный жизненный опыт большинства людей (по крайней мере, мой), то есть в повседневную область действия органов чувств (по крайней мере, моих). Очень далекое, во всяком случае, от фольклорного представления для туристов, которое циничный и ужасно склонный к резонерству западный человек, каковым я являюсь, не преминул бы вскоре поднять на смех. Здесь ощущались натуральность всей атмосферы, важность передаваемого сообщения, серьезное отношение к нему обеих женщин, что придавало всему этому аутентичную достоверность, полную таинственности и многозначительности. Меня убаюкал ритм речи молодой женщины-ритм медлительный, однообразный, напоминающий молитвенные бдения послушников, которые я незадолго перед этим созерцал в монастыре Гандантегченлин[2], с бесконечно повторяющимся бормотанием священных текстов. В монотонном ткании слов циклически всплывали узоры спирантов и небных фонем, тут же заглушались шумом шуршащей бумаги, и все это тонуло в усыпляющем бормотании, гипнотическом говорении, наполняющем пространство юрты. Молодая шаманка иногда, прервавшись, заметно меняла тон, как будто отвечала на вопросы от кого-то невидимого. «Она медиум, — подумал я, — посредник между миром мертвых и миром живых. Не так уж и важно, правда это или нет, если учесть, что я не очень-то и знаю, что собою представляет объективная реальность». Мне вспомнилось, как где-то у Леви-Стросса[3] прочитал, что исцеляющая сила шамана зависит не от состава используемых им зелий или магических формул, а от всеобщей убежденности в его могуществе, всеобщей веры в эффективность его заклинаний: племя или деревня совершает своего рода коммерческую сделку с шаманом, заключает символический контракт, согласно которому общество соглашается признать, что сила используемых шаманом средств, чисто магических либо фармакологических, состоит в том, что ему помогают души предков и местные духи природы. И ведь у шаманов с их ведьмаковскими гаджетами, вызывающими у западного человека разве что улыбку, действительно получалось, общаясь с невидимым миром, исцелять пациентов. «Да, — сказал я себе, наблюдая за трансом шаманки, — и здесь, и в других краях реально не то, что существует (можем ли мы знать действительность во всей ее глубине?), а то, что мы считаем существующим».

Молодая женщина продолжала бормотать на фоне китайской музыки. Над этим потоком невразумительной речи иногда взлетали брызги повторяющихся слов — несомненно, чьих-то имен, причем ни одного звука я как следует не уловил. Если бы меня попросили повторить их, я бы, конечно, попытался кое-как их воспроизвести, но никто бы меня не понял. Некоторые языки так устроены, что подражать им невозможно, они не копируются, если не умеешь действительно на них говорить. Монгольский явно из таких, и китайский тоже, хотя у них ничего общего.

Молодая женщина продолжала что-то рассказывать или декламировать, иногда приноравливая ритм своей речи к трелям китайской музыки, долетавшим до нас из юрты Амгаалана, и этот нелепый диалог выглядел почти комично: к слащавым мелодиям с чрезмерно высокими тонами будто случайно и нехотя прибавлялись неожиданные модулирования голоса молодой женщины — хриплые суровые звуки, обычные для монгольского языка. Однако ближе к концу ее бормотания мне вроде бы удалось почувствовать хоть какой-то смысл во всей этой какофонии. Голоса китайской оперы из соседней юрты мяукали немного громче, поэтому я не был уверен, что уловил правильно — подумал, нужно будет потом уточнить у Амгаалана, — но мне показалось, что из долгого, зацикленного, отрывистого и местами мелодичного бормотания молодой шаманки вдруг вынырнуло имя, которое я узнал.

2. В девять часов, под гипсовым орнаментом

В Улан-Батор я прибыл очень рано, искрящимся утром. Встретил меня, отыскав в вокзальной сутолоке, невысокий молодой человек: он представился как Шииревсамбуу, но тут же предложил называть его короче — Самбуу. И хотя мне показалось, что имя напоминает скорее индейское, чем монгольское, должен признать, что в сокращенном виде оно мне понравилось больше. Он проводил меня пешком до гостиницы — мы шли по изрытым улицам и грязным тротуарам, обходили огромные лужи, оставленные грозой, прекратившейся, по его словам, незадолго до прибытия моего поезда. Самбуу настоятельно посоветовал не расслабляться на улице:

— Тут постоянно происходят несчастные случаи, — добавил он во весь голос, чтобы перекричать шум широкого проспекта, на который мы только что повернули. — Уродливый город, согласны? — продолжил он со скорбной улыбкой, но я ответил, что город, на мой взгляд, не так уж и плох: утренний свет был прекрасен, ларец увенчанных лиственницами зеленых холмов вокруг города тоже, суматоха уличного движения выглядела жизнерадостно. И потом, у меня уже в печенках сидит расхожая идея, что некоторые города кажутся некрасивыми только потому, что не соответствуют образу или мечте, возникшим в воображении, когда мы, проговаривая название города, смаковали его на вкус. Улан-Батор (Ulaan Baatar), допустим, не назовешь умопомрачительно живописным, ну и что с того? Живописность мне вообще противна. Хорошо, что во Владивостоке ее было еще меньше, не оказалось ее и в Самарканде, и в Монтевидео, и в других городах со звучными загадочными названиями, и это тоже было хорошо. А те, кто не согласен, пусть поезжают в Зальцбург. Все это я подумал, но не сказал Самбуу, поскольку тот вряд ли мог бы что добавить.

По дороге он нарассказывал мне страшных вещей — о дырах, которые вдруг разверзаются под ногами неосторожного пешехода, рискующего рухнуть в яму глубиной в несколько метров, потому что в некоторых кварталах крадут люки с шахт канализации, о шайках подростков, что рыщут по улицам, промышляя попрошайничеством и грабежом, — зимою они, чтобы выспаться в тепле, устраивают себе ночлег над гигантскими трубами, которые я видел из поезда, по которым в город подается горячая вода, и каждый год некоторые из них, ворочаясь во сне, падают на эти трубы, получают серьезные ожоги и зачастую потом умирают. Я с искренним сочувствием выслушал этот рассказ, но в то же время подумал, что Самбуу, видимо, не самый романтический гид для зарубежных гостей в своем городе.

Наконец, мы добрались до отеля — совершено, кстати, нового: дежурный администратор, молоденькая девушка, явно смущенная появлением постояльца, которое, впрочем, было прогнозируемо и даже желательно, порывшись в красно-белом пакете из супермаркета, отыскала ключ от моего номера, а точнее — магнитную карточку, которая потом не сработала и пришлось ее два раза менять. Оставив багаж в номере, я присоединился к Самбуу — он, поглощенный созерцанием на редкость безвкусно декорированных стен, карнизов и потолка (буйство розовых и желтых узоров свежей лепнины, жирных жгутов гипса в кондитерском стиле), поджидал меня в гостиничном баре, где по случаю неслыханного события — визита клиента — уже вытянулся в струнку официант, такой же юный, как девушка в бюро рецепции. И вот я пришел. Парнишка вздрогнул и, как только я присел возле Самбуу, приблизился к нам на едва гнущихся ногах.

Когда я, взгрустнув, заказал нам по чашке Nescafé, Самбуу развернул на столе план города.

— Монастырь Гандантегченлин находится здесь, — сказал он, ткнув пальцем в северо-восточный сектор, — а человек, которого вы ищете, Амгаалан…

Я достал из кармана бумажку и водрузил на нос очки:

— Амгаалан Отгонбаят, — прочитал я по слогам.

— Так вот, Отгонбаят живет там совсем рядом (он показал на незастроенную зону), между монастырем и храмом Бакулы Ринпоче[4]. Это, должен предупредить, очень бедный район. У вас что-то подобное, думаю, назвали бы трущобами, «бидонвилем». А здесь, можно сказать, «юртавиль» — поселок из юрт. За гигиеной там не особо следят.

— И… вы полагаете, я могу заявиться к нему просто вот так, без предупреждения?

Самбуу слегка наморщил лоб.

— Давайте, я вас сам отведу, на всякий случай.

Я пожал плечами:

— Ничего, как-нибудь разберусь, только дайте мне адрес. Вы говорили, он понимает по-французски?

— Да, учился у вас в университете. Кроме того, он в курсе, что вы хотели бы с ним встретиться, — я его предупредил. Это его, кстати, не очень-то удивило. У него там нет телефона, разве что мобильный, но я не догадался спросить у него номер.

— Не страшно, — сказал я, — разыщу его сам, вот увидите. Что меня немного смущает, так это то, что сам не знаю, о чем с ним говорить.

Самбуу посмотрел на меня с удивлением:

— Вы не знаете?

— Нет, мне известно лишь, что должен с ним встретиться, и это все. Возможно, у него есть что сказать об одном моем друге. Дело довольно запутанное.

— Ну если так… — промолвил Самбуу с растерянной миной. — Так вы действительно не хотите обождать меня, чтобы составил вам компанию? Например, завтра утром: сегодня я весь день занят. Должен встретить и помочь устроиться туристам — я этим обычно и занимаюсь… А вы пока отдохните, прогуляйтесь по городу, еще что-нибудь. Монастырь очень красивый, вот увидите, один из очень немногих в Монголии, не разрушенных в 1937-м. Еще у нас прекрасный музей естественной истории.

Шииревсамбуу Унурджаргал был франкоязычным гидом, его мне порекомендовал в качестве переводчика и провожатого общий знакомый.

«Мне нужен адрес, — написал я ему в первом же мейле, — некоего Амгаалана Отгонбаята, ничего о нем не знаю — только, что живет он в Улан-Баторе».

«Хорошо, — ответил тогда Самбуу, — я наведу справки. Если еще что понадобится, буду в вашем распоряжении со следующего дня по вашему приезду. На сколько дней приедете и что хотели бы посмотреть?»

«Пока что не могу сказать, — ответил я, — еще сам не очень знаю, чем буду заниматься в вашей стране после встречи с этим Амгааланом, о котором ничего не известно».

«А потом, поговорив с ним, сразу уедете?»

«Нет, не думаю. Вы вот что, спросите у этого Амгаалана, не собирается ли он отвезти меня повидаться с кем-нибудь в другом конце страны».

«Значит, приедете примерно на недельку, с возможностью продлить визу», — предложил он. На том мы и порешили.

— Да ладно, не переживайте, — сказал я ему, — все обойдется. Сейчас еще слишком рано: пока что пройдусь по городу, осмотрю монастырь, выпью где-нибудь настоящего кофе, а потом найду этого Амгаалана. А с вами, если не возражаете, встретимся завтра в девять утра — прямо здесь, под гипсовым орнаментом.

Он приподнял брови:

— Орнаментом?

— Ну да, я про эту вот цветастую лепнину над нами, видите? Из небольших скрученных штуковин. Никогда этот китч не забуду.

3. Блеф в чистом виде

Там были четыре курицы, две спящих собаки, поросенок с подрагивающей щетиной, таз с прозрачной водой, на поверхности которой агонизировал скарабей, и стайка чумазых детей, с хохотом бранивших меня. Я сократил осмотр монастыря, поскольку торопился повидать Амгаалана Отгонбаята. Ведь и так уже перевидал десятки буддистских монастырей. К тому же, при желании я мог в любой момент туда вернуться. И потом, в нем нет ничего такого уж необычного, разве что ему удалось выстоять, когда все другие монастыри в стране, или почти все, были разрушены, а монахи из них казнены в 1937-м по приказу монгольского Сталина по имени Чойбалсан[5], что помешало другому Сталину, настоящему, аннексировать Монголию, поскольку тот уже мог считать ее своей вотчиной, — все это я почерпнул из карманного путеводителя. Так что я зашел в пару храмов, окинул взглядом огромную статую Будды и молитвенные ручные мельницы и вскоре удалился. Уже в нескольких десятках метров от монастыря начинался «юртавиль», отделяющий его от шумного проспекта Их Тойруу (что означает «Большая кольцевая дорога»). Под необъятным пасмурным небом углубился в унылые грязные переулки, обозначенные рядами юрт и запруженные детворой, домашними животными и скелетами мотоциклов. Женщина, долбившая что-то в синей бочке, бросила на меня холодный взгляд, другая, с сигаретой в зубах, задала мне какой-то вопрос, но я ничего не понял. Она посмотрела на меня, как на слабоумного, и не стала повторять. Третьей, одетой в голубой тренировочный костюм Adidas, я догадался показать бумажку с именем и адресом Амгаалана. Она указала рукой на проулок, ведущий налево, и нырнула в свою юрту. Кажется, я добрался. Этот проулок ничем не отличался от того, по которому я дошел до поворота. Собака, похожая на лисицу, неотрывно смотрела на меня из своего укрытия, но не лаяла. Я повернулся проверить, следит ли за мной женщина в «Адидасе», оказалось — нет. Двинулся вперед. Вдруг из-за какой-то бочки появился мужчина, довольно грубо окликнул меня, приблизился и слегка оттолкнул. Глаза у него были налиты кровью, он продолжал горланить. Самбуу советовал мне остерегаться карманников, но теперь опасности, что обчистят карманы, не было: все ценное я переложил из них в пояс. Я, в свою очередь, оттолкнул мужчину и прикрикнул на него рассерженным тоном. Он перестал приставать и убрался восвояси, даже не обернулся. Это был блеф в чистом виде, и я к нему оказался готов. Из юрты неподалеку на шум короткой стычки вышла женщина. Довольно красивая, со строгим, даже высокомерным выражением лица. Спортивный костюм на ней был зеленого цвета, но той же марки. Воспользовавшись моментом, я показал ей свою бумажку. Она направила меня в соседнюю юрту. По пути я перепрыгнул, почти не зацепив, ручеек с грязной водой, миновал четырех куриц, двух спящих собак, поросенка с подрагивающей щетиной, тонущего скарабея и стайку чумазых детей, с хохотом бранивших меня. Дверь была открыта.

Внутри я увидел высокого молодого человека с обильной черной шевелюрой — он, прихлебывая что-то из чашки, курил сигарету и читал. Увидев меня в дверном проеме, он на русском языке пригласил войти — что я, пригнувшись, и сделал. В первую очередь я осведомился, не его ли зовут Амгааланом Отгонбаятом, на что он утвердительно кивнул головой, потом я представился сам — мол, Розарио Тронбер — имя, кажется, его не особо удивило или заинтересовало, затем я пояснил, что не намерен долго отвлекать его, поскольку мне всего лишь нужно справиться кое о чем, и наконец, посетовал, что не очень-то хорошо говорю по-русски.

— Никаких проблем, — ответил он, — если хотите, можем разговаривать на французском.

Амгаалан предложил мне присесть и выпить чаю. Интерьер у юрты был почти аскетическим: кровать, небольшой стол, два табурета, комод с выдвижными ящиками и невысокий шкаф (на нем стояли несколько книг и зеркало, облепленное фотографиями), печка, какие-то бидоны, велосипед, пол был укрыт потертым линолеумом. Я немного замялся, не зная, с чего начать. Да и не было особо чего начинать.

— Меня предупредили, что какой-то европеец ищет встречи со мной, — любезно заполнил он паузу, — видимо, это вы и есть, но я хотел бы знать, где вы взяли мое имя. И чем могу быть полезен?

Протянутую им пиалу я принял, как меня учили, правой рукой.

— Итак… Это может показаться забавным или нелепым, но дело вот в чем: пропал один из моих друзей, и вероятно — в Монголии. Во всяком случае, от него нет никаких известий уже где-то с месяц, а последний раз он позвонил на родину из Арвайхээра[6]. И никому не сказал, зачем гуда поехал. Собираясь в дорогу, оставил записку, из которой можно понять только, что поездка в Монголию как-то связана с исчезновением его друга — с ним я не знаком. А еще он оставил или, вернее, забыл рядом бумажку с тремя именами: одно принадлежит тому пропавшему другу, другое — еще одному человеку, а третье — ваше. И вот я подумал: может быть, вы что-нибудь знаете, что с ним приключилось.

Он отпил глоток чаю.

— Как зовут вашего друга?

— Эженио Трамонти.

— Итальянец?

— Нет, француз.

Он отрицательно качнул головой, продолжая смотреть на дно пиалы.

— А как зовут второго, что исчез раньше?

— Евгений Смоленко.

Он вдруг выпрямился и внимательно посмотрел на меня.

— Это русский, — сказал он уверенно.

— Да. А возможно, украинец или белорус.

— И упоминался еще один человек?

— Шошана Стивенс — думаю, англичанка.

На лице Амгаалана отразилась крайняя степень недоумения. Он поставил свою пиалу на столик.

— Сожалею, но о вашем друге я никогда не слышал. Есть, конечно, ничтожная вероятность, что мы с ним пресекались где-то во Франции, а я потом об этом забыл. Я ведь учился там два года. Это можно понять, — добавил он с улыбкой, — знаете, бегло знакомишься с кем-нибудь, он тебя запоминает, потому что ты иностранец, а ты его нет… Но даже если мы и встретились в те годы, друзьями или хотя бы коллегами точно не были, я бы его вспомнил. С англичанкой я тем более не был знаком. А вот что касается русского, — он встряхнул прической, — с ним мы виделись, признаю.

— Когда это было?

Амгаалан устроился поудобнее на своем сидении.

— Несколько недель назад, точнее сказать не могу. Месяца два или три. Он обратился ко мне с предложением поработать у него переводчиком: иногда я зарабатываю на хлеб таким образом, — пояснил он, словно извиняясь. — Смоленко планировал отправиться на запад страны — не знаю, куда именно — по меньшей мере, на несколько дней. Он не сказал мне, зачем. Я отказался поехать с ним, потому что был в то время занят другими подработками, но дал ему адрес одного агентства русскоязычных гидов. Скорее всего, с одним из этих гидов, а также с шофером от агентства он и отправился и где-то там решил задержаться. Больше ничего не знаю. Его фамилию я вспомнил потому, что у моего преподавателя русского языка в Москве была такая же. Так вы говорите, он пропал?

— Полагаю, да. Но не знаю, где. В Монголии, во всяком случае. Видимо, по ходу путешествия, которое вы упомянули.

Он взял кусочек бумаги и записал на скорую руку несколько цифр.

— Вот номер телефона того агентства. Возможно, они там знают больше.

Как раз в этот момент нашу беседу и прервали: в юрту вдруг ворвалась высокая старуха с длинным носом — даже не взглянув на меня, она уселась рядом и, обращаясь к Амгаалану, грубым хриплым голосом завела разговор, из которого я ничего не понял.

II. История Пагмаджав

Появляются Шамлаян-Сопляк, его брат Бауаа, мать Уушум и дядя Омсум-Седьмой, а также Сюргюндю-Костяная-Нога, ее дочери-кобылицы и волк Барюк

1

Пагмаджав проснулась и хрюкнула. Трудно разобраться, вот и в этот раз тоже. Все вокруг было скрыто мраком и почти полной тишиной, если не обращать внимания на легкий посвист ветра. Потому что ветер давно уже перестал быть надежным признаком чего-либо: он дул при каждом ее пробуждении, ну или почти. Ветер и холод — такова ее ежедневная кара. И еще этот привкус молока во рту, немного противный. Из всего этого невозможно было определить, где она сейчас находится. Нужно подождать хоть какое-то время.

В этот раз, впрочем, имелось еще несколько запахов: возможно, куры оставили свои испражнения. «С чего бы это? — процедила она сквозь зубы. — Никогда тут не было никаких кур». И действительно, вокруг нее не было слышно ни кокотания, ни кудахтанья, ни панического бегства среди балета кружащихся перьев — никаких примет надоедливой куриной глупости. Только этот запах. «А может, все дело в том, что я сейчас не дома?» Она вздохнула и с усилием поднялась. Она была толстой. «Ты как сухопутный тюлень», — иногда говорили ей в шутку. Говорили я и мой младший брат, Бауаа. Это мы заперли ее в старом курятнике, но сама бы она об этом не вспомнила. Пагмаджав вообще мало что помнила: после каждого возвращения ей приходилось начинать около нуля. Я рассказываю ее историю спустя долгое время после того, как она стала правительницей другой стороны света. Она бы, конечно, и вообразить себе не могла, что я расскажу о том дне, когда она проснулась в бывшем курятнике. Но я позволю себе пересказать ее собственные мысли, потому что она же тогда и нашептала мне их. Она, впрочем, не думала о чем-нибудь особо важном, разве что о еде. А поесть Пагмаджав любила. Пагмаджав была уравновешенной и кроткой. В ее взоре цвета мутной воды умещался весь мир.

Она ощупала утоптанный земляной пол рядом с собой. Нечего даже на один зуб положить, ни одного насекомого. При каждом пробуждении она чувствовала голод. Она раскрыла глаза как можно шире, но тьма от этого стала еще гуще. Тогда она покорно почти прикрыла их и тут же заметила справа от себя неясный, очень расплывчатый белесый свет. Шел он из маленькой дырочки в стене. «Из войлока она или из дерева? Юрта это или сарай? Я не очень хорошо помню, но мне кажется, что в последний раз или в предпоследний, или же в предпредпоследний я проснулась в юрте, рядом с Баруун Баян Улаан — у бабушки этого молокососа, Шамлаяна. И почему я всегда вспоминаю его и никогда — то, что произошло между двумя пробуждениями? Почему именно этого засранца? А еще его дурачка-брата, как там бишь его? Лицо-то ясно вижу — щеки похожи на попку — а вот имя…»

Бауаа, Пагмаджав, моего брата зовут Бауаа, ты и сама вспомнишь сразу же, как только выйдешь из хижины — если ты еще из нее выйдешь. Ведь это хижина, огромная хибара — разве не чувствуешь запах дерева?

«Должно быть, это все же хижина: пахнет деревом. Сукин ты сын, здесь ни хрена не видно».

Пагмаджав любила крепкое словцо. Она жрала как не в себя, ругалась, брызгала слюной и пукала. Высокая и толстая, с маленькими глазками, она не была красавицей. И все же мы ее любили, для нас она была богиней. Она заботилась о нас, прогоняла либо приручала наших демонов, а затем все забывала — до следующего раза. Она показывала нам прошлое и будущее, иногда и настоящее, а это сделать еще сложнее. Рассказывала также о далеких краях, где ей случилось побывать. А потом забывала. Она забывала всегда. Скрытая завесой волшебного дыма, она на свой вкус наряжала мир, простиравшийся вокруг ее зеркала, пучка перьев для выметания духов, ее колпака, табакерки, совиных и лисьих костей. Она все налаживала, говорила невразумительно, мы же пытались разгадать, что там имелось в виду. Иногда нам это удавалось.

Пагмаджав, тяжело ступая, направилась к едва различимому источнику света. «Этот запах куриного дерьма при отсутствии самих кур вообще невыносим, — подумала она, — нужно скорее убраться отсюда». Она вытянула руки вперед, споткнулась обо что-то и рухнула во тьму.

«Сраное дерьмо! — вскрикнула она. — Ну вот, я, кажется, подвихнула ногу! Но где же я все-таки, черт возьми, нахожусь?»

Иногда она исчезала, но мы не придавали этому значения, потому что знали, что рано или поздно она вернется — скорее рано, чем поздно. Она пропадала два дня, а говорила, что скиталась несколько месяцев по невероятным местам — то в одном мире духов, то в другом: их ведь, по ее словам, существует множество, или же в нашем мире, но на самом его краю, где человек ощущает могучее дыхание пустоты. Рассказывала она о путешествиях очень быстро, с почерневшим от дыма колпаком на голове, держа зеркало в одной руке и пучок перьев в другой. Торопилась, чтобы успеть рассказать как можно больше, пока ее не покинула память. Чуть погодя мы уже развлекались тем, что подкалывали ее: «И долго тебя не было, Пагмаджав?» — «Меня не было? Что за чепуху вы несете? Мелочь голопузая. Лучше бы вон коз подоили».

Несколько мгновений она, стиснув в ярости зубы, прислушивалась к боли в лодыжке. «Ладно, — решила она, — обойдется». Снова с трудом поднялась, испустив при этом резкий стон, чтобы выразить свое раздражение. Потрясла руками перед собою, это было похоже на куски ткани, которые полощет ветер. «Обо что это я споткнулась?.. А впрочем, плевать». Она повернулась направо, снова заметила белесое пятнышко света и направилась к нему, ступая осторожно, медленно, грузно, словно корабль по темной зыби озера. «Где я, когда и что в этот раз?» Она опять выставила руки перед собой и нащупала доски из лиственницы, отлично подогнанные встык друг к другу уступчатыми краями. «Неплохо для курятника, — подумала она. — Если только это курятник». Стена казалась толстой и прочной. «Но что там, за дырочкой, через которую проникает свет?» Пагмаджав приникла к ней одним глазом — и ничего не увидела. Придвинулась еще ближе, и под ее тяжестью стена неожиданно рухнула — похожим образом легко ломается пальцами запекшаяся корочка на молоке. Она снова растянулась на земле, но теперь уже снаружи, в необъятной ночи. Мы услышали грохот, напугались за нее — особенно, Бауаа, он ведь меньше и глупее меня — подумали, что под тяжестью ее тела сухопутного тюленя сломались доски, заглянули даже — вошли через дверь — внутрь бывшего курятника, но ничего не увидели. Ни Пагмаджав, ни следов какого-либо человека, ничего такого, что могло бы объяснить услышанный нами грохот. Все было в порядке, то есть совершенно пусто. Грохот, который нас разбудил, донесся из других краев, где находилась в данный момент Пагмаджав и о которых она даже не вспомнит.

2

«Кругом полный мрак, не считая это серое пятнышко, вон там. Вижу только его, и оно приближается. Бауаа. Имя сопляка со щеками, похожими на попку. Ну почему я должна, проснувшись, думать о нем? И о его брате, Шамлаяне, — ничего ведь страшного, если забуду его худые ноги. Их отец, Гюмбю, — это, если не ошибаюсь, мой двоюродный брат. А их мать зовут Уушум. Имена возникают одно за другим. Сбиваются в стаю. Мчатся за мной, как волки за своей добычей. Дедушка Баджбур — он умер в прошлом году. А бабушка… Ладно, хватит: перечисляя их, я перестаю различать, кого как зовут, и даже кому принадлежат эти имена — им или мне. Серое пятно приближается, заполняет все вокруг, и тогда я открываю глаза. Я дома, сейчас утро — рассвело, по меньшей мере, час назад. Смутно припоминаются запах дерьма, отсутствие кур и голос, насмехавшийся надо мной. Пора вставать: сегодня я должна навестить Сюргюндю — старуху, находящую меня красивой.

В детстве я считалась семейной драгоценностью. Родилась с волосами, серой кожей, прорезавшимися зубами — это были знаки неисчерпаемых дарований. Моя бабушка подарила мне все, что имела, — свои силы и инструменты — а потом она умерла. Я стала предсказательницей, юной старушкой, мои речи казались поначалу туманными, но потом прояснялись. Люди слушали, потупив взор, слова, которые лились из меня перед черным зеркалом. Даже проходимец Гюмбю, ухмылявшийся у меня за спиной. Ничего удивительного, что эти два паршивца уродились в отца.

Я открыла дверь: гребень холма укутался в мантию облаков. Было холодно. Выпила пол-литра кислого молока, сжевала две полоски бараньего жира, умяла пакетик чипсов, немного прогорклых, погрызла сушеного творога. Я всегда мучаюсь от голода. „И как наполнить такое брюхо, как у тебя? — спрашивал отец, не придававший значения моим талантам. — Если будешь вот так продолжать — станешь похожей на яков твоего дяди“. Я не слушала его — мне хотелось есть, и я ела. Для ясновидения нужно подкрепляться. Вместе с животом насыщаются и глаза. Отец-то хотел отправить меня в школу. И чему бы меня там могли научить? Мама, умершая при моем рождении, и умершая вскоре затем бабушка — они обе были прорицательницами, а ему это не нравилось. Ладно, это все дело прошлое. Прошло уже много лет с тех пор, как вороны ободрали их кости.

Я порылась под печкой за кроватью, разыскала теплую чуть надкушенную печенюжку и сунула ее в карман, где уже лежали несколько конфет и один из позвонков Гёка — лиса, которого я приручила, когда мне было десять или одиннадцать лет. Вышла на двор. Закрыла глаза. Мир огромен, и я тоже — и мы входим друг в друга. Сюргюндю живет очень далеко. Кажется, она хочет что-то рассказать мне по поводу человека с волосами цвета сухой травы, иностранца. Но мое видение было прервано этими двумя маленькими негодяями, так что подробностей я узнать не успела. Бауаа и Шамлаян — так их зовут. Они проникли в мое видение и заперли меня в темноте. Мне с трудом удалось оттуда выбраться. Если только не считать сновидением то, что окружает меня сейчас, и если они не заперли меня в сновидении сновидения — в том, что называют реальностью. Эти двое мне уже осточертели. Я взяла свой посох и отправилась в путь. Мне холодно. Но я должна повидать Сюргюндю».

3

В следующий раз — на следующий день — мы нашли ее лежащей в воде. Она зашла очень далеко в своем сне и рухнула на берегу ручья. Ноги остались в воде, остальное тело распласталось на траве: она была похожа на тюленя больше, чем когда-либо, при этом пыхтела, как як. Мы с Бауаа вышли из дому, чтобы принести чистой воды в небольшую зеленую бочку. Небо над нами менялось очень быстро, вдали его почти заслоняли темные космы дождя, за горой Семи Неторопливых Человек — там, где, скрючившись, сидит Ёсохбаатар-Девятый, — грохотал гром. Высокие травы с величественным шелестом гнулись волнами на ветру. Да, это было красиво. Даже Бауаа это понравилось. Там вот и распласталась туша Пагмаджав, задравшаяся одежда наполовину оголила ее толстый живот, рядом валялся дорожная сумка. Мы с двух сторон обхватили ее подмышки и попытались вытащить из воды, но наши пальцы соскользнули с ее жирных плеч, и мы сами повалились на спину. Сдвинуть ее было невозможно даже вдвоем.

— Давай-ка быстро, — сказал я Бауаа, — сбегай приведи кого-нибудь на помощь: мы должны поставить ее на ноги и отвести к ней домой или хотя бы вытащить на берег.

— Нафиг нужно, — ответил Бауаа, — я не хочу.

Бауаа готов брюзжать по любому поводу.

— Быстро, — повторил я сухим тоном. И он ушел.

Спустя десять минут он привел дядю Омсума — единственного, кого смог найти, потому что тот всегда сидит без дела, ведь он слабоумный и к тому же немой. И глухой. Едва завидев Пагмаджав, дядя Омсум бешено завращал глазами — как будто от страха, что встретил демона. Дело в том, что он всегда побаивался ее, ведь она предсказывает будущее и видит сокровенное. Дядя Омсум похож на суслика: маленький, пугливый — глазки всегда бегают по сторонам — и очень глупый.

«Подойди и помоги нам», — показал я жестом. Он потряс головой в стороны:

— Гм-гм!

— Блин, да помоги же нам! — Я схватил его за руку — может быть, слишком жестко, потому что лицо у него перекосилось. И все же он помог нам, и, сначала вытянув, будто мешок, толстенную Пагмаджав на траву, менее чем через час мы были уже у нее дома. Понадобилось еще какое-то время, чтобы затащить ее на матрас, прислонить спиной к стене, надеть на голову колпак и вставить ей в руки инструменты из ее сумки, на дне которой я заметил обрывок бумаги с каракулями слов. Довольно долго она так и сидела, не двигаясь, мы же подпалили душистые палочки, потормошили ей голову, чтобы немного пришла в себя, дали ей поесть. С ней это просто, достаточно поднести ей ко рту кусочек сушеного творога — оп, и готово: она хватает губами, жует и прогладывает, даже не просыпаясь.

«Ты жрешь всегда, ага, вне зависимости от обстоятельств, дуреха здоровенная».

«Придержи язык, засранец, мне это нужно, чтобы проснуться…»

«Ну да, конечно, ты должна поесть, чтобы проснуться, и чтобы уснуть, и чтобы ходить, и чтобы думать, и чтобы согреться, и чтобы что еще?»

«Не суй нос не в свои дела, деточка, лучше послушай, что я должна сообщить».

Слушать там было нечего: Пагмаджав все еще не очнулась, да и я ничего не сказал вслух — просто услышал ее мысли, предваряющие вещание. Начала она с тихого покачивания головой, это длилось так долго, что стало выглядеть комичным. Даже дядя Омсум захохотал, как сумасшедший, — впрочем, он такой и есть. Бауаа тоже рассмеялся и стал преувеличенно повторять своей круглой башкой движения головы Пагмаджав — он ведь маленький и толком не умеет себя вести. Я тоже посмеялся, но сдержанно. Короче, повеселились все.

Я раскурил свою трубку и сделал пару затяжек: обычно курить мне запрещают, но это поможет вывести ее из ступора. Дядя Омсум жадно протянул ко мне руки, надеясь, что дам затянуться и ему, но я сделал вид, будто не замечаю его. Он крякнул от досады, но я сделал вид, будто не слышу. Затем вставил чубук между толстых губ Пагмаджав, и мы напрягли внимание. Говоря «мы», я подразумеваю, в основном, себя, поскольку Омсум был плотно занят поиском осыпавшихся крошек творога, а Бауаа было на все наплевать. Я напряженно ждал, но ничего не происходило: по-прежнему покачивалась ее большая голова, и это все.

— Нужно вдуть ей дыма в рот, — сказал я Бауаа.

Он поджал губы:

— Не хочу, мне противно, почему я?

«Да, почему он, а не ты, сопляк: боишься, что получишь от меня страстный поцелуй? Или что съем тебя без соли? Ты прав, на днях я это сделаю».

Я не удостоил ее ответа: людоедкой она только прикидывалась.

— Потому, что кончается на «у», и хватит об этом, — сказал я Бауаа.

— Нет!

— Да! — закрыл я обсуждение, заставив брата набрать в рот дыма из трубки и подтащив его к лицу Пагмаджав. Он сморщил нос, ухватился за жирные плечи Пагмаджав, раздвинул ее толстые мясистые губы указательным пальцем, который в этот момент показался смехотворно маленьким, приблизил свой рот и, все же не касаясь губ Пагмаджав своими, дунул. Тем временем я окропил пол вокруг них кобыльим молоком и помахал в разные стороны метелкой из перьев для выметания духов, затем ударил в барабан. Что касается дяди Омсума — он, полный страха, съежился, обхватив руками колени, перед этажеркой со священными изображениями. «Хватит придуриваться», — бросил я ему, хотя это без толку, он же глухой. По зеркалу, кажется, пробежала легкая рябь. Пагмаджав что-то произнесла, но мы ее слов не поняли, и снова вошла в ступор.

«Тупая толстая лягуха, тебе что, было трудно сделать лишнее усилие?»

«Заткнись, микроб, ты ведь даже по-настоящему не существуешь. Да, Сюргюндю, я знаю, это всего лишь ребенок. Но в действительности это маленький негодяй — как и тот второй, его брат, не помню его имени».

«Сюргюн… что?»

«Сюргюндю, сопляк, Сюр-гюн-дю — это от нее я узнала то, что должна вам сказать».

«Не знаю никакой Сюргюндю, как она выглядит — толстая корова вроде тебя?» (Вот этих слов я не говорил, Пагмаджав сама их подумала.)

«Да умолкни ты наконец, звереныш, возьми пример хотя бы с твоего дяди — сядь и обними коленки на кривых ногах своими обезьяньими лапами, а ты, недомерок со щеками, похожими на попку, не вздумай открыть рот, иначе брошусь на тебя и съем без остатка, лучше выслушайте то, что должна поведать вам Пагмаджав, а вы должны будете разнести это сообщение дальше».

И мы стали слушать то, что Пагмаджав, которая была уже здесь, но немного еще там, рассказывала нам или, скорее, своему зеркалу, — рассказывала очень быстро, с полузакрытыми глазами, переходя иногда на какой-то неизвестный язык, и тогда мы ничего не понимали, но и ту часть рассказа, что была на нашем языке, мы поняли не намного лучше.

4

«Сюргюндю, сидя на большом сером волке, рыщет по степям со скоростью западного ветра. Живет она в хижине, слишком маленькой для нее, хижине на тонких сваях, похожих на куриные лапки, хижине, увязшей посреди пересохшего болота, на дне темного оврага, куда никто не отважится сунуться, кроме тех, кого она сама выбрала и временами призывает к себе. А выбирает Сюргюндю, в основном, женщин. Мужчин она избегает, детей поедает. Да, Шамлаян, сцыкунишка, ты не ослышался. Сама она, по ее словам, не здешняя, прибыла из дальнего далека, пересекла бескрайние зеленые просторы. Она vedma, знахарка: она видит, слышит, знает, угадывает, молчит, и ей доступны все стороны света и времени. Сюргюндю очень старая и очень худая, волосы у нее цвета пепла. Поэтому ее зовут Сюргюндю-Костяная-Нога. Она разговаривает с духами. Она считает меня красивой.

Прошло много времени, пока я добралась до пересохшего болота. Мое тело перестало понимать, куда идти дальше, тогда я сама его повела. Я спала на ходу, мочилась не приседая, питалась травами, корой с кустиков, насекомыми, сухим навозом яков, однажды утром очнулась на зеленом склоне холма и даже не могла вспомнить, что меня остановило, хотя потеряла два зуба. Но это все ничего не значит, если знаешь, куда идти. Мне было холодно и голодно — очень хотелось есть и очень хотелось согреться. Затем, как обычно, дальнейшее направление пути мне указал табун кобылиц. Они там как раз для этого. Кобылицы — это семь дочерей Сюргюндю. Они накормили меня своим молоком, и я пошла за ними. Несколько дней мы преодолевали холмы и овраги, шли вдоль речушек, пересекли лес или, может быть, два, двигались, склонив головы, сквозь ветер и холод. Иногда останавливались, и они согревали меня своим дыханием. Выстраивались кольцом и полегоньку сходились, пока не соприкоснутся мордами вокруг меня, тогда я опускалась на землю и утопала в их дивном запахе, теплом древнем запахе сырой земли, в нежном бризе, исходившем из их ноздрей. Запасы молока у них по утрам казались неисчерпаемыми. Осмотрев меня большими ласковыми глазами, они пускались в путь, и я за ними. Нет, я не пыталась взобраться на какую-либо из них, шла пешком. Семеро дочерей Сюргюндю не позволяют ездить на себе, хорошенько запомни это, микроб. Так продолжалось много дней, под конец которых время стало утрачивать свою эластичность: оно затвердело и засияло, окутывая нас, словно липкая пелена».

«Ага, и только по этой причине, а не благодаря нашим стараниям, ты все-таки соизволила очнуться?»

«Молчи уж, мелюзга, ты ничегошеньки не понимаешь. Я продолжаю. Наконец, мы добрались до огромного пустынного нагорья среди заснеженных вершин, и вот там семеро кобылиц вдруг встали, выстроившись бок обок. Мне за ними, хотя я была не так уж далеко, не было видно, почему они остановились, — впрочем, я и сама хорошо понимала, в чем там дело. Время от времени некоторые кобылицы возвращались ко мне, кивали своими красивыми головами и фыркали от удовольствия. Они ждали меня. Лишь добравшись до их шеренги, я увидела зияющую перед копытами обширную пропасть. Как обычно, она оставалась незаметной, пока не подойдешь к самому краю и не нагнешься над ним, чтобы рассмотреть дно. Мы осторожно спустились по ее суровому черному склону, приблизились к пересохшему болоту на самом ее дне и некоторое время блуждали вслепую, потерявшись в высокой пожелтевшей траве, прежде чем, наконец, заметили крышу малюсенькой хижины, а перед ней — изгородь из бедренных костей или, может быть, из берцовых либо плечевых, или из всех них вместе, точно не знаю. Когда я вошла в ворота, украшенные черепами людей и животных, дочери Сюргюндю удалились, благодушно потряхивая длинными грациозными шеями».

5

Пагмаджав говорила очень быстро. Пространство вокруг нее наполнял дым из ее трубки, которую я периодически заново набивал и раскуривал под завистливыми взглядами дяди Омсума. Поверхность зеркала слегка вибрировала. В резонанс с ней гудел барабан. Подвесные колокольчики позвякивали. Черты лица и само туловище Пагмаджав вздрагивали в такт ее речи, колыхались тяжелые груди и жир на щеках. Выглядело это не слишком красиво. Мы немного посмеялись, особенно Бауаа, успели ведь утомиться, поскольку понимали далеко не все, что она говорила. Дядя Омсум откровенно скучал, он брызгал слюною и царапал пол, как домашняя птица. Бауаа зевал. Один только я продолжал прислушиваться вопреки разным помехам. Пагмаджав думала, что все мы трое тупые и дикие, но все же лично я внимательно слушал.

«О твоем дяде мне сказать нечего, он такой как есть, но вы двое, вы еще не стали собой, вы пошли по чертовой кривой дорожке».

Продолжая свой рассказ, она думала и об этом — милая Пагмаджав, моя богиня.

«Ты о чем, Пагмаджав, о какой еще дорожке?»

«Это путь сопливых придурков, которые умеют только ерничать и тупо зубоскалить, без конца дурачатся и хохочут над своими же идиотскими выходками».

«Пагмаджав, — хотел я ответить, — Пагмаджав, ты преувеличиваешь: ведь это я набил тебе трубку, я надел тебе на голову колпак, я покропил пол, я стукнул в барабан, я помахал пучком перьев, приговаривая заклинания, а потом вставил его в твои толстые пальцы, похожие на колбаски, я помог дяде и брату притащить сюда твое грузное тело, и это я тебя слушаю, хотя мало что понимаю в пурге, которую ты здесь несешь». «Меня это не колышет, дура здоровенная», — подвел я итог, немного лукавя.

Пагмаджав что-то хрюкнула из того мира, где она еще наполовину пребывала, откуда рассказывала нам историю о старухе с костяными ногами, о кобылицах и пропасти, История была не очень-то понятная, но я запомнил, кажется, достаточно, чтобы сегодня ее пересказать.

Спустя какое-то время дядя Омсум поднялся и, ничего не пояснив, вышел с загадочной улыбкой. Наверняка, он вспомнил о козах и возбудился, с ним это частенько бывало. У нас это семейное: его брат предпочитал, правда, овечек. Только мой отец не занимался грязными делами с домашним скотом. Во всяком случае, мне об этом не известно. Бауаа посмотрел на меня и снова рассмеялся, показывая пальцем на толстые груди Пагмаджав, подрагивающие под ее одеждой. Она в тот момент говорила на каком-то иностранном языке. Такое случалось нередко, приходилось терпеливо ждать, пока она не вспомнит слова нашего языка. Мы дотерпели, даже Бауаа, который уже утомился и время от времени бросал украдкой на меня взгляд, не собираюсь ли я, наконец, уйти, оставив ее разглагольствовать перед пылью и насекомыми на полу.

Пагмаджав продолжала говорить, но для нас она была как немая. Она увязла в этом другом языке, в котором, на мой слух, часто встречались звуки «ш» и «с», примерно как в нашем, но рождались они ближе к носу, а не к горлу. Вскоре наскучило и мне, я резко встал и вышел, следом вылетел и Бауаа. Толстуха Пагмаджав поносила нас в одиночестве последними словами, но что нам уже было до этого? Нам хотелось есть, тусклое солнце красовалось уже высоко. Гроза ушла, но вполне могла вернуться. Мы вошли в нашу юрту, там мама подала на стол молока, творога, сушеного мяса и приготовленного накануне сурка. Прошло не менее часа.

— Дядю Омсума видели? — спросила нас мать.

Она стояла в профиль ко мне, я посмотрел на ее округлившийся живот и представил плавающего в нем моего второго брата — имя ему еще не придумали.

Бауаа чуть не проговорился, но не знал, как лучше сказать, и перевел взгляд на меня. Я не стал говорить: «Он, наверное, теребит сейчас сосцы у козы». Вместо этого я сказал:

— Да, он помог нам отвести Пагмаджав домой.

— Зачем это, она что — ранена?

— Нет, — ответил я, — она собиралась выспаться в ручье.

Мама с досадой тряхнула головой.

— Бедняжка Пагмаджав, трудная у нее доля. Сбегайте посмотрите, не нужно ли ей чего-нибудь. И если встретите дядю Омсума — скажите, чтобы пришел сюда. Он обожает сурка.

«Дядя Омсум обожает все, что можно съесть, — как и ты, Пагмаджав», — подумал я.

«Заткнись лучше и послушай, маленький негодяй, — процедила Пагмаджав. — Где ты вообще шляешься? Дуй сюда, сопляк, я обниму тебя моими словами. И не нужно тащить сюда твоего тупого братца, он тут явно лишний».

«Брат у меня пока что всего лишь один, толстая ты лягуха, и ты никогда не потрудилась произнести его имя. Ладно, сейчас его со мной нет, он остался донимать жеребенка».

В общем, я один вернулся посмотреть на Пагмаджав: сонно покачивая склоненной головой, она все еще бубнила что-то себе под нос. Теперь она уже снова говорила нашими словами, успев освободиться от того забавного языка, который она временами употребляет. Я вынул из кармана хорошо прожаренный кусок сурка, загрузил ей в рот, и она принялась жевать, не переставая говорить.

6

«Сюргюндю цепко смотрела на меня, как волк на добычу. Она была еще более худой, чем я ее запомнила. Сюргюндю-Костяная-Нога, это верно, причем обе ноги костяные, и руки у нее костяные, и пальцы, и туловище костяное. Ее глаза — две черные косточки, инкрустированные в костяное лицо. Ее пепельные волосы были распущены и вспархивали вокруг нее, когда она поворачивала голову, а затем опускались на ее костяные плечи. Рот у нее беззубый, губы скомканы. Барюк, большой серый волк, на котором она разъезжает верхом, был здесь же, он крепко дрых. Чуть не всюду виднелись подвешенные куски сала. На печке шипела кастрюля с рисом. Перед ней и сидела Сюргюндю. Сухонькая старая женщина, которой прислуживает толстый ручной волк, всхрапывающий рядом с печкой, на которой готовится рисовая каша, — этой картине не хватало некоторого оттенка величественности, что ли. А ведь все-таки она была знахарка, вещунья, чертова vedma, которую все опасались, к тому же она считалась пожирательницей детей, хотя однажды, между двумя моими визитами, она заверила меня, что это пустые россказни:

— Ты слишком легковерна, Пагмаджав, — взять хотя бы волка: ты действительно веришь, что я разъезжаю на его спине по степям и страшным голосом завываю на скаку?

— Да, Сюргюндю, я в это верю.

— Ты слишком доверчива, Пагмаджав.

Она подняла нос в направлении двери, раздвинула ноздри, шумно втянула воздух. Нюх у Сюргюндю был такой же острый, как у животных и демонов. На лице появилась недовольная гримаса:

— Мои дочери снова ушли. Это из-за тебя, Барюк, — повернулась она вдруг к волку, — они тебя боятся.

Барюк открыл один глаз, но с места не сдвинулся. Даже если бы хотел, ему пришлось бы, поднявшись, улечься на том же месте. Хижина была в самом деле очень маленькой: мы втроем, печка и сундук заполняли буквально все пространство.

— Впрочем, ты уже давно не охотился на столь крупную добычу, — продолжила она. — Так зачем ты пришла, Пагмаджав?

Я ничего не ответила и опустила глаза. Опыт мне подсказывал не отвечать на первые вопросы Сюргюндю, особенно если они не нуждаются в ответе. Ведь это она меня призвала, а не наоборот. По крайней мере, так мне казалось.

— Я должна кое-что поведать тебе, — сказала она, вставая, — а ты должна будешь отнести эту весть на другую сторону света, к себе домой».

«Другая сторона — это мы, Пагмаджав?»

«Заткнись, червяк. Она шагнула к сундуку, открыла его, вытащила оттуда какой-то сверток, две трубки, ожерелье из зубов тигра, браслет из медвежьих когтей, пучки перьев, преимущественно серых и белых, череп лисицы, шапку и диковинный, очень красивый, украшенный перламутровыми ракушками жезл».

«Ты уверена, что это ракушки? Никогда их не видел».

«Твоя жизнь не такая уж большая, малыш. Но лучше помолчи-ка и дай мне закончить».

«Хочется есть. Сюргюндю живо повернулась ко мне. Барюк зевнул и будто впервые заметил мое присутствие, сурово посмотрев на меня одним глазом — таким же серым, как его мех.

„Он тоже проголодался“, — сказала она, не разжимая губ.

На некоторое время установилась тишина, нарушаемая лишь шелестом высоких трав вокруг хижины. Барюк неотрывно смотрел на меня. Я вздрогнула: этот волк начал меня настораживать. Не смейся, кретин: если бы сам его увидел — наложил бы в штаны, и твой братец тоже. Сюргюндю кивнула подбородком на кастрюлю:

— Угощайся рисом. „А ты — сходи погоняйся за зайцем, — сделала она жест рукой, — разомнись немного“.

Барюк поднялся, потянулся, не спеша направился к двери и, забыв обо мне, вышел. По его шубе в такт шагам пробегали волны. Его крепкий запах пощекотал мне ноздри. Когда волк проходил совсем рядом со мной, я ощутила своими лодыжками его горячее дыхание. Я одеревенела и язык проглотила от страха: никогда так близко не видела огромного серого волка, на спине которого катается Сюргюндю.

— Ты все еще веришь этим байкам? — язвительно спросила она, ухмыляясь. — Толстуха моя, Пагмаджав, я оставлю тебя здесь на несколько дней, и уверяю, ты сильно удивишься, когда получше узнаешь, чем обычно занимается vedma.

— Почему ты называешь меня „толстухой Пагмаджав“? — спросила я, опустив глаза. — Раньше ты считала меня красивой.

— Конечно, ты красивая, девочка моя, но ты же и моя толстушка Пагмаджав, это я из любви так тебя назвала.

Я наклонилась к печке, захватила двумя горстями риса и торопливо отправила его себе в рот.

— Ну ты и грязнуля, — скривилась Сюргюндю, — возьми хотя бы миску.

И протянула мне ее.

— Возьми заодно и это.

Это была одна из двух трубок.

— Когда закончишь обжираться, красавица моя (она сделала ударение на слово „красавица“), ты ее раскуришь, и мы сможем начать».

7

Над нашими головами продолжала ходить по кругу гроза. Ее раскаты приближались, отступали, снова приближались. Я слышал удары грома снаружи юрты, воздух стал влажным и звонким, как натянутая веревка из конопли. Шумел растревоженный скот. Некоторых животных наэлектризованный грозою воздух повергал в ступор, других, наоборот, будоражил, на меня же он действовал успокаивающе — возможно, благодаря именно этому я и смог дослушать то, что продолжала монотонно бубнить Пагмаджав. Глаза у нее были закрыты, голова мерно покачивалась, некоторые фразы ей не удавалось договорить до конца — особенно, когда в них встречались трудные или незнакомые слова, переходившие зачастую в шепот или звук, похожий на шуршание, — будто Пагмаджав своими толстыми губами комкала бумагу.

«Сюргюндю напевает мне сокровенные истины, ее почти не видно за перьями, когтями, зубами, капюшоном густого дыма — такой же прикрывает и меня, ведь мы отражаемся друг в друге, а равно в этой слишком тесной хижине с изгородью из человеческих и звериных костей, во всей этой пропасти вокруг хижины, во всем нашем мире и в остальных мирах, которые она объезжает на своем сером волке, приняв другое имя — Баба Яга, Шошана, Баубо[7] или какое-то еще. Она и меня-то иногда называет по-разному, но я ведь всегда все забываю. В прошлый раз назвала, кажется, Василисой Прекрасной. Мне очень нравится это имя, оно мне хорошо подходит, хотелось бы и потом его вспомнить.

Сюргюндю говорит и поет, и бормочет, и я не все понимаю, время от времени она вскакивает и кричит, задирает юбку и выставляет напоказ свою щель, совсем старую и помятую, затем снова садится, беседует с духами, беседует мысленно, ведь Сюргюндю — привратница мира мертвых: иногда заходит туда сама, выходит дрожащей и отягощенной».

«Отягощенной чем, Пагмаджав?»

«Страданиями и правдами, безумными ухищрениями, ужасами, надеждами, невиданным неистовством, откровениями, для восприятия которых твой мозг, а в какой-то мере и мой, не достаточно оборудован, так что ей приходилось делать для меня перевод, а мне нужно переводить для тебя, и ты ведь тоже будешь заниматься переводом, и где-то в цепочке истолкований подлинник потеряется — все это очень печально, сплошной облом».

Пагмаджав, произнося эти слова нараспев, начала плакать, а я указательным пальцем стал вытирать слезы, бегущие по ее обрюзглым щекам. Мне было почти так же грустно. Начался дождь. Капли были очень крупными, предвещали короткую мощную грозу. Я спросил себя, не совпадают ли в чем-то капли с неба и слезы Пагмаджав, не являются ли они зеркальным отражением друг для друга, не связаны ли наш мир и тот, о котором она говорила, через воду слез и дождя, и нельзя ли, например, смешав и выпив слезы Пагмаджав с дождевой водой, получить доступ в тот другой мир, в котором она проводила надели, хотя при этом отсутствовала здесь всего лишь несколько часов?

«Не болтай чепухи, молокосос, лучше слушай дальше. Сюргюндю встала, сняла юбку, показала свою щель, снова села — и так два или три раза. Такой уж у нее обычай перед дорогой, так у нее заведено. Сюргюндю — сама жизнь, и она же — смерть, потому что жизнь и смерть едины. Она говорит о каком-то иностранце из-за гор, потом о другом и еще об одном, который уже умер, — высоком человеке с волосами цвета сухой травы…»

«Я знаю его, Пагмаджав, он когда-то пришел к нам и возложил руку на живот моей матери. Теперь он сидит, скрючившись, в пещере, и зовут его Ёсохбаатар-Девятый».

«Не перебивай, сопляк, или я умолкну! Она говорит также о привратнице мира духов — о себе самой, но под другим именем, говорит о том, что я должна буду передать иностранцу, который скоро придет, чтобы он смог найти того, кого он разыскивает, она говорит и о тебе, поросенок…»

«Обо мне?»

«Тебе доведется пересказать то, что я тебе говорю, а сама очень скоро забуду, человеку, который явится однажды и станет расспрашивать об умершем, но случится это еще очень нескоро, я к тому времени тоже умру, я стану королевой на обратной стороне света».

«Да что такое ты говоришь, Пагмаджав? Ты — королевой, а чьей именно? Королевой лягушек и навозных жуков? Королевой плесени на сыре?»

«Заткнись, недотепа, и слушай. К тому времени я покину этот мир, я стану королевой вместо Сюргюндю, я сама буду Сюргюндю, живущей в другой хижине на стыке миров, и ты явишься туда ко мне, когда станешь не таким тупым. А сейчас ты меня утомил».

Больше она ничего не сказала, стала тихонько напевать, так что я едва слышал ее голос в грохоте шторма, покрывшего уже все небо своим черным светом. Она протянула руку к своей сумке, лежавшей обок, с которой она вернулась из путешествия на ту сторону, вслепую порылась в ней, вынула, все так же напевая с закрытыми глазами, помятую бумажку, показала ее мне — там были написаны три странных имени, приказала хорошенько запомнить эти имена и отдернула бумажку, когда я попытался ее взять. «Не трогай, мелюзга, тебе хватит и взгляда», — сказала она без слов. На этот раз я ничего не ответил. И так же немо она произнесла эти имена — настолько трудные, что я их тут же забыл. Она подержала бумажку передо мной еще несколько мгновений, затем поднесла ее ко рту, засунула туда и долго жевала.

8

Очнувшись, Пагмаджав все позабыла. Она молча смотрела на меня, и было в ее взгляде что-то напомнившее мне Сиджку, старого яка дяди Омсума.

— Пагмаджав, что там было написано на бумажке, которую ты съела?

Снаружи бушевала буря. Животные жались друг к другу с выпученными глазами. Жеребенок Бауаа дрожал под своей матерью, а сам Бауаа, наверное, — под своей. А вот мне по душе наводящий ужас грохот грозы, внезапные всполохи молний, тяжеловесная музыка капель дождя, отскакивающих от войлока, барабанный стук градин.

— Хм… На какой бумажке? — прошептала она, не сводя с меня глаз.

— Пагмаджав, — крикнул я, пытаясь заглушить раскат грома, прокатившийся как раз в это время, — ты совсем не помнишь, о чем сейчас говорила? Напряги память: твое путешествие к Сюргюндю, кобылицы, серый волк, беззубая старуха, задиравшая юбку, иностранец из-за гор, который еще не пришел, но который умрет — если только это он имелся в виду, точно уже не знаю, — ты показала мне бумажку, а потом съела ее, назвала мне имена… Повтори хотя бы имена, Пагмаджав.

— Не понимаю, о чем ты, малыш, дай мне поспать, — сказала она, с трудом устраиваясь поудобнее на кровати, — я очень устала.

— Нет уж, — крикнул я снова. — Ты приносишь мне вести из другого мира, говоришь очень быстро и не очень понятно, потом все забываешь, а я должен сам с этим разбираться! Нет, я так не играю, расскажи мне больше.

Но она уже спала. Все свое время, за исключением того, когда она пропадает на скрытой стороне света, Пагмаджав только и делает, что ест и спит.

Гроза молотила стенки юрты Пагмаджав. Это была гроза конца света, черная и синяя, как дно озер осенью, вокруг нас стоял оглушающий грохот. И все же я решился выйти, оставив Пагмаджав в объятьях сна. В меня сразу же вцепились небесные вихри.

«Вот так, выкручивайся сам, засранец, и научись слушать. Ты ничегошеньки не понимаешь в том, что я говорю и что я делаю. Ты думаешь, я принадлежу этому миру и посещаю другой, но правда заключается в том, что все как раз наоборот. Те имена я съела, чтобы присвоить себе души их хозяев. Когда один из них придет к тебе, ты явишься из этого другого мира, где попытаешься поначалу меня искать, ко мне — Сюргюндю, Шошане, Василисе Прекрасной или какое другое тогда у меня будет имя. Он же будет искать человека, который перед этим исчезнет в ходе розысков другого пропавшего человека-того, что умер. Вы встретитесь здесь, и ты передашь ему имена, которые дала тебе я».

«Так дай мне их заново, а то я забыл».

«Я засыпаю. Действительно ли я на прочном ложе, вокруг шумит гроза, а рядом со мной печка? Совсем темно, я ничего не вижу. Или я все еще сплю?»

Тем временем, пока она разговаривала с собой — либо с частью меня, что, в общем, то же самое, — я шагал под уколами дождя, пронзавшими насквозь одежду, мясо и кости. Мои босые ноги хлюпали в грязи, вокруг лодыжек катились потоки бурой воды. Пагмаджав меня измотала, но гроза вернула мне бодрость.

9

Пагмаджав проснулась и тут же принялась ворчать: «Сюргюндю, Сюргюндю, где ты, Сюргюндю? Блин, ничего не видно. Шамлаян, ты тоже ушел? Или это вы с твоим тупым братцем опять прикалываетесь надо мной? Ты где?».

«Я здесь, Пагмаджав, на несколько мгновений задержусь еще на краю твоего сна».

«Вот же сукин сын, ты запер меня в старом курятнике — это так, а? Это так? Ответь же, маленький мерзавец!»

«Эх, Пагмаджав, Пагмаджав, открыла бы лучше глаза».

Она их открыла, и живительный свет наполнил ее. Сцены с участием Сюргюндю и Шамлаяна тотчас схлынули куда-то далеко на задний план, в едва различимую область воспоминаний о не пережитом. Теперь значение имели только свет разгоравшегося дня и урчание в желудке.

«Сейчас утро, — подумала она с облегчением. — Я дома, и сейчас утро».

Она чуть не спросила себя, которое из своих «дома» имеется в виду, поскольку она еще находилась под некоторым воздействием своих недавних видений, но этот вопрос отпал сам, даже не добравшись до той части мозга, где размещаются коммутаторы сознательного мышления и членораздельной речи.

— Хочу есть, — сказала она себе.

Она присела на кровать, машинально расправила покрывало с вышивкой, так же машинально убрала с него курительную трубку и другие валявшиеся там инструменты магии, спросив при этом себя, для чего же они ей в этот раз понадобились, и направилась к бочке из синего пластика, в которой содержалось примерно тридцать пять литров кумыса. Жадно выпила три больших кружки, и это означало, что в бочке осталось всего лишь, опять же примерно, тридцать три с половиной литра.

«А закусить-то нечем, — подумала она. Натянула сапоги и вышла. — Навещу-ка Уушум, у нее мог остаться хороший кусочек сурка. Или жирной баранины. Или сушеной козлятины». Размышляя обо всех этих деликатесах, она заливалась слюной.

Мир снаружи, казалось, весь увяз в грязи. С холма, у подножия которого стояла юрта Пагмаджав, сползли кубометры грунта и камней, и Пагмаджав зашлепала по жиже, высоко поднимая ноги: ее очень забавлял чмокающий звук собственных шагов. Юрта Уушум располагалась совсем рядом, в четверти часа ходьбы. Вскоре грязь сменилась короткой травой, и Пагмаджав прибавила шагу. Небо искрилось голубизной, воздух был чистым и бодрящим, низкая трава сверкала отблесками нежного пока что солнца. В такие ясные прозрачные утра ощущаешь особую легкость в движениях тела и разума. Пагмаджав думала только о том, как быстрее добраться до юрты Уушум. Ей не привыкать было к состоянию безмыслия, полной сосредоточенности на работе своего организма. В такие моменты у нее случались видения и озарения, но почти никогда на пустой желудок. Тем не менее в этот раз, пока она шагала к юрте Гюмбю и Уушум, ее осенило, что в скором времени должна наведаться в город. Она подняла нос к искрящемуся небу и просто приняла эту информацию, не задаваясь вопросом, что ей делать там, в городе.

Перейдя овраг, усыпанный голубыми цветками, Пагмаджав заметила, что к ней присматривается стоящий рядом со своим яком дядя Омсум, известный также как Омсум-Седьмой и Омсум-Немой, — дурачок, опасающийся ее с тех пор, как она внезапно застала его в тяжких трудах над козой. Он отрицательно покачал головой, как если бы она уже что-то предложила ему, и отвернулся, чтобы шепнуть что-то на ухо своему яку, косой взгляд которого сиял благодушным безразличием. Это был очень старый як.

«Возможно, Омсум-Седьмой слышит мои мысли, когда я даже сама их не замечаю, — сказала она себе. — Пожалуй, предпочла бы порцию сурка».

Пагмаджав всегда могла думать о двух вещах сразу, если только одной из них была еда.

Я видел, как она пришла к нам. Бауаа развлекался пытками жабы, я же все пытался вспомнить, что мне сказала и показала Пагмаджав, потому что чувствовал желание стать когда-нибудь таким, как она. Не в том смысле, чтобы наесть такие же груды жира на обрюзглых щеках, нет, мне хотелось стать одним из тех, кто поддерживает связь между миром людей и миром духов. Я знал, что способен на это. Она тоже это знала.

Пагмаджав подошла, комично переваливаясь с ноги на ногу, и улыбнулась мне. Она и правда похожа на сухопутного тюленя. Она уже все забыла — курятник, многодневный поход в иной мир и возвращение оттуда. Было бесполезно заводить разговор с ней обо всем этом, и еще меньше смысла было просить ее повторить имена, заблудившиеся в закоулках ее сознания.

— Шамлаян, твоя мама дома?

Я подтвердил кивком головы.

— Бауаа, — продолжила она, проходя перед нами, — оставь жабу в покое, это может быть твой дедушка.

Бауаа, прижимавший в это время левой рукой зверюшку к земле, а второй рукой тянувший к себе ее за заднюю правую лапу, проверяя животное на прочность и эластичность, что ей явно не нравилось, судя по широко разинутому рту и вращению обезумевших глаз, поднял голову, притормозил свое упражнение, снова внимательно посмотрел на жабу, барахтавшуюся у него под ладонью, и огорченно отпустил. Ускакала она с трудом, волоча вывихнутую лапу, теперь бесполезную. Картина передо мной в тот момент стала трехплановой: Бауаа, наблюдающий с сожалением, как удаляется его игрушка; немного далее — жаба, удирающая со всех трех здоровых лап; еще дальше — Пагмаджав, шагающая к нашей юрте. Бросилось в глаза, что фигурой она очень похожа на жабу, разве что правая нога у нее в хорошей форме.

— Уушум, — сказала Пагмаджав, входя, — сайн байн-нуу, как вы тут поживаете? Не осталось ли у тебя кусочка сурка? А то я немного проголодалась. — И, с широкой улыбкой на круглом лице, присела на кровать в левой половине юрты.

— Привет, кузина, — ответила Уушум, — надеюсь, ты в добром здравии.

Уушум — это наша мать, но пересказывать их беседу дальше буду уже не я, поэтому называть ее будут Уушум, а не «мамой» или «нашей матерью».

— Да, — продолжила она, — позавчера приготовила сурка, и все еще немного не доели. Шамлаян вчера вечером уже приходил взять для тебя кусочек, так он мне сказал.

— Для меня? Нет, я такого не помню. Может быть, в то время я спала… Но сейчас, Уушум, мне очень, очень, очень хочется есть, — свои слова она подчеркивала, размашисто кивая головой, как это делают лошади.

Поставив разогреться аппетитно благоухающую порцию сурка, Уушум спросила:

— Где ты пропадала в последние дни? Что-то я тебя не видела.

— Да я сама не очень помню. Спала, наверное.

— Спала, значит.

— Да. А как дела у Гюмбю?

— Хорошо — спасибо, что спросила. Поехал в город, завтра вернется.

— А что твой младшенький?

Уушум положила руку на свой выпирающий живот.

— Хорошо — спасибо, что спросила. Он слышит нас и улыбается.

На некоторое время установилась тишина. Пагмаджав, закрыв глаза, вдыхала ароматы сурка: разогревался он, по ее мнению, слишком медленно.

— Гюмбю в городе, — наконец сказала она, повторив слова кузины. — Значит, мы даже можем там встретиться. Я тоже туда сейчас отправлюсь.

Уушум в этот момент уже накладывала черпаком в глиняную миску сурка, приготовленного в собственном жиру и в результате долгого томления на огне и нескольких разогреваний превратившегося в тушенку. Она придержала руку и повернулась к Пагмаджав:

— Ты идешь в город? Зачем это?

— Да так, пустяки… Нужно уладить кое-какие дела.

— Какие еще дела? Что там за дела, Пагмаджав? У тебя же никогда не было никаких дел в городе…

Пагмаджав не ответила: была слитком занята источавшей чудесные запахи миской, которую она приняла правой рукой, потом и левой[8]. Но главное — сама не знала, что ответить.

III. Призвание Чэня Ванлиня

1. Сон Чэня Ванлиня

Чэнь Ванлинь созерцал усеянные белыми и желтыми цветами неохватные зеленые просторы, что проплывали под ним, напоминая роскошные ковры, сотканные самыми искусными мастерами Сучжоу, — это сравнение немного удивило его самого, ведь ковровых фабрик в Сучжоу нет. Нужно сказать, что Чэнь Ванлинь, известный также как Чэнь-Костлявый, часто видел во сне, что он летает, и при этом имел привычку прямо во сне комментировать то, что там видит. Потому что Чэнь Ванлинь, которого называют также Чэнь-Крысиная-Мордочка, обладал способностью управлять своим сном. Однако с некоторых пор комментарии, которые он себе подбрасывал, стали иногда выходить из-под его контроля, как если бы это уже не он сам их формулировал, — вот как в случае с производством ковров в Сучжоу[9]. Абсурдность этого комментария позабавила даже его сестру, Чэнь Сюэчэнь, известную также как Чэнь-Кротиха, хотя рассмешить ее непросто, она ведь носит очки с толстыми линзами, у нее редкие увлечения — английская литература и математика, при этом она очень красива — по крайней мере, так считает Чэнь Ванлинь.

Он парил, созерцая неохватные, усеянные белыми и желтыми цветами зеленые просторы, что проплывали под ним, напоминая роскошные ковры, сотканные самыми искусными мастерами Сучжоу, и закрывал глаза от восхитительного опьянения, легко скользя, словно облачко, в потоках голубого неба, временами уподобляя полет своего гибкого легкого тела проворным летним птичкам — внезапно нырял и резко ускорялся, иногда ввинчиваясь по спирали в невидимую воронку ветров, ловко греб руками по холодному воздуху, как верблюд копытами по песку среди дюн, — это сравнение тоже его удивило.

Это был очень приятный сон, и он хотел задержаться в нем подольше. Наступил, однако, момент, когда Ванлинь после ряда рискованных пируэтов решил открыть глаза и сбавить скорость. Вместо ковра из Сучжоу под ним теперь простиралась бескрайняя темно-синяя поверхность — вероятно, самое большое озеро, какое он когда-либо видел. Берега действительно терялись из виду где-то вдали — впрочем, это определение его не удовлетворило, показалось банальным и слабым, не очень-то способным передать сложное ощущение грандиозности — как в пространственном, так и во временном масштабе — ощущение, бывшее в тот момент его собственным. Это было огромное озеро, чрезвычайно глубокое, он знал это без всяких погружений, а еще очень древнее. Что-то ему подсказывало, что увидеть насквозь это озеро — все равно что заглянуть в глубины веков, приблизиться к незапамятным временам, когда люди и животные еще были едины, припасть к нашим истокам. Похожее чувство возникает, когда ныряешь глазами в шубу из звезд, в которую с невообразимо давних времен укутана наша планета.

Он немного снизился и, пролетая над синей водой, вдруг заметил с правой стороны, в нескольких метрах от берега, какое-то неподвижное тело, похожее на человеческое. Он еще более снизился и приземлился на покатый склон с короткой травой. Воздух поначалу показался горячим — по сравнению с оплеухами холодного ветра, румянившими ему лицо на высоте. При этом он чуть не проснулся, потому что из соседней комнаты начали раздаваться какие-то мелодии с жестким ритмом, которые по совершенно непонятной для него причине любит слушать его сестра Сюэчэнь. Но все же он решился подойти к замеченной им фигуре. По мере приближения он смог рассмотреть ее. Это была женщина, она спала или, по крайней мере, лежала с закрытыми глазами. Она шумно дышала, лежала на боку, спиной к нему. Чэнь-Крысиная-Мордочка, сам длинный и худой, страстно увлекался полными женщинами, ему тут же понравилась и эта. Он почувствовал эрекцию — как в своем видении, так и в самом сне, породившем это видение на убаюкивающем фоне городского шума за окном и надоедливых мелодий из комнаты сестры. Он подошел к полной женщине и сначала попытался поговорить с ней: о солнце, нагревшем ей голову, из-за чего может случиться тепловой удар, потом о замершей на месте лисице, которую он еще сверху заметил вдали, и об орле, парившем в вышине в поисках хорошо упитанного сурка, потом о красоте озера, затем о могуществе снов, о своей способности комментировать их прямо в процессе и управлять ими по своему желанию. Например, в курсе ли она, что в действительности ее не существует, что она — всего лишь часть его сна? Или, интересно, не пробовала ли она сама управлять снами? Однако полная женщина продолжала лежать спиной к нему, не хотела просыпаться и не могла поддержать разговор. Тогда он присел рядом с ней и попытался понять, кто эта женщина, откуда она взялась, и почему он вообразил ее именно такой. Но ответа он не нашел. Усилившийся уличный шум и резкие однообразные аккорды, звучавшие из комнаты сестры, угрожали вытащить его на тот уровень сознания, возвращаться на который он пока что не хотел. Поэтому он сказал себе, что нужно действовать быстро. Он встал, спустил штаны и задрал подол юбки из грубой ткани, в которую была одета молодая женщина. Не без труда перевернул ее на живот, соединил указательный и средний палец правой руки и просунул их между толстыми мягкими ляжками до кустика волос над щелью, нежными ловкими ласками начал ее увлажнять. Молодая женщина так и не проснулась, но довольно скоро стала ощутимо более приветливой, и Чэнь Ванлинь, известный также как Чэнь-Костлявый и Чэнь-Крысиная-Мордочка, сумел с наслаждением проникнуть в нее, как если бы перед ним была одна из коз дяди Омсума, — этого нового сравнения он тоже не понял.

2. Чэнь-Костлявый кое-что предлагает своей сестре Чэнь-Кротихе

Чэнь Ванлинь проснулся весь еще возбужденный от воспоминания о двух потрясающих ягодицах, которые он только что месил обеими руками, погружаясь при этом в глубины женщины, уснувшей на берегу огромного синего озера, и первым же делом решил высказать кое-что своей младшей сестре Сюэчэнь, иначе Снежному Утру, которая обычно сидела в соседней комнате если не уткнув нос в сухой учебник по алгебре или в роман на английском, то слушая, врубив на полную громкость, поразительно пустую западную попсу. Она жила через стену, и Чэнь-Костлявый очень тяготился таким соседством.

— Сюэчэнь, — крикнул он, стукнув кулаком по перегородке, — убавь громкость, зараза!

Сюэчэнь подчинилась без возражений. Ванлинь сел на кровати, посмотрел на часы — было уже больше десяти, присмотрелся к запачканным простыням и ощутил горький стыд. Поднялся и распахнул окно. Трафик у подножия многоэтажки казался бесконечным, автомобили ползли по проспекту тяжелой змеей, словно вязкая жидкость из протекающей бочки. Ванлинь сказал себе, что было бы интересно приложить теории механики жидкостей к автомобильному движению с учетом уличных пробок, наметил себе написать свои соображения по этому поводу, но вскоре передумал, предположив, что кто-нибудь уже давно сделал что-то подобное. Хватило нескольких секунд, чтобы небольшая комната наполнилась запахом выхлопных газов и перекличкой клаксонов.

Ванлинь и Сюэчэнь жили под одной крышей уже два года, с тех пор как их родители погибли в дорожной аварии. Им в то время было одному двадцать, другой восемнадцать лет. Близких родственников у них не осталось, если не считать дядю и двоюродного брата по материнской линии в Улан-Баторе — с ними они были едва знакомы, а также дядю и двоюродного брата со стороны отца в Нью-Йорке — этих не знали вообще. Их мать была монголкой, с отцом, инженером по гражданскому строительству, она познакомилась четверть века назад в Улан-Баторе, где он был в командировке — участвовал в возведении большой международной гостиницы в восточной части города. На момент смерти родителей Ванлинь жил в двухкомнатной съемной квартире с богатым приятелем-холостяком, а Сюэчэнь — в однокомнатной, за четвертой кольцевой дорогой, вместе с тремя другими студентками-математичка-ми. Они решили съехаться и пожить в маленькой квартирке родителей, в которой жили с рождения. Располагалась он в центе Пекина, в районе Чунвэньмэнь[10].

— Сюэчэнь, — крикнул Ванлинь по дороге в ванную, — какое озеро самое древнее в мире?

Сюэчэнь подняла глаза к потолку. «Что за странный вопрос».

— Байкал, наверное, — ответила она через перегородку.

— А, ну да, я так и думал. Ты и сама там была?

— Да.

— Ну и какой он?

Сюэчэнь протяжно вздохнула, с сожалением отложила пышный многочлен третьей степени, распрямила спину и поправила очки на носу. «Какой он?» У Ванлиня всегда был талант задавать дурацкие вопросы. Она снова вздохнула — достаточно сильно, чтобы он услышал.

— Синий! — крикнула она и опять уткнулась в книгу.

Разговоры с Сюэчэнь часто были односложными, длились обычно не более пары минут. Сам-то Ванлинь был довольно болтлив и с трудом мог вынести такое дозированное общение — за исключением, конечно, периодов, когда он писал. В такие времена отношения между братом и сестрой были просто отличные: каждый сидел у себя в комнате: она занималась решением сложных уравнений одно абсурднее другого или изучала невероятные теоремы, которые ни разу в жизни ей не понадобятся для чего бы то ни было, — по крайней мере, так говорит Чэнь-Костлявый, сам же он сочиняет странные истории, безжизненные и бесполезные, которые иногда публикует один литературный журнал, но это только потому, что руководит журналом его приятель, — так, во всяком случае, считает Сюэчэнь-Кротиха.

Ванлинь вышел из ванной с голым торсом, взъерошенный, с полотенцем на плече — именно так и делают, как он видел, некоторые американские актеры в некоторых фильмах. Он был уверен, что в этот момент он похож на Ричарда Гира[11] в фильме «Красотка». Постучался в дверь комнаты сестры.

— Чего тебе?

— Сюэчэнь, — спросил он, войдя, — когда ты ездила в Россию?

Она бросила на него поверх очков взгляд, который ясно давал понять, что она не находит ничего общего между своим братом и Ричардом Гиром, да и кем бы то ни было еще.

— Ну… в прошлом году, в июне, после экзаменов.

— Вместе с Вэньцзе и Хуэйминь, наверное?

— Вместе с Вэньцзе и Хуэйминь, да, — снова вздохнула она.

— Ты это точно помнишь, правда?

— Ну да.

— Красивый он, должно быть, — Байкал, а?

Сюэчэнь встала, взяла из небольшой коробки, стоявшей на радиаторе, пакетик чая, бросила его в чашку, точным сухим жестом нажала кнопку на кипятильнике, всунутом между двумя стопками книг.

— Ладно. К чему ты клонишь — можешь, наконец, сказать?

Ванлинь потупил взгляд.

— Сюэчэнь, я вот подумал, не следует ли и мне съездить повидать Байкал? Ты… я знаю, что откажешься, но… Ты не хотела бы поехать со мною?

3. Некоторые соображения Чэня-Костлявого по поводу могущества сновидений

Уже не в первый раз Чэнь Ванлинь принимал решение под влиянием увиденного сна. Более того, редко так случалось, чтобы сны не плодили крутых поворотов в его планах, новых и удивительных точек зрения, не вносили неожиданных перемен во все проявления его повседневной жизни. Причина всего этого коренилась в том, что Чэнь Ванлинь, он же Чэнь-Костлявый, он же Чэнь-Крысиная-Мордочка (так его называли за маленькую заостренную голову с выпуклым лицом и выступающими изо рта верхними резцами, при этом фигура у него была тощая и долговязая) вовсе не был убежден, что общепризнанная действительность более реальна, чем роскошный, изобилующий деталями, запутанный, но все же гораздо более ясный мир снов, которые творил он сам и внутри которых он с легкостью перемещался, сам выбирая маршрут и комментируя их остроумно, язвительно, отстраненно — как если бы речь шла о спектакле, где он одновременно и вполне осознанно был бы режиссером, актером, зрителем и авторитетным критиком. Доходило до того, что временами он признавал единственной достоверной реальностью собственные видения.

— Невозможно отрицать, что сны влияют на действительность, это случается довольно часто, — говорил он не раз своей сестре Чэнь-Кротихе. Такое прозвище она получила благодаря очкам с толстыми линзами, носить которые вынуждала сильная близорукость. А вообще, Сюэчэнь была высокой красивой девушкой с тонкими правильными чертами лица и нежной кожей приятного оттенка, очень ухоженной и чрезвычайно умной, хотя и несколько надменной, с не очень-то развитым чувством юмора, старавшейся выглядеть бесчувственно и отстраненно. Она регулярно подтрунивала над ночными приключениями брата и, особенно, над комментариями к ним, которыми он делился после пробуждения.

— Это правда, Сюэчэнь, всем известно, что множество людей живет под мощным воздействием сновидений, — сказал он ей этим утром, спустя несколько минут после того как предложил вместе поехать на Байкал. — Например, помнишь Мэйнан, жену моего друга У Гоцзяна — того, что уехал в Гонконг?

Сюэчэнь не ответила, просто смотрела на брата поверх чашки с чаем.

— Хорошо. Так вот, Гоцзян недавно рассказал мне, что два или три года назад Мэйнан привиделось, что он изменяет ей со своей бывшей женой. В реальной жизни — той, в которую мы якобы возвращаемся при пробуждении, — она прекрасно понимала, что ее предположение совершенно нелепо: к тому моменту прошло уже пять лет, как Гоцзян расстался с первой женой, общих детей у них не было, они никогда с тех пор не встречались. К тому же отношения у него с Мэйнан были просто замечательные, безоблачные, и не имелось ни малейшего повода усомниться в искренности их взаимного чувства. Ни единым словом, жестом или помыслом Гоцзян не мог дать ей оснований для такого предположения. Тем не менее ей привиделась измена. Она дулась на него два дня. Напрасно Гоцзян твердил, что у него и в мыслях такого не было и что она и сама это хорошо понимает, причем она легко с ним соглашалась, напрасно напускал на себя веселый, равнодушный или раздраженный вид — ничего не помогало. Она говорила, что осознает всю абсурдность того сна, но сам факт, что она его видела, настолько се расстроил, что сохранить прежние отношения с мужем, как если бы ничего не случилось, она уже не могла. «Но ведь действительно ничего не случилось», — в отчаянии говорил ей муж. — «Да, но не в моем сне», — отвечала она. И так два дня.

Сюэчэнь пожала плечами:

— И что это доказывает? Ей хотелось покочевряжиться перед мужем, вот и все. Не понимаю даже, к чему ты клонишь.

— Или вот вспомни, — продолжил Чэнь-Крысиная-Мордочка с нарастающим воодушевлением, воспользовавшись тем, что вид у сестры был не слишком утомленным или раздраженным, — несколько лет назад, когда я снимал квартиру с Шан Цзяньвэем, соседи нам попались не из приятных — шумные, вульгарные, совсем не нашего круга. И однажды ночью мне приснился сон, что я пригласил их в гости, — они вели себя очень вежливо, я тоже был с ними любезен. Мы калякали о том о сем в шутливом веселом тоне, молодая женщина с нижнего этажа стала при этом выглядеть почти красивой, а ее муж казался, по меньшей мере, начитанным. На следующий день они скандалили, как обычно, но этот шум меня уже не угнетал — просто потому, что я повидал их, пусть во сне, дружелюбными и улыбающимися. То есть я хочу сказать, что сновидение и видимая реальность не так уж различаются, как это некоторые воображают. Ведь в глубине души каждый может согласиться, и ты в том числе, — широко улыбнувшись, он показал пальцем на сестру, — что сновидения влияют на мировосприятие, могут неожиданно углубить его или изогнуть, они воздействуют на эмоции, реакции, взгляды, причем долгое время после того как мы уже вынырнули из темных вод сна. Неоспоримый факт, что к реальности — или к тому, что мы называем реальностью, — ежедневно прибавляются детали, не подвластные разуму, вышедшие прямиком из сновидений миллионов людей.

Чэнь Ванлинь, увлеченный собственной речью, повысил тон и размах жестов.

— Колоссальное взаимодействие между ними, — продолжил он вдохновлено, — позволяет даже утверждать: то, что мы называем реальностью, — это, в основном, плод решений, предпочтений, страхов, слов и жестов, порожденных более или менее осознанным влиянием сновидений. И это, кстати, очень для нас хорошо, потому что без влияния снов, пусть даже кошмаров, действительность переполнилась бы грубым насилием, преступлениями и равнодушием. Если что и может спасти мир, в чем я лично сомневаюсь, оно должно быть выше нашего понимания.

Высказал он это, распахнув руки и повысив голос еще больше, как будто давно заготовил такое заключение речи — похоже, так оно и было. Заметив, что сестра не реагирует, смотрит на него без всякого выражения, так что нельзя было понять, опечалена она или восхищена его выступлением, он, решив понизить тон и придержать жестикуляцию, продолжил:

— Думаю, во всяком случае, если бы мои соседи попросили в тот день о какой-нибудь услуге, я бы наверняка оказал им ее — охотно и даже усердно, и наши отношения намного улучшились бы…

— Так и случилось? — спросила Сюэчэнь.

— Нет, конечно, — улыбнулся он. — Но ведь могло так произойти.

Сюэчэнь заметила, что уже допила свою чашку. Вздохнула и встала. Ванлинь смотрел на нее, не зная, что еще добавить, утомленный своей речью — довольно, как ему самому показалось, убедительной.

«Могло произойти…» — послышалось ему в том, как она качнула головой, наливая себе еще чаю.

Снова присев, она углубилась в созерцание танца чаинок в светлой воде.

— Скажи-ка, Ванлинь, — произнесла, не поднимая глаз.

— Что?

— Зачем ты рассказываешь мне все это, ну правда? Твои соседи, твой приятель, сновидения о них… Чтобы убедить меня поехать с тобой на берега Байкала? Кстати, когда — через две недели, через три? Это так?

— Лучше бы через две, — тихонько сказал он.

— Лучше бы через две. Значит, две, понятно. То есть, очень скоро, хотя у меня, в чем ты, может быть, сомневаешься, запланированы дела, проекты, встречи по работе, вечеринки, множество вещей, о которых условилась со множеством друзей. Короче говоря, ты хочешь, чтобы я очень скоро все бросила и уехала с тобой за две с половиной тысячи километров отсюда…

— Там всего две тысячи, не больше, — скромно возразил Ванлинь, пожимая плечами.

— За две тысячи километров отсюда, без ясной цели, просто потому, что тебе приснилось какое-то озеро — не факт, что Байкал, нет, просто озеро, насчет которого ты убедил себя, что, во-первых, это был Байкал, а во-вторых, что тебе позарез нужно там побывать. И ты столько всего наговорил мне только потому, что не очень хочется ехать туда одному? Я правильно поняла?

Чэнь-Костлявый переступил с ноги на ногу, изучая мыски своей обуви.

— Похоже на то, — признал он.

Сюэчэнь поставила чашку и посмотрела ему в глаза.

— Послушай, Ванлинь, и скажи мне честно: тебе нужно, чтобы я дала тебе ясный ответ?

Чэнь-Костлявый немного поколебался. Холодный взгляд сестры смущал его. Сглотнул слюну.

— Знаешь, конечно… — он снова пожал плечами, — хотелось бы услышать…

Сюэчэнь бросила на него недоверчивый взгляд. Ей не удавалось понять, нарочно он так себя ведет или нет.

— Мне было бы очень приятно, если бы ты согласилась отправиться со мной, — продолжил он, надеясь задобрить сестру.

Она посмотрела на него устало. Самое невероятное, что этот придурок — ее старший брат.

— Итак, ответь, — попросил он, широко улыбаясь, — ты ведь составишь мне компанию?

Несколько мгновений она сидела, разинув рот и тараща глаза. Затем резко поднялась со стула.

— Ты это нарочно, — заключила она, выходя из комнаты.

Ванлинь с несчастным видом смотрел ей вслед, спрашивая себя, что же он не так сказал или сделал.

4. Второй сон Чэня-Костлявого, с эпизодическим участием кого-то постороннего

Чэнь-Костлявый проснулся и хрюкнул. Он совершенно не помнил, как и когда оказался там, где спал, почему раскалывается от боли голова и мучает ощущение, что его все бросили — и люди, и боги — на каком-то пляже, причем песок настолько черный, какого он в жизни не видал. Лежал он, похоже, на берегу просторной бухты с едва различимыми краями. Нужно сказать, что уже стемнело и тонкий серп холодной луны сбрызнул всё вокруг (вытащенную совсем рядом на берег лодку, гребешки волн, догонявших друг друга, несколько светлых валунов, которые он поначалу принял за крупных животных, тюленей или ламантинов, выползших, как и он сам, на берег) распушенным ореолом таинственности. Он удивился этому ощущению тайны, ведь раньше ему всегда удавалось сходу разгадать все увиденное в ночных фантазиях, а они были довольно высокого полета. Однако в этот раз не удалось. И это естественно, просто он не знал об этом — потому что одним из архитекторов той сцены сна Чэня Ванлиня, известного также как Чэнь-Крысиная-Мордочка, был я — Шамлаян. Он встал, небрежно потирая побаливающий затылок. Он совершенно не понимал, где очутился. И в какой день он попал.

Ветерок доносил незнакомые пряные запахи. К ним подмешивался привкус какой-то вони — вероятно, подсохших объедков рыбы и раздробленных ракушек. Стояла полная тишина, если не обращать внимания на мерные вздохи прибоя — почти надоедливые, весьма удачно подходящие для воссоздания образа вечности, и Чэня-Костлявого слегка ошарашила такая формулировка — слишком уж книжная, на его вкус. Потом он вспомнил, что в одном из предыдущих сновидений ему уже доводилось удивляться некоторым вроде бы собственным словам, произносившимся, однако, помимо его воли, как если бы вместо него говорил кто-то другой.

Стоя под лунной нитью накала, чувствуя себя черной тенью на черном фоне, в окружении скал и волн, продолжая потирать затылок, он попытался восстановить ход своих мыслей. Потихоньку пошел в противоположную сторону от валунов и отражавшегося от них слабого света, углубляясь в сгущающуюся тьму и понемногу привыкая к ней. Пляж оказался довольно узким, полоска черного песка простиралась меж двух пространств — между морем по правую руку и, по левую, табуном невысоких дюн, казавшихся скачущими в бесконечность, вершины у некоторых были украшены плюмажем из шелестящих растений.

«Знакомо ли мне это место? — спросил он себя. — Может ли это быть берег Байкала?»

Он сосредоточился, попытался позвать сестру, вернее — вызвать ее образ, чтобы сказала, узнаёт ли она эти места. Концентрируясь для этого, он заметил шум дорожного трафика у подножия своей многоэтажки в Пекине. В таком состоянии не следовало задерживаться надолго, иначе, чего он хотел избежать любой ценой, был риск проснуться, не разгадав тайну этого сновидения, которое так плохо подчинялось ему. На помощь сестры надеялся потому, что ему уже случалось пару раз попадать во сне в места, где она бывала, а он нет. Он призвал ее образ, но тот не явился, и эта неудача тоже показалась ему странной.

Двинулся дальше. Береговая линия вдалеке выдавалась далеко вперед — там, на самом краю, он заметил несколько неясных огней, вероятно, небольшого поселка. Везде вокруг царила непроглядная тьма, лишь тонюсенький месяц едва различимо отражался в гребешках волн. Но глаза его постепенно привыкли ко мраку, и теперь он шел вперед почти уверенно, хотя и не слишком заботясь о том, чтобы не споткнуться: он почти целиком погрузился в размышления — не только о причинах его появления здесь и самой природе этого «здесь», но также о сущности и авторстве собственных мыслей. Неожиданно в нескольких десятках метров он заметил какую-то черную груду, обрисовавшуюся на фоне черного неба: оказалось, это небольшой домик — вероятно, пустой, поскольку в нем не светилось ни огонька. Он ускорил шаг, надеясь все же найти там кого-нибудь или просто передохнуть и поразмыслить. Взошел по трем ступенькам на крыльцо и постучался в дверь — не запертая, она приоткрылась под легким нажатием пальцев.

5. Что после пробуждения Чэнь-Костлявый поведал сестре, в кои то веки слушавшей его с интересом

— Внутри там было темно и просторно, как в матке у свиньи, — рассказывал потом Чэнь Ванлинь своей сестре Сюэчэнь, — или как в лисьей поре, в стебле огромного бамбука, в панцире черепахи, во вспоротом брюхе буйвола, в покинутой могиле, в желудке Пагмаджав, и я спросил себя, откуда мне взбрела в голову эта цепочка сравнений, тем более что не знаю никогошеньки по имени Пагмаджав. И тогда же услышал чей-то шепот: «Не правда, Костлявый, ты с ней знаком».

Сюэчэнь вытаращила глаза:

— Кто это был?

— Пока не знаю, ты обожди немного. Во тьме передо мной стал прорисовываться некий силуэт — ему, похоже, и принадлежал услышанный мной голос. Мои глаза понемногу приспособились к темноте, и я понял: гам был тощий старик с морщинистой кожей, с голыми тонкими ногами, похожими на сухие сучья, одет он был в распахнутую щегольскую шубу из куньего или собольего меха, на плечи ему ниспадали длинные седые волосы. Он сидел на табурете перед угасшей печкой. Комната вокруг него и в глубину оказалась огромной — намного больше, чем можно было бы предположить, увидев этот дом на берегу снаружи.

— Я совсем растерялся от поворота, который приняло мое сновидение, — сказал Чэнь-Костлявый своей сестре Чэнь-Кротихе. Как правило, и ты это знаешь, я сам провоцирую большинство ситуаций и затем управляю ими, даже когда они вдруг выходят из-под контроля — мне всегда удается направить их в нужную сторону. Однако в том доме у меня было очень отчетливое ощущение, что участвую в игре, к которой не готов. Я не мог там ни с чем совладать. Попытался выйти на другой уровень сознания — тоже не получилось. Я был словно блокирован в этом незнакомом доме непонятных размеров, которые, к тому же, менялись с течением времени, в компании старика, с которым я не знал, что делать.

«Не говори так, Чэнь Ванлинь, просто ты еще не все знаешь».

— Чьи это слова, вот эти? — спросила Сюэчэнь, едва ли не впервые проявившая живой интерес к тому, что ей когда-либо рассказывал брат. — Это он сказал, тот старик?

— Я тоже так подумал, но нет. Обожди, говорю. Тому голосу я ничего не ответил. По мере того, как мои глаза привыкали к полумраку, я стал лучше понимать, какие же гигантские размеры имела комната, в которой я находился. Позади скелетоподобного старика, сидевшего на простом табурете, открывались перспективы, будто выскакивая из тени, мебели было много, и богатой, пролеты лестницы указывали путь к невидимым этажам, а огромные двухстворчатые двери вели в другие залы, где света было больше.

— Ну просто передний покой княжеского дворца, — попыталась съязвить Чэнь-Кротиха.

— Повсюду вдоль стен, — продолжил Чэнь-Крысиная-Мордочка, — кресла, мраморные столики, стулья с высокими резными спинками, лакированные шкафы с посудой, сами стены были украшены роскошными вышивками, изображающими старинные истории, которые мы взахлеб читали подростками, например — о павильоне Ли[12]…

— А про Жэня и его лису там было?

— И «Жизнеописание Жэня»[13], и другие рассказы древних авторов. Во всяком случае, интерьер никоим образом не соответствовал домику, который я увидел на берегу. Это меня не особо удивило, ведь во сне мы легко принимаем такие противоречия. Удивило то, что несоответствие внутреннего вида наружному запланировал не я сам.

— Вы кто? — спросил я старика, который молча рассматривал меня.

— Ты можешь называть меня Ху Линьбяо, — сказал он костяным голосом. — Хотя в иных краях меня зовут где Сюргюндю…

Он был странно неподвижен. «Словно мумия», — подумал я.

— …где Кощеем Бессмертным или Бабой Ягой, где Шошаной Стивенс или…

— Так это вы нашептывали мне дурацкие комментарии?

Прервав перечисление своих имен, он непонимающе уставился на меня.

— Ну там, непрошенные подсказки, неуместные сравнения.

Я вдруг почувствовал себя мужественным и сильным. Вот точно в этот момент стал немного похож на Богарта[14] в «Касабланке» — только повыше, конечно.

Сюэчэнь раздраженно тряхнула головой.

— Ты недооцениваешь меня, Чэнь Ванлинь, — сказал старик. — Подсказывал тебе, наверное, Шамлаян-Сопляк.

— Не думаю, — ответил я самоуверенно. — Не знаю я никакого Шамлаяна.

— Это не важно, — сухо бросил Ху Линьбяо, — он-то тебя знает, и я знаю. Он, скажем, вмешался в пару твоих снов, чтобы привести тебя ко мне. На вот, взгляни.

Он протянул мне фотографию в рамке. Показывала она берег озера с задремавшей на берегу молодой полной женщиной.

— Это из моего вчерашнего сна, — сказал я.

— Из какого еще вчерашнего сна? — спросила Сюэчэнь.

— Точно, я же тебе не рассказал… Приснился берег какого-то озера.

— С молодой толстухой?

— Да, озеро показалось очень древним, — попытался увильнуть Чэнь-Костлявый, не считавший необходимым вдаваться в некоторые детали того сновидения. — Потому-то я и завел потом с тобой разговор о Байкале.

— Это я знаю, — просипел Ху Линьбяо. — Ты хотел съездить туда, так отправляйся. Но присмотрись к снимку внимательнее.

Я посмотрел на фотографию снова и не нашел ничего такого, чего бы уже не видел во сне: огромное синее озеро в окружении усеянных белыми и желтыми цветами неохватных зеленых просторов, напоминающих роскошные ковры, сотканные самыми искусными мастерами Сучжоу.

— Что за чепуху ты несешь? — засмеялась Сюэчэнь. — Разве в Сучжоу есть ковровые фабрики?

— Не знаю, это не я сказал. Наверняка, этот Шамлаян-Сопляк, о котором он упоминал. А еще, — продолжил Ванлинь, — там был силуэт молодой уснувшей женщины.

— Верно, — сказал старик, — это и есть Пагмаджав. Вот видишь, ты с ней знаком. И знаком довольно близко, я полагаю…

— Даже так? — изумилась Сюэчэнь.

— Ну, если хочешь знать, то да, — вывернулся Ванлинь, которому не хотелось слишком распространяться на тему различных способов знакомства с молодыми спящими женщинами.

— Ты хочешь отправиться туда, — повторил Ху Линьбяо, — так поезжай. Но на обратном пути навести твоего двоюродного брата — Отгонбаята.

— Амгаалан, — прошептала Сюэчэнь с глазами, утонувшими в бесконечности, — я его почти не помню… Все эти имена, — обнаружила вдруг она, — они ведь монгольские. Я и не подозревала, что сны ты смотришь на монгольском…

— Я и сам не замечал до этого момента. Не знаю уж, каким образом, но все происходит так, как будто на меня воздействуют извне, направляют мои сны в эту сторону.

— Так оно и есть, — одновременно подтвердили мы, что значит — Ху Линьбяо и я, Шамлаян.

— А если я не хочу подчиняться? — мой голос сорвался на крик от возмущения поворотом, который принял этот сон. — В моем имени содержится слог «ван» — «король», wang может значить также «тигр». Сожалею, дедуля, но я не обязан повиноваться какому-то «лису» — если только вы и вправду носите фамилию Ху.

Старик и на миллиметр не сдвинулся с того момента, как я вошел в этот зал, разве что дал мне и вскоре забрал фотографию. Он продолжал рассматривать меня в полутьме, и я в его молчании и неподвижности ощутил укоризну.

— О чем ты, Чэнь Ванлинь? — спросил он спокойно. — Тебе хорошо известно, что слог wang может также означать и смерть, и исчезновение. К тому же, нельзя не учитывать, что второй слог твоего имени, «линь», — «разношерстное существо»…

— Ага, с головой дракона, торсом льва, хвостом быка, лапами петуха, рогами лани, — нарочито продекламировала Сюэчэнь. — Он тебя за невежу принимает, что ли?

— …что, в твоем случае, означает человека в его развитии, с которым, кстати, следует еще определиться. Я здесь именно для этого.

— А затем, — сказал сестре Чэнь Ванлинь, — возможно, потому что я ему наскучил, или потому что он решил, что сказано уже достаточно, или по любой другой причине, но только не потому что это я так решил, — старик исчез, как будто улетел на молнии.

— Ну прямо как во сне, — сыронизировала Сюэчэнь.

— Что-то вроде того. Он сидел там, а спустя мгновение — фюить — и табурет пустой. Меня это вовсе не удивило и не обидело: в сновидениях такие вещи происходят часто. Однако в этот раз, в отличие от предыдущих, я сам к этому был не причастен. Тогда я окинул взглядом на прощание тот огромный зал, задумался, не пойти ли вперед и исследовать весь этот дом…

«Сделаешь это в следующий раз, Чэнь Ванлинь».

— …но все же передумал, сказав себе или позволив сказать мне, что лучше оставить эту затею на следующий раз — если только ко мне вернется способность управлять некоторыми снами и если у меня при этом еще будет желание вернуться туда.

«Если понадобиться, я все устрою для тебя, Чэнь Ванлинь».

— Зацепился взглядом за одну из вышивок неподалеку от меня — на нее падал издали слабый свет от канделябра на девять свечей. Изображала она историю Цинь Шу…

— Цинь Шу из Пэй, из «Сада чудес»? — живо спросила Сюэчэнь. — Тот, что зашел однажды в незнакомый дом и обнаружил там молодую женщину, она согласилась приютить его на ночь, подала ужин и провела с ним ночь, лаская его тысячью способов, используя тысячу эротических ухищрений, после чего они наутро распрощались, а когда Цинь Шу обернулся, чтобы взглянуть последний раз на дом, в котором пережил восхитительное приключение, то понял, что провел ночь в заброшенной могиле, соединенной через систему нор с подземным миром, а та молодая красотка оказалась лисой? Эта история была там?

— Именно эта, — сказал Ванлинь. — Итак, я вышел и снова очутился на берегу. Пошел вперед, сам не понимая, в каком направлении должен двигаться в ожидании пробуждения или, почему бы нет, подсказки от этого проныры, Шамлаяна-Сопляка. Но ни того, ни другого не последовало. Пройдя десяток шагов, я обернулся и увидел — попробуй догадаться…

— …заброшенную могилу, — закончила за него Чэнь Сюэчэнь.

6. Продолжение истории Чэня Ванлиня, записанное частично им самим

«Что больше всего заинтересовало и удивило Чэнь Сюэчэнь в рассказе Ванлиня о его сне, так это то, что брат впервые не стал строить из себя псевдо-режиссера собственных сновидений и тем самым признал, что может, как любой нормальный человек, не слишком уж доверять их содержанию и восхищаться их зрелищностью. Она продолжала думать, что, по большому счету, Ванлинь — парень явно с приветом, не так уж далекий от сумасшествия, к счастью, не буйный — пока, но если он согласился, что сны у него бывают неуправляемыми и непредсказуемыми, это давало легкую надежду на возможное в будущем выздоровление. К тому же, случилось так, что Чэнь Ванлинь принял решение отказаться от режиссуры снов и твердо держался его. Когда сестра спрашивала, не возвращался ли он в домик, бывший одновременно дворцом и могилой, не встречался ли снова с тем тощим стариком, фамилия которого похожа на слово „лиса“, не заходил ли в другие залы того дома, не слышал ли новых комментариев от Шамлаяна-Сопляка, который вмешивался в сюжеты его сновидений, он отвечал, что уже бросил развлекаться снами, и взмахом руки показывал, что не желает больше слышать разговоров обо всем этом. Таким решением он явно пытался по-новому засвидетельствовать свое превосходство — доказать сестре, что обладает способностью укрощать самую неукротимую часть себя — фонтан своих снов, и это раздражало Чэнь Сюэчэнь. Она-то с детских лет не могла ничего поделать с бесконечным потоком бессмысленных и бестолковых ночных видений, а после гибели родителей напрочь утратила способность видеть сны, поэтому она вскоре потеряла всякий интерес к этой истории — так же, как я», — произнес устало Чэнь Ванлинь, перечитав предыдущие слова, и стер весь этот абзац.

После того сновидения Ванлинь действительно пытался подробно рассказать о странном приключении, которое он пережил. События он излагал то от своего имени, то от третьего лица, переключал повествование от одного к другому, чтобы пересказ выглядел более остроумным и замысловатым, при случае давал слово и третьему рассказчику — тому самому Шамлаяну-Сопляку, потом четвертому — старине Ху Линьбяо, а иногда и пятому, почему бы нет, если уж так нужно, — своей сестре Чэнь-Кротихе, не особо заботясь о связности истории, должной сложиться в итоге. Параллельно он начал рассказывать другую историю — о молодой задремавшей толстухе, которую он встретил в своем эротическом сне и которую Ху Линьбяо представил ому под именем Пагмаджав. Все-таки Чэнь Ванлинь был писателем, даже если его сестра всегда смеялась по этому поводу. Скажем, был начинающим писателем, но все же писателем.

— Чем занимается палач? — спрашивал он порой у Сюэчэнь, когда та иронизировала над его призванием. — Он казнит приговоренных, и за это общество признательно ему. Чем занимается мясник? Расчленяет туши и продает мясо, за это его и ценят. А чем занимается писатель? Пишет и публикует тексты, и уважают его именно за это. Как раз этим занимаюсь и я, следовательно — я писатель, — заключил он, — и незачем хохотать, словно филин.

Чэнь Сюэчэнь на это отвечала ему свысока:

— Во-первых, филины иногда еще и плачут, это зависит у них от настроения, а во-вторых, палач и мясник своим ремеслом зарабатывают себе на жизнь, а тебе до этого ой как далеко.

— Разве можно сравнивать платные услуги и призвание художника? — обижался он, — ты ни вот столечко в этом не просекаешь, займись-ка лучше своим счетоводством — в цифрах ты хоть что-то понимаешь.

— Да не проблема, — отвечала Сюэчэнь, — смогу заработать и цифрами. Математика — наука точная, не чета твоим вздохам и каракулям.

«Писатель я или нет, но два моих рассказа напечатаны в уважаемых журналах, — размышлял он иногда. — А это все же о чем-то говорит».

«Ничего это не значит, — думала она в ответ, — если о чем и говорит, то лишь о том, что в редакциях там работают твои собутыльники, вот и все», — и снова окунала нос в сухие учебники с витиеватыми математическими формулами.

«Они не более витиеватые, чем дебри многих твоих фраз», — огрызнулась она, не размыкая губ.

«Откуда тебе знать, ты же их не читаешь?» — мысленно пробурчал он.

Ванлинь изучал историю литературы и каллиграфию, а на скромную жизнь себе зарабатывал, давая частные уроки в престижных районах города детям богатеньких родителей, его сестра тоже занималась репетиторством, давала уроки математики — зачастую тем же детям, что и он. Этих заработков плюс денег, которые оставили им родители, хватало на прожитье — без шика, но и без реальных трудностей.

«Кстати, пора мне собираться, — подумал Чэнь-Костлявый, сохранил на компьютере эти только что дописанные строки и встал из-за стола, — время уже подходит. Семья Ван живет в часе с лишним езды на автобусе. А поскольку малыш У не слишком даровитый, повозиться с ним придется не меньше часа. Всего, значит, потрачу три. Между прочим, на мой личный взгляд, дурацкое прозвище Крысиная-Мордочка совершенно не соответствует мне, хотелось бы избавиться от него хотя бы в будущем», — сказал он, причесывая перед зеркалом чуб, часто падавший ему на правую бровь. Приглаживая непослушную прядь, он заметил некоторое свое сходство с Джорджем Клуни[15], когда тот снимается без помады для волос — как в фильме «О, где же ты, брат?», который он видел недавно в киноклубе.

7. Любезная госпожа Ван рассказывает Чэню-Костлявому о Сибири и о норе

Чэнь Ванлинь шагал по проспекту, запруженному едва ползущими в собственном смраде автомобилями, между которыми пыталась просочиться армия велосипедистов, и его легкие наполнялись двуокисью углерода — казалось, он мог даже различить частички сажи, танцующие или спокойно парящие во мглистом воздухе. Когда ему наскучило сидеть в пробках, созерцая других пассажиров, занятых играми на мобильниках и музыкой из наушников, тем более что свой MP3-плеер он забыл дома, он решил выйти из автобуса и вот уже более получаса шел домой пешком. Проследовал по выезду на параллельную дорогу, прошел под демонтируемым мостом и, когда уже собирался повернуть направо, на чуть менее шумную и широкую улицу, ему вспомнился тот самый сон (после него прошла уже неделя), и он вдруг понял, что монгольские имена, которые упоминал старик — например, имя его кузена Амгаалана, — как-то связаны с тем, что самого старика зовут Ху, а это слово означает, конечно, лису, но в то же время и варваров из северных степей, то есть монголов. За всем этим ощущалась определенная логика. Чэнь-Костлявый подумал, что занесло его в то сновидение не совсем помимо его воли, он сам что-то искал там. Некоторым образом он все же управлял, пусть тайком от себя самого, событиями сна или, по крайней мере, высказываниями того, кто якобы создал тот сон. Власти у старика там было не больше, чем он, Чэнь-Костлявый, в минуту сковавшей его загадочной слабости вызванной, возможно, авитаминозом, нехваткой в организме, например, железа и магния, которые влияют на протекание снов, — согласился сам ему передать. Просветленный, он решил позволить себе снова видеть сны — начиная с этого же вечера.

— Значит, вы хотели бы повидать Сибирь? — дружелюбно спросила госпожа Ван, наливая ему в чашку красного чая. Время урока только что вышло — как и всегда с малышом У, дело двигалось туго: он старательно оставался глухим к самым прекрасным стихотворениям, пропускал мимо ушей правила стихосложения, не замечал изящных созвучий и образов. Ванлинь сообщил его матери, что, вероятно, не сможет приходить для занятий в следующем месяце, поскольку планирует отправиться в путешествие.

— Да, а затем или перед этим — я еще не решил — собираюсь навестить двоюродного брата в Монголии.

— Ах, так у вас есть кузен-монгол?

«Я же только что вам это сказал», — подумал он. Но любезно, даже услужливо ответил:

— Да.

— Мы с мужем немного знаем Сибирь, особенно Уссурийский край. Вы не туда собираетесь?

— Не совсем, — сказал Ванлинь, пригубив обжигающего чая. — Мне бы, скорее, хотелось посмотреть на Байкал.

— О, там тоже очень красиво, особенно на восточном берегу. Муж когда-то ездил туда, в Баргузинский заповедник, с экспедицией. Вы же знаете, он этнолог, а при случае еще фотографирует животных в дикой природе. Места совершенно безлюдные, обитают там только звери и несколько ученых — они живут там, словно отшельники, — добавила она с усмешкой. — Вообще, там чудесно. И на Ольхоне[16] — у западного берега — тоже. Бывали там?

— Нет, — сказал Ванлинь, — еще ни разу не был за границей.

— Ничего себе… Что ж, Сибирь вам непременно очень понравится, не сомневаюсь. Особенно, если любите величественную девственную природу. Один поедете?

«Вас это не касается», — подумал Ванлинь, однако ответил, улыбнувшись как можно приятнее:

— Скорее всего.

— Это замечательно. В вашем возрасте просто необходимо пережить подобное приключение: потом может оказаться слишком поздно. Моему сыну, когда вырастет, тоже там понравилось бы, я надеюсь.

«Вряд ли он пойдет по этой дорожке», — подумал Ванлинь, повернув голову к ребенку, который совсем не обращал внимания на их беседу: он слишком был занят лихорадочными манипуляциями с двуручным пультом PlayStation, с головой погрузившись в беспощадную схватку между двумя урчащими монстрами.

— Я уверена, у него в генах любовь к диким просторам, — продолжила госпожа Ван: — его отец зачастую неделями пропадает где-то, наблюдая за животными, а его дед, Ван Жэньтао, был страстным охотником, он жил неподалеку от северной границы, возле Хаэрбиня (Харбина). Частенько забирался, выслеживая дичь, в глухие дебри. Он, кстати, пропал в Сибири — уже много лет назад.

— Пропал?

— Да, это невероятная история: его обнаружили лишь спустя несколько недель после исчезновения — мертвым, в чем мать родила, скрючившимся в какой-то норе, которую он сам же и вырыл, представляете себе?

Ванлинь, собиравшийся отхлебнуть глоток чая, замер с чашкой на пол пути, словно его поразила какая-то мысль. Со странным выражением лица он уставился на очаровательную госпожу Ван — вернее, на некую точку далеко позади нее.

— Да, знаю, — сказала она понимающе. — Это все очень странно, правда? Мы до сих пор спрашиваем себя, от какой опасности он искал спасения в той норе…

Несколько часов спустя Чэнь-Костлявый пересказал этот разговор своей сестре Сюэчэнь, когда та вышла из ванной после душа. «Она действительно красива», — подумал он, взглянув на ее стройную фигуру с длинными мокрыми волосами, обернутыми полотенцем в шиньон на голове.

— Ну и что ты думаешь о гибели свекра госпожи Ван?

— Я? Ничего, — ответила Чэнь-Кротиха, энергично вытирая волосы.

— Все же эта история с норой… — продолжил он с озадаченным видом, — ведь именно так умер и наш дедушка Эдвард, разве нет? Вспомни, что рассказывал нам отец: он работал геологом и однажды исчез в тайге — где-то в восточной Сибири. Обнаружили его спустя много времени почти утратившим память — под Владивостоком, в лечебнице, куда он сдался по собственному желанию. А потом он снова исчез — нашли глубоко в лесу мертвым, скрючившимся в норе, которую он выкопал сам. Точно так же, как потом свекор госпожи Ван.

— Значит, наш дедушка основал свою школу, вот и все, — сказала Сюэчэнь, доставая фен для волос.

Она включила его, и квартиру наполнил шум струи горячего воздуха, по вскоре выключила, словно ее колола совесть.

— Так от чего же они прятались? — пробормотал Чэнь-Костлявый.

— Нет, серьезно, — продолжила она, — какой вывод ты можешь сделать из этого совпадения? Никогда нельзя точно знать, что происходит в мозгах у людей. Человек вдруг слышит первобытный зов джунглей, ощущает страх открытых пространств, желание удрать из тисков своей жизни и всякое вроде того… Такие люди уходят, и никто их больше не видит. Они строят убежища для себя. А потом умирают. Я бы сказала, это красивая смерть. Смерть, выбранная человеком на собственный вкус.

Вслед своим словам она снова включила фен, и ее волосы вспорхнули во все стороны.

8. Раскрывается пристрастие Чэнь Сюэчэнь к романам определенного типа, а также ценная информация, которую Чэнь Ванлинь почерпнул из книг совсем другого жанра

Чэнь Сюэчэнь вовсе не была бесчувственной девушкой, которой хотела выглядеть во что бы то ни стало. У нее легко брызгали слезы из глаз и сердце переполнялось сочувствием — особенно, при чтении. Она рыдала в финале Sense and Sensibility, когда Элинор Дэшвуд, обычно очень сдержанная, расплакалась от счастья, узнав, что Эдвард Ферраре вовсе не женат, как она думала, на Люси Стиле и, следовательно, может пожениться с ней самой. Она ревела в финале The Mill on the Floss, когда Мэгги Талливер и выгнавший ее из дому родной брат Том, успев помириться, вместе тонут, обнявшись, па реке во время наводнения. Она то плакала, то дрожала от страха, читая Wuthering Heigths, оплакивала восхитивших ее благородных героев Great Expectations, не могла сдержать слез над страницами Jude the Obscure или Tess from the Urberville[17]. Ведь Чэнь Сюэчэнь, уже успевшая впитать в себя классическую китайскую культуру, в последние два-три года не читала ничего, кроме солидных учебников математики и английских романов, причем самых лучших. Возможно, именно поэтому она была так строга к поползновениям брата пробиться в большую литературу.

— Не сравнивай меня, прошу, с Томасом Харди[18], — говорил он ей иногда, — это была бы неравная схватка. Полистай лучше современных авторов и сравни с ними — тогда у меня еще будет шанс.

— Не-а, — дерзила она. — Ты уж прости, но тебе и до них далеко. Впрочем, это естественно, — добавляла она как бы примирительно, — ты ведь делаешь только первые шаги.

Порою она ощущала угрызения совести за то, что держится с братом слишком жестокосердно. Тогда она пыталась проявить интерес к его писанине, и следовал такого рода диалог:

— Что там с твоей монгольской историей — продвигается?

— Ну, как бы тебе сказать… Помаленьку.

Или же такой:

— Как у тебя с арктической эпопеей — далеко уже забрел?

— Да я уж забросил ее: не знал, чем завершить.

И т. д. Так проявлялась высшая степень сочувствия, на которое она была способна по этому поводу.

— На следующей неделе я уезжаю, — сказал однажды сестре Ванлинь. — Сутки на поезде до Улан-Удэ, оттуда доберусь до Байкала. Я зарезервировал дом в маленьком поселке — называется Давша, это на правом берегу: остановлюсь там на четыре-пять дней. Назад поеду через Улан-Батор — навещу Амгаалана.

— И что ж ты будешь делать в той дыре на берегу?

— Посмотрим. Буду писать, дышать чистым воздухом, прогуляюсь по окрестностям — там, говорят, потрясающая дикая природа. Ты точно не хочешь поехать вместе со мной?

— Вот если б ты пригласил посетить Девоншир, я бы не отказалась. В Сибирь что-то не хочется. Можно узнать, что тебя туда тянет — кроме тех твоих идиотских снов?

— Ничего другого, сестренка. Именно те идиотские сны: для меня они достаточно убедительны.

В последнее время Чэнь-Костлявый много думал о своих снах, о том, почему с некоторых пор не всегда удается удерживать их под своим контролем. Прошло уже дней десять, как он снова разрешил себе видеть сны, и за это время никто в них вроде бы не вмешивался. Правда, нужно признать, сны теперь были не очень-то интересными, к тому же плоскими, лишенными ярких убедительных деталей — просто пережевывались события, увиденные или услышанные накануне, к ним прибавлялись бесформенные неясные образы, из всего этого память сама сучила нить повествования, которая, впрочем, сразу же распадалась, как только он пытался пересказать сновидение. Однако убеждение, что даже в таких снах заложен некий смысл, у него не исчезло. В библиотеке он взял серию книг о функциях сновидений в человеческих сообществах от истока времен и отыскал там несколько особо интересных фрагментов в главах, посвященных практикам шаманизма. Там говорилось, что сибирские племена — например, эвенки и буряты — видят в факте бегства кого-нибудь в тайгу указание, что лесной дух намерен сделать в будущем этого человека шаманом. Ванлинь и Сюэчэнь никогда не видели своего деда, Эдварда Чэня, однако Ванлинь знал, что тот, хотя сам он жил обычно в Гонконге, по матери был эвенком[19]. Возможно, и он подчинился призыву, слышному лишь ему одному, зову избравшей его дикой природы, которому вверил себя и благодаря которому он мог или даже был обязан стать шаманом. Ванлинь также вычитал, что «избрание» шаманом могло происходить тремя различными способами: в результате его личного поиска, стихийного призвания (как в случае с его дедом) или путем наследования профессии. А в этом последнем варианте передача шаманских способностей происходит обычно через поколение. Следовательно, он мог каким-нибудь таинственным образом унаследовать эти способности от своего пропавшего в тайге деда.

«Конечно, — подумал Ванлинь, — существует еще Сюэчэнь, однако самое мягкое, что можно сказать о ней по этому поводу, — мистика не входит в круг ее основных интересов. Кроме того, остался еще один внук, но о нем почти ничего не известно: брат отца с очень давних пор жил в Нью-Йорке, и у него там родился сын, он намного моложе нас с Сюэчэнь — еще совсем, наверное, ребенок. Нет уж, если кто и является наследником шаманского мастерства, к которому ощутил призвание наш дед, так это я. Разве не доказывает это моя способность управлять снами, а в последнее время еще и слышать в них чужие сны?»

Самым обычным признаком избранности, говорилось в книгах, как раз и были сны — причем, в целом они там рассматривались, как особый язык, как мост на «тот свет», то есть в мир духов. Научиться управлять снами и означает овладеть своим призванием. Путаные, слишком личные или обыденные сны может видеть каждый. О наличии шаманских способностей свидетельствуют только «хорошие» сны — те, что позволяют заглянуть в иной мир. Некоторые из этих сновидений могут быть чудовищными: тело спящего там рвут на части, дробят, разбирают по косточкам, душа его проходит через испытания, которые определят его способности, закалку, посвящение. «Пока что со мной такого не было, — подумал Ванлинь, но ждать, наверное, осталось недолго». В других же снах появляются шаманы-проводники, контролирующие ход сновидения и направляющие спящего в нужную сторону. «Как раз это случалось и со мной в последнее время». Очень важными предвестниками посвящения являются также эротические сны, причем особа, доставляющая вам в сновидении сексуальное удовольствие, сама является шаманом либо вашим будущим духом-помощником. Она станет вашим проводником, нужно следовать ее указаниям. «Все сходится, — сказал себе Чэнь-Костлявый, — вот, оказывается, почему в мои сны проникали чужие голоса, вот почему я встретил ту молодую толстую женщину и почему тощий старый лис показал мне потом ее фотографию. Значит, я должен слушаться ее приказаний».

На следующее утро Сюэчэнь стремительно вошла в комнату брата и без спросу плюхнулась на край его постели:

— Ванлинь, сегодня ночью я видела сон!

Он все еще дремал, поглощенный сновидением без внятного смысла.

— Ты чего? — пробурчал он. — Который час?

— Десять утра. Говорю же тебе — я видела сон. Такого не случалось уже много лет. Я сидела за столом с Эмили Бронте по правую руку и Шарлоттой напротив нее[20]. Держались мы все трое очень сдержанно. Потом подошли Энн и Патрик, постояли рядом с нами, улыбаясь, и снова ушли. Патрик очень похож на Шарлоту, сидевшую почти напротив меня: удлиненное лицо с тонкими чертами, каштановые волосы. Я сказала Эмили и Шарлотте, что и спустя век, и спустя два их у их романов все еще будет много читателей, у романа Энн тоже, хотя и меньше. Вот.

— И… всего лишь?

— Всего лишь? Да это же мой первый сон за много лет! Ты понимаешь?

Взволнованная до невозможности возвращением сновидений, она схватила брата за плечи и расцеловала в обе щеки.

— Я приготовлю тебе чаю, — сказала она, вскакивая с кровати.

Чэнь-Костлявый протер глаза, откинул пятками одеяло, опустил ноги на пол и, зевая, подумал, что сны сестре следовало бы видеть чаще. В своей полосатой пижаме и со всклокоченными волосами он показался себе похожим на Кларка Гейбла[21] — без усов, в фильме Фрэнка Капры «Это случилось однажды ночью». «Уши у него больше моих, — подумал он, — но вообще в этом что-то есть, наверняка».

— Я тоже видел сон, — сказал он Сюэчэнь, входя в кухню. — И знаешь, я снова облажался. Такое было впечатление, что снами мне больше не управлять. А это все-таки обидно — потерять контроль.

Чэнь-Кротиха выдвинула вперед губу и, одновременно, плечи, с холодным видом сказала:

— Ну да, конечно, ты же рулишь снами, а я и забыла, прости.

— Я был где-то в Англии, — сказал Ванлинь, пропустив мимо ушей ее реплику, — на просторном лугу, перед куском брезента, лежащим на склоне пригорка. Приподнял брезент и увидел дыру в земле — черную и сырую, как влагалище у самки яка, и это сравнение меня самого удивило, ведь никогда в жизни не видел яков. И услышал: «Если тебе нужны пояснения, Чэнь-Костлявый, такая ячиха есть у дяди Омсума».

— Кто это сказал? — спросила Сюэчэнь. — Тот мальчишка, забыла уже имя?

— Не сомневаюсь, — сказал Ванлинь. — Но я продолжил смотреть сон, стараясь не обращать внимания на эти подсказки извне или из каких-то внутренних глубин, не известных мне. Спустился в ту рыхлую вагину. Там был маленький коридор, выкопанный во влажной земле, потом другой, под прямым углом к первому, потом третий — он переходил в более широкую и высокую камеру, в которой лежало обернутое в белые пеленки маленькое скрюченное тело — младенец, ясное дело.

«Это он, Ванлинь, это Ёсохбаатар-Девятый, на поиски которого — в другом обличии, конечно, — ты вскоре отправишься. Да, именно его предстоит тебе разыскать».

— Что, опять? Как же его, все-таки?..

— Шамлаян. Да, но он был не один. Мне показалось, я расслышал также костяной голос старика Ху Линьбяо. Едва я запомнил то имя, как сновидение оборвалось — без моего согласия, сон стал пустым, без картинок, тут вот ты и пришла.

— Не очень-то он убедительный, твой сон. Ты на днях упоминал нору в Сибири, а я вчера — Англию, вот оно и связалось.

— Может быть. Но все-таки, я опять слышал подсказки, новое монгольское имя. Сам пока не все понимаю, однако мне кажется, что внутри меня что-то происходит. Не знаю, что бы это могло означать.

Они выпили некрепкого чаю, слушая новости по радио. Потом Ванлинь поднялся, поставил чашку в раковину и ушел в свою комнату. Спустя несколько мгновений он вернулся и протянул Сюэчэнь большой коричневый конверт.

— Прочти это, когда я уеду. Это начало истории. Надеюсь, тебе понравится. Только не сравнивай ее, прошу, с Pride and Prejudice[22].

9. Чэнь-Костлявый закусывает пельменями и утиными лапками, слушает разговор о политике, сам в нем, однако, не участвуя, и переживает краткий приступ хандры

На следующий день Чэнь Ванлиню давать уроков не было нужно. День и квартира были в полном его распоряжении: Сюэчэнь отправилась в Сичэн (Западный район города) к подружке подтянуть математику у ее племянницы. Он воспользовался случаем, чтобы спокойно поработать — продолжить хоть немного повествование о Пагмаджав, которую ему приятно было изображать терзаемой насмешками ее младшего двоюродного брата, Шамлаяна, — по его поводу он остановился на мнении, что мальчишка — шаман, еще не осознавший свое призвание. Параллельно Ванлинь рассказывал о себе самом, при этом размышляя, удастся ли ему устроить однажды встречу — где-нибудь не во сне — обоих главных персонажей — Пагмаджав и его самого.

К полудню он проголодался, открыл холодильник и не обнаружил ничего, чем хотелось бы наполнить желудок. Ему хотелось пельменей с мясной начинкой, молодой капусты с соевым соусом, утиных лапок, запеченных с мёдом, и пива, однако на полках увидел лишь бутылку молока, миску вчерашнего риса, кастрюльку с супом из водорослей и подсохший кусок рыбы, приготовленной с имбирем. Вспомнив, что лучшие утиные лапки в Пекине, если не во всей стране, подают в ни чем другим не примечательной харчевне неподалеку от дома, на проспекте Чунвэньмэнь Сидайцзе, он переоделся, натянул кроссовки Nike и отправился туда. Над городом, словно пушистая и немного липкая перина, висела серая дымка, причем трудно было решить, то ли это копоть от автомобилей, то ли испарения жаркого дождливого лета, то ли, скорее всего, то и другое вместе. Он ускорил шаг, торопясь занять свободное место за столиком в компании какой-нибудь пары завсегдатаев, быстренько поесть и затем вернуться к своему компьютеру.

Хозяин заведения выставил несколько столов на тротуар — к счастью, достаточно широкий в этом месте, что позволило заслонить их от потока автомашин кадками с густыми кустами бирючины. Ванлинь взял с соседнего столика газету и прочитал статью, посвященную знаменитому частному детективу по прозвищу Цзо Ло, то есть Зорро, который, позаимствовав имя у лиса в маске[23] из комиксов, занимался спасением молодых женщин, насильно проданных собственными семьями для женитьбы бедным крестьянам на юге страны, — зачастую они страдали от побоев и жили под замком, некоторые призывали его на помощь, и он без колебаний похищал их, не взирая на риск погони и расправы. Чэнь-Костлявый уже собирался сказать себе, что этот Цзо Ло мог бы стать недурным персонажем для его романа, но тут заметил за одним из столиков, уставленным полупустыми тарелками и пивными бутылками, своего друга Шан Цзиньвэя, у которого когда-то квартировал, — тот обедал в компании Анны-Лоры де Шуази-Легран и Пьетро Савелли — молодой пары с Запада, уже лет десять жившей в Китае, и еще двух незнакомцев. Все они впятером шумно дискутировали, так что Ванлинь не осмелился встревать. Анна-Лора и Пьетро были довольно известными в нашем районе особами: несколько лет назад власти взяли их под наблюдение, потому что те заинтересовались политикой. Понимая, что находятся на краю ареста по обвинению в антиправительственной агитации, молодые люди мудро решили на время исчезнуть и вернулись в Пекин только через два года. Ванлинь иногда виделся с ними раньше, когда жил у Шан Цзиньвэя, которому оба европейца были идеологически близкими, особенно что касается поддержки Фань лань лянь мэна — «Синего альянса», виртуальной политической партии, основанной в Интернете, под флагом которой независимые кандидаты пытались совершенно легально, хотя и с многочисленными случаями преследования со стороны полиции, участвовать в различных избирательных кампаниях на местном уровне. У них тогда зачастую полыхали долгие дискуссии, к которым Ванлинь присоединялся лишь изредка, показывая тем самым, что у него нет явно выраженных политических предпочтений. Точка зрения у него была простая — слишком простая, как ему тогда говорили приятели: он не очень-то высоко оценивал коммунистический режим былых времен и открыто ненавидел мафию капиталистов, правящих страной в наши дни с благословения обновленной власти коммунистов. Уважение у него вызывал один лишь Мао Цзэдун благодаря его историческим заслугам и величию, которое при нем вернул себе Китай, однако он пришел в ужас, прочитав почти целиком одну книгу о периоде «культурной революции»[24]. Отец у Ванлиня был гонконгцем, мать монголкой, он приехал в Пекин в середине 1970-х, она пятью годами позже, обоим не пришлось на собственной шкуре вполне испытать потрясения чудовищной предыдущей эпохи. К тому же, родители почти никогда не говорили дома о политике. Однако Ванлинь интересовался историей и был неплохо начитан. Короче говоря, себя он считал сторонником прогресса — аполитичным, но не совсем уж темным, и это определение просто бесило некоторых его друзей.

Беседа пятерки молодых сотрапезников протекала весьма оживленно. Оба европейца и Шан Цзиньвэй приводили примеры из китайской истории последних двадцати лет, упоминали студенческие волнения в 1989-м[25], условия труда рабочих, свободу прессы и мысли, подводя в общем итоге к необходимости изменить саму природу существующей власти. Двое других возражали, что сами хорошо знают обо всем этом, но против поспешных выводов, причем один из них даже признался, что ему не всегда удается составить собственное определенное мнение на счет таких сложных тем, как свобода мнений или не зависимое от властей профсоюзное движение, однако склонен полагать, что есть гораздо более неотложные и важные проблемы — расширение свободы делать деньги и покупки или борьба с нищетой и коррупцией, и решение их не обязательно связано — по крайней мере, в Китае, — уточнил он, — с введением многопартийности или с появлением свободных профсоюзов. Тем не менее, он готов был признать, что стране нужны перемены — впрочем, она уже меняется: достаточно посмотреть вокруг себя. Однако этот процесс должен проходить на китайский манер и с китайской скоростью, то есть с необходимым и достаточным для такого процесса ритмом.

— Система власти в Китае пропитана многотысячелетней традицией — подхватил второй, адресуя свой пыл обоим европейцам, — в ваших странах она совершенно другая. Заменить политический режим можно в один миг, достаточно устроить революцию — что и сделал, например, Мао. Однако природа самой власти осталась точно такой же, какой она была в эпохи Тан, Мин, Цин[26], под властью коммунистов и современных капитало-коммунистов: авторитарной и диктаторской. Никто, абсолютно никто ее не менял. Безусловно, когда-нибудь все станет иначе, но только не путем насильной замены табличек на высших органах власти Китая другими, с надписями по образцу западной системы управления государством.

— А как же права человека? — спросил Пьетро.

— Личные свободы? Избиения оппозиционеров? — тихим эхом продолжила Анна-Лора. — Бесконечные вызовы на допрос тех, кого записали в диссиденты? Годы лао цзяо, перевоспитания интеллигенции физическим трудом, — она перешла на шепот, — в лагере Дафэн[27]и других колониях, где политзаключенные содержатся вместе с уголовниками, и при этом обращаются с ними более жестоко? До каких пор будет все это продолжаться?

Оба незнакомца сокрушенно вздохнули в знак согласия.

— Перемены коснутся и этого, — отвечали они, — но не так быстро, как того хотелось бы и вам, и нам. И уж, конечно, происходить они будут не в угоду западной логике, ищущей выгоду в любых обстоятельствах и глубоко циничной, жалобно хнычущей, словно невинная девушка, о нарушениях прав человека и при этом не сводящей глаз с баланса экспортно-импортных операций. Как только мы подтянем курс юаня к доллару и евро, в результате чего для ваших товаров откроется бездонный китайский рынок, — вот посмотрите, стенания Запада о нарушениях прав человека в КНР сразу станут гораздо тише.

— Все будет не так, — возражали, подводя черту, Анна-Лора, Пьетро и Шан Цзиньвэй. — Необходимость притормаживать развитие политической системы — выдумка косных олигархов, цепляющихся за свою власть. Необходимо, наоборот, ускорять события — ведь только так история и пишется.

«Вот такая она, настоящая жизнь, — сказал себе Чэнь-Костлявый, жадно наворачивая свои пельмени из пиалы у самого носа. — Жить — значит, сражаться, ввязываться в гущу событий, нащупывать силовые линии реального мира, стараться сделать его лучше — более пригодным для житья. А вовсе не прятаться в тихом углу, вдали от людской суеты, громоздить там напрасные слова, которые никто не прочитает, или безмятежно парить над землей в своих грезах. Я постоянно избегаю внешнего мира, вместо того чтобы встретиться с ним лицом к лицу, и это прискорбно. Я не приспособлен к настоящей жизни», — заключил он уныло.

«Ты прекрасно знаешь, Чэнь Ванлинь, что из всех таких рассуждений получается пустой пшик, — представил он себе приободряющий шепот Шамлаяна-Сопляка, который иногда вмешивался в его сны и, не исключено, в самом деле прошептал эти слова. — Мир твоих сновидений ничуть не менее реален, и ты еще увидишь, что иногда он может быть не менее ужасен, чем мир, который ты считаешь настоящим. У каждого свой дар, и твой не предназначен для политических баталий, вот и всё. Так делай же то, на что больше способен».

Спустя несколько минут Чэнь-Костлявый снова овладел собой, придя к выводу, что каждый должен заниматься тем, что у него лучше получается, и что противиться своей судьбе — напрасная трата времени. «В конце концов, могущественные силы воображения, — сказал он себе, — не однажды повлияли и на культуру, и на политику. В этой области и пролегает мой фронт».

В тот день Чэнь-Костлявый так и не осмелился подойти к столику, за которым спорили молодые люди. Шан Цзиньвэй и оба европейца вскоре посмотрели на свои часы и торопливо встали. По пути к выходу они заметили Чэня и подошли по-дружески поздороваться, извиняясь, что не могут задержаться с ним, потому что переживают за одного своего приятеля, которого собираются судить за распространение листовок, разоблачающих тайные связи между некоторыми правительственными чиновниками и промышленными корпорациями. Ванлинь по-быстрому доел свои пельмени, капусту и утиные лапки, допил свое пиво и вернулся домой, где Чэнь-Кротиха, возвратившаяся раньше, чем предполагалось, уже слушала свою непостижимо пустую музычку, пытаясь при этом найти решение задачам совсем другого рода — бесконечно далеким от политики, но от этого не менее сложным. Ванлинь попросил сестру убавить громкость, она без лишних споров повиновалась. Когда он сообщил, что встретил Шан Цзиньвэя, Анну-Лору и Пьетро, она лишь спросила: «А кто это?» — и даже не оторвала глаз от учебника. Ванлинь не стал ничего объяснять и снова ушел с головой в свою монгольскую фантазию, которая, ему иногда казалось, воздействует на него подобно благотворному лабиринту[28].

IV. Продолжение истории Пагмаджав

Наряду с Сюргюндю-Костяной-Ногой и ее волком Барюком, появляются могущественная тетя Гю с длинным носом, Бархаа-Сикун с шайкой беспризорников, а также сорока, свиноматка и осмотрительный европеец

10

Щербатого шофера звали Байраа. Машину он вел быстро и небрежно, поэтому Пагмаджав часто подташнивало. Она проголосовала с обочины одной их бесчисленных автомобильных троп, пересекающих степь, — в том месте, где, как она точно знала, часто проезжают машины, которые все казались ей одинаковыми, будь то Toyota Land Cruiser с богатым горожанином за рулем, неторопливо ползущий УАЗик, из которого выглядывают туристы с округлившимися глазами, или грузовик, везущий товары в город. Одним из таких грузовиков и управлял Байраа: говорил он мало, вместо этого врубил на полную громкость встроенную магнитолу, в результате Пагмаджав пришлось всю дорогу слушать несуразные песнопения на непонятных языках. Путешествие длилось пять дней. Иногда они останавливались в каком-нибудь запыленном поселке и покупали там сушеное мясо, брикетики лапши быстрого приготовления, чипсы, печенье, заварку для чая, сигареты для Байраа, воду и пиво. Около полудня они молча обедали. Около восьми вечера так же молча ужинали. По ночам спали на жестких сиденьях: он на передних, она на задних. И вот спустя пять дней она оказалась слоняющейся в ночи по какой-то бесхозной территории среди опрокинутых контейнеров для мусора и возводящихся зданий — совершенно позабывшая, что ей тут нужно, изголодавшаяся, заспанная: грузный блуждающий силуэт, выискивающий, где бы прикорнуть. Подходящим показался зазор между двумя ржавыми остовами легковушек. Она прогнала оттуда двух толстых крыс, шаривших в какой-то консервной банке, и улеглась. Кончиками пальцев выгребла из банки и проглотила жалкие остатки чего-то вроде мяса в соусе с комочком жира, что только обострило сосущее чувство в желудке. Однако утомилась она даже сильнее, чем проголодалась, поэтому решила поскорее уснуть. Нащупала рядом какие-то тряпки и сделала себе из них подушку, а позже, когда поднялся предрассветный ветер, еще и импровизированное одеяльце.

Пробудилась она на заре — от щелчка по лицу и визгливого смеха. Торопливо прикрыла лицо ладонями, разлепила глаза и сквозь защитную ширму из сплетенных пальцев увидела бетонные блоки с зияющими в них дырами, уголок серого неба и несколько ухмыляющихся лиц, склонившихся над ней, — одно из них, с разинутым щербатым ртом, возвышалось над другими и принадлежало мальчишке, который стоял выпрямившись и придерживал рукой маленький мягкий писюн, окропляя струйками мочи ее волосы и плечи. Она живо вскочила на ноги.

— Сукин ты сын, чего ты тут сцышь на меня, маленькая ты дрянь? — заорала она. — Я смешаю с дерьмом твоих предков!

Тот со смехом отпрыгнул назад, спрятал свой членик в рваные штаны и показал ей фигу. Другие тоже отхлынули, не переставая смеяться. Это была шайка беспризорников — примерно того же возраста, что Шамлаян и Бауаа.

— Крысы вонючие, — буркнула она с угрожающим видом, вытирая лицо. — Сейчас как брошусь на вас и заживо съем!

— А, так ты любительница крыс? — спросил тот, что обмочил ее. — Тогда ты ничего лучшего и не заслуживаешь, как ночевать на улице!

И он принялся распевать:

К свиноматке лезут крысы —

Крысы-хромоножки.

К свиноматке липнут крысы,

Хоть им страшно кошки…

Песенку тут же подхватили остальные:

Разлеглась на дне канавы

Свиноматка, свиноматка!

Пусть лежит на дне канавы —

Мы насцым на свиноматку.

Пагмаджав притворилась, что сейчас ринется на них, и те бросились врассыпную.

— А ты сам-то где спишь, замарашка? Не на улице, что ли?

— Так я же крыса, — снова рассмеялся мальчуган. — Понятно, что на улице я и ночую. А где я, по-твоему, еще должен спать? Мы все тут почуем на улице.

Остальные закричали в один голос:

— На улице! На улице!

Пагмаджав бросилась за тем, который помочился на нее, однако догнать его не было никаких шансов — не больше, чем у курицы, преследующей кота. Тем не менее она не сдавалась: нельзя ведь было оставить безнаказанным гнусное оскорбление, которому она подверглась, однако она вполне осознавала свою беспомощность. «Сюргюндю, Сюргюндю, где ты? Помоги мне, Сюргюндю: я не знаю, как мне быть. От меня воняет мочой, я одна в этом городе, которого совсем не знаю, меня донимают одичавшие мальчишки, рядом с которыми Шамлаян и Бауаа показались бы медовыми пирожными, я не знаю, куда мне идти и вообще, зачем я здесь. Мне-то всего лишь хочется поскорее снова уснуть, постараться разыскать тебя, убраться из этого сумасшедшего мира».

«Я уже иду к тебе, Пагмаджав, подожди немного».

Голос показался ей незнакомым.

— Ты кто? — спросила она, внезапно остановившись.

Парнишка, игравший с ней в догонялки, позволяя ей приблизиться и удирая в последний момент, не переставая при этом дразнить ее под одобрительные смешки остальной компании, взявшей их в кольцо, тоже замер на месте.

— Тебе какое дело, кто я, пожирательница ты крыс?

— Умолкни, шмакодявка, я не с тобой разговариваю.

«Его имя Бархаа, — услышала она, — и я ему сейчас уши оборву».

— Мне известно, что тебя зовут Бархаа, — сказала Пагмаджав, угрожающе прищурив глаза, — но разговариваю я не с тобой.

Бархаа смущенно поник.

«Я уже иду, Пагмаджав».

«Но кто ты?»

Сбитый с толку, Бархаа некоторое время таращил глаза, но затем снова принялся зубоскалить.

— Вы такое видели? Она болтает сама с собой, эта крысоедка. Она такая же чокнутая, как мать Могшалана-Ушастого!

— Ничего она не чокнутая, — надулся маленький мальчишка с пепельными волосами. — Лучше свою мамочку сбегай поцелуй, балда!

И бросился наутек. Но почти сразу остановился, завидев старуху, идущую к ним. Бархаа, собиравшийся уже догонять малыша, чтобы его покарать, тотчас забыл оскорбительные слова Могшалана-Ушастого и застыл на месте с робким видом застуканного проказника. Замерли и остальные, боязливо наблюдая, как к ним приближается старуха в лохмотьях.

— Что это вы тут делаете, мерзавцы, это вот так вы встречаете мою двоюродную сестру? — пророкотала она неожиданно низким голосом.

Она была очень высокой, выше Пагмаджав — даже при том, что горбилась, опираясь на старый посох, украшенный синими и желтыми лентами. Всё в ее облике было длинным: морщинистое лицо, казавшиеся хрупкими пальцы, черные ногти и даже нос. Волосы были упрятаны под шерстяной колпак. Глаза, похоже, затянулись бельмами.

Все затаили дыхание. Вдали слышался рассеянный шум просыпающегося города, но пустынная улица, на которой они находились, была погружена в тишину, гудящую, как натянутая веревка. Пагмаджав наблюдала всю эту сцену с любопытством и некоторым удовольствием, хотя и мало что понимала.

— Твоя… двоюродная сестра, тетя Гю? — пролепетал, запинаясь, Бархаа. — Мы… мы не знали, а то бы…

— А то бы что, дурень желторотый? А то бы не достал из штанов свой маленький смешной стручок и не обсикал бы ей лицо?

— Вовсе я ей не… — начал было он, однако старуха угрожающе хрюкнула и качнула в его сторону посохом.

— Как ты узнала? — тихо пробормотал Бархаа, потупив взгляд.

— Как я об этом узнала, Бархаа? — спросила старуха, двинувшись к нему. Она схватила его за правое ухо и потянула вверх. — И как же я это узнала?

— Ты… Ты узнала об этом, потому что ты могучая тетя Гю, — сам ответил мальчишка с исказившимся от боли лицом.

— И..?

— И потому что тетя Гю слышит шелест птичьих крыльев в небе, вздохи ящериц, ой… заунывные песни котов и… безумные прыжки курса…

— Нет, не прыжки курса, — сказала тетя Гю, потянув сильнее.

— Ой! Безумные… прыжки крысы… и аромат дыхания лошади, и всё это раскрывает перед ней мир неведомый и не… не…

— Не…

— Неиз… Ой!..

— Неизъя…

— Неизъяснимый! — прокричал Бархаа.

— Ну вот, — сказала тетя Гю, отпуская его ухо, раскрасневшееся, как задница у обезьяны.

— А теперь попроси прощения у моей кузины.

Прикрывая ухо рукой, Бархаа с жалким видом подошел к Пагмаджав и, не поднимая глаз, выпалил:

— Кузина тети Гю, я не знал, что это вы, поэтому поступил по-дурацки и прошу меня простить, хотя и не могу ни исправить ошибку, ни вернуть внутрь моего жалкого тела сцули, которыми испачкал вас.

— Хорошо сказал, Бархаа. И вы, остальные, тоже извинитесь.

Мальчишки, потупив взгляд, прошли чередой перед Пагмаджав, приговаривая:

— Прости нас, кузина тети Гю, мы всего лишь жалкие крысы.

— Молодцы, ребятишки. А теперь убирайтесь и поищите кого-нибудь другого для своих выходок.

И они бросились наутек в таком изысканном и грациозном общем беспорядке, что Пагмаджав тут же вспомнились стайки жаворонков, вспархивающие в небо над степью.

11

«Следуй за мной», — сказала она, и я пошла за старухой, которая назвалась моей кузиной. Мы пересекали одни улицы, где кучкуются бродяги, и другие, с табунами автомобилей, потом пустыри с суетящимися крысами, детьми и собаками, преодолевали ручьи с грязной водой, шли вдоль заброшенных зданий, по запруженной кольцевой и, наконец, вступили в квартал юрт — они стояли так тесно, что почти все свободное пространство занимали грязные лужи. В одной из тех юрт и жила тетя Гю. В течение всей этой прогулки она не проронила ни слова, шагала в трех метрах передо мной, иногда оборачиваясь, чтобы убедиться, что я следую за ней, — как в свое время дочери-кобылицы Сюргюндю.

— Не обижайся на них, — сказала она, как только я, войдя, присела, — это дети-горемыки, брошенные на произвол судьбы. У них нет ни дома, ни семьи. Они живут на улице, причем зимой ночуют над большими трубами, по которым в город подается горячая вода, некоторые во сне падают на эти трубы и обжигаются до смерти. Однако ты проголодалась, девочка моя, — сменила она тему, — сейчас приготовлю чего-нибудь.

— Это вы меня недавно позвали, — спросила я вполголоса.

— Конечно, я, кто ж еще? — проворчала тетя Гю, суетясь у печки.

Было мало что видно, поскольку небо потемнело, а скудный свет просачивался в юрту лишь через отверстие по центру крыши. Несомненно, вскоре должна была начаться гроза.

— Умойся, — сказала тетя Гю, махнув, не оборачиваясь, в сторону тазика с водой между двумя небольшими сундуками в глубине юрты. — От тебя воняет.

Я молча повиновалась. Вновь и вновь прокручивала я в голове вопросы, которые должна была ей задать, но всему свое время: более важным пока что было умыться и, особенно, подкрепиться. Есть хотелось чуть не до потери сознания. Жесты стали замедленными, поле зрения подрагивало. Я обратила внимание, что внутрь юрты проникают звуки музыки, немного слащавой, — старинная китайская песня, напоминающая кошачий концерт.

— Это от Амгаалана, соседа, — сказала тетя Гю. — Он какое-то время жил в Китае. Любит он эти душещипательные арии, — добавила она пренебрежительно.

Я задержала на ней взгляд, восхищенная ее внушительным видом, особенно — высоким ростом и низким голосом, потому что в остальном, с ее изборожденной морщинами кожей, длинным пятнистым носом и белесым глазами, она была уродлива, как старая собака. Само собой, я подумать это не слишком громко.

Воздух наполнился ароматом баранины, и я с шумом проглотила слюнки, даже самой стало немножко стыдно. Тетя Гю протянула мне пиалу, и я с жадностью набросилась на нее, не теряя времени на то, чтобы восхититься пятнами жира на поверхности бульона, в котором плескались четыре кусочка мяса и лапша из коричневого риса. Ела я с огромным удовольствием: мое тело ликовало, разум прояснился, все мое прошлое расцвело новыми красками, мое настоящее с наслаждением купалось в аромате и вкусе баранины, моего будущего пе существовало: это была радость в чистом виде, услада всех чувств. Хлебая, глотая и прожевывая, я наделала столько шума, что звуки плаксивых инструментов и кошачьих голосов по соседству совсем перестали быть слышны.

— Похоже, тебе понравилось, — проворковала тетя Гю.

Наконец, прикончив четвертую порцию нежнейшего мяса, дважды отрыгнув и даже пукнув от удовольствия, я блаженно прикрыла глаза. Тетя Гю села передо мной и, наклонившись вперед, стала рассматривать меня своими маленькими белыми глазами.

— Не так я себе тебя представляла, — прервала она молчание спустя несколько мгновений.

Я вдруг почувствовала себя жалкой, неловкой, толстой и смешной, виноватой в том, что ела слишком жадно.

— И… почему же, тетя Гю?

— Мне представлялась женщина постарше и посуше. И не такая обжора. Но это не важно. Раз уж Сюргюндю отправила тебя ко мне — значит, на то была причина, — добавила она, вознеся перед своим лицом раскрытые ладони в знак смирения. — Сюргюндю всегда знает, что делает.

— Вы… знакомы с Сюргюндю? — вытаращила я глаза.

Тетя Гю ухмыльнулась.

— Почему ты отправилась в город? Ты ведь сама не знаешь. Почему провела ночь в том месте, а не в другом? Почему, думаешь, я пошла встретить тебя? Всё это случайно? Я просто проходила мимо, заметила, что мальчишки издеваются над толстой девахой и решила вмешаться — тебе так это представляется?

— Ну, то есть… мне казалось, я одна знакома с Сюргюндю, — призналась я.

Тетя Гю всплеснула руками и удрученно покачала головой.

— Она одна знакома с Сюргюндю… Какая самонадеянность!

— Мне очень жаль, тетя Гю, — пробормотала я, опуская глаза. — Я не очень много знаю. Я ведь дура набитая — все так говорят, и это должно быть правдой. Только во сне я чувствую себя собою. Да и то не всякий раз. Для этого мира я исчезаю, мои сны — долгие странствия по другой реальности, а проснувшись — я ничего не могу вспомнить, поэтому мне приходится еще в полусне пересказывать увиденное, чтобы хоть как-то его сохранить, малышу Шамлаяну. Я не всё понимаю, тетя Гю.

— Малыш Шамлаян… Это хорошо, я сейчас приглашу его.

Я отрицательно качнула головой.

— Уушум ни за что не позволит ему отправиться в город, тетя Гю.

— А это кто еще — Уушум?

— Его мать, тетя Гю. А также моя кузина.

— В настоящее время это я твоя кузина, — сказала тетя Гю. — А что касается малыша Шамлаяна, нет никакой нужды в разрешении от его матери. Ты что, правда подумала, я собираюсь просить его явиться собственной персоной? Ты действительно немножко туповата, моя девочка.

12

Пагмаджав проснулась и хрюкнула. Трудно разобраться, вот и в этот раз тоже. Все вокруг было скрыто мраком и почти полной тишиной, если не обращать внимания на сочившуюся откуда-то немного слащавую китайскую музыку. Она ее не узнала. А вот я узнал, хотя, насколько помню, такого рода музыку, если не считать ту, что доносилась теперь из соседней от тети Гю юрты, я слышал только однажды: в тот день родители отвезли нас с Бауаа в столицу сума[29], чтобы показать нам июльский Наадам[30]. Это было чудесное зрелище: захватывающие скачки на превосходных лошадях, шумная многоцветная толпа зрителей, воздушные змеи и палатки с угощениями, яростные борцы и дерзкие наездники — так оно и проходит каждый год. Но в тот раз среди участников был Пунцаг, молодой скотовод, весь год тренировавший свою кобылу для Наадама. Он-то и стал победителем. Этот Пунцаг три года прожил в Китае. И привез оттуда, среди прочих вещей, кассету со сладенькими мелодиями, которые и гремели тогда весь день над толпой. Они были такими же слащавыми, как те, что встретили проснувшуюся Пагмаджав, не имевшую понятия, где она очутилась. Она ведь так и не поняла, где ей довелось проснуться в предпоследний раз, перед пробуждением на обратной стороне мира. Она почувствовала также аромат баранины.

«Запах баранины и китайская музыка — это ничего тебе не говорит, дуреха ты жирная?»

«Вот же гадство, опять куча вопросов и никаких ответов. Во что я вляпалась на этот раз? В чей провонявший курятник меня занесло? Кто меня обосцал? И к чему тетя Гю сказала, что собирается позвать этого байстрюка, Шамлаяна? И что это, наконец, за нелепая музыка?»

«Я здесь, Пагмаджав, байстрючка ты сама — даже на взгляд собственной матери. Я здесь, но мои слова дойдут до тебя разве что позже».

«Я все еще в юрте тети Гю? Возможно, если учесть запах баранины. Проклятье, совсем ничего не видно. Тетушка Гю! Тетя Гю, отзовитесь!»

Она поднялась, тут же споткнулась обо что-то довольно мягкое и рухнула всем своим ростом на рыхлую землю.

«Что-то тут не так, — подумала она. — В юрте пол был покрыт этим, как его… да как же его называют — винолиум?»

«Линолеум, жиртрест».

Она ощупала пол своими толстыми пальцами, распахнула пошире глаза, чтобы различить хоть что-нибудь, но это не помогло. Мрак стоял непроглядный.

«Какая-то трава, — пробормотала она. — И влажная земля. Пахнет приятно».

Она поднесла пальцы ко рту.

«Но это земля не из моих мест, во всяком случае. Что-то вроде, я бы сказала, желтой грязи. Запах с оттенком железа. Или нет — скорее, серы… Блин, не знаю. А кстати, обо что это я споткнулась?»

Она встала, развернулась и потихоньку двинулась к тому месту, где должен был находиться мягкий предмет, по вине которого она упала. Кончиком ноги снова задела его. Наклонилась, медленно поднесла к нему руку и испуганно отпрянула. Волосы. Какой-то мех и глубокое мерное дыхание под ним. Она поспешно отдернула руку. Китайская музыка стала звучать тише.

«Животное, — сказала она себе, глотая звуки, оцепенев от первобытного ужаса. — Наверное, спит, моя нога его разбудила».

Она попятилась, вздрагивая, повернулась и пошла в обратную сторону, всё так же в непроглядной тьме. Звуки музыки постепенно растворились в тишине.

«Музыка исчезла — ты заметила, красавица моя?»

«Да, тетя Гю, но скажите мне, где я нахожусь? Уже ведь не у вас, да?»

«Ступай дальше, милая, тебе нужно просто идти прямо».

Пагмаджав двинулась вперед, в беспросветную тьму, и я увидел сквозь мрак улыбку на ее губах, потому что я вижу всё.

«Вы говорите, как Сюргюндю, тетя Гю. Она тоже иногда называет меня красавицей».

«Я знаю, знаю это, Пагмаджав. А теперь постарайся быть осторожной».

«И чего же тут остерегаться? — спросила она. — Ничего ведь не видно и не слышно».

Она умолкла и продолжила идти наугад. Напрасно пыталась она разглядеть хоть что-нибудь, надеясь, что глаза уже достаточно приникли к темноте. Напрасно пыталась расслышать что-нибудь — тишина и темнота были непроницаемы.

«Раз уж я должна идти, — сказала она, — я иду. Но прошу вас, Сюргюндю, тетя Гю, помогите мне найти верный путь».

Внезапно она остановилась, услышав какой-то шум позади себя.

Замерла и задержала дыхание. Звук стал более отчетливым: кто-то хрипло дышал, двигаясь в ее сторону. У нее встали дыбом волосы на затылке, и она метнулась дальше в черную, густую, бесприютную мглу.

«Решающий момент, Пагмаджав, — посчитал я уместным, в свою очередь, предупредить ее. — Не бойся».

«Это ты, сопляк? — прерывисто выговорила она, задыхаясь от ужаса. — Что ты тут делаешь?»

«Это всего лишь одна из многих реальностей, Пагмаджав. Не бойся».

Однако Пагмаджав продолжала трястись от страха. Затрепетала, как суслик, подхваченный орлом, ускорила шаг и перешла на бег — выглядела при этом она довольно комично: по всему ее телу пустились в пляс складки жира. Похожим образом двигался бы мешок, наполненный соевым желе — я это знаю, потому что вижу всё. Затем, подчиняясь животному безумному импульсу, она вдруг бросилась на землю и скрючилась в комок, терзаемая невыразимым ужасом. На спине она ощутила могучее, пробирающее до костей дыхание, воздух наполнился мускусным запахом — она узнала его в самый последний момент перед тем, как на ее черепе сомкнулись две пары чудовищных стальных тисков, которые с отвратительным хлюпаньем высосали и проглотили всю ее без остатка.

13

«Кругом полный мрак, если не считать это серое пятнышко, которое движется ко мне. Открываю глаза — и ничего не узнаю. А впрочем, кое-что знакомо: высокие травы в сумерках, болотный запах, обиженное молчание ветра, украшенное перышками облаков обширное небо, обрывистые черные склоны. Я вернулась в пропасть, где прячется хижина Сюргюндю, и лежу рядом с кучей воняющих внутренностей. Вздыхая и кряхтя, не сразу заметила в нескольких метрах от меня массивную фигуру беспокойно вздрагивающего во сне Барюка».

«Если бы ты и в этот раз отправилась сюда из собственной юрты и с моими дочерьми в качестве провожатых, это заняло бы слишком много времени. А действовать нам сейчас нужно быстро, поэтому я послала его поискать тебя у тети Гю. Потом он отрыгнул тебя здесь. Вот и всё. А теперь — давай поднимайся».

«Отрыгнул?»

«Да, тебя и другие вещи, которые перегружали ему живот. Хватит вопросов, ступай ко мне».

Поднявшись, я увидела за зарослями травы хижину Сюргюндю — она была как раз передо мной, в нескольких метрах. Толкнула ворота с насаженными на них черепами людей и животных и вошла во дворик, где три курицы клевали невидимые крошки. Захотелось и самой перекусить.

«А у тебя всё еда на уме, Пагмаджав. Не болтай чепухи и двигай сюда».

«Я знаю, — пробормотала я. — И тем не менее».

Дверь хижины была приоткрыта, и я вошла. Внутри стоял сильный едкий запах — что-то между козиной мочой и мокрой собакой. Сюргюндю-Костяная-Нога сидела позади своей маленькой печки, глаза у нее были закрыты, вокруг нее висели белые и сизые косы дыма, она грызла кусок сала, при этом приговаривая что-то на не известном мне языке. Сало напоминало брусок из посеревшей сухой древесины старой лиственницы. Не открывая глаз, она повысила тон и обратилась ко мне голосом более низким, чем обычно, — как если бы одновременно говорили она и тетя Гю:

— Присядь прямо передо мной.

Я бросила беглый взгляд вокруг себя и во всей этой маленькой комнате не увидела никакой мебели, кроме печки.

— Тут не на что присесть, Сюргюндю. К тому же, между вами и печкой нет свободного места, — добавила я.

Она шумно выдохнула через нос, как иногда Барюк, а также ее дочери или як дяди Омсума, когда его что-нибудь раздражает.

«Пагмаджав, — сказала она грозным тоном, не размыкая губ, — присядь где хочешь, но только быстро».

Затем она продолжила бормотать слова, которые я не понимала. Мне вдруг вспомнилось мое недавнее бегство во тьму и то, чем оно закончилось. От ужаса я содрогнулась до мозга костей, до потаенных глубин моих прежних и будущих жизней, и в этот момент в хижину пошел с невозмутимым видом Барюк. Даже не взглянув на меня, он направился к месту, зарезервированному для него испокон веков, где, на коврике между печкой и сундуком, был ясно виден отпечаток его тела. В тени справа от него я заметила малюсенький табурет, достала его и присела.

«Как тебе удалось разместить на нем свою толстую задницу, Пагмаджав?»

«А ты что тут делаешь, засранец? Я сейчас, насколько понимаю, не у тебя».

«Она меня позвала, и вот я здесь. Ты рассказываешь тете Гю, я слушаю. Слушаю и комментирую. Что тебе поведала Сюргюндю?»

14

— Нет, я не собираюсь приказывать ему явиться сюда лично, что за странная идея! Существуют другие методы. Он даже ничего об этом не узнает.

Тетя Гю, нагнувшись над выдвижным ящиком, какое-то время порылась там, разыскивая свою трубку, однако слишком ровное дыхание «кузины» показалось ей настолько странным, что оторвалась от поисков и повернулась к ней:

— Так вот, послушай… Ну да, так и есть: ты жрешь, как не в себя, отрыгиваешь, пердишь и после всего этого заваливаешься дрыхнуть? Коротать время с тобой не такой уж и праздник, девочка моя.

Пагмаджав откинула свою смешную толстую голову назад, выставив вперед подбородок, и что-то пробормотала с полузакрытыми глазами.

«Мне кажется, она отлучилась и вернулась, тетя Гю».

Тетя Гю от неожиданности вздрогнула и оцепенела, потом задрала нос, как если бы это помогало ей лучше чуять, и покрутила головой, присматриваясь своими белыми глазами ко множеству невидимых точек над собой.

«А ты-то кто такой? Маленький кузен? Но я тебя, насколько помню, еще не звала».

«Мне показалось, звала, тетя Гю. Но я мог и ошибиться. Тогда извини».

Пагмаджав тем временем продолжала бормотать, покачивая головой.

«Гм… Допустим, — сказала тетя Гю, снова свесив нос в выдвижной ящик. — Кстати, раз уж ты здесь… Не подскажешь, куда подевалась моя трубка?»

И тут она нащупала кончиками пальцев чубук, зажатый между коробкой с канцтоварами и пачкой старых фотографий, крякнула от удовольствия и победно вскинула руку над головой, затем задвинула ящик, подошла к Пагмаджав и, наклонившись, всмотрелась в ее лицо.

«Старая я дура, а ты был прав, она возвращается! Никогда такого не видела… Как она сумела отлучиться? И когда? Она же говорила со мной минуту назад! Сказала, что она кузина твоей матери».

«Это правда, тетя Гю. Толстуха — моя родственница. У меня есть и тощий родственник, его зовут Пуцонг».

Тетя Гю кивнула головой и набила свою трубку едким бурым табаком.

«Вы действительно необычные люди, — сказала она, присев и пару раз затянувшись. — Я уже перестала понимать молодежь. Все правила перестали существовать. Ты являешься раньше, чем я тебя призываю, она внезапно выходит и возвращается, причем безо всякой подготовки, и занимает это всего десяток секунд».

Она сделала более глубокую затяжку, чем прежде.

«А мне теперь остается разве что исчезнуть, — вздохнула она. — Ну кому еще нужна старая карга вроде меня?..»

Я, конечно, почувствовал себя должным подумать в тете Гю о чем-нибудь таком, что извинило бы меня и, возможно, Пагмаджав тоже, но мне этого не удалось, потому что она не принимала меня. Она скиталась и зарослях мыслей, полных горечи, среди которых для меня не было места. Спустя несколько минут она все же очнулась от тягостных размышлений.

«Ладно, — сказала она, вздохнув, — приступим…»

Пагмаджав выглядела все так же. Тетя Гю окропила пол, достала обычные инструменты, вложила ей в руки свое темное зеркало, украшенное хохолками белых цапель и косточками цыплят, накинула ей на плечи мантию из собольих хвостов, на голову ей надела свой многоцветный колпак — довольно комичный, о чем я постарался думать не слишком громко — и насильно вставила между ее толстых губ свою трубку. Затем ударила в барабан.

«Тебя долго не было, Пагмаджав?»

«Ты снова здесь, москит? Что я сама могу знать об этом? Нет, не очень долго, не больше нескольких часов. Ты ведь тоже уходил со мной?»

«Тебе же известно, Пагмаджав: я был здесь и не здесь. А по-настоящему и сам не знаю».

«Что вы там лепечете, вы оба? Лучше сосредоточься на том, что ты должна мне передать, девочка моя. Где ты была? У Сюргюндю, так ведь? Долго ты у нее гостила?»

«Не очень долго, тетя Гю, — монотонно пробормотала Пагмаджав, не переставая покачивать вверх-вниз головой и не открывая глаз. Не больше нескольких часов. Я слышала, как вы мне пару раз что-то сказали, прежде чем меня проглотил Барюк. Помню, назвали меня красавицей».

«Ты же знаешь, Пагмаджав, это была я и не я. Несколько часов, значит. И что она поручила передать?»

«Имена, тетя Гю. Имена, которые я должна сообщить вам через декламацию в дыму. А еще… я хотела бы снова послушать ту музыку, с концертом китайских кошек, пожалуйста».

15

«Нужно было действовать быстро, тетя Гю, — продолжила Пагмаджав слабеющим голосом, — вот Сюргюндю и отправила меня к вам. Потому что как раз от вашей юрты необходимые расстояния будут наименее огромными».

«Разумеется, от меня все пути короче, — подумала тетя Гю достаточно тихо, чтобы не перебивать. — Будто я сама не знаю. Зачем же тогда она мне это сказала?»

«Наверное, это она для меня уточнила, — предположил я, подумав гем же шушукающим тоном».

«Гм», — подумала тетя Гю.

Пагмаджав говорила в зеркало и в том же ритме взмахивала пучком перьев в другой руке.

«Это потому, что отправилась я отсюда, мне удалось прибыть к Сюргюндю достаточно быстро, чтобы смогла потом заглянуть в жуткие глубины и послушать звериные речи. Иначе у меня не получилось бы. Вот для чего я выбралась в город, для чего меня обосцали и для чего вы, тетя Гю, за меня вступились. Сюргюндю предвидела все это, потому что Сюргюндю умеет предвидеть. Но нельзя ли мне снова послушать кошачью музыку?»

«Опять она про эту музыку, уже похоже на одержимость, — мысленно прошептала тетя Гю. — И что это она в ней нашла?»

— Ладно, — вздохнула она, с трудом поднимаясь, — схожу разведаю к соседу.

Пагмаджав умолкла, продолжая слегка покачивать головой с полузакрытыми глазами: было видно, что готова говорить, но чего-то ждет — вероятно, той музыки, что понадобилась ей по таинственной причине, которую ни тетя Гю, ни я сам не смогли бы истолковать, — впрочем, у меня-то в любом случае не было привычки глубоко копать.

Тетя Гю прочистила горло и вышла. Небо к тому времени уже проленилось. Миновала четырех куриц, переступила через пованивающий ручеек с фиолетовыми разводами, прошла рядом с тазиком, где в чистой воде безнадежно барахтался скарабей, и пару задремавших собак. Ближайшая соседняя юрта была серой от грязи и копоти. Изнутри невнятно звучали чьи-то голоса. Она распахнула дверь, пригнулась и вошла.

— Сайн байн-нуу, Амгаалан! — поздоровалась она своим низким хриплым голосом. — Не мог бы ли ты снова прокрутить твои забавные китайские мелодии?

Хозяин юрты, видимо, не был готов к такой просьбе. Амгаалан недоуменно покачал головой и предложил соседке присесть. Перед ним уже сидел на табурете другой гость — европеец, который, похоже, не понимал монгольского языка. Тетя Гю сделала вид, что не заметила его присутствия.

— Эти «забавные мелодии» на самом деле — очень красивые оперы[31], тетя Гю. Выбирай на свой вкус: могу поставить (он кивнул на кассетный магнитофон) «Историю прачки», «Пару копыт», «Дворец долголетия», «Поле с чарующим ароматом», «Веер из цветков персика» или «Пионовый павильон».

Амгаалан говорил с ней очень солидно и, в то же время, с большой мягкостью.

— Поставь, пожалуй, еще раз ту, что слушал последней, — сказала тетя Гю, подчеркнув выражением лица свое абсолютное равнодушие ко всему этому.

— Угощайся, — протянул он ей пиалу айрака[32]. — Это был «Пионовый павильон»[33]. Но тебе такая музыка не нравится, я же знаю. Тогда зачем ты просишь снова поставить ее?

— Это не для меня, — пролепетала тетя Гю, принимая пиалу, как полагается, правой рукой. — Она очень нравится моей кузине, и приспичило послушать прямо сейчас.

Она шумно прихлебывала из пиалы. Амгаалан молча смотрел на нее с заинтригованным видом. Это был высокий молодой человек с тонкими чертами лица и пышной черной шевелюрой, он несколько лет прожил в Китае, Франции и России, хорошо знал пять языков. Он был студентом, изучал политологию. Стечение обстоятельств вынудило его поселиться в нищем квартале поблизости от большого монастыря: эту заброшенную юрту присоветовал ему один из друзей. Остальная часть семьи жила в еще более нищей двухкомнатной квартире в обреченном на снос квартале серых скучных хрущоб, на месте которых планировалось построить многозвездочные отели для иностранцев.

— Приспичило? — спросил Амгаалан, приподняв брови.

— Уж не знаю, почему, и не смотри на меня так, — сказала тетя Гю, вытирая губы рукавом. — Требует этой музыки, вот и всё. Так что, если ты можешь снова запустить твою шумовую машину и выпустить из нее эти жалобные голоса недорезанных кошек…

— Хорошо, хорошо, тетя Гю, я согласен, раз уж ты просишь. Не нужно никаких объяснений.

Он поднялся и сказал иностранцу несколько слов, которые тетя Гю не поняла, на одном из этих мягко звучащих языков Запада. Тот улыбнулся и согласно кивнул головой. Он не сводил глаз с тети Гю, так что, в конце концов, и она бросила на него рассеянный взгляд. Он улыбнулся и сделал приветственный жест. Тетя Гю была вынуждена ответить и чуть заметно кивнула головой, но своего отношения — сурового, бесстрастного и надменного — не поменяла: спину она держала насколько могла прямо, руки скрестила на груди — над юбкой из отрепьев. Амгаалан тем временем вставил в магнитофон нужную кассету:

— Поискать какую-то конкретную мелодию, тетя Гю?

Она лишь махнула рукой в знак полного равнодушия. Едва раздались начальные звуки оперы, тетя Гю встала:

— Что ж, мне пора, — сказала она. У кузины есть что мне порассказать.

На этом она и вышла. В тазике с чистой водой все еще боролся за жизнь скарабей. Куры куда-то подевались. Собаки уже проснулись и, подняв головы, с интересом наблюдали за поросенком, энергично рывшим размякшую землю — наверняка, в поисках сочных червяков.

16

(— Вот зеленеющий холм.

— Буйство зелени на косогоре.

— Госпожа, расцвели азалии!

— Словно кукушки расплакались кровавыми слезами.)

Размяукавшиеся китайские голоса царапали душу тете Гю, однако она помалкивала, потому что Пагмаджав, наконец, заговорила. Амгаалан и иностранец держались в глубине юрты, рядом с выходом. Заинтригованный Амгаалан действительно попросил у тети Гю разрешения прийти взглянуть на ее кузину, обожающую китайские оперы, старухе такой интерес показался вполне понятным, в знак согласия она то ли буркнула что-то, то ли просто хрюкнула. Они вышли вслед за ней, тоже миновали по пути тазик с барахтающимся скарабеем, роющего рыхлую землю поросенка, пару сонливых собак и пару уток, на которую одна из собак коротко гавкнула, и переступили порог юрты тети Гю. Амгаалан вкратце рассказал мне на ухо о технике оперного пения: овладении пятью группами звуков, зависящими от горла, коренных и передних зубов, языка и губ, трехчастной артикуляции слов, разбиваемых на голову, туловище и хвост, четырех типах дыхания: с широко раскрытым ртом, с маленькой щелью между зубами, с выдвинутыми вперед губами и с округлившимся ртом, напомнил он и о четырех музыкальных тональностях, свойственных китайскому языку. Результатом применения этой техники и были те пронзительные, мелодичные и крайне переменчивые голоса, с которыми тетя Гю могла примириться лишь через силу.

(— А вот ветвящийся вереск.

— Он весь в сверкающих каплях росы.

— Пионы в этом году расцвели неожиданно рано!

— Как же они красивы! Ну почему, как только весна

подходит к концу, они первыми покидают нас?)

Пагмаджав как будто чего-то ждала. Или же прислушивалась к поющим голосам. А может быть, проверяла, закрыв глаза и не размыкая рта, все ли тут позабыли другие дела и приготовились слушать ее. Или оценивала на вкус трубку, некоторое время оживлявшую ее толстые губы. Или просто уснула. Однако нет: спустя несколько мгновений она расправила плечи и начала говорить. Голова у нее была прикрыта немного забавным ритуальным колпаком из разноцветной шерсти, в руках она держала свои обычные инструменты: волшебное зеркальце, украшенное плюмажами цапель и куриными косточками, курительную трубку и метелку для духов.

— Сюргюндю-Костяная-Нога, Костяная-Рука, Костяное-Лицо, Сюргюндю-Костяная-Вся-Целиком открыла глаза и уставилась на меня окаменевшим взглядом. Однако вскоре я потеряла ее из виду: окружавшие ее клочья беловатого дыма заполнили хижину и постепенно накрыли остальной мир. Барюк тоже стал неразличим, хотя он находился еще ближе ко мне. Я уже не слышала ни его дыхания, ни его запаха большой мокрой псины. У меня появилось чувство, что предстоит очень далекое странствие. Густой дым не просто окружал меня: я сама стала частью этого дыма или даже стала всем этим дымом, укрывшим видимый мир. Вокруг меня уже ничего не было видно — как тогда, во мраке, где меня проглотил Барюк, с той лишь разницей, что теперь у пространства был цвет молока, а не беспросветного конца всех времён. Не знаю, какое из этих двух состояний страшнее. Как бы то ни было, я сильно перепугалась и, как часто бывает в такие моменты, нащупала в одном из карманов позвонок Гёка — лиса, которого я приручила когда-то в детстве. Это немного помогло мне собраться с духом. В непроглядной мгле мне всё же изредка стали мерещиться диковинные силуэты, исчезавшие так же внезапно, как они появлялись.

(Как же это мне опротивело!

Снова терзает меня грусть-тоска.

Посреди этого пышного великолепия

Я чувствую, что пропадаю в безвестности.)

Временами они обретали более отчетливые формы, и мне даже казалось, что могу дотянуться до них рукой. Вдруг я почувствовала, что стремительно падаю, и по пути мне привиделось множество отвратительных, жутких существ: двуглавый змей, мантикора[34] с двумя щетками тонких острых зубов в пасти, двухголовый кабан — китайцы называют его «пин-фэн», и чудовищный кровожадный Бабай, внешность которого никто не может описать, но простого упоминания его имени достаточно, чтобы все пришли в трепет. При этом я подумала, что уже умерла: Бабай ведь считается посмертным судьей.

«Мы знаем, Пагмаджав, мы это знаем».

— Я была мертва, без всякого сомнения, и продолжала болтаться в этом густом молочном тумане, однако у меня усиливалось ощущение, что я падаю с нарастающей скоростью, как если бы что-то меня всасывало или, наоборот, выдувало, а вокруг не было никакого ориентира, который помог бы понять, куда это я несусь и сколько мне еще лететь. Я пробовала кричать, но никто не отвечал. Вокруг себя я иногда слышала обрывки китайских мелодий, потом чьи-то тихие недосказанные фразы — их словно уносило прочь ветром, от которого у меня развевались волосы на голове, потом я слышала какое-то урчание, исходившее как бы изнутри огромного тела, и наконец — всё это вместе.

(Небеса дарят нам чарующие зрелища и часы тихого счастья,

Но где же сердца, которые способны по достоинству их оценить?

Под розовыми струйками облаков, что разматываются на восходе

Искручиваются в сумерках, ярче выглядит зелень, вьющаяся на балюстраде.

Среди капелек дождя ветер куда-то уносит оборванные лепестки.

Разноцветные лодки на волнах накрывает туман.)

Скорость моего движения продолжала расти, в ушах начал завывать ветер, он же обжигал холодом лицо, поэтому пришлось закрыть глаза, но это мало что изменило, поскольку я и так ничего не видела. Я сильно замерзла. Хотела было позвать: «Сюргюндю!» — но покрывшиеся инеем губы уже не слушались меня. Вообще, перестала чувствовать свое тела, стала легкой и холодной, как тот ветер, что нес меня в своих когтях, я сама стала ветром, могучим и невидимым, полновластным и суровым, который находится сразу повсюду и которого не видит никто никогда. А потом воздух неожиданно прояснился. Я словно вынырнула из белого сумрака облаков и увидела внизу, под собой, обширную зеленую равнину, усеянную белыми и желтыми цветами, а рядом с ней — темно-синюю гладь огромного озера, на берегу которого я вдруг очутилась с ощущением, как будто там и провела всю свою жизнь — овеваемая приятным летним бризом под яркими лучами солнца, в оглушительной I и шине начала времен.

(Что за чудесная картина: в солнечном свете —

Тысячи алых и пурпурных бутонов!

Ее душа перенесется в сны.)

Я вовсе не упала там с неба и не приземлилась, я просто вдруг оказалась там, без малейшего переходного этапа между полетом сквозь густой белесый туман и моим присутствием на берегу озера. И я неподвижно пролежала там два дня, ничего не ела и не закрывала глаз, словно была в стельку пьяная или превратилась в ову[35].

«Пагмаджав, ты же сказала, что задержалась у Сюргюндю всего на несколько часов — за те десять секунд, которые тебя не было здесь…»

— Заткнись, невежа. Да, у Сюргюндю я провела несколько часов, но при этом отлучалась из ее хижины на несколько дней. Продолжаю, и не перебивай меня, червяк, отвечать не буду: так вот, я оставалась там два дня, никого и ничего не видела, исключая четырнадцать чаек, заинтригованных моим присутствием, — две или больше из них обгадили меня на лету — и слишком любопытного сурка, изучавшего меня с неиссякающим интересом, чем не преминул воспользоваться орел: спикировал на зверька, схватил своими мощными когтями и уволок, равнодушный к его крикам боли. А потом я тоже проголодалась.

«Не сомневаюсь, толстуха, но было что-то еще: твоя история как-то не клеится».

Сказал это не я, Пагмаджав сама так подумала — во всяком случае, возражать она не стала. Мне думается, в тот момент она погрузилась внутрь себя настолько глубоко, что потом зависла между тем миром и этим. Имею в виду, между берегом озера и юртой тети Гю, а значит — у Сюргюндю. Но я, пожалуй, немного забежал вперед, поэтому отмотаю назад. Рассказывать теперь буду я.

Пагмаджав, таким образом, за два дня навестили сурок, орел и четырнадцать чаек, две из которых нагадили на нее. Затем она проголодалась, и когда перед ней нарисовался суслик — она его прихлопнула и разодрала. Рядом с большим камнем она обнаружила спички и разожгла костер из лепешек навоза яков, которые насобирала на соседнем лугу. Так оно, вероятно, и было предусмотрено. Поджарив суслика, она с жадностью поела, по своему обыкновению. Потом уснула на коротко ощипанной траве. Солнышко ласкало ее умиротворенное лицо, и вот явились сны или видимость снов…

(Пользуясь ночной тишиной, водружу сейчас эту картину

на видное место, воскурю ладан и преклонюсь перед ней.

Поджигаю ладан.

Ну почему эта чистейшая, великая женщина

Изображена не на пьедестале из лотоса?

К чему тут эти ветви ивы, да и сливы?

Разве не напоминает она пурпурный бамбук[36]?

А вот птица рядом с ней похожа на какаду.

Это не Куанъ Инь[37], скорее это Чан Э[38], богиня луны!..)

…сначала они были без персонажей и походили на лабиринт, в памяти у Пагмаджав они не задержались, потом какой-то кошмар понудил ее хрюкнуть и повернуться на другой бок, затем был сон, в котором ее насиловал незнакомый юноша, высокий и очень худой, а у нее не было сил пошевелиться и защитить себя, в последнем же сне к ней прилетела сорока и пришла свинья, они тихо сказали ей на ухо:

«А мы, а мы, Пагмаджав, а мы — Маринка и Добрыня, дочери Кощея Бессмертного, смерть которого хорошенько упрятана в утином яйце или внутри зайца, или в собачьем дерьме, или в норе сурка, или под невидимой избушкой, или на острове посреди океана. Нам известно, что ты не знакома с Кощеем, но имей в виду, что он-то с тобой знаком и что он очень сильный колдун, а живет он на другой стороне мира. Сюргюндю нам — кума, Шошана — няня. Ты можешь увидеть ее вон там, вдали, на холме, — сказала сорока, подпрыгнув, — она приняла на сегодня образ травинки. Ты очутилась на берегу этого синейшего озера для того, чтобы мы передали тебе имена, — сказала свинья, — имена, которые должны дойти до ушей тех, кто слушает, как мы тебе их даем. Вот эти самые имена, — сказали они хором: покойный Евгений, пропавший Эженио, няня Шошана, кума Сюргюндю, кузина Баба Яга, прародительница Баубо, проводник Шамлаян, новорожденный Ёсохбаатар в подземелье, задумчивый лис Ху Линьбяо и бедолажка Денвера, о которой мы помолчим. А теперь, Пагмаджав, просыпайся, ведь всё уже сказано».

— Я проснулась, — продолжила Пагмаджав, — всё позабыла и оставалась там же еще два дня, созерцая в полной тишине синюю гладь под холодным небом, и две ночи, кутаясь в мантию неба с мясистыми звездами, с которых я не сводила глаз. По утрам прилетали четырнадцать чаек, некоторые из них снова развлекались тем, что гадили на меня, ненавижу этих птиц. Но чувствовала я себя превосходно — причем, как бы не совсем собой. Я стала прибрежным валуном, древовидным папоротником, улиткой, щепкой, влажной ямкой в земле. Стала духом, сознанием мира, в котором я приземлилась. На третью ночь нагрянули густые серые тучи — они заволокли всё вокруг как раз в тот момент, когда мне привиделся чудесный сон, где я была желтым цветком, которому приснилось, что он стал лисом, и этот лис перестал понимать, то ли он спящий или приснившийся цветок, то ли спящий или приснившийся лис[39]. Тучи снова окутали меня, и я опять понеслась сквозь них, ничего не видя, мучимая леденящим ветром и чувством бесконечного падения, снова передо мной промелькнули тени отвратительной мантикоры с шестью пилами в пасти, китайского двухголового кабана, кровожадного чудовища Бабая, которого никто даже не может описать, к ним добавились теперь две сестры — сорока Маринка и свинья Добрыня…

(— Вам туда хода нет.

— Почему это? Вы же сами живете совсем не на небе.

— Нет…

— Откуда ж вы — из преисподней?

— Угадали!

— Вот оно что…)

…и закончилось мое путешествие — конечно, не такое страшное, как первое, потому что я знала, чего ожидать, — тем, что я вернулась к Сюргюндю, сидевшей в белесом дыму, теперь поредевшем, рядом с Барюком, которого уже могла различить, и заметила, что он спит. Когда почти весь дым рассеялся, я увидела, что глаза у нее по-прежнему закрыты, и услышала ее очень тихий костяной голос: «…и закончилось мое путешествие — конечно, не такое страшное, как первое, потому что я знала, чего ожидать, — тем, что я вернулась к Сюргюндю, сидевшей в белесом дыму, теперь поредевшем, рядом с Барюком, которого уже могла различить, и заметила, что он спит». Вслед за этим дым полностью исчез, и всё закончилось. Словно после бессонной ночи наступило ясное утро. Барюк потянулся, встал и сделал вид, будто лишь теперь заметил меня. Размером он с маленькую лошадь. Сюргюндю открыла глаза, отложила зеркальце и сказала волку: «А сейчас твоя очередь». Потом повернула свое костяное лицо ко мне и сказала: «До встречи, красавица», — прибавив короткую беззубую улыбку. И тогда Барюк хищно прыгнул вперед, схватил меня за голову, обдав зловонным дыханием из распахнувшейся пасти, и проглотил, так что я опять погрузилась в непроглядный мрак его ночи, Вот, теперь я снова у вас, тетя Гю, отлучалась отсюда совсем не на долго.

Закончив рассказывать, Пагмаджав разрыдалась.

(Зябким зимним утром, ёжась на ветру с дождем, рою землю навстречу призраку.)

V. Розарио Тронбер

(продолжение)

4. Тюлени, застрявшие на балтийских пляжах

— Пора идти, — сказал Амгаалан, — не хотелось бы их тут беспокоить.

Мы пересекли те несколько метров, что разделяли обе юрты, в это время ударил гром и начали падать первые крупные капли дождя. Собаки, поросенок, куры и утки куда-то попрятались. Один лишь скарабей все еще плавал, теперь безжизненно, на поверхности воды в тазике. Все вокруг выглядело опустевшим и пыльным. Немного таким же чувствовал себя и я, растерявшись от того, что только что увидел и, как мне показалось, услышал, нереальным выглядел сам факт моего присутствия здесь на основании какого-то клочка бумаги с едва разборчиво записанными тремя именами.

— Необычное зрелище, согласны? — спросил он, наливая мне и себе по еще одной пиале чая, когда мы присели. Он убавил звук в своем магнитофоне, и мяуканье из него стало менее надрывным.

Я согласно кивнул:

— Ничего не понял, но выглядело впечатляюще. Никогда не видел подобных вещей. Даже не знаю, как лучше сказать… Такая вот сцена и нашей стране показалась бы совершенно нелепой. Я бы чувствовал себя не в своей тарелке и, наверняка, стал бы насмехаться. Но здесь ощущаются и незаурядность события, и особая церемониальность, а имеете с тем оно легко вписывается в естественный ход вещей.

— Примерно так и есть, — сказал Амгаалан. — Попытаюсь вкратце пересказать, что она там поведала.

Я слушал, шумно прихлебывая обжигающий чай. В конце он упомянул, что молодая женщина назвала несколько имен. Я спросил, не запомнил ли он их.

— Вряд ли я смог бы их повторить, — сказал он с сомнением. — Если не ошибаюсь, она произнесла имя того пропавшего русского, Евгения, но говорила она слишком уж быстро.

Мне, в свою очередь, показалось, что среди прочих всплыло имя Эженио, и я сказал ему об этом. Он пожал плечами:

— Вы уверены?

— Нет, конечно. Поэтому и спросил, запомнились ли вам имена.

Он медленно поднес пиалу ко рту, насупил брови и несколько раз шумно пригубил свой чай. Наконец, он сказал:

— Давайте вернемся туда, спросим у тети Гю. Она должна вспомнить. Не исключено, она чем-нибудь поможет вашим поискам.

Вслед за ним поднялся и я, повернулся и увидел в проеме двери какого-то юношу — очень худого, еще более высокого, чем Амгаалан, — он поздоровался и затараторил по-китайски. Амгаалан сначала смотрел на него озадаченно, но постепенно лицо у него прояснилось, и вскоре они принялись со смехом обниматься и похлопывать друг друга по спине. Разговаривали они на китайском, и я опять не мог ничего понять из того, что слышал. Впрочем, Амгаалан вскоре пояснил мне, что этот высокий худощавый человек — его родственник, который приехал из Пекина и с которым они не виделись уже пятнадцать лет. Он не стал знакомить нас — видимо, обычай не требовал этого — тем не менее, мы поприветствовали друг друга кивком головы. Амгаалан налил всем нам чаю. Язык жестов более-менее интернационален, так что я приблизительно уловил, что он спрашивает кузена, не составит ли он нам компанию для визита в соседнюю юрту или предпочитает подождать нас здесь. Тот сделал знак, что пойдет вместе с нами. У него были очень длинные руки и симпатичное, внушающее доверие лицо с немного выступающими челюстями и большими передними зубами, что придавало ему вид гигантского грызуна.

Спустя несколько минут мы все втроем были уже в юрте соседки, которую Амгаалан называл тетей Гю. Гроза наполнила воздух электрической нервозностью. Ручеек мутной воды в проулке превратился в поток грязи, перебраться через который стало не так-то просто. Мы замочили ноги и остались — китайский кузен и я — при входе в юрту, не осмеливаясь двинуться вглубь. Толстая молодая женщина спала спиной к нам, так что был виден лишь ее силуэт, укутанный в покрывало и напомнивший мне туши больных тюленей на песчаном берегу Балтики[40]. Кузен, хранивший молчание, не сводил с нее глаз, Амгаалан же тем временем почтительно расспрашивал старую тетю Гю — она даже не смотрела в его сторону, делая вид, что ищет что-то в выдвижном ящике, и отвечала односложно, ясно показывая, что ей не по душе ни его вопросы, ни ответы, которые согласилась дать. Он попросил повторить имена, которые молодая женщина перечисляла, когда была в трансе, так что я смог услышать их снова, и теперь они прозвучали более отчетливо, хотя старуха процедила их сквозь зубы, не отрывая глаз от барахла в ящике, — среди них имена Эженио. Евгений и даже Шошана. Всё это было невероятно. Перевод Амгаалана подтвердил то же самое и еще больше обескуражил меня. Потом он сказал старухе несколько слов, которые настолько заинтересовали ее, что она тут же повернулась, оставила свои поиски, подошла и уселась передо мной. Некоторое время она всматривалась в меня, затем задала вопрос, Амгаалан мне его перевел:

— Она спрашивает, как вас зовут.

Я назвался.

— Хочет, чтобы вы подтвердили, что вам знакомы имена, которые она процитировала.

Она произнесла имя Эженио, моего пропавшего друга, потом имя его друга, Евгения, который тоже пропал, а также имя некоей женщины, Шошаны.

Я подтвердил, Амгаалан перевел. Старуха продолжала созерцать меня своими мутными глазами. Имя Шошаны[41], кажется, заставило ее вздрогнуть. В ее изборожденном морщинами лице было что-то завораживающее. От нее пахло обугленной древесиной. И, немного, мочой. А может быть, так пахла сама юрта. Несколько долгих секунд прошли в полной тишине, если не считать раската грома вдали, говорившего, что гроза отступила. Наконец, тетя Гю, не сводя с меня глаз, произнесла две или три фразы с диковинными гортанными звуками и, словно мы никогда и не входили в ее юрту, продолжила рыться в глубинах своего сундука. Молодая толстуха на кровати рядом с ней так и не проснулась, но лежала теперь лицом в нашу сторону.

— Уходим, — позвал меня Амгаалан, — она больше ничего не скажет.

Но вполне хватит и того, что она уже поведала. Я знаю, куда вам теперь следует отправиться.

Мы вышли было за дверь, но вскоре вернулись за кузеном: он стоял в юрте как вкопанный и, повернув к Амгаалану лицо с выпученными глазами, молча показывал пальцем на спящую молодую женщину.

5. Обыкновенная мистика

— Он утверждает, что несколько недель назад видел ее во сне, — сказал мне Амгаалан, когда мы добрались до его юрты. — Вот почему он так сильно смутился.

Я раздумывал о другом — об имени Эженио, оглашенном или упомянутом в трансе ученицей шаманки здесь, посреди трущобного «юртавиля», так далеко от его родных мест. А вместе с тем, выглядело ото довольно естественно, хотя всякое рациональное объяснение этой загадки от меня, мягко говоря, ускользало.

— Ну что ж, бывает, значит, здесь и такое, — машинально сказал я вслух.

— Здесь такое случается не чаще, чем у вас там на Западе, — холодно возразил Амгаалан. Вид у него был раздосадованный.

Перед тем, как мы покинули юрту тети Гю, кузен задал Амгаалану какой-то вопрос, тот его перевел, и старуха молча кивнула в знак согласия, при этом даже не взглянула в нашу сторону: наше присутствие явно утомило ее.

— О чем это он спросил? — шепнул я, когда мы выходили.

— Он хотел узнать, не зовут ли, случайно, эту уснувшую женщину Пагмаджав, — ответил Амгаалан, немного взволнованный.

— И что же? — попросил я продолжить.

— Оказалось, так и есть. А ведь они не могли быть знакомы.

«Сон в руку, — подумал я. — Такое бывает, каждый может подтвердить. Вещие сны случались даже у меня. Так что в этом совпадении нет ничего сногсшибательного».

Мы снова выпили соленого чаю[42]. Я ждал, когда Амгаалан поведает, что ему сообщила старая тетя Гю с мутными глазами. Китайский кузен молча думал о своем.

— Она знакома с вашим другом, — бросил он неожиданно.

— Как вы сказали?

— Она говорит, что знает вашего друга — того, что пропал. Они где-то встречались. Говорит, вам нужно поехать в поселок Дойна-Баруул и спросить там, где в настоящее время стоят юрты семьи Ойгурбаалат. Там живет мальчишка по имени Шамлаян, и вам следует поговорить с ним. Вот и всё, что она сказала. Хотя нет, — добавил он, — тетя Гю еще подтвердила то, о чем упомянула в отключке ее кузина: того русского, Смоленко, уже нет в живых.

Китайский кузен вдруг оторвал голову от своей пиалы и задал Амгаалану какой-то вопрос. Они обменялись короткими репликами. Я не стал просить пояснений, подумав, что и так уже выгляжу слишком любопытным.

— А это далеко отсюда? — спросил я, когда разговор двух кузенов угас.

— О чём вы?

— О том поселке.

— Нет, не слишком. Примерно, пять дней на машине. Это если на полноприводной. Думаете поехать туда?

Я показал выражением лица, будто еще сомневаюсь, но это была беглая маска: в глубине души я уже принял решение.

— Да, конечно.

— Вот как. В таком случае, вы могли бы взять с собой Ванлиня, — сказал Амгаалан, пригубив свой чай. — Ему тоже туда надо.

— А кто это?

— Мой кузен, вот этот, — кивнул он подбородком, — Чэнь Ванлинь. Он хотел бы поехать с вами. Говорит, имел дело во сне с кем-то по имени Шамлаян и очень хочет повидать его вживую.

Мне показалось, это уже чересчур. Но почему бы нет? Всё тут было пропитано повседневной мистикой, пусть же так и продолжается. Я согласился, Амгаалан перевел это кузену, и мы с ним пожали друг другу руки. Вид у него был чрезвычайно довольный. Симпатичный он всё-таки парень.

— Послушайте, — сказал я Амгаалану, — я понимаю, вы здесь ни при чем, но должен сказать, что эта история с именами… как бы выразиться… немного нервирует. Мы ведь с вами не были знакомы, я пришел к вам потому, что на клочке бумаги, забытом на столе, было написано ваше имя — рядом с именем русского, с которым вы мельком встречались, и именем англичанки, с которой вы не знакомы, а записал их мой друг, тоже вам не знакомый. Ладно. Затем вы приглашаете меня посмотреть на транс шаманки, и она вдруг произносит имя моего друга, не знакомого вам, хотя ваши два имени были написаны рядом на том клочке бумаги. Старуха говорит, что встречала этого пропавшего друга, тут появляется ваш кузен и заявляет, что видел во сне женщину из соседней юрты, а также мальчишку, с которым мне нужно встретиться, чтобы выйти, если повезет, на след моего друга. Честно говоря, я немного озадачен, это если не сказать — ошарашен.

Амгаалан поставил пиалу и улыбнулся.

— Я чувствую то же самое, что и вы, месьё Тронбер. Мне тоже во всём этом ничегошеньки не ясно — не больше, чем вам. А впрочем, я и не обязан вникать в детали, пусть и очень важные, ведь я, по всей видимости, всего лишь должен был сыграть в этой истории эпизодическую роль проводника. У вас было мое имя, но знал я совсем не много. Тем не менее, насколько я понимаю, было крайне важно, чтобы мы встретились и вы благодаря этому получили от тети Гю известие о вашем друге. Кстати, то же самое можно, пожалуй, сказать о моем кузене: он должен был явиться сюда, чтобы потом составить вам компанию в пути. Некая логика во всем этом есть, хотя она и не доступна нам. Так уж сложилось, нужно с этим примириться, — сказал он с безмятежным видом фаталиста.

И, улыбаясь, снова налил нам чаю.

Вторая часть

I. Лабиринт степей

Розарио Тронбер I

Бугры, ухабы и грибные амортизаторы

Наш внедорожник российского производства провонял соляркой. Едем мы вчетвером: Самбуу, Ванлинь, я, с нами водитель по имени Дохбаар. Самбуу говорит по-монгольски, по-русски, по-немецки и по-французски. Ванлинь — по-китайски и по-английски, я по-французски, по-русски и по-английски, а Дохбаар — только по-монгольски. Следовательно, я не могу пообщаться без посредника с Дохбааром, Ванлинь — с Самбуу, а Дохбаар — с Ванлинем. Когда Ванлиню хочется сказать что-нибудь Самбуу, ему приходится просить моей помощи, и Самбуу тоже обращается к Ванлиню через меня. Если мне нужно что-то уточнить у Дохбаара, или ему у меня, переводит Самбуу. Когда Ванлиню приспичит спросить о чем-нибудь Дохбаара, к разговору подключаемся все мы четверо: сначала он задает вопрос мне, я пересказываю его Самбуу, а он передает Дохбаару. Если Дохбаар надумает ответить на вопрос, заданный Ванлинем, происходит то же самое, только в обратном направлении.

Мы едем на северо-запад страны, рассчитываем добраться от столицы до места назначения за двое с половиной суток. Надеялись подремать прямо в пути, если дорога будет достаточно гладкой, но это оказалось невозможным — за исключением, в этот первый день путешествия, Ванлиня, который сидит рядом с шофером и выглядит поразительно невосприимчивым к тряске, толчкам и наклонам машины, не отличающейся, кстати, особо плавным ходом. Самбуу объясняет мне, что вся беда — в амортизаторах: они тут не пружинные, а пластинчатые. Я и не знал, что существуют пластинчатые рессоры, но само выражение мне понравилось, оно навело меня на мысль о грибах. В результате взаимодействия бугров, ухабов и грибных амортизаторов голова Ванлиня раскачивается слева направо и спереди назад, он спит, как ребенок: время от времени из уголка рта, между приоткрытыми из-за выдающихся резцов губами свешивается нитка слюны. Это очень забавляет Дохбаара, он широко улыбается, показывая все оставшиеся зубы — не больше двадцати, из них два черных, и подбрасывает всякого рода комментарии по этому поводу Самбуу, которому я учтиво разрешил не переводить их.

Мы пересекаем неохватную, почти плоскую степь под бескрайним величественным небом с быстро летящими пушинками облаков, время от времени замечаем растянувшиеся до горизонта вереницы юрт, установленных с промежутками в сотни метров друг от друга. Иногда два-три серых журавля меряют землю у обочины почти жискаровской[43] походкой. Дальше, за ними, спокойно и совершенно свободно пасутся табуны лошадей — впрочем, по словам Самбуу, не совсем уж свободно, поскольку хозяева всегда точно знают, где сейчас какой табун. Позади них виднеются одна-две юрты, некоторые оснащены спутниковыми антеннами и ветряными двигателями. Еще дальше пасутся другие лошади или бараны, козы, или все они вместе. Определить на глаз расстояние очень трудно: овечьи отары растягиваются почти до горизонта, напоминая россыпи рисовых зернышек на бильярдном сукне, — наверняка, на несколько километров. Дальше начинаются округлые зеленые пригорки, между которыми тоже, хотя и с трудом, можно различить одинокие юрты, а за всем этим возвышаются горные цепи, убегающие в такие дали, охватить которые одним единственным взглядом мне раньше случалось лишь из открытого моря или с вершины горы. На фоне этой грандиозной панорамы американский супчик, которым нас закармливает Дохбаар, чтобы приглушить рев мотора, кажется как нельзя более нелепым. «’Cause we’re living in a world of fools / Breaking us down[44]…» — вымученно мяукают Bee Gees, пока я в немом восхищении созерцаю великолепный пейзаж. Иногда мы останавливаемся, чтобы отлить, и тогда Ванлинь выходит, потягивается и вежливо улыбается Самбуу, Дохбаару и мне, Дохбаар курит и проверяет перегревшийся мотор, Самбуу задумчиво вглядывается, скрестив руки на груди, в очертания величественного нагорья, к которому мы направляемся, я же разминаю ноги и спрашиваю себя, какого хрена я здесь делаю. В общем, настоящая турпоездка.

Итак, что мы имеем: мальчишка-кочевник должен пролить мне свет на то что случилось с Эженио. Вероятно, он встречался с ним самим или с кем-то, кто его повстречал: это похоже на басню про человека, который видел человека, который видел медведя. Ванлинь, насколько я понимаю, вызвался сопровождать меня потому, что видел во сне и того же самого мальчишку, и ту уснувшую толстуху. Хорошо. «Такая вот, понимаешь, загогулина вырисовывается», — сказал бы мой школьный учитель французского. Я, понятное дело, позвонил в турагентство, номер которого мне дал Амгаалан, и там мне сообщили, что Смоленко нанял у них русскоязычного гида с шофером и отправился на запад, к Алтайским горам. Когда они прибыли на место, он сказал своим спутникам, что хотел бы остаться там на несколько дней, причину не пояснил. А им предложил пожить тем временем в ближайшем городке и вернуться за ним через неделю. Они поначалу отказались, однако русский упрямо стоял на своем, держался настолько самоуверенно и грубо, — так мне сказал директор агентства, — что в конце концов они повиновались, но при этом, конечно, оставили ему палатку, спальный мешок, недельный запас еды и воды. Когда же они спустя семь дней возвратились, то обнаружили только пустую палатку: Смоленко бесследно исчез. Искали его два дня по окрестностям и ни с чем уехали домой в Улан-Батор. Позже предпринимались другие попытки разыскать его, но тоже безрезультатные. Местные власти и сотрудники российского посольства постарались замять это дело: первые — чтобы не отпугнуть туристов, которым вздумается посетить те края, вторые — потому что, в конечном счете, не были лично заинтересованы раздувать скандал, на них просто никто не надавил: у Смоленко, похоже, не было близких родственников, никто из России не требовал и не пытался сам его разыскать.

Самбуу и Дохбаару ни к чему знать все это, я не стал посвящать их и детали исчезновения Смоленко: они просто делают свою работу за деньги, и плачу я, на мой взгляд, не так уж мало, если принять во внимание общий уровень жизни в стране, — 100 евро в день им на двоих. Со своей стороны, они взяли на себя заботу о машине, топливе и нашем пропитании. По словам Самбуу, зарплаты в стране еще недавно были совсем нищенскими, даже в столице. Но меня по прибытии в Улан-Багор буквально ошеломило количество рассекающих по улицам джипов Toyota Land Cruiser. Удивила не сама популярность внедорожников, поскольку при перемещениях за городом обойтись без них чертовски трудно, а их доступность, при такой-то цене. Самбуу пояснил, что джипы покупаются, в основном, уже подержанными, хотя и в этом случае могут стоить десяток годовых зарплат.

— И откуда тогда деньги на машину? — спросил я.

— Одна из главных проблем в Монголии — это коррупция, — ответил он с опечаленным видом.

В паузах между слащавыми американскими хитами и в меру наших словарных запасов английского меня расспрашивает Ванлинь. Ему хочется знать, что я тут делаю, откуда я приехал, каким был тот пропавший друг, ну и всякое такое. Я отвечаю лаконично и тоже задаю ему вопросы — особенно, насчет его необычных сновидений. Он смущенно отвечает, что всегда, сколько себя помнит, обладал способностью управлять своими снами, однако несколько недель назад начались странные попытки подчинить, пусть частично, его сны чужой воле — тогда-то он и услышал имена мальчишки, на встречу с которым мы сейчас едем, и той уснувшей толстой женщины. Эта тема его не очень вдохновляет, с гораздо большей охотой он рассказывает о своей сестре — по его словам, чрезвычайно красивой и к тому же очень умной, она гениальный математик и великий знаток литературы. Он приглашал ее поехать вместе с ним, но у нее ведь столько важных дел… Он смеется, немного застенчиво. Я спрашиваю его в шутку, не согласился ли бы он поспать еще немножко, думая при этом о моем друге, чтобы, проснувшись, сказать, где же тот находится. Он бросает неожиданно серьезный взгляд на меня и говорит, что сейчас попытается. Я, признаться, немного обалдел. Донна Саммер[45] над нами лишается чувств.

Чэнь Ванлинь 1

Чэню-Костлявому, блуждающему между снами, все же удается кое-что разузнать

«Хлоп-хлоп-хлоп». И тишина. Бездонная тишина и пронизывающий холод. «Хлоп-хлоп-хлоп». Между хлопками чуть слышно свистит ветер.

Чэнь-Костлявый проснулся, открыл глаза и увидел лишь серую пелену над собой. «Я внутри снежного облака, — подумал он. — А может быть, я умер».

«Мог и умереть, почему бы нет?»

Потом он понял, что смотрит на потолок палатки, хлопающий на ветру как раз у него над лицом. Сильная головная боль в сочетании с подташниванием навели его на мысль, что он, вероятно, накануне слишком много выпил и уснул в незнакомом месте.

«Ты был нетранспортабельным, Чэнь-Костлявый, Чэнь-Закадычный-Друг-Водки, Чэнь-Мертвецки-Бухой. Считай, тебе крупно повезло, что тут оказалась эта палатка, к тому же пустая — с тех пор, как ушел иностранец. Но ты не слишком разлеживайся, потому что он скоро вернется. Он просто отлучился, чтобы заглянуть в небольшую пещеру — не там ли сидит Ёсохбаатар-Девятый».

— Разве ж я спорю? — процедил сквозь зубы Чэнь Ванлинь, садясь и растирая щеки. — Вполне допускаю, что мне повезло.

Он выкарабкался из спального мешка, расстегнул молнию на палатке и вылез наружу. Небо было огромным и хмурым, ветер влажным. Повсюду, сколько хватало глаз, тянулись цепи горных вершин, а среди них — груды готовых лопнуть облаков, разбухших, как брюхо у яков, — это сравнение его даже не удивило, потому что он уже привык к таким помехам, прорывающимся в его мысли. Всюду торчали черные зазубренные скалы, под ними местами виднелись похожие на ракушки холмы и котловины, покрытые сочной, почти светящейся зеленью. Свистел ветер. Холод пробирал до костей.

«Сюэчэнь, тут здорово: природа суровая и по-настоящему крутая, тебе стоило бы взглянуть на эту красоту.

Однако, стоп, — подумал он. — Каким это образом я мог очутиться здесь, высоко в горах, после вчерашней пьянки?»

Он запнулся и задумался.

«И вообще, какая еще, к черту, пьянка?»

В этот момент он и проснулся на черном песчаном пляже и, хотя голова раскалывалась от боли, мгновенно узнал его. Странный же он видел только что сон. Луна почти не сдвинулась с места, всё там же были и белесые похожие на толстых ламантинов, выброшенных волнами на берег. Должно быть, спал он совсем не долго. Чэнь встал и подошел к воде, черной и хлюпающей, окунул руки и поднес их к губам. Почувствовал странное возбуждение:

«Значит, всё тут настоящее, и море соленое. Какое счастье!».

Потом, повернувшись спиной к валунам, отражающим лунный свет, он углубился во тьму, шагая между водной гладью справа и поросшими шелестящей травой дюнами слева. По пути заметил знакомый запах подсохших рыбных останков и разбитых раковин.

«Ничего не изменилось, — сказал он себе. — Это меня и обнадеживает. Придает мне сил. На месте должен быть и тот домик. Не пустая могила, нет — вот еще глупости! — а тот самый домик».

Перед крыльцом он остановился на несколько мгновений. Припомнилось, что где-то видел похожую хижину на почти таком же берегу, но стояла она на сваях, к ней вел плавучий мостик.

«Где же я ее видел? Там еще была какая-то лодка. Да, лодка под хижиной и собака в лодке, похожая на маленького лиса… Лис был говорящий… И голос у него был металлический… И еще там была девушка с очень светлыми волосами, почти белыми, и с красивыми грустными глазами… Как же ее звали: Ира? Ирина? Илона?»

Он порылся по сусекам своей памяти, но воспоминание закатилось слишком далеко, зацепить его он не смог и оставил в покое.

Поднявшись по ступенькам, Ванлинь толкнул дверь и, словно проваливаясь в сон, вошел внутрь.

— А я говорил тебе, что мы еще встретимся, Чэнь-Костлявый.

Голос был слишком тихим, чтобы его можно было узнать. Виден был лишь тусклый красный огонек. Ванлинь застыл на месте, чтобы глаза успели привыкнуть к темноте.

— И это я тебе тоже уже говорил: имя и внешний вид не так уж важны.

Внезапно он понял, что изнутри дом совершенно не похож на раздвижную комнату, которую он видел прежде. Теперь это была совсем маленькая лачуга с земляным полом. Стоял неприятный запах, определить его было трудно.

«Так пахнет моча яков? Нет, это опять тот мальчишка подсовывает мне свои мысли. Скорее, что-то между мокрой собакой и раздавленным клопом. Напоминает запах общественных туалетов на улочке Сейцзя, в районе хутунов[46] у Аньдинмэнь[47]. Надо бы запомнить это сравнение и использовать потом, когда буду рассказывать об этом приключении Сюэчэнь: ей тоже знакомы туалеты хутунов на Сейцзя, они стали для нас поводом для шуток с тех пор, как однажды мы, стиснув зубы, вместе зашли в один из них по одной срочной необходимости и она, присаживаясь на корточки, поскользнулась и чуть не упала. Я при этом так расхохотался, что сам поскользнулся и рухнул на плиточный пол, пожелтевший от старой вонючей мочи. Падая, пытался ухватиться хоть за что-нибудь, и рука дотянулась до горшка с дерьмом — он перевернулся, но, к счастью, не на меня. Мы потом с ней долго смеялись над таким везением. Так вот, Сюэчэнь, внутри этот домик воняет очень похоже. Конечно, я немного преувеличиваю. Но не сильно. В центре стояла слегка покрасневшая от жара печка-„буржуйка“, по сторонам виднелись сундук, табурет и кровать. На кровати сидела сухонькая старушенция, рядом с ней, с одной стороны, стоял мальчик, а с другой — лежала какая-то серая груда, похожая очертаниями на гигантскую собаку.

„Не собака, а волк, Ванлинь. Это Барюк, пожиратель степных просторов. Ты с ним не знаком, но он тебя знает“.

— А ты, конечно, Шамлаян, — сказал я ребенку.

— Это он, — откликнулась старуха, однако отвечать тебе он пока что не будет. Он здесь для того, чтобы учиться.

Мальчишка смотрел на меня совершенно спокойно. Присмотревшись, хотя и было темно, я отметил, что прозвище Сопляк ему вполне подходит: к левой ноздре у него прилипла козявка, подсохшая сопля. Волосы на голове у него от пыли казались седыми. Что касается старухи — она время от времени глубоко затягивалась из трубки, задерживала дыхание, а потом выпускала струю густого дыма. Я держался невозмутимо, с достоинством, немного был похож — тайком подумал в тот момент — на Клинта Иствуда[48] в фильме „Имя ему смерть“.

— Вас зовут Сюргюндю, — сказал я.

Из горла старухи вырвался какой-то треск, сухое хрустящее икание, которое, вероятно, было смехом. Затем она закашлялась, сплюнула на землю, затянулась из трубки и замерла, потом медленно выдохнула.

— Ты растешь над собой, Чэнь-Костлявый. Сам же знаешь, мне не было нужды представляться.

— Да. А еще вы Ху Линьбяо, так? И другие тоже — уже не помню их имен.

Она взглянула на меня одновременно с раздражением и интересом.

— Гм. Ладно, — вздохнула она. — Еще один умник.

Потом медленно встала.

— На этом остановимся, — сказала она властно. — У нас мало времени. Заткнись и слушай.

Я услышал скрип застежки-молнии француза рядом с собой. Время было уже утреннее, перед самым моим пробуждением. Сюргюндю подняла над головой маленький бубен, приблизилась ко мне и, ударяя в него, начала кружиться вокруг своей оси, делая при этом частые короткие затяжки из трубки. Остановилась, лицом ко мне, задрала свое серое платье и, выгнувшись дугой, выставила напоказ свою сморщенную щель, бормоча слова, которые я не понимал. Эту процедуру она повторила трижды: кружилась, затягивалась из трубки, била в бубен, бормотала что-то невнятное и показывала мне свою расселину.

— Смерть — не жизнь, — сказала она затем вполголоса, не сводя с меня своих черных глаз, — но и не ее обратная сторона. Изнанка жизни — звериный взгляд. Нора вмещает всё, но смерти там еще нет. Палатку под хмурым небом ты можешь найти на Дулаан-Хайрхан-ууле[49], мальчишка покажет ее тебе. Это всё.

Свет внезапно стал очень ярким, меня качнуло назад, а неподалеку я услышал французскую речь и, как бы на заднем плане, гнусавый голос Синди Лопер[50], который я тотчас узнал. Открыл глаза. Эту музыку теперь крутила не ты, Сюэчэнь, ее врубил шофер, имя которого я позабыл. Видимо, такая моя доля — повсюду хлебать подобную патоку. Сильно болела голова, передавая привет от вчерашней водки за ужином, — попойка всё-таки была, теперь-то я вспомнил».

Шамлаян 1

Расчленение Шамлаяна

После отъезда Пагмаджав для Шамлаяна всё сразу как-то ускорилось. Внешне он был всё таким же, но внутри он рос над собой, обозревая огромные внутренние пространства, о существовании которых не подозревали ни его мать Уушум, ни его отец Гюмбю, проводящий время в разъездах на коне или мотоцикле по пастбищам, охраняя скот, ни придурочный младший брат Бауаа, хохочущий по любому поводу и увлекающийся издевательствами над мелкими тварями, ни его дядя Омсум-Седьмой, теребящий козочек, ни даже як Сиджка — хотя насчет животных точно не знает никто. В общем, Шамлаян совершил то, что должно было совершиться.

«Да, я исполнил то, что должно было исполниться, и это благодаря тебе, Пагмаджав, ты ушла на обратную сторону света и не вернешься оттуда, теперь тебя величают Королевой-Темных-Миров-И-Тенистых-Зарослей, потому что ты живешь на опушке девственного леса, называют также Пагмаджав-Двухсотлитровой — по понятной причине, зовут и Пагмаджав-Кобылихой, потому что трое из семи дочерей Сюргюндю последовали за тобой и с тех пор сопровождают тебя повсюду, где ты появляешься. Я научился пользоваться волшебными вещами, которые ты оставила в своей юрте: зеркальцем, колпаком, накидкой, метелкой из перьев, барабаном и, конечно, табаком. Поначалу тыкался вслепую, наугад, но постепенно дело пошло на лад. Пагмаджав, я разобрался, я выучил нужные слова и жесты, они впитываются быстро, если человек предназначен для них, его что-то направляет и поддерживает, даже помимо его воли. И теперь, хотя многое для меня еще остается тайной за семью печатями, именно я замещаю тебя — жаль, что у меня не было возможности пообщаться с моим дедушкой, Баджуурнасамбуком: если бы он был жив, он посвятил бы меня в тайны иных миров».

Вне всякого сомнения, было уже утро. Шамлаян не стал сразу открывать глаза, опасаясь, что может оказаться в каком-нибудь страшном месте. Каждое погружение было серьезным испытанием для него, новичка в искусстве путешествий по внутренним мирам. Он уже без труда мог пообщаться с Пагмаджав или Сюргюндю, или тетей Гю, когда ему это было нужно, без труда мог проникнуть в чужие сны, без колебаний изменял свою внешность или подстраивался под характер спящего, чтобы лучше вписаться в чужие видения, однако первый взгляд на место, в которое его занесло, каждый раз требовал сделать усилие над собой: Шамлаян до сих пор не мог позабыть свое ужасающее пробуждение у Сюргюндю.

Он не был к этому готов, не знал, что его ждет и где вообще он очутился, открыл глаза и увидел серое однообразное пространство, что-то вроде безжизненной песчаной пустоши, которую подметал холодный ветер. Перед ним стояли Пагмаджав со своими тремя кобылицами, большой серый волк и очень старая женщина, худая, как щепка, — он сразу понял, что это Сюргюндю. Он был рад увидеть Пагмаджав, но она его как будто даже не заметила. А вот волчара подошел к нему и долго с интересом обнюхивал. Шамлаян при этом затрясся от страха.

«Да, я дрожал, как презренный трус, и мне не стыдно признаться в этом».

«Так значит, ты напугался, сопляк? Теперь ты не такой нахальный, как раньше, а? А я тебе говорила…»

«Ну да, мне страшно, толстуха. Поставь себя на мое место».

«Каково там, на твоем месте, мне хорошо известно. Я рада за тебя: скоро ты узнаешь, что такое испугаться по-настоящему».

Конечно, весь это диалог велся немо, с их губ не слетело ни слова.

Затем волк вернулся к обеим женщинам — причем, я заметил, равнодушной, небрежной походкой. Сюргюндю и Пагмаджав долго смотрели друг на друга. Я же присел на корточки над холодной серой землей, под таким же серым и холодным небом. Не было сил ни подняться, ни даже пошевелиться. Я не знал, что мне делать.

— Ты многое выучил самостоятельно, Шамлаян-Сопляк, и за очень короткое время, — сказала, наконец, Сюргюндю. — Да, многое. Но ты ведь способный. К тому же, твой дед Баджуурнасамбук был из наших.

Пагмаджав согласно кивнула. Что она, дуреха, может об этом знать? Она ведь никогда его не видела.

«Заткнись, червяк, и слушай».

— Я хорошо знала его, Баджуурнасамбука, — подхватила старуха. — И ты, Пагмаджав, тоже — вспоминаешь? Да уж, давненько мы его не видели…

Пагмаджав улыбнулась и хмыкнула. Ее пухлые щеки вздрогнули. Мне это было не понятно.

— Короче говоря, — продолжила Сюргюндю, — ты молод и талантлив, ты уже многое умеешь, способен даже навестить тетю Гю, когда она тебя не звала… Кстати, это — она повернулась к Пагмаджав, — выглядело довольно забавно, что ни говори. Бедняжка Гю немного растерялась… Хорошо, всё это достойно уважения, учитывая твой возраст. Но вот сам подумай, достаточно ли этого, чтобы претендовать на нечто большее?

Я ни на что особо и не рассчитывал, но не осмелился сказать ей об этом.

— Как это? — вдруг рявкнула Сюргюндю, от внимания которой ничего не могло укрыться. — Ты сам сказал Пагмаджав что-то подобное. Не играй с такими вещами, сопляк!

Волчара сделал шаг ко мне и зарычал, показывая при этом зубы.

— Да, это правда, — торопливо признал я, — это правда, я хотел стать таким, как Пагмаджав, я это сказал. Но…

— Что «но»?

— Вы уж простите… Но… Я думал, что это…

Я колебался. Мне казалось, что лучше про это не говорить.

— Продолжай!

Волосы обеих женщин и гривы трех кобылиц колыхались на ветру. Все, включая большого серого волка, неподвижно уставились на меня.

— Я подумал, что это… уже произошло, — выговорил я вполголоса. Сюргюндю нахмурила брови.

— Что произошло?

Я сглотнул слюну.

— Ну… мне показалось, что… я уже стал таким, как Пагмаджав. Что дело как бы в шляпе.

Мои слова потонули в оглушительной тишине.

— Ну и ну… — произнесла Сюргюндю спустя какое-то время.

Лицо Пагмаджав осталось совершенно неподвижным. Шматок сурочьего сала.

— Ну надо же… — снова запнулась Сюргюндю.

Похоже, она не могла подыскать нужных слов. Но я постарался подумать об этом не слитком громко: ей такая мысль, наверняка, не понравилась бы.

— Ладно, — сказала она наконец, причем голос прозвучал как будто удрученно. — Барюк, можешь приступать.

Я даже не успел сообразить, что должно произойти, как волк с ужасающим воем бросился на меня и своей невероятно широко разинутой пастью ухватил за лицо. Упав на спину, я почувствовал, что он рвет меня на части, и тогда всё во мне и вокруг меня смешалось. Я пытался, как мог, кричать, я вопил от страха и от боли, наложил при этом в штаны, я плакал, немо прося прощения у Сюргюндю, она же спокойно отвечала, что она тут ни при чем и что я в любом случае должен был через это пройти. Я чувствовал, как мои органы разрываются, мышцы отделяются от костей, кожа рвется на длинные окровавленные лоскуты, и всё это на фоне звуков как из преисподней — глухого рыка чудовища, с жадностью пожирающего меня. Волк вцепился в руку, мощно рванул на себя и с противным чавкающим звуком оторвал от туловища, а я не мог даже потерять сознание. Потом он стал жевать, он жевал меня, разгрыз мою руку на три части и каждый мой палец на три фаланги, а я, онемев от ужаса и непонимания, должен был слушать, как они хрустят в его пасти. Затем он проделал то же самое со второй рукой. Потом вырвал мне ноги — не сразу, после нескольких попыток, крутя своей большой головой слева направо и не переставая при этом рычать, он грыз и грыз меня — бедренные кости, большие берцовые, коленные чашечки, малые берцовые, лодыжки, предплюсны и плюсны. Кровь била ключом и пузырилась, капли долетали до Сюргюндю, что вынудило ее немного отступить назад, до Пагмаджав — она не двинулась с места, спокойно позволив испачкать себя, и до кобылиц, отводящих глаза в сторону. С красной меховой шубы Барюка, на которой лишь местами просвечивал ее прежний серый цвет, свисали розоватые клочья мяса — моего мяса. Он продолжал свой пир, кромсая мне бока, потом отделяя друг от друга ребра, я же с ужасом наблюдал за происходящим. Им двигал неутолимый жор — безумный, но в то же время казавшийся маниакально педантичным и запрограммированным. Он с ритмичным хрустом крошил кости одну за другой, словно наслаждаясь созвучиями чудовищной музыки. Пиршество, сопровождаемое отвратительным волчьим похрюкиванием, иногда прерывавшимся короткими вздохами наслаждения, за которыми следовали жуткие звуки сосания, чавканья, треска рвущихся мягких тканей и лопающихся костей, длилось бесконечно долго, и в какой-то момент я потерял сознание, провалился в бездонную черную дыру, где уже не мог ничего ни увидеть, ни вспомнить. Этот полет вслепую продолжался, возможно, столетиями. Потом стало немного светлее, и я понял, что я разрублен и раздроблен на сотни кусочков, валяющихся по земле. Вокруг снова висела тишина, густая и враждебная. — похожая всегда витает над местами побоищ и резни. Слышался лишь посвист ветра вокруг нас. Всё вокруг было залито моей кровью, хоть немного оросившей эту бескрайнюю серую землю. Волк уже отошел от меня — вернее, от обрывков меня — и сидел теперь рядом с Сюргюндю, облизывая окровавленную морду. Я увидел, как Пагмаджав и Сюргюндю приблизились ко мне — или, точнее, к кусочкам меня — и начали считать их, ничуть не выказывая ни удивления, ни отвращения. Эти подсчеты, показалось мне, длились даже дольше, чем мое расчленение. Впрочем, время для меня уже ничего не значило. Я, без сомнения, был немного мертв. Да, я умер: надо полагать, я был мертв, потому что меня там по-настоящему уже не было. Вплоть до момента, когда у Сюргюндю вырвался, насколько я мог понять, торжествующий крик:

— Вот она!

И я увидел, что она держит в своей красной от моей крови руке малюсенькую заостренную косточку. Перед обеими женщинами высились две почти конические груды моих костей. Да, то, что прежде было мной, теперь лежало двумя аккуратными кучами перед Пагмаджав и Сюргюндю. Женщины старательно перебрали мои кости одну за другой и выбрали вот эту.

— Лишняя кость, — сказала Сюргюндю, беззубо улыбаясь. — Шамлаян, это чудесно, малыш, у тебя есть сверхкомплектная косточка. Ты была права, доченька, — повернулась она к Пагмаджав.

Сюргюндю положила окровавленную косточку себе в рот и зажала ее между деснами.

— А фефей шмотйи на меня фнимафейно, Шамъяян.

И она стала стремительно разрастаться, пока не закрыла собой небо, потом, словно кусок ткани, развернувшийся на ветру, она покрыла своим огромным и неожиданно плоским телом серый мир, в котором находились все мы втроем плюс волчара и три кобылицы, и окутала разрозненные кусочки моего тела пушистым коконом, под защитой которого обрывки меня собрались в клубочек и я постепенно восстановил свою форму, а затем утонул в чем-то вроде первичного сна, успев услышать очень нежный голос, нашептывающий, что я, наконец, прошел, прошел испытание.

Интермедия,

где в чисто анекдотической манере показываются истоки и причины головной боли Чэня-Костлявого

Походный столик посреди покрытого общипанной травой плоскогорья. Вокруг столика сидит Квартет: два монгола — один низенький и плечистый, с румяным лицом и прямым твердым взглядом, второй чуть повыше и верткий, как белка, с усиками и густой короткой шевелюрой; худой высокий китаец с очень длинными руками и головой грызуна; и небритый француз со всклокоченными волосами, среднее звено между китайцем и монголами как по росту, так и по языкам, которыми они владеют. На столе — четыре оранжевых пластиковых тарелки, такие же вилки и ложки, четыре стаканчика, в тарелках лапша, присыпанная сушеным мясом — наверняка, бараниной, пакетики чая, шоколад, вода, соль, огурчики и две пол-литровые бутылки водки. «Если захочется добавить, в запасе еще есть», — заверил Самбуу. Они уже второй раз ужинают вчетвером. Позади каменистого холма заходит солнце. Вокруг царит тишина.

Ванлинь (разливая водку в четыре стаканчика и обращаясь к Дохбаару): Сколько нам осталось километров? (Ко всем троим, вознося чарку.) Ну, будем. Выпьем по-русски! (К Розарио, с улыбкой.) Я ведь недавно побывал на берегах Байкала, так что… (Ко всем.) Ваше здоровье!

Все чокаются, выпивают до дна, щелкают языком о нёбо, хрустят огурцом.

Дохбаар (повернувшись с недоуменным лицом, вскинув брови, к Самбуу): Что он говорит?

Самбуу (с таким же выражением лица к Розарио): Что это он сказал?

Розарио (к Самбуу): Он спрашивает, сколько нам километров осталось проехать.

Самбуу (к Дохбаару): Хочет узнать число оставшихся километров.

Дохбаар (потупив взгляд и проверяя пальцами остроту своего ножа): Откуда ж мне знать, да и какая, в общем, разница. Триста или четыреста. (Пожимает плечами) Пятьсот. Примерно три дня осталось.

Ванлинь снова наливает всем водки. Тост за здоровье каждого. Поднимают чарки, пьют до дна, цокают языком, хрустят огурцом.

Самбуу (обращаясь к Розарио): Где-то четыреста или пятьсот.

Розарио (к Ванлиню): Примерно четыреста или пятьсот.

Ванлинь (с округлившимися глазами): Вот это да! (К Дохбаару.) И сколько времени это, по-вашему, займет?

Дохбаар (к Самбуу, скривив лицо): Чего ему еще?

Самбуу (к Розарио): Что он говорит?

Розарио (к Самбуу): Спрашивает, сколько времени это займет.

Ванлинь (наполняя стаканчики): Подождите, подождите! Пора выпить за здоровье.

Все поднимают чарки, осушают их, причмокивают, хрумкают огурчики.

Ванлинь (наклонившись к Розарио, вполголоса): Характер у нашего водилы, похоже, не из легких.

Розарио (улыбнувшись): Гм.

Ванлинь: Вы читали сестер Бронте?

Розарио: Как вы сказали?

Самбуу (поставив стаканчик на стол, к Дохбаару): Сколько это по времени?

Дохбаар (поставив стаканчик, к Самбуу): Ты о чем?

Самбуу: Он хочет знать, сколько дорога займет у нас времени. Ты мог бы вести себя любезнее. Парень ведь вежливо спрашивает, без всяких претензий.

Ванлинь: Например, «Грозовой перевал» вы читали?

Розарио: Так вы об этом… Да, уже давно.

Ванлинь: Я так и думал. Моя сестра очень любит английскую литературу: сестер Бронте, Джейн Остин, Диккенса, Томаса Харди и так далее. Сам-то я тех авторов не читал. А сестра говорит, это лучшая литература всех времен.

Дохбаар (склонившись к Самбуу, с едва сдерживаемым раздражением в голосе): Я же только что сказал тебе, сколько времени: примерно, три дня. Нужно без конца повторять? Было сказано еще перед отъездом: в пути будем пять дней. Пять.

Самбуу: Хорошо, хорошо, не кипятись.

Розарио: Знаете, могу согласиться с вашей сестрой — книги чудесные. Было время, я только этих авторов и читал. Но считать их непревзойденной вершиной мировой литературы… Ну не знаю, трудно сказать. Есть ведь еще, например, русские…

Дохбаар: Не четыре и не шесть: пять. Мы выехали позавчера. В школу я не ходил, но считать-то умею: два дня прошло — значит, осталось три. Нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять это?

Самбуу: Да ладно тебе, не преувеличивай. Он просто хочет знать точно, и это его право.

Ванлинь: Тех-то я немного читал. И французов тоже.

Розарио: Тогда вам, конечно, следует почитать и англичан.

Дохбаар: И потом, я не вижу смысла в таких вопросах. Это как в прошлый раз, я тогда вез итальянцев. Они хотели всё знать: и сколько времени, и сколько километров, и где мы будем проезжать, и почему здесь, а не там… До них никак не доходило, что не всё можно предусмотреть.

Ванлинь: Да, и сестра мне говорила, что нужно читать книги, чтобы лучше писать самому. (Усмехнувшись.) Хотя разве ж она знает, как я пишу, если никогда меня не читала…

Дохбаар (себе под нос): Ну да, три дня, вот так. Если обойдется без аварии. И если не лопнет шина, а потом не лопнет запаска.

Розарио: Ах, так вы пишете?

Ванлинь: Да, романы и рассказы. Вот и сейчас работаю над некоторыми. (Снова наполняет стаканчики и кивает в сторону Дохбаара.) Но скажите на милость, почему он так долго не может ответить?

Чарки чокаются и осушаются, языки цокают, огурцы хрустят. Все обмениваются улыбками, алкоголь ведь всегда служил сближению людей и народов.

Розарио (опуская стаканчик на стол): И о чем те истории, что вы пишете?

Ванлинь: По-разному. Часто я пишу несколько текстов параллельно. Сейчас четыре сразу. В одном из них, к примеру, рассказывается о частном сыщике, китайце по имени Зорро.

Розарио (недоверчиво): Зорро?

Ванлинь: Да. По-китайски Цзо Ло. Это прозвище. История борца за справедливость, заступника обездоленных. Многие считают его героем: он вызволяет молодых женщин, проданных собственными родителями.

Розарио: Вот оно что.

Дохбаар (продолжая ворчать): И если мы не завязнем где-нибудь в трясине.

Ванлинь: А в другой истории действие происходит в пустыне. Там два персонажа разыскивают третьего.

Розарио: Гм… Китаец и француз?

Ванлинь (удивленно): Нет… Два американца — мужчина и женщина. Почему вы спросили?

Дохбаар (по-прежнему ворчливо): Или если нас кто-нибудь не убьет этой ночью.

Самбуу: Ладно тебе выдумывать, Дохбаар.

Розарио: Просто так. (К Самбуу.) Его что-то разгневало?

Самбуу: Нет-нет, просто он немного устал. Обычное дело, сами знаете, человек после рабочего дня… Вы обращали внимание на колею, следы шин, по которым он едет? Это сжатая запись всех промелькнувших мгновений. К тому же, это физически очень тяжелая работа. Неповоротливая машина, рыхлая земля…

Розарио: Это я понимаю. А что сказал он?

Самбуу: Еще три дня, как и договаривались.

Ванлинь (наполняя стаканы): Что происходит? У шофера разгневанный вид.

Розарио: Нет, он просто устал.

Ванлинь (ко всем): Ваше здоровье!

Они чокаются, опрокидывают чарки и, крякнув, вгрызаются в огурцы.

Ванлинь (к Розарио): Итак, сколько еще осталось по времени?

Розарио: Он говорит, три дня.

Ванлинь: Еще три дня… Гм. Подождите-ка. (Он поднимается, идет искать свой рюкзак, достает оттуда дорожную карту и снова усаживается за стол. Обращается к Дохбаару.) А по какому маршруту? Вы могли бы показать на этой карте? Хотя бы приблизительно.

Дохбаар (растерянно смотрит на Самбуу): Это невероятно! Чего ему опять надо?

Вот так, посреди степи, на закате и потом под луной, в величественной тишине безлюдных просторов было сказано множество пустых и бессмысленных слов, приправленных водкой и маринованными огурчиками: Квартет опустошил сначала две бутылки, стоявших на столе, затем еще три, которые Дохбаар, немного пошатываясь, принес из джипа вскоре после полуночи. Небесный свод искрился крупными звездами, и бесконечность степи, которая угадывалась в темноте, вдыхалась с воздухом и проникала в самую глубину души, наполняла каждого чувствами эпического размаха, приливом жизненных сил, желанием погнаться за отступающей линией горизонта хоть до неведомого края земли, сколько уж хватит сил.

Около двух часов пополуночи, когда все четверо уже прикончили водку и заполировали ее кто одной, кто двумя бутылками пива, Дохбаар пошел спать, но перед этим дружески хлопнул Ванлиня по плечу:

— Хороший ты парень. Немного достал меня, но человек ты, если разобраться, хороший.

Самбуу не счел нужным перевести его слова для Розарио, тем более, что тот об этом и не просил, а сам Ванлинь к тому времени уже успел уснуть — сидя, уронив голову на свою худую грудь. Розарио молча курил с затуманенным взором, созерцая почти полную луну, время от времени обмениваясь неясными замечаниями по поводу международной политики с Самбуу, который отвечал ровным голосом, без возражений, — невозмутимый, словно скала, становившаяся все более грузной и молчаливой по мере того, как пиво и водка прокладывали себе путь в его внутренностях, кровеносных сосудах, нейронах. Вскоре все трое тоже отправились на боковую, при этом Розарио поддерживал Ванлиня, которого пошатывало и подташнивало, а по лицу было понятно, что его, к тому же, мучает головная боль.

Вторая интермедия,

представляющая вкратце биографические сведения о каждом из участников Квартета

У разношерстной команды из четырех человек, именуемой здесь Квартетом, статистически было крайне мало шансов собраться вместе, но благодаря стечению обстоятельств эти четверо всё же встретились.

Шииревсамбуу Унурджагал, или попросту Самбуу, невысокий коренастый мужчина лет тридцати, родился в столице Монголии. Его отцом был степной кочевник из восточной части страны, из окрестностей Баруун-Урта[51], матерью — бурятка из СССР, с берегов Байкала, если точнее — из поселка Нарт-Харлун неподалеку от горы Улан-Чуулут-уул[52]. Родители познакомились в Улан-Баторе на фестивале Наадам в июле 1965 года: его отец Хурга и дедушка по матери Джаргал оба были владельцами скаковых лошадей, которых они усердно готовили к праздничным состязаниям. Не выиграл ни тот, пи другой, но во время нескольких заездов они держались рядом друг с другом, потом часто встречались посреди шума веселящейся многоцветной толпы, наблюдающей за соревнованиями борцов и стрелков из лука, награждением победителей, танцами. Нужно сказать, что Хурга старался не терять из виду Джаргала после того, как заметил, что его сопровождает скромная улыбчивая девушка — очевидно, его дочь. Что касается Джаргала — он был не настолько глуп, чтобы не сообразить, что все эти якобы случайные встречи в толпе повторяются слишком уж часто, однако он очень быстро проникся симпатией к этому сухопарому энергичному юноше, пусть невысокого роста, но с глубоко порядочным лицом, явно большому труженику и, кроме того, хорошему наезднику. Спустя два года сыграли свадьбу. Молодожены переехали жить в столицу, где Хурга, не желавший вечно вести кочевую жизнь, к которой привык с детства, нашел себе работу грузчиком. Самбуу родился через три года и стал вторым ребенком в семье, а всего их было четыре. Будучи школьником, очень быстро зарекомендовал себя отличным учеником, прилежным и выдержанным, особенно легко ему давались языки (русский, немецкий и французский), а также литература. В двадцать лет он получил стипендию от правительства и уехал в Москву изучать в тамошнем университете историю, потом продолжил учебу во Франции — сначала в Лилле, где закончил магистратуру по истории, затем в Париже, где три года проучился в Sciences Ро[53]. Хурга тем временем пристрастился к бутылке, а его жена — к причитанию, но всё же позаботилась дать двум своим младшим детям как можно лучшее образование. Самбуу еще несколько лет пожил во Франции, перебиваясь случайными заработками и уезжая на три летних месяца в Монголию, где он сотрудничал с турагентствами. Когда отец умер от цирроза печени, он вернулся на родину и больше не выезжал. Познакомился с молоденькой студенткой, изучавшей социологию, они поженились. Детей у них пока что не было. Чаще всего он работал теперь на агентство, основанное одним из друзей, сопровождая в поездках франке- и русскоязычных туристов в качестве переводчика.

Дохбаар Аюшбуруу был молчаливым суровым крепышом с колючим взглядом, от человека с такой внешностью едва ли можно было ожидать любви к сентиментальным хитам американской и монгольской эстрады: заокеанские он, крутя баранку, врубал на магнитофоне, отечественные же принимался иногда распевать сам — тоже во всю глотку. Ему было около сорока лет, жил он, с женой и годовалым ребенком, в панельной «хрущобе» одного из рабочих районов Улан-Батора. В том районе прошла вся его жизнь, он и родился в трех кварталах от своего теперешнего дома. Дохбаар очень рано бросил школу: его гораздо сильнее увлекали уличные игры и разного рода механизмы, которые он отыскивал на свалках и которые ему с друзьями удавалось кое-как починить, а иногда и собрать потом из них работающие агрегаты, назначение которых, впрочем, оставалось неясным, чем прилежное изучение математики, русского языка, славной монгольской истории и еще более славной истории советских братьев, без которых Монголия оставалась бы по сию пору страдала бы под гнетом древних предрассудков и не стала бы Народной Республикой, обращенной к лучезарному будущему. Его отец был властным молчаливым мужчиной и очень сильно на него повлиял, порою не гнушаясь для этого даже ударами обутых ног по вискам. Например, он был строгим мясоедом и отказывался проглотить хотя бы кусочек овоща, через силу соглашался съесть немного лапши, риса или картошки на гарнир к своему обычному рагу из баранины, и Дохбаар заимел ту же привычку. Он был усатым, и Дохбаар тоже отпустил усы. Он работал водителем автобуса, и Дохбаар тоже стал шофером: сначала занимался при разных конторах перевозкой грузов, а потом, когда в стране стал развиваться въездной туризм и обрели популярность путешествия па внедорожниках, начал сотрудничать с турагентствами, в том числе с тем, от которого работал Самбуу. Однако в одном экипаже они оказались впервые.

Тут уже многое было сказано о Чэнь Ванлине, известном также как Чэнь-Костлявый и Чэнь-Крысиная-Мордочка, — впрочем, повествуется о нем все меньше и меньше, потому что он сам этому противится. По этой причине ограничимся здесь несколькими штрихами к портрету. Родился он в Пекине и жил там со своей сестрой Чэнь Сюэчэнь, известной также как Чэнь-Кротиха из-за ее сильной близорукости, но, вообще-то, очень красивой девушкой, в которую Ванлинь был немного влюблен — настолько, что почти не замечал других девушек, однако следует оговориться, что чувство это было размытым и неясным, платоническим, не сексуальным, в его нежной и целомудренной страсти смешивались восхищение, его общая сентиментальность и, порой, смущение перед несравненной красотой Чэнь Сюэчэнь, хотя, с точки зрения чисто сексуальных предпочтений, Ванлиня больше влекло к толстухам. Например, к той уснувшей у озера женщине из удивительного сна, имя которой он узнал в другом сне и которую увидел вживую спустя несколько недель — все такой же спящей — по соседству от юрты его кузена Амгаалана в одном из «юртавилей» Улан-Батора. К моменту, когда он отправился в путешествие по монгольским степям в компании француза и двух монголов, он, похоже, немного подрастерял свою способность, которой так гордился, управлять своими снами: комментировать сюжет сновидения и поворачивать его в нужную сторону, самовольно приближать или откладывать момент пробуждения. В его сны, создавая помехи, стали вмешиваться посторонние лица. Возвращаясь из поездки на Байкал, где он написал несколько сумбурных историй, которые, скорее всего, так и останутся незаконченными, прогуливался по берегу озера и по тайге, завел пару странных знакомств, о которых будет рассказано позже, он по пути домой заехал в Улан-Батор, а затем отклонился еще дальше к западу, составив компанию для путешествия французу, поскольку цель у них обоих оказалась, в конечном счете, одна и та же: найти паренька по имени Шамлаян, чтобы тот поделился сведениями о пропавшем друге одного из них и дал ответ за вредительские помехи в сновидениях второго. В тот день, когда Ванлинь снова увидел спящую молодую толстуху, после того, как француз отправился ночевать в свой отель, он долгое время не мог прийти в себя от удивления, потом принял приглашение Амгаалана остаться на ночь и вообще пожить в его юрте до выезда в степь, назначенного через два дня. Назавтра он попытался опять повидать ту молодую полную женщину: подкарауливал, не покажется ли кто у входа в юрту носатой старухи, а иногда, сделав вид, что ошибся дверью, без спроса заглядывал внутрь, но каждый раз убеждался, что в юрте никого нет. Тогда он попросил Амгаалана навести справки о молодой женщине у старухи, тот долго отнекивался, будучи уверенным, что такие расспросы ей не понравятся, а она всё же пусть и не вредная, но очень могущественная шаманка, и раздражать ее небезопасно, однако, в конце концов, согласился. Он отправился с визитом к тете Гю вечером — один, без Ванлиня. Спустя пару минут возвратился и объявил, что молодая женщина уже ушла. «Как это ушла, куда?» — спросил Ванлинь. «Ушла, и всё», — ответил Амгаалан. Старуха не стала ничего ему объяснять, упомянула лишь, что ее кузина вернулась на свое «действительное» (так она и сказала) место жительства, расположенное настолько далеко отсюда, что последовать за ней нет никакой возможности. Ванлиню пришлось довольствоваться таким вот туманным ответом. На этом пока что хватит о Чэне-Костлявом, третьем участнике Квартета.

Сын француженки и аргентинского дипломата, Розарио Тронбер жил в Марселе, куда за несколько лет до рождения Розарио его отец был назначен консулом. Прошло уже много лет, как его родители вернулись в Буэнос-Айрес, где они и теперь наслаждаются покоем на вилле в Адроге[54] — там у них собственный дом, утопающий в запахе жимолости и обнесенный длинной стеной из розового камня. Розарио женат, у него есть сын, а больше о его личной жизни мы здесь говорить не будем: ему бы это не понравилось. В Монголию он приехал, чтобы разыскать своего друга Эженио Трамонти, журналиста из газеты La Voix du Sud («Голос Юга»): насколько известно, именно здесь он и пропал по неизвестным причинам. Розарио поддерживает дружеские отношения и с Марьяной, гражданской женой Эженио: она, со своей стороны, продолжает добиваться принятия мер по розыску от монгольского посольства во Франции. Когда Эженио исчез, сама Марьяна была в командировке — в Канаде. Возвратившись оттуда, она не сразу обеспокоилась отсутствием Эженио, поскольку тот оставил записку, что, мол, уезжает в Монголию, хотя о деталях путешествия начти ничего не сказал. Написал только, что отправляется на поиски своего друга из России, Евгения Смоленко, о котором некая Шошана Стивенс сообщила ему, что тот пропал без вести в этой стране. Марьяна не знала лично ни Стивенс, ни Смоленко, но много слышала о них обоих от Эженио (не входя в подробности, здесь совершенно излишние, скажем, что несколько лет назад Шошана Стивенс подтолкнула Эженио съездить по важному делу в Нью-Йорк, и в ходе той наездки он познакомился с Евгением Смоленко). Объяснять, почему на поиски Евгения должен отправиться именно он, явно не самый близкий человек для того русского, Эженио не стал. Просто упомянул, что всегда очень хотел повидать эту страну и решил не упускать такой случай. В заключение добавил, что обо всем расскажет подробно, когда вернется, — предположительно, через полмесяца. Спустя неделю он оставили на автоответчике Марьяны сообщение, что приехал в Арвайхээр, это в центре страны, и отправляется дальше на запад. Марьяне поначалу и в голову не пришло волноваться, потому что Эженио уже не первый раз вот так внезапно куда-нибудь уезжал. Обещанные полмесяца прошли, но никаких вестей от него Марьяна не получила — если не считать того звонка на автоответчик, когда ее не было дома, а ведь у Эженио была привычка регулярно писать ей, где бы он ни находился, даже если — что она вполне допускала — почтовые отделения в монгольских степях расположены не на каждом шагу. Уезжая, Эженио также оставил или, скорее, забыл (поскольку адресата он не обозначил) бумажку с тремя торопливо записанными именами: «Евгений Смоленко», «Шошана Стивенс» и еще чье-то, похоже, монгольское имя, которого Марьяна никогда раньше не слышала, — «Амгаалан Отгонбаят». Рядом с этим третьим именем стояла стрелка, соединяющая его с именем Шошаны Стивенс, и было написано слово «Улан-Батор».

Марк де Шуази-Легран, владелец и редактор газеты, в которой работал Эженио, поведал ей, что, действительно, поручил ему съездить в Монголию и написать серию статей об этой стране, но это лишь идя навстречу его собственной просьбе, «внезапной и настойчивой», — уточнил Шуази-Легран, никаких подробностей ему известно не было — добавил только, что Эженио на вид был очень воодушевлен предстоявшим путешествием, больше всего это и удивило Шуази-Леграна: «Ведь это редкость при его-то темпераменте, согласны?» — и она с ним согласилась. Марьяна, совершенно растерянная, навестила Розарио и изложила ему суть дела. Как раз за несколько дней до этого Розарио ушел в отпуск, причем надолго, поэтому тут же решил сам поехать в Монголию на поиски друга, даже не имея никаких зацепок, кроме клочка бумаги с тремя едва разборчиво записанными именами. Марьяна, тем временем, старалась разузнать что-нибудь еще о судьбе Эженио, оставаясь во Франции и ожидая известий от него самого или от посольства. Чтобы завершить беглый портрет последнего участника Квартета, необходимо добавить, что, как и его друг Эженио, Розарио Тронбер — писатель. Автор, среди прочего, эссе о поэзии Норвича Рестингейла[55] — недавно, кстати, тоже пропавшего без вести, и двух нуаровых[56]романов, которые он выпустил под чужим именем: «Скрытая сторона мусоропровода» и «Перед падением в пропасть».

Шамлаян 2

Шамлаян, а за ним Бауаа задают вопросы

Шамлаян проснулся и хрюкнул. Некоторое время полежал, по своей повой привычке, вздрагивая от страха. Наконец, открыл глаза, пропуская в себя бледный отсвет зари. Узнал свою кровать, потолок родной юрты и тихое похрапывание Бауаа по другую сторону угасшей печки. Судя по звукам, которые он мог различить (блеяние, торопливый топот маленьких копыт, пыхтение, хриплую брань Уушум), его мать уже вышла наружу и занималась козами.

По утрам он не осмеливался открывать глаза сразу же, опасаясь увидеть себя сидящим посреди серой, продуваемой ветром степи, а перед собой — двух женщин, трех кобылиц и волка, готового его разорвать. Он, впрочем, виделся с ними и позже — и с Сюргюндю, и с Пагмаджав, они обучили его очень многим вещам за очень короткое время: несколько педель он прожил у Сюргюндю, которая приказала ему соорудить малюсенькую хижину из тростника неподалеку от ее собственной, на дне черной пропасти, и еще несколько недель — у Пагмаджав, приютившей его в своей избушке на краю дремучего леса.

«Пагмаджав, Пагмаджав, — спрашивал он ее иногда, — как могло получиться, что меня вот разорвали в клочья, покрошили в кровавую груду костей и мяса, сложили в пирамидку на равнодушной траве смердящие кровью органы, а мое тело чувствует себя теперь как ни в чем не бывало?»

На это Пагмаджав-Двухсотлитровая отвечала: «Твое тело, конечно же, помнит о том расчленении, и твой дух о нем помнит, конечно, и все те духи, которых ты впускаешь в себя, помнят. Просто ты в этом всем еще не очень-то разбираешься, потому что всему свое время».

У Сюргюндю он спрашивал иначе: «Сюргюндю, Сюргюндю, то кромсание моего тела было ведь испытанием, я прошел, прочувствовал его без всяких поблажек — делает ли это меня равным Пагмаджав? Когда я сам стану таким, которого слушают все?».

И Сюргюндю отвечала: «Тут два вопроса, дитя мое, и оба лишние. Превращение доберется до каждого из нас, потерпи немного, время еще есть».

«Ну какое еще превращение, — вопрошал Шамлаян, — ничего ведь не меняется: твой волк — все такой же волк, а ты мудрейшая из мудрых на всей обратной стороне света и всегда была такой, ну а Пагмаджав, она хоть и шаманка, в то же время — просто дура толстая, она вечно обзывается».

Сюргюндю при таких словах отрывалась от своих дел — нанизывания куриных косточек на многоцветный шнурок, варки зелья из цветков и кореньев, беззвучного чтения надписей в воздухе, в которые складываются виражи майских жуков, или неторопливого переваривания всех прожитых дней, меняла голос на тот, которым говорит Ху Линьбяо, и отвечала: «Можешь ли ты, сынок, помешать фазану превратиться в морского моллюска с замысловатой пестрой раковиной, а воробью — в простую устрицу? Подземные насекомые отращивают себе крылья, личинка стрекозы вылезает из пруда, где жила многие годы, и уносится в небо, и даже улитки умеют летать — прицепившись к перьям у птиц. Крыса превращается в ворону, увядшая травинка становится светлячком, из черепахи получается тигр, а из змеи — дракон. Все эти факты свидетельствуют, что те, кто утверждает, будто всякое существо, которому дарована жизнь, навсегда заключено в одну и ту же форму, — заблуждаются[57]».

«Но я же не устрица, — возражал Шамлаян, — не черепаха, не воробей и не фазан».

Ху Линьбяо, беззубо улыбаясь, отвечал: «Если ты думаешь, что человек решительно отличается от других живых тварей, позволь напомнить тебе случай с Ню Айем, которому случилось заболеть и спустя неделю стать тигром, или с женщиной из Чу, превратившейся, купаясь в реке, в черепаху».

«Но мое превращение длится слишком уж долго», — ворчал Шамлаян, и тогда Ху Линьбяо — а может быть, Сюргюндю или Баба Яга, или Баубо, или Шошана, или же Кощей Бессмертный — говорил ему:

«А куда ты торопишься, Шамлаян-Сопляк? Взгляни на меня и ты все поймешь сам. А если тебе этого недостаточно — знай же, что макаки ждут по восемьсот лет, чтобы превратиться в гиббонов, а они, в свою очередь, лишь спустя пятьсот лет становятся орангутангами, живущими по тысяче лет. Знай, что жизнь в форме любой птицы длится от одной до десяти тысяч лет, и только после этого срока, не раньше, на птичьей голове появляется человеческое лицо. Тигры, олени и зайцы живут тысячи лет, причем в возрасте пятисот лет тела у них становятся совершенно белого цвета, и те из них, кто проживет белым еще пятьсот лет, сможет стать человеком. Что касается волков и лис — они могут жить по восемьсот лет. По прошествии пятисот они обретают способность превращаться в людей — мне и самому кое-что известно на этот счет[58]. А теперь отвяжись: у меня много дел». И никогда Шамлаян не мог добиться других ответов на вопросы о своем самоощущении, о последствиях мучительного расчленения и о признании его избранности.

Он приподнялся и сел на постели. Оба последних путешествия закончились одновременно, заняли они две ночи кряду, точнее — самые тихие ночные часы, когда вся семья спала. Ни матери, ни — по еще более весомой причине — отцу он даже не стал заикаться о своей мечте и прирожденной способности стать шаманом. «В курсе ли Бауаа? Да, Бауаа, конечно, кое о чем догадывается, однако он еще совсем маленький, хохочет по любому поводу и замечает он лишь то, что ему интересно. Не исключено, что дядя Омсум что-то подозревает: с недавнего времени он стал, мне кажется, слишком уж пристально поглядывать на меня».

Так вот он думал себе и думал, а потом передумал и решил начать день заново.

«Нет, тут пока что никого из них. Я один и я жду».

Я приподнялся и сел на постели. Сразу же, как это часто со мной бывает, вспомнился волк Барюк, прыгающий на меня и рвущий мое тело на части, потом — маленькая хижина, которую я воздвиг рядом с жилищем Сюргюндю, на дне пропасти, к которой меня привели четыре кобылицы — дочери Сюргюндю, затем я подумал еще об одной хижине — той, где, на краю дремучего леса, живет Пагмаджав, меня туда привели четыре другие кобылицы, тоже дочери Сюргюндю, видевшие, как волк разгрызает мои суставы, я снова подумал о всех тех навыках, которыми обе шаманки поделились со мной, — Пагмаджав при этом ворчала и ни разу не улыбнулась, разве что когда спала, Сюргюндю же внешне выглядела даже более суровой — с ее-то костяными руками, костяными ногами и костяным лицом, однако говорила она со мной довольно мягко, под конец даже нежно, хотя в целом находиться в ее домишке за изгородью из костей и черепов — причем, сама эта избушка иногда привставала на огромных куриных лапах, чтобы прогуляться по окрестностям, заросшим высокими травами, — было все же страшновато, и когда я воскресил все это в своей памяти — заметил, что дыхание Бауаа стало звучать по-другому, и почувствовал его взгляд на себе. Я повернул голову и увидел, что он, укутавшись в одеяло, с озабоченным видом разглядывает меня. Тихим голосом он произнес:

— Ты много разговаривал этой ночью, большой брат.

Никогда он так еще меня не называл. Я вопросительно приподнял подбородок.

— С чего это ты назвал меня «большим братом», Бауаа?

— Потому что ты меня пугаешь. Этой ночью ты говорил о множестве странных вещей.

— Больше никто этого не слышал?

— Думаю, никто. Родители храпели.

— И о чем же я говорил, Бауаа?

— Сначала о Пагмаджав-Толстухе, которая поехала в город и все никак не вернется. Ты повторял ее имя и еще одно, его раньше упоминала Пагмаджав — кажется, Сюргюндю. Это кто?

Я отрицательно качнул головой.

— А когда ты говорил о Пагмаджав, — продолжил Бауаа, — из твоего рта я слышал и ее собственный голос. И этим голосом ты сказал — или это она сказала твоим ртом — что теперь ты займешь ее место среди нас. А потом ты вернул голос себе, но принялся говорить на языке, которого я не понимаю. Тогда-то я и напугался, очень. А после того ты стал говорить нормально, хотя и при этом произносил имена, которых я не знаю. Вот поэтому я и назвал тебя «большим братом». А куда девалась Пагмаджав?

Никогда еще Бауаа не говорил со мной таким тоном и не задавал столько вопросов сразу.

— С ней случилось то, что она же сама и предсказывала, Бауаа, — ответил я тихо, — и над чем мы с тобой насмехались, — особенно, я. Она стала королевой обратной стороны света. Но скажи мне, о чем я еще говорил?

— О какой-то хижине из тростника, в которой ты живешь на дне какой-то пропасти, упоминал и свою раскладушку в избушке Пагмаджав на краю непроходимого леса, говорил о пустыне и о пещере, в глубине которой кто-то сидит, а еще о влагалище яка дяди Омсума.

Пока Бауаа пересказывал все это, я встал и налил воды в кастрюлю, чтобы приготовить чай. Бауаа оставался лежать, кутаясь в одеяло, из-под которого высовывалось лишь его идеально круглое личико, внимательно изучающее меня. Я тут же рассмеялся.

— О влагалище яка дяди Омсума? Да ладно тебе, ты же прекрасно знаешь, что это бык.

— Я-то, конечно, знаю, но ты сам так сказал. А вообще, мне показалось, ты говорил все это кому-то невидимому, но слушающему тебя. Ты очень напугал меня, большой брат.

На некоторое время установилась тишина, нарушаемая лишь топотом коз снаружи и бульканьем воды, вскипевшей на печке.

— Шамлаян, — позвал Бауаа.

— Что?

Он немного поколебался.

— Это… правда?

— Ты о чем, Бауаа? Договаривай.

— Это правда, что ты заменишь Пагмаджав?

Чэнь Ванлинь 2

Чэнь-Костлявый выводит на сцену новых персонажей

Автомобиль дрожал, раскачивался, иногда подпрыгивал на ходу, и Чэнь-Костлявый, склонившись над маленьким блокнотом с синей обложкой, упражнялся в фехтовании шариковой ручкой, время от времени поднимая нос, чтобы взглянуть на проплывающий за стеклом монотонный пейзаж в зеленых тонах.

«Нет, — поправил он себя, — чтобы взглянуть сквозь монотонный пейзаж в зеленых тонах».

«Нет: чтобы взглянуть поверх проплывающего пейзажа», — снова поправился он, потому что, по правде говоря, смотрел он невидящим взором, с головой погрузившись в кладезь бурлящего воображения, и не смог бы отличить серого журавля от лошади Пржевальского, если бы ему случилось увидеть их рядом. Или, скажем, серого журавля от бочки кумыса. Или от самки яка. Или от мальчишки в грязных штанах, потной футболке и с прутиком в руке — такого, как тот, что минуту назад, стоя на краю колеи, отсалютовал их машине, равнодушно проехавшей мимо: Чэнь-Костлявый, блуждающий в дебрях своей фантазии, совершенно его не заметил.

Короткие остановки, которые Дохбаар делал иногда среди юрт знакомых кочевников, чтобы разузнать новости о чьем-нибудь племяннике, уехавшем в город, о кобыле, которая ожеребилась в прошлом месяце или о расхворавшейся бабушке и чтобы передать им городские лакомства, табак, кассеты с американской музыкой, консервные и кухонные ножи, открывалки для бутылок, конфеты, водку и всякие другие припасы, которые ему заказали при случае привезти, когда он наведывался в эти края в предыдущий раз, лишь слегка отвлекали внимание Чэня. Человек он был вежливый и поэтому тоже заходил вместе со всеми и юрту, перешагивая порог правой ногой, как того требует местный обычай, и ни в коем случае не топчась на нем: это, как ему подсказали, означало бы намерение подчинить или даже погубить хозяина юрты, имеете с остальными усаживался на одну из кроватей или на табурет, молча выслушивал фразы, которыми обменивались члены семьи, Дохбаар и Самбуу, причем этот последний даже не удосуживался переводить их французу, а ведь тот мог бы, в свою очередь, пересказать их ему, и так же, как остальные, принимал правой рукой, тоже следуя обычаю, протянутую ему пиалу с кобыльим молоком и, пригубив, передавал ее соседу, угощался, зачерпывая пальцами — опять же, правой руки, — кусочками сушеного творога, слегка прогорклого на вкус, и урюмом[59] — пенками овечьего молока. Впрочем, нужно сказать, всё это было для него не слишком интересно. По большому счету, его мысли были прикованы к толстой шаманке, которую ему пока что случалось видеть только спящей, к мальчишке, прозванному Сопляком, и к сочинению коротких, но связанных между собой историй, в которых фигурировали оба этих персонажа. Героями тех историй иногда выступали также француз и оба монгола, а еще Сюэчэнь и он сам, в них вплетались отрывки некоторых его снов, а будучи как-никак сочинителем, он приплетал к ним и сны, которых сам не видел, вставлял случаи из жизни, которые сам не пережил, добавлял россказни, которые никто ему не рассказывал, и многие из них не имели никакого отношения к пухлой монголке, сопливому мальчишке, французу и к нему самому. В данный момент, например, все его мысли были о том, как состыковать историю Пагмаджав, начатую им еще в Пекине, с приключениями хладнокровной красотки Нююрикки Эмберн, служащей в американской полиции, рослой блондинки финского происхождения, не интересующейся мужчинами, которая со своим подручным Рагнвальдом Холлингсвортом, светловолосым гигантом, чьи прадеды по материнской линии эмигрировали из Швеции в конце XIX века, отправилась в штат Юту на поиски Эзры Бембо — отшельника, уже десять с лишним лет жившего где-то в пещере среди пустынных гор. Этот Эзра Бембо время от времени навещал Мизру Самджак — молодую, но умную не по годам одинокую женщину, владелицу придорожного кафе на краю пустыни, неподалеку от шахтерского поселка Стейнкру. Случилось так, что Эзра запропал на несколько месяцев кряду, и Мизра забеспокоилась о его судьбе, а поскольку она даже не представляла, где именно находится его пещера, и не надеялась сама найти ее, то обратилась за помощью в федеральную полицию. В Пекине и потом за те немногие дни, что Ванлинь провел на Байкале, он успел написать первую часть этой истории: основное внимание там уделялось причинам отшельничества Эзры Бембо, пересказывать которые тут было бы не совсем кстати. Теперь же он занимался набросками второй части, начинавшейся с прибытия к Мизре пары рослых блондинистых полицейских с нордическими корнями в родословной. Верзила Рагнвальд был влюблен в красавицу Нююрикки, однако, хотя он и не отличался сообразительностью, по профессиональной привычке держался осторожно и всячески скрывал снедавшую его страсть к холодной блондинке, своей начальнице. Которая, в свою очередь, ни малейшим образом не показывала свой живой интерес к миниатюрной Мизре Самджак, чьи гибкие бедра и тревожный взгляд напомнили ей ее первую любовь — Мину Донахью. Но Мизра выглядела более несчастной, чем Мина: ее словно глодало изнутри беспокойство, она курила сигарету за сигаретой, хлестала кофе литрами, не забывая и про бурбон, и в первый же вечер по прибытии детективов позволила себе разоткровенничаться, виной чему были не только пары спиртного, но и необходимость хотя бы немного выплеснуть из себя опостылевшее чувство одиночества, с которым она жила вот уже многие годы, за исключением тех дней, когда, дважды в неделю, в ее кафе заезжали поужинать шахтеры или когда, гораздо реже, заходил за припасами Эзра. В простых, иногда грубоватых словах она поделилась воспоминаниями о соединявшей их животной нежности, за которой, вне всякого сомнения, крылась неловкая, безыскусная любовь: им вполне хватало недолгих свиданий, чтобы душа неделями, до следующей встречи, оставалась согретой. Хрупкая и печальная, Мизра рассказывала не спеша, хрипловатым голосом, надолго умолкая между фразами. Рагнвальд и Нююрикки были оба очень тронуты — так глубоко, что решили отказаться от своих тайных планов попытаться соблазнить: он — высокую сыщицу, которая даже не подозревала, что волнует своего помощника-увальня как женщина, она — маленькую хозяйку кафе, еще менее способную вообразить, что на нее запала эта высокая блондинка — насколько красивая, настолько же и суровая. Тем временем на окрестности опустилась светлая ночь, луна посеребрила похожие на гребешки волн отроги гор в глубине пустыни. Тишина стояла оглушающая. Мир казался более обширным, печальным и таинственным, чем выглядит обычно. Около полуночи все, выпив по последней, разошлись спать: Мизра — в свою комнату, Нююрикки — на раскладушке, установленной по такому случаю на кухне, а Рагнвальд — в машине, где у него был припасен спальный мешок на гусином пуху. Договорились поутру отправиться в пустыню на поиски Эзры.

Эта история очень нравилась Ванлиню, он рассчитывал расширить ее, вводя новых персонажей, — например, Бительджэз Грайдер, грустную девочку, способную предсказывать будущее, живущую со своей бабушкой Дидрой Вомак в лачуге неподалеку от пещеры Эзры, или Си Колласо, мексиканку индейского происхождения, изредка навещающую Эзру, чтобы снабдить его лечебными травами, или, может быть, Аластера Спрингфилда[60], решившего, совсем как Эзра, порвать с прошлой жизнью и привольно обустроиться в пустыне. Ванлинь надеялся связать эту историю с той, в которой он сам теперь принимал непосредственное участие, подчеркивая общность судьбы, вероятно, постигшей Эзру, того француза, Эженио, что разыскивает его соотечественник, а также русского, на поиски которого отправился Эженио: ведь вполне может быть, что каждого из них найдут скрючившимся где-нибудь в закоулке пещеры либо в глубине норы — как его собственного деда, Эдварда Чэня, задохнувшегося, пытаясь зарыться как можно глубже в чрево земли, выскребая грунт перед собой голыми руками. Впрочем, это пока что был всего лишь проект.

«Материал для композиции подобрался не слишком податливый, разношерстный, вот хорошо было бы дать почитать эти наброски Сюэчэнь, но ее здесь нет, она в Пекине. Можно было бы показать французу, однако он не читает по-китайски. Что ж, в таком случае, — сказал себе Чэнь-Костлявый между двумя подскоками машины, — мне следует сделать для него перевод».

История от Чэня-Костлявого I

О неисчерпаемости нор

Рагнвальд Холлингсворт проснулся и хрюкнул. Повернулся на один бок в своем спальном мешке, потом на другой, подтянул, насколько получилось, колени к груди, но согреться так и не смог. Кабину машины заливал серый отсвет предрассветного неба: краешек солнца должен был вот-вот показаться по ту сторону ветрового стекла. Рагнвальду доводилось слышать, что ночи в пустыне всегда холодные, а рассветы вообще ледяные, но на собственной шкуре он ощутил это впервые. Проклиная заевшую застежку-молнию спальника, он все же сумел высвободить одну руку, порылся в своей дорожной сумке, достал оттуда пару носок и натянул их поверх тех, в которых спал. Затем вынул из той же сумки толстый свитер, торопливо одел его и снова свернулся клубком в своем спальном мешке, словно огромный дрожащий от холода зародыш. Вскоре он почувствовал себя лучше, а спустя какое-то время — настолько хорошо, что опять уснул. И приснилось ему, что шагает он под раскаленным солнцем по пустыне, в компании лейтенанта Нююрикки Эмберн, своей белокурой начальницы с точеной фигуркой, идущей в нескольких метрах перед ним, призывно покачивая бедрами, а из одежды на ней — только стринги. Больше всего на свете Рагнвальду хотелось броситься на нее, сорвать эти стринги, пожмякать ее попку и бесцеремонно овладеть Нююрикки, однако они были там не одни: вместе с ними, за его спиной, шагал кто-то третий, причем Рагнвальд почему-то не мог даже просто обернуться, чтобы посмотреть, кто это идет за ним. Ослепительно белый солнечный свет затушевывал окружающий рельеф. В воздухе гудели мухи. А за спиной — чьи-то шаги, не позволяющие ему насладиться телом лейтенанта Эмберн с особым цинизмом в спокойной обстановке. Приложив немало усилий, сморщив черты лица, он все же заставил себя остановиться и обернуться: оказалось, за ними шел молодой китаец — высокий, худой и вспотевший, челюсти у него заметно выдавались вперед. Тот молча показал рукой куда-то на запад, где громоздились каменистые холмы. Рагнвальд, раздосадованный помехой воплощению в жизнь своих эротических планов, рассеянно взглянул на голые холмы. «И всё из-за костлявого китайчонка, у которого, к тому же, наверняка нет официального разрешения на прогулки по пустыням штата Юта». Полицейский приосанился и пронзил китайца грозным взглядом.

— У вас есть при себе документы? — спросил он хмуро, и голос прозвучал как-то странно, словно чужой.

Тот улыбнулся и что-то пролопотал по-своему.

— Говорите по-английски, — приказал он. — Если думаете, что тут в ходу ваши варварские языки — лучше вам убраться из страны.

Китаец вдруг достал из заднего кармана своих джинсов нож и стал размахивать им пред собой, не переставая при этом улыбаться и бормотать что-то невразумительное.

На этом месте Рагнвальд и проснулся, весь в поту. Солнце уже встало. Попенял себе за то, что разозлился на того высокого костлявого типа, а особенно — за то, что не осуществил далеко идущие планы касательно лейтенанта Эмберн. Кое-как выкарабкался из спального мешка, распахнул дверцу, вылез из машины, разогнул свое огромное тело, потянулся и побрел к кафе, заметив, что там кто-то мелькнул в окне, — это значило, что Нююрикки и Мизра уже проснулись. Он нашел их обеих еще более или менее растрепанными, в пижамных штанах и футболках, сидящими за столом перед чашками с кофе. Нююрикки листала дамский журнал, Мизра же молчаливо созерцала пустыню за окном.

— Можно мне присоединиться к вам? — галантно спросил он.

Обе приветливо улыбнулись и оставили вопрос без ответа. Он присел к столу, налил себе кофе, подслащивать его не стал.

— И что же вы читаете? — спросил он у Нююрикки с преувеличенным интересом.

Она протянула ему журнал:

— Вот, взгляните.

Это была статья, вышедшая из-под пера прославленного писателя Эдгардо Бергмана, посвященная книге, озаглавленной «В поисках Аластера Спрингфилда» и опубликованной несколькими неделями ранее в Нью-Йорке некоей Беатрикс Медоу-Джонс. Молодая хрупкая женщина с коротким ежиком светлых волос (к статье прилагалась ее фотография) рассказывала в этом «документальном эссе» (такой у книги подзаголовок) о своем друге Аластере Спрингфилде, который однажды, «никого не предупредив, ушел из дома и, поскитавшись некоторое время, поселился в пустыне — в районе Болдера, штат Юта…»

— Подождите-ка, — сказал Рагнвальд, — забавно: это же недалеко отсюда.

Нююрикки подтвердила кивком головы. Он продолжил читать.

«…Жил он в пещере, там же и умер, но прежде затащил в нее чей-то скелет (судя по всему, найденный в пустыне) — рядом с ним он и провел свои последние дни. Перед самым концом Аластер Спрингфилд попытался голыми руками вырыть нишу в стене: видимо, пещера показалась ему слишком просторной, поэтому-то его и нашли с окровавленными пальцами — скрючившимся в своего рода норе, которую ему удалось выкопать в самом темном закоулке пещеры: место он выбрал как можно дальше от входа. Беатрикс Медоу-Джонс в нейтральной убедительной манере, — отмечал автор статьи, — пространно рассказывает о жизни своего друга Спрингфилда, о причинах — по ее мнению, совершенно понятных, поскольку в их основе лежит эмоциональное потрясение (вызванное гибелью сестры), — его странных поступков…»

Самого Эдгардо Бергмана больше всего в этой истории заинтересовало то, что она похожа на другую, даже на несколько других, с которыми он счел нужным познакомить читателей. Как оказалось, на протяжении вот уже многих лет Бергман методично брал на учет, собирая материал для одного из будущих романов, случаи, когда люди в основном, мужчины) без видимых причин порывали с привычной жизнью и укрывались от мира в труднодоступном месте, известном только им самим, — это могла быть пещера или нора, которую они усердно углубляли до тех пор, пока к ним не приходила смерть. Общая картина напоминала прокатившуюся по планете эпидемию самозакапываний в погребальные норы, и, вопреки предположению Беатрикс Медоу-Джонс относительно ее друга Спрингфилда, не было обнаружено никаких веских причин, которые могли бы подтолкнуть десятки заразившихся к выбору для себя подобного ухода из жизни. Аластер Спрингфилд в штате Юта, Шеридан Шенн в Шотландии — под Стерлингом, Эдвард Чэнь в российском Приморье, Кристиан Гарсен во французской части Альп, Герберт Юлиус Клайнгутти в Патагонии, Чжу Мэньфэй и его брат Чжу Юнлинь в китайской провинции Юньнань, Самюэль Ришар в Юрских горах, Пьетро ди Ломбардо в итальянской Апулии, Яцунари Сесуко на севере Японии, Милдред Рен на западе Ирландии — в Коннемаре, Хрили Гампо в гонконгском округе Яу Ma Теи, Соланж Брийа в пещере посреди Центрального массива во Франции, Эженио в Монголии, Ван Жэньтао неподалеку от российско-китайской границы, Джибраил эль-Этр на юге Йемена и еще множество других — всех на протяжении буквально нескольких лет постигла одна и та же участь: их обнаружили кого в пещере, кого в погребе или в норе, все они лежали, скрючившись, в собственноручно вырытой нише, словно какие-нибудь недоношенные зверята в матке погибшей матери.

Рагнвальд шумно прикончил свой кофе.

— Странно всё это, — проворчал он, вытирая губы. — От чего они все пытались скрыться?

— Я их понимаю: искали убежища от мирской суеты, — пояснила Нююрикки.

— Гм. Но почему тогда у одного из них нет фамилии?

— Как это нет фамилии?

— Да вот в том списке пропавших у одного человека указано только имя, без фамилии, — взгляните: «Эженио в Монголии». Меня это сразу насторожило.

Нююрикки взглянула на Рагнвальда с сочувствием: «Всё-таки правда, что он немного идиот», — подумала она. Однако она была достаточно тактична, чтобы не сказать этого вслух.

— Нам-то что с того? — бросила она небрежно. Мы же не обязаны проводить расследование о пропаже ни этого Эженио, ни… как же его… — она мельком заглянула в статью, — Герберта Имярека Пупкина, ни кого-либо еще, мы разыскиваем только Эзру Бембо, о котором несколько месяцев нет никаких известий. Кстати, — продолжила она, обращаясь к Мизре, — раз уж он прожил много лет в этой пустыне, то, возможно, был знаком с тем Аластером Спрингфилдом, о котором говорится в статье, как вы считаете? Будем хотя бы надеяться, что его судьба не так печальна.

— Не думаю, что они были знакомы, — сказала Мизра. — Пустыня большая, сами знаете.

На этом она встала и вынесла чашки на кухню.

— Действительно, — улыбнулась Нююрикки. — Впрочем, мы это проверим прямо сейчас.

Она тоже поднялась.

— Выходим через полчаса, Рагнвальд, согласен?

— Как скажете, лейтенант. Куда мы пойдем?

Нююрикки мысленно подняла глаза к небу.

— Ну конечно же, к пещере, где жил Эзра Бембо. Где живет Эзра Бембо, — уточнила она, завидев, что Мизра возвращается из кухни.

— А в каком это направлении?

— Что ж… мы сейчас спросим у Мизры, — ответила она, широко улыбаясь.

— Я бы пошел вон туда, — сказал Рагнвальд и, как китаец в его сне, показал в сторону едва различимых издали холмов на западе.

Мизра вернула на обычное место голубой кофейник и стерла крошки со стола.

— Вы правы, — сказала она. — Это в той стороне.

Розарио Тронбер 2

Почти безголосый квартет

Этот китаец совершенно безумен. Я имею в виду даже не то, что он способен управлять своими сновидениями — за исключением тех случаев, когда в его сны якобы влезает и хулиганит там мальчуган, к которому мы едем. Хотя уже это само по себе напоминает симптом легкого помешательства. И еще за исключением тех нескольких дней, что он прожил на берегу Байкала: там у него почему-то вообще не было сновидений, и это, по его словам, выглядело крайне подозрительно. Впрочем, хватает и других оснований предполагать, что парень отмороженный. Днем в машине он не дремлет, он без удержу строчит каракули в своем блокнотике. Вид у него при этом как не от мира сего. Возможно, таков он и есть по-настоящему. Пока что, правда, ничего страшного не приключилось. Но вот вчера вечером в палатке, с девяти часов (было холодно, мы устали и поэтому спать улеглись рано) до часу пополуночи он как заводной рассказывал мне об историях, которые он сейчас пишет или уже написал раньше, а теперь пытается увязать между собой. В одной из тех историй фигурирую и я: «В этом нет ничего сверхъестественного, — заверил он, — там говорится о нашем теперешнем путешествии, я всего лишь добавил к нему некоторые детали». Должен признаться, меня это немного напрягает — быть персонажем: движения, которые он меня понуждает там делать, и слова, которые он заставляет меня произносить, — они всё же, скорее, его, чем мои, и поэтому вполне вероятно, что, если когда-нибудь мне вдруг попадется на глаза этот текст, я в нем ни капельки себя не узнаю. Например, вот эти соображения, которые я тут излагаю, — это ведь он написал их, не я. Могли бы ли эти мысли однажды прийти в голову мне самому? Не уверен, а если бы и пришли, то не совсем такие. Он сообщил мне также, что после того, как я вчера утром, пока мы с ним поджидали возвращения Самбуу и Дохбаара, отправившихся для разминки на пробежку, рассказал ему всё, что знал об исчезновении Эженио, он решил составить краткую биографическую справку о каждом из нас четверых, и в той из них, что касается меня, он упомянул и пропажу Эженио. Также он вскользь упомянул, что представил меня там как писателя. «По наитию», — пояснил он. Дурацкое у него наитие: я в жизни не написал ни строчки. Хотя, следует признать, ошибся он не так уж и намного: у меня есть брат, Жорж, — вот он действительно написал два романа, а еще эссе о поэзии Норвича Рестингейла. Ладно, это еще не самое странное. В тех историях, что он пишет или когда-то написал, или еще напишет, одной из героинь является пухлая уснувшая шаманка: он уже успел обрисовать ее прежде, чем увидел наяву, в истории о своих многочисленных путешествиях по внутренним мирам — тот текст он оставил у сестры в Пекине, но продолжил писать его в Улан-Баторе у Амгаалана: по его словам, в этой части рассказывается, в основном, о путешествии, пережитом шаманкой-толстушкой во время транса, при котором присутствовал и я — в юрте старухи с длинным носом. Написал он также историю о мальчишке, которого нам предстоит найти и с которым он сам еще никогда не встречался, если не считать некоторых сновидений, куда якобы сумел пролезть этот шалопай. Проникнув же туда, он разведал, в том числе, кое-что такое, о чем сам решил никому не рассказывать. «Когда люди заглядывают в сны друг друга, между ними устанавливаются доверительные отношения», — сказал он посерьезневшим голосом. Кроме того, написал он историю о двух американских полицейских в пустыне. И еще он написал или собирается прямо сейчас написать — я уж точно не знаю — то ли продолжение истории о полицейских, то ли отдельную, но похожую историю, где упоминается Эженио, и теперь китаец спрашивает у меня его фамилию — чтобы ему не пришлось «оставлять пробел» или придумывать новую, не настоящую, или — вот это меня особенно настораживает, заставляя сомневаться в его психическом здоровье, — чтобы другие персонажи не стали сами высасывать из пальца какую-нибудь шутливую фамилию для него — к примеру, Эженио Пистон, Эженио Батон или Эженио Газон.

Парень явно больной на всю голову. Симпатичный, но больной. Он надеется постепенно создать, если я правильно понял, что-то вроде сети подземных ходов, повествовательного лабиринта, сплетая между собой свои вполне реальные наблюдения, буйные домыслы, собственные и подкинутые ему тем пацаном сновидения. В данный момент он описывает пустыню то ли в Неваде, то ли в Юте, рассказывает о паре полицейских — высоких и светловолосых, словно вышедших прямиком из фильмов Верховена[61], о некоем типе, живущем в пещере, о белокурой девочке, умеющей предсказывать будущее, и о ее бабушке-медиуме (эти два персонажа он вставил под влиянием одного знакомства на берегу Байкала). По крайней мере, так я все это понял. Наверное, уловил я не все, к тому же, в английском я не Копенгаген. Но одно я знаю точно: у парня не все дома.

Тем не менее, хотя его речи ошеломили меня и насторожили, я все же иду ему навстречу: называю фамилию Эженио, заодно рассказываю несколько случаев из его жизни, говорю о Марьяне, о поездке лет десять назад в Китай, где Эженио пытался — по большому счету, безуспешно — разыскать пропавшую дочь своего шефа, и о другой поездке — в Нью-Йорк, года три-четыре назад, — именно тогда он познакомился со Смоленко, на поиски которого потом и приехал сюда, в Монголию. Однако настоящую цель его визита в Нью-Йорк я не стал упоминать, не сказал, что он отправился повидать младенца, в котором, как его уверила одна женщина-медиум, возродилась душа его отца, погибшего за сорок лет до этого. А не стал я входить в детали потому, что Эженио и сам почти никому не открыл действительную причину своей поездки, пожелав сохранить в глубокой тайне эту слишком уж интимную историю: у большинства знакомых она могла бы вызвать разве что недоумение и насмешки. Поделиться впечатлениями о тех двух путешествиях он решился лишь в художественной форме, положив их в основу двух романов: «В погоне за китайскими голубями» и «Вверх по течению» — и я вкратце пересказываю Ванлиню сюжет этих книг. Он слушает внимательно, сдвинув брови, словно пытаясь что-то вспомнить, делает пометки в блокноте и обещает написать об Эженио тоже. Что ж, почему бы нет?

Из Улан-Батора мы выехали три дня назад, а до блуждающего поселка (или как его назвать — стойбища?), где живет мальчик, умеющий проникать в чужие сны и, вероятно, не ожидающий нашего появления, должны добраться дня через два-три. Между долговязым китайцем и мной постепенно установились довольно теплые отношения, подпитываемые странными историями, которые он пересказывает мне по вечерам в палатке или на дневном привале — например, в заброшенном городке с занесенными песком безлюдными улочками. Эти истории он строчит удивительно быстро, пригнувшись к коленям и раскачиваясь в такт толчкам внедорожника, наматывающего на колеса едва различимые колеи, расчертившие степь из края в край. Теперь уже не он, а Самбуу дремлет дни напролет, устав, в отличие от меня, восхищаться грандиозными пейзажами за окном и виртуозным мастерством Дохбаара: когда перед машиной разбегаются сразу несколько колей или когда не видно ни одной, он ни секунды не колеблется, он, сверяясь с некими таинственными, лишь ему одному заметными ориентирами, всегда знает, в какой момент нужно повернуть туда или сюда. Наш квартет в течение дня хранит почти полное молчание, двое из нас полностью сосредоточены на своих колеях: один сучит путеводную нить, другой — нить повествования, и делают они это очень быстро, остерегаясь при этом непроходимых и опасных мест, непредвиденных столкновений и неверных траекторий, в одних случаях исправляя ошибочно выбранный путь, в других обращая ошибку на пользу дела, и вот таким образом оба несутся вперед, а тем временем два других сидят неподвижно, погрузившись в созерцание: первый — величественного пейзажа, проплывающего перед глазами, второй — возможно, не менее впечатляющих внутренних далей, которые он облетает во сне.

История от Чэня-Костлявого 2

Утес посреди пустыни

«Девчушка, сидящая в охрового цвета пыли, играла с тряпичным зеленым гекконом, выпучившим большие глаза и высунувшим розовый язык. На ней было немного старомодное платьице в цветочек. Совершенно белые волосы ниспадали ей на плечи, словно снежные павины. Однако альбиносом она не была: кожа у нее смуглая, глаза карие. Позади малышки виднелась старая женщина, которая, в свою очередь, внимательно присматривалась к ним. Чрезвычайно худая, вся в черном и со строго повязанной косынкой на голове, она была похожа на сицилийку или критянку. Время от времени она делала жевательные движения челюстями, задирала подбородок и щерила щербатый рот, при этом обнажались четыре пожелтевших нижних резца удивительной длины, почти соприкасавшихся с кончиком носа. Обе они сидели перед бедной лачугой, воздвигнутой на груде камней, старуха — в тени под выступом крыши, на лавке, бегущей вдоль всей стены, девочка — на земле, в желтой пыли, иногда взбиваемой порывом горячего ветра. Солнце палило невыносимо. Нююрикки и Рагнвальд заметили лачугу издалека — соответственно, за ними самими тоже наблюдали уже давно, в течение всего того времени, пока они брели по гигантской плоской котловине, над дном которой возвышалась лачуга.

— Как вы думаете, лейтенант, — спросил Рагнвальд, держа ладони козырьком над глазами, — стоит нам туда завернуть?

— Ну конечно же, мы зайдем туда, Холлингсворт, — ответила Нююрикки, пожав плечами. — Просто чтобы разжиться информацией. Бембо должен быть где-то в этом секторе.

Они пошли вверх по склону приземистого каменистого холма, Нююрикки при этом держалась на несколько шагов впереди — к большому удовольствию Рагнвальда, всегда готового полюбоваться крутыми бедрами и сочными ягодицами своей начальницы, особенно года они раскачиваются прямо на высоте его носа.

„Ёкарный бабай[62]! — подумал, распалившись, Рагнвальд, — я просто обязан при случае трахнуть ее. Это же издевательство над человеком — приехать на край света, дни напролет проводить в обществе друг друга и не использовать такой шанс. Если бы только она подала мне какой-нибудь знак… Она не любит мужчин или как? Зуб даю, — заверил он себя, — будь я сам ее начальником, мы б уже давно перепихнулись“.

Однако для Нююрикки Рагнвальд, можно сказать, не существовал. Интереса у нее он в сексуальном плане вызывал не больше, чем тушканчик у кактуса. Или косуля у зайца. Или сурок у яка дяди Омсума», — машинально написав эти последние слова, Чэнь Ванлинь подивился нелепости подобного сравнения.

«Письмо соотносится с устной речью так же, как сновидение — с жизнью наяву. Когда кто-нибудь записывает слова — они засыпают, когда произносит — они просыпаются. Не делай удивленного лица, Чэнь-Костлявый. Тебе от меня и здесь не укрыться».

У Ванлиня, к сожалению, не было времени на разговоры о природе языка и повествования, потому что оба полицейских уже подошли к лачуге и замерли перед ней — спиной к солнцу, лицом к белокурой девочке, забавляющейся со своей игрушкой, и, на заднем плане, к сухонькой старушке, жующей пустым ртом и сверлящей их обоих взглядом.

— И что же вас сюда занесло? — спросила старуха неожиданно низким строгим голосом.

Рагнвальд вытаращил глаза.

— Вы это слышали, лейтенант? — тихо произнес Рагнвальд.

Нююрикки не ответила. Она смотрела на девчушку, которая что-то напевала и крутила в руках своего тряпичного геккона. На фоне почти полной тишины это «что-то» показалось Нююрикки чуть ли не раскатами грома: это была считалочка, которой она не слышала с тех давних лет, когда сама была мелкой, — финская считалочка, которой ее научила мама. Она вдруг почувствовала себя тающей от нежности, падающей в бесконечный колодец ностальгии, пронзенной стрелою убежавшего детства: вспомнились счастливые летние месяцы, проведенные у дедушки с бабушкой в пригороде Хельсинки, прогулки на берегу огромного озера и в тенистом лесу, где живут удивительные существа — кобольды, кикиморы, гномы в красных колпаках и говорящие животные.

— Что происходит, лейтенант? — спросил Рагнвальд. — Вид у вас какой-то странный.

— Нет-нет, всё в порядке… — пробормотала Нююрикки. — Спросите, не знакома ли она с Бембо.

— Не знакомы, — невозмутимо произнесла старуха.

Рагнвальд еще больше вытаращил глаза, хоть сделать это было не просто.

— Вы это слышали, лейтенант? Она ответила раньше, чем я спросил, вот же ж…

— Я слышу всё, что вы, — сказала старуха степенно. — Бительджэз тоже. Вам достаточно только.

Малышка продолжала играть со своим гекконом и напевать.

— Подозрительная девчонка, согласны? — шепнул Рагнвальд на ухо Нююрикки. — Волосы у нее седые, уверяю вас. А главное — кто эта старуха, не договаривающая свои фразы до конца? Пусть-ка предъявят документы?

— Ее зовут Бительджэз… Бительджэз Грайдер, — негромко ответила Нююрикки, прижмурившая глаза, чтобы лучше понимать слова, которые мурлыкала девочка. А старуха… Дидра Вомак. Или же… Секунду… Возможно, это… Сюр… гюндю. Ну да, Сюргюндю. И еще… Ху Линьбяо… А также Шошана. Во всяком случае, это ее бабушка. Она не очень хорошо говорит по-нашему. Поэтому фразы оборванные.

Рагнвальд уже был не способен выпучить глаза еще больше, поэтому сложил черты своего лица в недоверчивую гримасу, часто встречающуюся в телесериалах. Затем выдавил из себя:

— Да что вы, лейтенант… Что за чушь вы несете?

— Прикусите язык, Холлингсворт, я слушаю.

Проползло несколько секунд. Рагнвальд настороженно всматривался в лицо Нююрикки, Нююрикки сосредоточенно вслушивалась в слова финской считалочки, которую распевала Бительджэз, Бительджэз пела и играла со своим тряпичным гекконом в нескольких шагах от Дидры Вомак, а Дидра Вомак, не сводя глаз с полицейских, продолжала жевать пустым ртом. Наконец, Нююрикки нарушила молчание:

— Хорошо. Мне кажется, я знаю.

— Знаете что? — с отчаянием в голосе спросил Рагнвальд. — Кто-нибудь, в конце концов, скажет мне, что тут происходит?

— Она слушает, что Бительджэз, — пояснила с коротким смешком старуха, обнажив беззубые десны — если не принимать во внимание четырех нижних резцов.

— Благодарю, сударыня, — сказала Нююрикки, кланяясь. — Спасибо, Бительджэз. Спасибо вам обеим. Холлингсворт, уходим.

Она повернулась и стала спускаться к знойной равнине. Рагнвальд, поколебавшись, зашагал ей вслед. Вскоре оглянувшись, констатировал, что старуха и девчонка не двинулись с места.

— Вы мне скажете, наконец, что случилось? — спросил он, нагнав, чтобы идти рядом, Нююрикки.

— Холлингсворт, — сказала лейтенант Эмберн, — вы очень предсказуемый. Разговариваете, как персонаж романа. Плохого романа, к тому же.

— Да мне плевать на это, лейтенант, ё-моё. Требую объяснений, — попытался он бунтовать, но безрезультатно.

— Послушайте, Рагнвальд, — смягчилась Нююрикки, — сама не знаю, как лучше сказать. Малышка пела на финском. Я не слышала этого языка, на котором говорили мои предки, уже четверть века — с тех пор, как ездила на каникулы к дедушке с бабушкой. Успела забыть и слова, и грамматику, и правильные интонации.

— Ага, как же. Будет вам заливать, лейтенант, — Рагнвальд, подвернув лодыжку, поморщился. — Она, эта проказница, пела на английском. Я понял все слова: это были старые похабные куплеты.

— А я говорю, что очень ясно узнала финский язык, — продолжала настаивать лейтенант Эмберн. — И в этой песенке содержалось послание.

«У нее шарики за ролики заехали, — подумал Рагнвальд. — Там, видите ли, было послание. К тому же, на китайском. Как будто она могла бы его расшифровать. Разве что… возможно, тут есть некая связь с моим утренним сновидением?»

«На финском, Холлингсворт, — вмешался Чэнь-Костлявый, — не на китайском». Но разубеждать полицейского не стал, поскольку Нююрикки продолжила говорить:

— Сначала она подсказала мне свое имя, потом имя — вернее, имена — своей бабушки. Я их повторила для вас, не так ли? Затем вкратце рассказала мне историю их жизни. Можете себе представить, они обе обладают даром прорицания. За советом к ним приезжают люди со всех концов штата и даже из более отдаленных мест. Кажется, девочка в этом плане особенно талантлива. У нее случаются внезапные озарения. И, насколько я поняла, специализируется она в предсказаниях, касающихся близкого будущего. Старуха же, в основном, занимается установлением контакта между живыми и мертвыми.

— Между живыми и мертвыми, — повторил Рагнвальд, безуспешно старавшийся идти вровень с Нююрикки. — Ну конечно.

— Так она мне сказала, — сухо ответила Нююрикки.

— И всё это за полминуты?

— Не полминуты, а полчаса, — возразила Нююрикки.

Рагнвальд замер, всматриваясь в удаляющийся зад лейтенанта Эмберн. Почувствовал, что похотливые мечты о начальнице отпустили его.

«Так и есть, — подумал он. — Тихо шифером шурша, у лейтенанта едет крыша не спеша».

Он снова тронулся с места. Их разделял уже десяток метров, так что ему пришлось ускорить шаг.

— И это еще не всё, — сказала Нююрикки, даже не подумавшая притормозить. — Она сообщила мне, где живет Эзра Бембо. Сказала, что мы можем найти его в «пещере-матке».

— В пещере-матке, ну конечно, где же еще, — пробормотал Рагнвальд.

— Это вон там, — заключила она, указав рукой на запад, в сторону цепочки гор и, перед ними, отвесного охристого обрыва, среди складок которого можно было разглядеть небольшую площадку.

Розарио Тронбер 3

Восьмидесятилетняя монахиня, крошечная и бритая наголо

Мы с Самбуу долго шли по утопавшей в грязи лесной дороге к Товхону: подъехать к монастырю на машине было невозможно из-за сильных дождей, пролившихся здесь в последние недели и совершенно размывших, сделав непроходимыми, окрестные автомобильные пути. Ванлинь остался сидеть в джипе на краю леса, заявив, что ему нужно кое-что написать. Дохбаар тоже остался, надеясь немного вздремнуть. На том, чтобы мы повидали монастырь, настоял Самбуу: по его словам, это не лишь бы какая достопримечательность, к тому же как раз у нас по пути, а все равно ведь нужно иногда делать остановки для отдыха. Я поддался на уговоры — так мы и оказались на безлюдной дороге, петляющей под сенью огромных деревьев. Вперед продвигались молча, не отвлекаясь на разговоры, сосредоточившись на перескакивании с островка на островок среди луж, — впрочем, не запачкать штаны нам все равно не удалось. Мне тем временем вспомнился другой монастырь, поменьше, в который мы завернули накануне. Там я расспрашивал Самбуу о значении религии для монгольской культуры, о роли шаманизма и различных направлений буддизма: мне показалось, господствующем религией буддизм стал в какой-то степени благодаря тому, что частично впитал в себя местные шаманские ритуалы и мифы — точно так же, как на западе христианство приспособило к своим нуждам некоторые языческие традиции. Он сказал тогда, что в этих материях совсем не Копенгаген и что все религии ему глубоко безразличны. Оказалось, Самбуу — коммунист, к тому же ярый.

Возможно, покажусь идиотом, но я не ожидал встретить в коммунистической стране хоть одного убежденного коммуниста. Конечно, падение Советского Союза не могло остаться без последствий и по эту сторону границы, так что современный монгольский коммунизм стал более мягким — особенно, если сравнить его с эпохой колониального сталинизма (1930–1960) — «чистками» кадров, расстрелами «классовых врагов», попытками насильно перевоспитать весь народ. Однако Самбуу, к моему удивлению, не только одобрял, хотя и без особого энтузиазма, политику нынешних властей — в той мере, в которой они, пробуждая чувство национальной гордости, пыжились хоть как-то противостоять, среди немногих стран, дорожному катку неолиберального глобализма, пусть и ценой раздувания коррупции. Более того, он пытался оправдать, пусть и не вполне решительно, мрачные десятилетия, когда страной правил маленький клон Сталина — маршал Чойбалсан, не говоря уж о бесспорных заслугах Сухэ-Батора[63] — безвременно скончавшегося вождя революции.

Тот монастырь, что мы посетили накануне, был разрушен по приказу властей, воевавших с религией, в 1937-м — как все или почти все монастыри в стране — и отреставрирован всего несколько лет назад. Открывшая нам двери монахиня лет восьмидесяти, крошечная и бритоголовая, показала и объяснила нам некоторые фрески, изображающие кричащими красками божества, леденящие кровь, — с ожерельями из человеческих черепов, суровым взглядом, множеством рук и клыками, как у вампиров; показала нам несколько свитков со священными текстами, записанными одни на тибетском, другие на старомонгольском, затем надолго застыла в поклоне перед ними, и всё это время с ее уст не сходила совершенно очаровательная улыбка. Среди прочего она много рассказывала о репрессиях 1930-х годов, когда по приказу коммунистического правительства почти все монастыри были разрушены, и тысячи монахов убиты или брошены в тюрьмы.

Когда мы вышли наружу, Самбуу тепло поблагодарил маленькую лысую монахиню: поклонился ей, сложив ладони, и сунул пару купюр и ее хрупкую морщинистую руку. Потом, пока мы шли к джипу (в тот раз Дохбаар тоже оставался в машине — как и Ванлинь, увлеченно заполнивший свой блокнот каракулями и отмахнувшийся от экскурсии), он счёл необходимым сместить некоторые акценты в трагическом рассказе монахини, позволив тем самым предположить, что он готов в какой-то мере оправдать массовые казни монахов и повсеместный снос их обителей по безумному приказу тирана, жестокосердию которого мог бы позавидовать в этом плане даже сам Сталин.

— Репрессии, согласен, были чудовищными, — сказал Самбуу. — Однако нужно учитывать, что вплоть до революции 1924 года[64] духовной жизнью Монголии заправляли тибетцы — ведь монгольский буддизм (он относится к секте «желтых колпаков») произошел от тибетского ламаизма[65]. Духовенство прибрало к рукам огромные богатства: ему принадлежали чуть не все пастбища и половина всего поголовья скота. Мы оказались в ситуации, когда монгольской культуре стало угрожать исчезновение: экономику и политику контролировали китайцы, а тибетцы, руководившие монастырями, старались вытеснить монгольский язык тибетским. Подавляющая часть народа безропотно влачила жалкое, отсталое существование. Монастыри разрастались, и только при них имелись школы, действовавшие с согласия властей. Вы только вдумайтесь: в каждой семье один или двое детей готовились к духовной карьере, а в результате около половины монголов-мужчин становились монахами, так что перед страной замаячила проблема воспроизводства населения, некоторые ученые начали предсказывать, что монгольский народ исчезнет уже в среднесрочной перспективе. В такой-то вот обстановке и произошла революция — конечно, при поддержке советских войск. Чойбалсан, преемник Сухэ-Батора, решил искоренить ламаизм и развернул кровавые репрессии, которые по размаху — это правда — превзошли сталинские в СССР. Погибло, полагаю, более 10 процентов населения — и не только ламы. Пострадал весь грамотный слой населения, искусство и наука были уничтожены. Новые власти поставили всю страну на колени. Конечно, это всё чудовищно, отвратительно, не лезет ни в какие ворота — называйте, как хотите. Я вовсе не оправдываю методы, которыми проводилась политика партии. А говорю вам это, чтобы показать репрессии на более глубоком историческом фоне. Вы читали Томаса Бернхарда[66]?

Должен признаться, этот вопрос, вдруг заданный монгольским гидом посреди степей, несколько меня огорошил. Я кивнул головой, и Самбуу продолжил:

— Когда я был студентом в Европе, один приятель-немец дал мне почитать несколько его книг. В одной из них мне и попалась эта фраза, которую я часто вспоминаю, когда заходит речь об истории моей страны: «Когда сильные мира сего становятся слитком могущественными в своем государстве и, благодаря долгому нахождению у власти, присваивают не только материальное достояние нации, но также все духовные богатства народа, множество людей в других государствах почему-то еще удивляются, что изо дня в день то в одной стране, то в другой случаются убийства представителей власти, по возможности — с особой жестокостью, и в конце концов те страны погружаются в анархию». Вуаля. Революции, теракты и репрессии не на пустом месте растут и не с луны к нам падают. Вам-то уж во Франции об этом кое-что известно, так ведь?

На этих словах мы и вернулись к Дохбаару и Ванлиню, который всё еще увлеченно что-то строчил.

И в тот же день, когда мы уже сели в машину и снова окунулись в запах бензина, тряску на ухабах и тягучий сироп американской попсы, Ванлинь, после долгих колебаний, рассказал мне часть своего сна, который он видел тем утром и в котором сухонькая старушка поведала ему, что какой-то иностранец — возможно, речь о вашем друге, — уточнил он с нерешительной улыбкой, как бы подчеркивая, что не следует слишком уж доверять подобным сведениям, — разбил палатку в местности Дулаан-Хайрхан-уул, и Самбуу подтвердил, что неподалеку от мест, куда мы направляемся, существует гора с таким же названием.

Это было накануне, а теперь мы с Самбуу продолжали брести среди мокрого топкого леса, пока не уперлись в охристого цвета скалу.

— Монастырь Товхон расположен вон там, — показал он поднятой рукой.

Я в том направлении ничего не заметил.

— Так и должно быть, — пояснил он, — снизу платформа не видна.

Пока мы взбирались по десяткам высеченных в камне узких ступенек, Самбуу рассказал мне, что здесь долгое время жил Дзанабадзар[67], один из величайших гениев монгольской культуры, на скале остался даже отпечаток его ступни, что подтверждает его магическую силу. Чуть позже он показал мне этот след. Отпечаток действительно был отчетливо виден: ступня у Дзанбадзара оказалась очень длинной, не меньше 45-го размера. Каких-либо других чудес видно не было — значит, лишь след правой ноги сумел там войти в вечность. Я не стал ничего говорить по этому поводу, просто изобразил на лице живой интерес. Самбуу же расплылся в улыбке — похоже, его почему-то распирала гордость оттого, что показал мне эту святую реликвию.

— Немного выше здесь есть две пещеры, — сказал он, — если хотите, можем сначала заглянуть туда, а в сам монастырь зайдем позже.

Я согласно кивнул, и мы стали карабкаться дальше.

Первая пещера довольно просторная. Именно в ней жил один монах, который в конце шестидесятых начал в одиночку отстраивать монастырь, тоже сметенный волной репрессий против ламаизма. Говорят, он вручную вырубил этот грот в скале за одиннадцать лет.

Еще выше находится другая пещера, совсем маленькая, — чтобы добраться до нее, нужно три-четыре метра проползти вверх по стене, подтягиваясь на веревке. Расположена она на широкой площадке, с которой открывается замечательный вид на раскинувшийся далеко внизу обширный лес, через который мы с Самбуу пришли сюда, и на каскад вознесшихся над туманом горных вершин вдалеке. По правде говоря, это не пещера, а ниша: войти в нее можно только поодиночке, а стоять там — только пригнувшись. В тот день монастырь был пуст, мы оказались единственными посетителями, но вообще, по словам Самбуу, это культовое — в обоих смыслах — место для паломников и туристов, и случается, что у входа толпятся десятки желающих протиснуться внутрь скалы, поскольку эта пещера считается не только священной, но и волшебной. Паломники по очереди заходят в нее, замирают, скрючившись, на несколько мгновений и выходят, как бы родившись заново, преобразившись, смыв с себя миазмы прошлой жизни. Ее называют «Материнским чревом», пещерой превращений[68].

Самбуу вошел в нее первым, скрючился и застыл примерно на минуту, затем вышел, жмуря глаза, со странной улыбкой на губах. Подал знак, что пора войти туда и мне. Немного поколебавшись, я, пригнув спину, шагнул внутрь.

История от Чэня-Костлявого 3

Имя, подходящее для мужчин и для лис

Они припарковали свой внедорожник у подножия крутого утеса — возле естественной косой складки на обрыве, которой, похоже, можно было воспользоваться для восхождения. Эта складка вела к пещере, которую они заметили в последний момент: вход был скрыт за валунами и кустом с удивительно густой листвой — он-то и подтолкнул Нююрикки резко затормозить, подняв густое облако пыли и ошеломив пробегавшего мимо геккона: вытаращив и без того огромные глаза, он замер и уставился на автомобиль, не понимая, что тут происходит. Сидевший неподалеку тушканчик, наоборот, торопливо юркнул в свою нору. В этой части котловины сухая охристая земля была усеяна разноцветными цветками, казавшимися еще более крошечными среди высоченных кактусов с сервизами белых соцветий на макушках. Горные вершины на горизонте плавились и подрагивали в полуденном зное.

— Вы полагаете, это здесь, лейтенант? — спросил Холлингсворт без особого энтузиазма.

Что она могла об этом знать?

— Возможно, — сухо ответила она.

Они вылезли из машины.

— Лейтенант, — задумчиво произнес Рагнвальд, хлопнув дверцей, — у меня назрел вопрос.

— О чём вы, Холлингсворт?

— Как бы сказать… Ваше имя… Довольно необычное, согласитесь. Из какого оно языка?

Нююрикки вперила в него ледяной взгляд. Стоя по разные стороны джипа, они смотрели друг на друга, пока Рагнвальд не начал подозревать, что сморозил какую-то глупость и не опустил глаза, как бы заинтересовавшись устройством ручки на дверце.

— Рагнвальд, — степенно произнесла Нююрикки, — о чем я вам только что говорила?

— Только что?

— Да, когда я пересказывала песенку девочки.

Рагнвальд поднял взгляд, постаравшись сделать его одновременно проницательным, импозантным и почтительным, отражающим служебную субординацию.

— Я уж не помню, лейтенант. Что она предоставила вам сведения о типе, которого мы разыскиваем?

— Это да, — согласилась Нююрикки. — Но о чем еще?

Рагнвальд задумался.

— Она напевала мелодии, которые напомнили мне поездку в детстве к дедушке с бабушкой, — отчеканила Нююрикки тоном школьной учительницы.

— Ах вот вы о чем! Конечно, помню.

— А поехала я к ним в…?

Поколебавшись, Рагнвальд вкрадчиво улыбнулся:

— Вы так молоды, лейтенант. — Он хотел было сказать: «так красивы», но язык не повернулся. — Может быть, в 1980-м?

Нююрикки подняла очи к небесам.

— О господи! Холлингсворт, я имею в виду страну и тамошний язык.

— Ах, это! — подхватил Рагнвальд. — Она пела на китайском, так вы сказали. Это очень меня озадачило, лейтенант, — добавил он уже без улыбки, — ведь внешность у вас совсем не китайская, сами знаете.

Нююрикки ответила не сразу.

— На китайском? — переспросила она. — Почему на китайском?

Но потом до нее дошло.

— И точно, — сдалась она, — вы правы. На китайском. И я не похожа на китаянку, согласна. Однако имя у меня в какой-то мере китайское. Видите ли… его дают обычно мальчикам, а еще лисам. Мне его дали потому, что родилась с заостренным носиком и пухом на ушах — и показалась похожей на лисенка. Вот.

— Это правда, лейтенант? — спросил Рагнвальд, хотевший было сказать: «Вы сильно изменились, теперь вы так прекрасны».

— Правдивей не бывает, — увильнула Нююрикки. — Ладно, мы идем?

И они приступили к не такому уж долгому восхождению к темнеющему в скале ходу в пещеру. Рагнвальд шел по пятам за Нююрикки, не спуская глаз с покачивающихся сочных ягодиц своей начальницы.

Пещера оказалась просто полостью в камне — с парой темных закутков, но без галерей, которые вели бы вглубь горы. С площадки перед входом, нависающей, словно балкон, над землей, открывался вид на многие километры пустыни, где глазу было не за что зацепиться, кроме редких валунов, худосочных кустиков и похожих на мачты кактусов.

— Какой чудесный вид, — выдохнул Рагнвальд, как только они добрались до площадки. — Я бы сказал, вдохновляющий.

Пещера выглядела явно пустой — если только кто-нибудь не спрятался в одном из дальних карманов. Внутри, справа от входа, имелся маленький родник с чистой водой, рядом на камне стояла кружка, а чуть в стороне — кастрюля, там же лежали вилка, ложка, нож и другие кухонные принадлежности, прикрытые куском не слишком чистой ткани.

— А ведь здесь кто-то живет — предположил проницательный Рагнвальд.

Нююрикки, слегка раздосадованная могучим умом напарника, уставилась на него, уперев руки в бока, но ничего не сказала.

— Браво, Рагнвальд, — всё же нарушила она затянувшееся молчание. — Теперь следуйте за мной.

И они углубились в пещеру, Холлингсворт при этом по-прежнему прилип взглядом к ее манящим бедрам. Стены кое-где были покрыты рисунками, точнее-набросками облаков, кактусов, скал, различных животных. Небольшой наспех сколоченный столик, стул, матрас на полу — вот и вся обстановка жилища. На столе лежали стопка тетрадей, заполненных мелким почерком, коробка со свечами, спички. Рагнвальд взял в руки и полистал одну из тетрадей.

— Вы такое где-нибудь видели, лейтенант? — он протянул тетрадь Нююрикки.

Она начала читать, потом покрутила тетрадь так и эдак перед глазами.

— Писал он почему-то в разные стороны. Еще эти рисунки… Трудновато будет разобрать.

— Ну, во всяком случае, жил-то он здесь. Но куда он все-таки подевался?

Пока Рагнвальд раздумывал на эту тему, Нююрикки занялась тщательным осмотром пещеры. Один из закутков у дальней стены, слева, выглядел более темным или более глубоким, чем остальные. К нему она и направилась. Но по пути задержалась у матраса: на нем валялась пара скомканных одеял, под которыми мог скрываться, например, маленький скрюченный труп. Или какое-нибудь притаившееся животное. Или груда костей. Она поставила ногу на комок одеял, и тот осел, как рыхлая полупустая шкурка сурка на выходе из зимней спячки. Переступив через матрас и подойдя к укрытой мраком стене, Нююрикки стала ощупывать ее и вскоре обнаружила вертикальную щель в скале.

— Рагнвальд, вы не могли бы дать мне фонарик?

Полицейский пошел на зов, а по дороге еще раз проверил — на всякий случай, не скрывают ли одеяла на матрасе что-нибудь подозрительное. Взяв у напарника фонарик, Нююрикки направила луч света внутрь вертикальной, миндалевидной ниши — в высоту она была полутора метров, имела полметра в ширину и метр в глубину. В нише лежало, скрючившись, чье-то тело.

— Нифига себе… — пробормотал Рагнвальд.

Это был мужчина, вернее — его останки. Худощавый, иссушенный, со старческой кожей и птичьим профилем. У него были длинные, собранные на затылке в пучок седоватые волосы, похожая на мочалку борода, тощие длинные руки с удивительно худыми запястьями. И словно когти вместо пальцев, судорожно сжатые на костлявой груди. Мужчина лежал на боку, согнув ноги, почти касаясь коленями подбородка. Глаза у него были открыты, и лицо выражало удивительную безмятежность. Полицейские молча всматривались в него. Их обоих охватило странное ощущение умиротворенности, как будто они созерцали достаточно убедительное отражение собственных лиц.

«Мумия в духе инков»[69], — подумала Нююрикки.

«Зародыш в материнской утробе», — подумал Рагнвальд.

Розарио Тронбер 4

Сотни яков с могучей косматой грудью

Молодая женщина разложила перед собой обожженные бараньи лопатки. В полумраке юрты казалось, что ее совершенно белые волосы слегка светятся сами собой. Она не была альбиносом: кожа у нее была смуглая, глаза — карие.

— Она прямой потомок Кёкёчу[70], - заверил меня Самбуу. По моим вскинутым бровям он понял, что я никогда не слышал этого имени, и пояснил:

— Так звали шамана Чингис-хана.

Сеанс гадания не входил в наши планы, но и отказываться от такого предложения мы не стали. Помог устроить его Дохбаар, исполнявший во время поездок по стране обязанности почтальона для знакомых кочевников и по дороге завернувший к этой женщине, чтобы передать одну из посылок: он и подсказал Самбуу, что хозяйка юрты — авторитетная ворожея, причем особенно удачно она указывает, где искать пропавших людей.

— Не исключено, это она несколько лет назад помогла отыскать сына бразильского дипломата, — шепнул мне Самбуу, — помните эту историю?

— Никогда о таком не слыхал.

— По официальной версии, разыскал его один из моих друзей — Пурэв-баатар. Он тоже работает гидом для туристов, а в тот раз сопровождал бразильца, приехавшего на поиски соотечественника. Но Дохбаар теперь уверяет меня, что в действительности именно она навела их на след. Не знаю, правда ли это. Мне-то, во всяком случае, эту историю рассказывали по-другому.

Мне уж тем более всё это казалось сомнительным, и про себя я только ухмыльнулся. Тем временем молодая женщина, помолчав несколько мгновений, попыталась рассчитать знаки на прокаленных лопатках. Стоя на коленях, она раскачивалась взад-вперед с прижмуренными глазами и что-то бормотала механическим тоном, немного напомнившим мне декламацию священных сутр молодыми монахами, которую я слышал в монастыре, хотя речь в обоих случаях шла, конечно, о совершенно разных вещах. Продолжалось это не долго: она вскоре встала, глаза у нее сияли, широкое лицо осветилось радостной улыбкой. Поблагодарила со множеством поклонов Дохбаара за посылку, и мы вышли из юрты.

Я не стал ничего спрашивать у Самбуу, надеясь, что он сам поведает, о чем говорила наследница Кёкёчу, но мой взгляд, мне казалось, вполне ясно показывал, чего я жду.

Ванлинь всё это время оставался в машине и, наверняка, продолжал строчить свои истории, а лучше сказать — безбашенные фантазии. Мы присоединились к нему, и Дохбаар тронулся в путь, включив заодно в своей магнитоле кассету, прервавшуюся было на песне с особенно ужасными завываниями, кажется, Пола Янга[71], если только не Криса Ри[72]. Мы пересекали высокое зеленеющее плато, изборожденное прихотливыми извивами ручьев с поросшими кустарником берегами и усыпанное сотнями пасущихся яков с могучей косматой грудью: шерсть под ними колыхалась на ветру, словно полы плаща. Вдали, если приглядеться, можно было заметить несколько юрт. Маленькими табунами по траве бегали лошади на вольном выпасе, иногда они разом останавливались, встряхивали своими массивными головами и уносились дальше, влекомые порывом стадного чувства. От всего этого исходило умиротворяющее ощущение первозданной естественности.

Когда мы проехали пару километров, Самбуу развернулся и посмотрел на меня поверх своих солнцезащитных очков.

— Она сказала не так уж много. Просто, что иностранец находится в пещере.

— В пещере, — повторил я.

— В пещере, — повторил Самбуу. — Это всё, что она сказала.

— А какой иностранец? — спросил я. — Трамонти или Смоленко?

— Это всё что она сказала, — повторил Самбуу.

Он прикурил сигарету.

— Когда мы доберемся до кочевья, — продолжил он, — нужно будет спросить у парнишки или у кого-нибудь другого, нет ли там где поблизости пещер. Например, на горе Дулаан-Хайрхан-уул, о которой вам уже говорил Ванлинь, — он кивнул подбородком в сторону китайца, — это вполне возможно, однако сам я тех мест совсем не знаю.

Ванлинь по-прежнему, склонившись над блокнотом, торопливо заполнял страницы убористым почерком, не обращая внимания на подскоки машины на ухабах, умудряясь при этом писать идеально ровными строчками и, насколько я могу судить, с каллиграфической элегантностью. Когда я — накануне вечером — вкратце рассказал ему о нашем посещении грота «Материнское чрево» рядом с монастырем Товхон, он в ответ улыбнулся и сообщил, что как раз перед этим написал немного похожую историю:

— И это свидетельствует, — заверил он, — что мы оба — вы и я — на правильном пути. Возможно, это даже означает, что наши два пути на самом деле — один и тот же путь.

Я тогда не понял, что он имеет в виду, а переспрашивать не стал.

— С той девушкой я познакомился на берегу Байкала, — огорошил Ванлинь меня уже этим вечером, когда мы с ним убирали остатки ужина с походного складного стола, пока Самбуу мыл тарелки, а Дохбаар разбивал палатки для нашей, возможно, последней или предпоследней совместной ночевки, поскольку я решил — обнаружим мы завтра или нет следы Эженио — вернуться в Улан-Батор на самолете с аэродрома в сомоне Тосонцэнгэл[73]: это не очень далеко от тех мест, куда мы направляемся.

— С какой такой девушкой?

— Она жила там, в маленьком поселке на берегу озера, почти в одиночестве, потому что ее родители довольно часто выбирались на два-три дня в археологические экспедиции на побережье. Точнее, палеоантропологические.

Я ничего не сказал в ответ, просто внимательно посмотрел на него, чтобы он понял, что я жду продолжения, недоумевая, к чему он клонит.

— Она русская… Совсем молоденькая, лет пятнадцать или шестнадцать. Но выглядела… не знаю, старше своего возраста. Пожалуй, чуть слишком серьезная, задумчивая. Одновременно зрелая и юная.

— Как многие подростки, не так ли? — спросил я, сметая крошки со столика.

— Да, наверное. Но она, она была по-настоящему какой-то… особенной, что ли. Она как будто умела видеть глубже поверхности.

— Глубже поверхности, — повторил я.

— Что-то типа того, да. Казалось, она одновременно была собою, легкомысленной девушкой пятнадцати лет, и кем-то другим, много пожившим человеком, и она пользовалась этой своей двойственностью, чтобы видеть двойную природу вещей.

— Гм, двойную природу вещей, хорошо, — сказал я, присаживаясь. — Но зачем вы мне это рассказываете?

Я начал подозревать, что он влюбился в юную россиянку и печалится теперь, что, возможно, никогда больше ее не увидит, и ему нужна чья-нибудь жилетка, чтобы оплакать свое чувство. Я приготовился выслушать сокровенные тайны его сердца и всячески выразить ему сочувствие и мужскую солидарность.

— Рассказываю, чтобы… Скажу прямо: я уверен, что она говорила о вашем друге. О том, который исчез. Поначалу я не сообразил, что мы ищем того же самого человека, потому что забыл его имя. Но после того, как вы вчера назвали его, я снова все обдумал. Вы к тому же упомянули название одного из его романов, и я вспомнил, что Ирина-то мне тоже говорила об этой книге. Я даже держал ее в руках.

Я молча смотрел на него, едва не разинув рот. Такого откровения от него я никак не ожидал. Конечно, это не первое странное событие на неделе, и тем не менее… Подмывало сказать что-нибудь ироническое, но я заставил себя придержать язык. Еще с самого моего прибытия в Монголию или с шаманского ритуала в юрте носатой старухи я пообещал себе спокойно, без лишних вопросов, принимать всё, что может случиться, лишь бы это увеличило мои шансы отыскать Эженио.

— Держали ту книгу в руках?

— Да. В избушке на берегу Байкала. Покажется невероятным, но там ее оставил друг вашего друга, русский.

Должно быть, имелся в виду Смоленко. Но как это всё понимать?

— Ничего не понимаю, — признался я.

Ванлинь стоял передо мной, потупив взгляд, как если бы он был в чем-то виноват. Потом поднял глаза и посмотрел на меня неожиданно пристально:

— Это не так уж важно, — заверил он. — Главное, что он, по ее словам, все еще жив.

Тут уж я вылупил глаза:

— Кто «он»?

— Ваш друг. Ирина говорила мне о нем. Вернее, сначала не она сама, а один из ее друзей. Сама-то она лишь как бы переводила то, что он начал мне говорить. Объяснить вам это не так просто…

Он глубоко вздохнул и продолжил:

— Ладно, попытаюсь. Она познакомилась с тем русским перед его отъездом в Монголию. Ваш друг отправился на его поиски, так ведь? Вот, и она сказала мне, что автор книги, решивший найти того русского, еще жив. В тот момент я, естественно, не очень-то понял, зачем она мне это говорит. Только сейчас начинаю осознавать: похоже, она знала, что мы с вами встретимся и вместе поедем искать вашего друга. Она… как бы сказать… сверхчувствительный человек, и это иногда позволяет ей видеть потаенные вещи.

— Потаенные вещи…

— Да, что-то вроде этого. Или обратную сторону вещей. Мы с ней очутились в таком месте, где… Так сразу не могу объяснить… Но во всяком случае, она тогда сказала, что ваш друг не умер.

Я не знал, что мне ответить. Порылся в карманах, достал пачку сигарет и предложил Ванлиню. Он отказался, а я закурил. Стряхнув пепел, поцедил сквозь зубы:

— Ладно. Думаю, это хорошая новость.

II. Вокруг Байкала

1. Прибытие

В автобусе было всего четыре пассажира: Чэнь Ванлинь сидел почти посередине салона и, похоже, дремал, прислонив голову к оконному стеклу; неподалеку — на том же ряду, но с другой стороны — слушала музыку через наушники MP3-плеера худощавая коротко стриженая блондинка в спортивном костюме; в конце салона спал прыщавый юноша — судя по прическе, это мог быть едущий домой на побывку солдат; впереди же сразу два кресла занимала пожилая бурятка с грудой разноцветных пакетов и сумок. Чтобы преодолеть четыре сотни километров от Улан-Удэ до Давши, крохотного поселка на северо-восточном берегу Байкала, автобусу потребовалось семь часов, и Ванлинь решил воспользоваться этим временем, чтобы отшлифовать некоторые свои тексты. Он даже не стал пытаться делать записи в пути, поскольку постоянная тряска и качка на рытвинах отбивали всякую охоту не только писать, но даже читать, поэтому, поглядывая иногда за окно со своей подушки — скомканной в подобие шара теплой куртки, Ванлинь параллельно обдумывал развитие двух историй: в одной рассказывалось о Пагмаджав, другую он тоже начал писать еще в Пекине, и между ними не было ничего общего, поскольку действие второй истории происходило в Америке, где, кстати сказать, сам Ванлинь никогда не бывал. Ему даже удалось набросать в блокнотике с красной обложкой пару фраз, пусть и малоразборчивых, которые он надеялся перечитать потом в тихой сельской глуши и использовать в качестве подсказок в блужданиях по мглистому, вязкому и ухабистому пути сочинительства. За окном, над курткой-подушкой, почти всю дорогу частокол лиственниц сменялся рядами берез, за которыми снова следовали лиственницы, и выглядел лес таким же дремучим, каким он, наверняка, был и в незапамятные времена. Иногда стена тайги распахивалась перед лесными озерами, а потом дорога вырвалась на простор степи, убегающей с восточной стороны в необозримую даль, словно бесконечный бильярдный стол, окрашенный в зеленый камуфляж благодаря прихотливым теням, падающим от облаков. Ванлинь повернул руку и взглянул на циферблат. С момента отъезда из Улан-Удэ прошло уже более пяти часов.

Немного позже, когда автобус, миновав поселок Баргузин, повернул налево и углубился в Забайкальский национальный парк[74], дорога стала более ровной, и Ванлинь решил почитать роман Генри Джеймса[75], начатый им накануне. Он не поддался на уговоры сестры сосредоточиться, как она сама, на чтении английских авторов XVIII и XIX веков, но в какой-то степени учел ее вкусы, взяв с собой книгу самого английского из американских писателей. Книга, впрочем, его раздражала чрезмерным нагнетанием страстей при недостатке событий, так что постоянно хотелось сказать автору: «Ну давай же, поторопись, ближе к делу!». Тем не менее он продолжал читать и постепенно втянулся, героические усилия сменились нарастающим удовольствием от чтения.

Когда приехали в Давшу, Чэнь-Костлявый оставил свой багаж в усадьбе, где он зарезервировал комнату для экотуристов, — это оказался ветхий барак из круглых бревен на занесенной песком улице — и, решив осмотреться, направился на берег озера, сразу показавшийся ему почему-то знакомым. Спустя короткое время он осознал, что перед ним почти точная, разве что уменьшенная, копия пляжа из его сна — того, который он пересказал сестре за несколько дней до поездки и в котором он познакомился со стариком, обернувшимся лисом: такая же длинная полоса песка, такая же лодка на берегу, такая же шелестящая на ветру растительность, такие же огромные белые валуны, такой же запах сохнущей рыбы. Единственным отличием — если не считать того факта, что вместо моря тут катило волны озеро — было то, что домик стоял не на берегу, а на сваях над самим озером, в конце плавучего моста длиной метров в десять. Мостик, сложенный внахлест из более-менее параллельных полусгнивших досок, мог вызвать у человека, который решился бы вступить на него, разве что среднюю степень доверия. Вокруг не было ни души. Легкий прохладный ветер пошевеливал высокие травы на вершинах дюн. Стояла густая тишина, синева тяжелого шероховатого неба, похожего на огромный кусок натянутой кожи, смешивалась с еще более яркой синевой озера, убегавшего за горизонт. Ванлиня охватило какое-то непривычное, новое для него чувство: ощущение необъятности, причем бесконечность эта относилась не только к горизонтальной протяженности озера, но также к его глубине и возрасту. У него слегка закружилась голова.

— Ты хотел бы войти? — спросил кто-то у него за спиной по-английски.

Ванлинь аж подпрыгнул, потом повернулся и сразу же узнал ее — девушку в спортивном костюме и бейсболке, со светлыми, почти белыми волосами.

— Меня зовут Ирина, — продолжила она, протягивая руку и широко улыбаясь. — Мы ехали вместе в автобусе.

— Привет… Я Чэнь Ванлинь, — пробормотал Чэнь-Костлявый.

— Ты здесь в отпуске, — уверенно сказала она.

Ванлинь поколебался. Он не привык к живому, без обиняков, общению с незнакомыми девушками.

— Да, на несколько дней. Ты тоже?

— Нет, я здесь и живу пока что. У меня родители — палеоантропологи, они изучают образ жизни первобытных племен в доисторические времена, — уточнила она нарочито серьезным тоном. — Они работают вон там, — она махнула рукой в сторону севера, — на базе, не очень далеко отсюда. А иногда уезжают на тот берег озера, — она показала рукой вперед, на запад, — к Саган-Забе[76].

Ванлинь, смущенный, рассматривал мыски своих туфель.

— И… что они исследуют вот сейчас?

— Полагаю, следы племен, которые жили в этих местах восемь тысяч лет назад и внезапно исчезли. Но точно не знаю. Этой темой занимаются разные специалисты: климатологи, геологи, археологи…

Некоторое время они помолчали, созерцая гладь озера.

— Тебе известно, что это самое глубокое озеро в мире? — спросила Ирина.

— Да, я читал об этом.

— В нем одном содержится больше воды, чем во всех американских озерах, вместе взятых, — сказала она, покачивая головой, как бы сама поражаясь собственным словам. — Многовастенько, согласен?

Ирина, несомненно, была еще подростком, просто очень высокой для своих лет и довольно костлявой — похоже, выросла вверх она слишком быстро. Но говорила она на удивление низким голосом, неторопливо и весомо, почти как взрослая. Помимо волос — настолько светлых, что казались чуть не белыми, — Чэня-Костлявого завораживал взгляд ее ярко-синих глаз: взгляд у нее был всегда грустный, даже когда она улыбалась или смеялась. Английский у нее был своеобразный, но, в общем, достаточный для поддержания разговора — во всяком случае, не хуже, а то и лучше, чем у Ванлиня.

— Ты из Китая, так ведь?

— Да, из Пекина. А ты? Россиянка?

— Верно, из Иркутска. Бывал там?

— Нет, — смущенно улыбнулся Ванлинь. — Я мало путешествовал.

— Это за озером. Там неплохо, мне нравится.

Она слегка нахмурилась и продолжила:

— Вообще-то, я там родилась, поэтому… Скажем, все мои друзья сейчас там. Озеро на том берегу совсем другое. Не такое дикое. Ты по-русски говоришь?

— Нет. А ты по-китайски?

— Нет, что ты, — улыбнулась она, — даже не пыталась: это слишком трудно… Значит, будем болтать на английском. Хочешь заглянуть в домик на озере?

Ванлинь растерялся.

— Не знаю, может быть… А он что, твой?

Ирина рассмеялась и потрясла головой:

— Вовсе и не мой он. Там никто не живет уже много лет. Можем зайти внутрь, если тебе интересно. Ну давай же, идем: ведь когда я подошла сюда, ты явно присматривался к нему.

Она взяла Ванлиня за руку и потащила за собой.

2. Домик на воде

— Тебе лет-то сколько? — спросил он в спину Ирину, ступившую на трухлявые доски, закачавшиеся у нее под ногами.

— Пятнадцать, почти шестнадцать. А тебе? Двадцать два?

— Ну… Примерно, да. Как ты узнала?

— Интуиция, — бросила Ирина, не оборачиваясь. — Уж мы, женщины, все такие.

Она решительно зашагала вперед по хрупким доскам, раскинув руки в стороны для поддержания равновесия. Следом за ней осторожными короткими шажками, словно по ледяной корке на снегу, двинулся и Чэнь-Костлявый.

— Не бойся, это как на велике, — крикнула Ирина, не оборачиваясь. — Нужно просто кинуться вперед, а если не будешь двигаться, то уж точно свалишься.

Дойдя до конца мостика, она легонько толкнула дверь избушки и исчезла внутри. Ванлинь же продолжал ступать неторопливо, стараясь при этом, с одной стороны, сохранить шаткое равновесие, хотя он шел теперь по дощечкам один, а с другой — разглядеть дно под водой: оно лежало уже в нескольких метрах от его ступней, но благодаря поразительной прозрачности озера просматривалось так, как если бы глубина не превышала нескольких сантиметров. Потом всё же приноровился к шаткому равновесию и постарался преодолеть последние метры пути «с мужественным спокойствием, — вообразил себе, — Ричарда Уидмарка[77], направлявшегося к почти такой же хижине в „Портфеле с дурью“ Сэмюеля Фуллера». Наконец, он добрался до двери, которую Ирина оставила нараспашку. Сама она уже сидела в кресле из поленьев, подложив под себя подушку с вышитыми цветами.

— Добро пожаловать, — сказала она с улыбкой. — Ты можешь приходить сюда в любое время, чтобы посидеть, поесть, поспать, можешь даже оставаться здесь несколько дней. Не нужно только запирать дверь: этот домик принадлежит всем. Впрочем, ключа все равно нет.

Ванлинь окинул помещение беглым взглядом. В избушке была всего одна довольно тесная комната, имелись столик, украшенный вышитой салфеткой, кровать, три стула и небольшой шкаф со стеклянными дверцами, за которыми виднелись полки с книгами, тарелками и стаканами. Два маленьких окошка выходили на озеро: одно на запад, другое на север. Благодаря им на потолке изысканно танцевали тонкие отблески водной ряби. Стены источали густой запах лиственницы. Стояла плотная тишина, едва нарушаемая плеском волн под дощатым полом.

— А здесь совсем не дурно, — произнес Ванлинь, не знавший, что сказать.

— Пожалуй, — согласилась Ирина. — Во всяком случае, никто не потревожит. Это место, знаешь ли, особенное. Большинство людей его даже не видят.

— Как это — «не видят»? — удивился Чэнь-Костлявый.

Ирина немного поколебалась.

— Ладно, скажу так: существуют люди, которые прогуливаются по берегу, вот как ты недавно, и не замечают ни избушки, ни мостика. Это в наших местах довольно известный феномен. Как если бы избушка позволяла увидеть себя только избранным. Странно это, правда?

Она, подложив ноги под себя, покачивалась в кресле, не спуская с Ванлиня своих больших глаз — серьезных и грустных.

— Конечно, это просто потому, что они сами не обращают внимания, — поспешила добавить она. — В общем, можно предположить, что… Но как бы там ни было, ты-то увидел ее.

Она широко улыбнулась.

— Имелась всё же некоторая вероятность, что пройду мимо.

Ванлинь тоже улыбнулся.

— Тем не менее этот домик — ты сказала — принадлежит всем, так ведь?

— Да: всем тем, кто его видит.

Он приблизился к окошку, которое выходило на запад — всё видимое пространство затопила почти однородная синева, было очень трудно даже различить, где заканчивается вода и начинается небо. Лишь несколько чаек, плававших вдалеке на поверхности озера, позволяли предположить, где же всё-таки проходит линия горизонта.

— Тебе известно, что одно из озер в России однажды исчезло? — спросила Ирина после долгого молчания.

Она поднялась и подошла к окошку, не глядя на Ванлиня, впившись глазами в прозрачно-голубую бесконечность смешавшихся Байкала и неба.

— Да, я, кажется, читал о чем-то таком. Если не ошибаюсь, это было малюсенькое озерцо недалеко от Москвы.

— В четырехстах километрах от Москвы, — уточнила Ирина. — Поверхность в сто на шестьдесят метров, и оно там было с незапамятных времен. А исчезло за одну ночь — со всей своей рыбой. Осталась только впадина с глинистым дном.

Ванлинь изобразил потрясенную гримасу.

— И… нашли какое-нибудь объяснение?

— Рельеф там скалистый — так что, похоже, вода размыла слой известняка под озером, — пояснила Ирина. — И в один прекрасный день все озеро вытекло в карстовые расщелины. Некоторые утверждают, что потом им попадалась в речке по-соседству, в нескольких километрах оттуда, рыба, которая там раньше не встречалась, но водилась в озере.

Они помолчали.

— А представь, если Байкал исчезнет таким же образом! — продолжила Ирина, живо повернувшись к Ванлиню, словно вдохновленная внезапным озарением. — Думаешь, такое возможно?

— Полагаю, что нет, — ответил Чэнь-Костлявый, не отрывая глаз от голубого простора. — Если воды в нем больше, чем во всех вместе взятых озерах Америки — думаю, не найдется такой подземной пещеры, чтобы всю ее поглотить.

— И всё-таки, — тихо сказала Ирина. — Если бы оно, например, испарилось, открылся бы разлом, при виде которого захватило бы дух. Полтора километра в глубину — представляешь? У меня б голова закружилась..

Несколько мгновений она продолжала грезить. Ванлинь медленно повернул голову к слегка расстроенному в этот момент лицу Ирины, лицу одновременно ребячливому и посуровевшему, заострившемуся, отстраненному.

— Как тебе Генри Джеймс? — спросила она вдруг, отодвинувшись от окошка.

— Генри Джеймс? — переспросил Ванлинь.

— Я видела, что ты читал его книгу в автобусе. Я-то пробовала читать пару его романов, показался скучным. А тебе?

— Немного тоже. Поначалу, во всяком случае. Но думаю, нужно просто обождать. Потерпеть некоторое время, пока не привыкнешь к темпу повествования, понимаешь?

— Понимаю, — сказала Ирина, кивая с важным видом. — Но всё же предпочитаю английских авторов. Ну, и русских, конечно. Мой отец говорит, никто не сравнится с Толстым в эпическом размахе, с Достоевским — в метафизической глубине и с Чеховым — в изяществе портретов. Тем не менее он признаёт, что лучшие рассказчики историй — англичане.

— Моя сестра тоже очень их любит. А я их не читал. Пока что.

Ванлинь подошел к шкафчику с книгами.

— А здесь их книги здесь?

— Да, есть, — ответила Ирина, снова севшая, поджав под себя ноги по-турецки, в самодельное кресло-качалку. — Но они, сам понимаешь, на русском. Прочитать их тебе будет трудновато.

Он взял с полки книгу в кремовой обложке.

— Может, с этой будет проще. Она, вроде бы, на итальянском?

Он протянул книгу Ирине.

— Нет, взгляни: у автора фамилия итальянская, но книга на французском — «Вверх по течению», прочитала она название. Подняв глаза на Ванлиня, спросила:

— Французского ведь тоже не знаешь?

— Ни бельмеса.

— Я так — чуть-чуть.

— О чем там говорится?

Она вернула книгу Ванлиню, даже не взглянув на задник обложки.

— Об одном перце, который отправляется на розыски младенца, ставшего реинкарнацией его отца. Забавная история, правда? Еще знаю, там немного рассказывается о Сибири.

— Ты ее читала?

— Нет, но тут кое-кто побывал пару месяцев назад: один геолог из Москвы — приехал сюда с того раскопа, где мои родители еще и сейчас работают, он отдыхал здесь перед поездкой по делам в Монголию. Так вот он лично знаком с автором, тот даже воплотил его в одном из персонажей книги. Геолог только что прочитал эту книгу и поэтому решил оставить ее здесь. Не хотел брать лишний груз в дорогу — у него, сказал, есть в Москве другой экземпляр. Он, кстати, оставил и другую книгу того же автора — «В погоне за китайскими голубями», она там рядом с этой на полке стояла. Судя по названию, — сказала она с улыбкой, — книга о твоей стране.

— Так, значит, он бывал в этой хижине?

— Да, как ты теперь. Между прочим, он видел избушку последним — до сегодняшнего дня. И даже сидел на моем месте в этом кресле. Рассказывал мне тут и о книге, персонажем которой его сделали. Просто отдохнул несколько дней перед дорогой в Монголию.

— Совсем, как я, — сказал Ванлинь, присаживаясь на один из трех стульев у столика, прикрытого салфеткой с искусной вышивкой. — А что там, в Сибири, происходит?

— В книге, ты имеешь в виду?

— Да, в книге.

— Ох, подробностей я уж не помню. Если не ошибаюсь, рассказывается, как один русский — то есть, более-менее тот самый человек, который оставил здесь книгу, — вместе с одним китайцем прятались несколько дней от грозы в какой-то норе посреди леса, и у того китайца спустя несколько лет поехала крыша, он вырыл себе новую нору, там и умер. Помню еще, у него был внук в Нью-Йорке, еще младенец, в которого якобы перевоплотился отец главного героя, приятеля того геолога. В общем, что-то вроде этого, остальное забыла, — заключила она с извиняющимся видом.

Ванлинь вперил в нее потрясенный взгляд. Она улыбнулась.

— Похоже, ты удивлен. Это ты, что ли, тот внук? Вернее… я, конечно, имела в виду — другой внук, — поправилась она смущенно, — ведь тот, из книги, еще ребенок.

Ванлинь как будто язык проглотил. Он сидел с отвисшей челюстью, опираясь на столик локтями и не сводил с Ирины глаз.

— Да не смотри ты на меня так, — рассмеялась она. — Ничего сверхъестественного, просто женская интуиция, я же тебе говорила.

— Но ведь… Как ты узнала?

— Ничего я не знаю, сказала же тебе, — Ирина взмахнула рукой перед собой, словно пытаясь поймать муху. — Честное-пречестное, клянусь: у меня иногда срывается с языка что-нибудь, о чем я и понятия не имела, пока не сказала. Это странно, конечно, но так уж у меня мозги устроены.

Ванлинь сглотнул слюну.

— Это всё же ни в какие ворота… Ведь мой дедушка действительно погиб так, как ты описала. А кроме того, действительно существует другой его внук, который живет в Нью-Йорке. То есть всё это не придумано, в книге написана правда. Или же всё это — невероятное совпадение.

Ирина смотрела на него с сочувствием.

— Я этого не знала, честно! Так всегда и происходит: люди принимают меня за ясновидящую или уж не знаю, за кого, а на самом деле я всего лишь пересказываю то, что пролетает у меня в голове. Если бы ты пару минут назад спросил, как умер твой дед, — я бы не знала, что тебе ответить. Но когда рассказывала, о чем эта книга, меня словно молния озарила: там говорится и о твоем дедушке.

Ванлинь поднялся и молча зашагал по избушке из угла в угол. Ирина наблюдала за ним, не осмеливаясь продолжить разговор.

— Что ж, я могу тебя понять, — сказал он спустя несколько мгновений.

— Ах… Значит, ты на меня не обиделся?

— Нет, ни сколько, — ответил Ванлинь задумчивым голосом. — Со мной самим случаются похожие вещи. Точнее, — поправился он, — не то что бы похожие, но, скажем, не совсем обычные. Рассказать о них другим людям трудно.

— У тебя, значит, тоже есть… какой-то дар, так ведь?

— Был. Проявляется он у меня всё реже. Но ты, наверное, уже догадалась, о чем речь?

— Теперь вот, думаю, да, — скромно сказала Ирина. — Ты говоришь о своих сновидениях, верно?

Ванлинь подтвердил.

— Ты управляешь ими по своему желанию?

— В каком-то смысле, да. Ты и об этом тоже не знала еще минуту назад?

Ирина согласно кивнула.

— Но, я уже сказал, получается у меня это все хуже, — продолжил Чэнь Ванлинь, снова присаживаясь. — А тот мужик — ну, геолог — он еще что-нибудь рассказывал?

— Ничего. Во всяком случае, ничего особенного не запомнилось. Просто сказал, что отправляется в Монголию, в горы — в район потухших вулканов, я так думаю. Это наверняка связано с его профессией. Слушай, а не пойти ли нам отсюда? — сменила она вдруг тему беседы, вскочив из своего кресла. — Идем, покажу тебе другое интересное место, это прямо под нами.

Она открыла крышку люка, ведущего на подмости между сваями над слегка волнующейся и как будто выпуклой поверхностью озера.

— Давай за мной, — сказала Ирина и поманила рукой.

Она спустилась по ступенькам, за ней и Ванлинь, которому, в общем-то, ничего другого и не оставалось. К тому же, девушка ему очень понравилась.

3. Лодка

Ирина встала ногами на почти горизонтальную балку, служившую сходнями, к которым была привязана лодка, тихонько покачивавшаяся на волнах. Они спустились в нее — лодка при этом немного заелозила — и присели. Ванлинь перегнулся за борт, чтобы еще раз полюбоваться необычайной прозрачностью воды, благодаря которой казалось, что дна можно коснуться рукой, хотя до него было три-четыре метра. На лице у него отразилось восхищение.

— Говорят, можно очень ясно видеть дно до глубины в сорок метров. Кстати, — добавила Ирина, — многим, кто видит Байкал впервые, хочется в нем искупаться, но лучше этого не делать: вода тут слишком холодная. Я даже не пробовала — нет уж, спасибочки.

Ванлинь обратил к ней вопрошающий взгляд:

— Тут и правда очень красиво, но… зачем ты, собственно, меня сюда привела?

Ирина пожала плечами:

— А чем тут плохо?

Затем, как если бы собиралась втолковывать очевидную истину, она, вздохнув, присовокупила:

— Избушка невидима для большинства людей, ты же помнишь? Так вот здесь мы с тобой еще дальше: мы под невидимыми вещами. Нас заслоняет неведомое, понимаешь? Мы, можно сказать, под изнанкой мира, тут своего рода святилище, доступное только избранным. Ничто с поверхности мира до тебя не дотянется. А всё, что ты скажешь, подумаешь, увидишь во сне или сделаешь, будет иметь совсем не те последствия, которые обычно случаются. Например, если ты тут заснешь, то, возможно, снова сможешь управлять своими видениями. Или даже не так. Может быть, это твои видения станут управлять тобой. Трудно сказать наперёд. Никогда ведь не знаешь, — заключила она важным тоном, — чем могут обернуться такие вещи.

Выговорившись, Ирина удовлетворенно улыбнулась. Ванлинь не сводил глаз с этой девушки, которой всё представлялось настолько простым. Она тоже какое-то время смотрела на него своими голубыми грустными глазами, затем отвела взгляд и утопила его немного ниже — в прозрачной воде. В нескольких метрах под ними лениво колыхались длинные водоросли, среди них суетились десятки мелких рыбешек с коричневой спинкой. Стояла звенящая тишина, едва нарушаемая тихими всплесками волн у бортов лодки; свежее дыхание озера, необычные идеи Ирины, сияющая синева — всё это чрезвычайно располагало к доверительному общению. Лодка, совсем не большая, слегка покачивалась, навевая дрёму, словно детская колыбель. Всё вокруг казалось чистым и ясным. Ванлиню редко случалось чувствовать себя так уютно.

— Под невидимыми вещами, — прошептал он. — Но зачем же нам прятаться под невидимым?

— Чтобы укрыться от внешнего мира, — тем же убежденным тоном сказала Ирина. — Разве тебе он не кажется иногда несносным для житья?

Она снова опустила глаза в прозрачную воду озера.

Ванлинь встряхнул головой. Подумал о своем дедушке, прятавшемся перед смертью в норе под землей.

— Ты и вправду необычная девчонка, — сказал он.

Ирина подняла на него глаза и улыбнулась.

— Смотри, вон кто-то появился, — тихо сказала она, показывая пятнышко на поверхности озера за нагромождением свай.

Действительно, к ним, похоже, приближалась маленькая лодка — примерно такая же, как у них. В предвечерней тиши были хорошо слышны всплески вёсел, синхронно и симметрично, без лишней суеты загребавших озерную рябь. Ванлинь прищурил глаза, но так и не смог разглядеть лицо гребца — тем более, что тот сидел почти спиной — на три четверти — к ним. Лодка с искусным гребцом приближалась довольно быстро.

— Как ты думаешь — он тоже видит хижину? — спросил Чэнь-Костлявый.

— Это бы меня удивило, — пробормотала Ирина.

Они немного подождали. Спустя пару минут лодка, почти доплывшая уже до свай под хижиной, слегка уклонилась в сторону. Теперь профиль гребца стал хорошо виден. Это был мужчина лет шестидесяти, с азиатскими чертами лица, словно выгравированными солнцем. Он правил прямо на одну из угловых свай, так что Ванлинь раскрыл было рот, пытаясь окрикнуть и предупредить гребца.

— Бесполезно, — сказала Ирина, положив ладонь ему на плечо. — Он тебя не слышит. Ты же здесь под невидимыми вещами, не забывай об этом.

Лодка нисколько не замедлила своего движения, и Ванлиню показалось, что она, будто призрак, пересекла одну сваю, потом другую, гребец же никоим образом не дал понять, что хотя бы заметил их. Не обратил он ни малейшего внимания и на лодку, в которой сидели Ирина и Ванлинь. Невозмутимо проплыл, чуть не касаясь борта, и удалился.

— Это невероятно, — обронил Ванлинь, полностью обескураженный. — Ты… хотя бы знаешь его?

— Конечно, знаю: это хозяин кафешки. Скорее всего, собрался порыбачить, поймать для ужина несколько омулей.

— Омулей?

— Да, разновидность форели, они водятся только здесь.

— Хижина для него не существует — так, что ли? Он ее совсем не видит?

— Ну да. Их очень много, я же говорила, — тех, кто и не догадывается, что здесь стоит домик.

Ирина показала пальцем куда-то за спину Ванлиня.

— А вот, кстати, кое-кто из зрячих.

Ванлинь обернулся и в нескольких десятках метрах увидел еще одну лодку, тоже плывшую в их сторону, но от берега. В ней сидели двое мужчин, один из которых, повыше ростом, неторопливо загребал веслами, время от времени поворачиваясь, чтобы приветливо взмахнуть рукой.

— Это мой кузен, — пояснила Ирина. — Не сомневаюсь, он хотел бы с тобой познакомиться. Потусоваться здесь особо не с кем.

— У тебя есть родственники в этом поселке? — удивился Ванлинь.

— Ну, по правде говоря, он мне кузен понарошку, — призналась Ирина. — Но это почти то же самое. Мы побратались по собственной воле — укузенились, можно сказать. Он живет тут круглый год, и родной брат с ним. Самой-то мне кажется, тут не слишком весело, особенно зимой, когда всё замерзает. А ему здесь очень нравится, зимой тем более. Приятный парень, скоро сам увидишь. Зовут его Агван Дордже, он руководит Интернет-клубом.

— Что, здесь даже Интернет-клуб имеется? — спросил Ванлинь недоверчиво.

— Разумеется, а ты как думал? Мы ж не в Средневековье живем. Ладно, это не то что бы кафе или бюро, всё происходит у него дома, в небольшой комнате. Тридцать рублей за четверть часа, скорость высокая. Иногда связь немного тормозит, но Интернет в поселке есть только у него, так что…

Кузен-гребец вдруг что-то прокричал по-русски, Ирина ответила ему и помахала рукой.

— А в лодке с ним кто? — спросил Ванлинь.

— Это его брат — Гэирг. Вот он вообще не соглашается разговаривать с теми, кто не видит избушку. Остается не так уж много местных.

— Как это — «не соглашается разговаривать»?

— Скажем так, он немного нелюдим, живет «на своей волне». Он отаку — слышал о них?

Ванлинь вытаращил глаза и покачал головой:

— Нет, не приходилось…

— Термин японский: там, в Японии, отаку становится всё больше и больше. Это отшельники нового типа. Люди, которые не выходят из дому, живут в уединении, а отношения с миром поддерживают только через Интернет. Большинство из них довольно молоды, обычно это жители мегаполисов. По магазинам за покупками они не ходят — заказывают на дом, телефоном не пользуются и вообще избегают связываться с другими людьми, кроме как через компьютер и Сеть. Решили не иметь с миром общих дел, как бы выйти из игры. Видимо, в один прекрасный день ощутили, что сыты ею по горло, а поскольку к мести и насилию они не склонны и переделать мир не надеются, то просто исчезают с горизонта. Уступают дорогу другим, а сами, можно сказать, берут большой отпуск или выходят на пенсию.

Ванлинь, улыбнувшись, покачал головой:

— Кажется, я врубился. А впрочем… Вполне допускаю, что у человека может появиться желание укрыться от толпы, если он живет, например, в Токио. Но здесь?.. Тут же и так безлюдно, зачем это нужно? Мы и без того у чёрта на куличках, в конце географии.

— Ну вот такой уж он, этот Гэирг, — упрямым тоном ответила Ирина. — Он живет вместе с братом и в свою комнату не позволяет заходить даже ему. Общается только с теми, кто способен увидеть эту вот хижину. А это, я уже говорила, не так уж много людей. Нас таких здесь, помимо его самого, только двое: его брат и я. Иногда он выходит из дому гуляет но лесу — не знаю уж, куда он там ходит. Во всяком случае, никто его там не встречал. Тем не менее, сам увидишь, он прекрасно говорит по-английски, — улыбнулась она.

Ванлинь передумал спорить.

— Ты тоже, для твоих-то лет, очень хорошо говоришь.

— Что там я, — сказал Ирина, потупив взгляд, — сильно ломать себя для этого не пришлось: у меня бабушка — по матери — англичанка, ее фамилия Стивенс. Видимся мы не часто, но у нас с ней есть особый… скажем, эксклюзивный канал связи. Да и моя мать по-английски говорит свободно.

— Она живет в Англии?

— Моя бабушка? Да, время от времени. Чаще она живет во Франции и вообще много путешествует. Этим летом приезжала в Иркутск, несколько дней мы провели вместе. Но и когда не видимся — всё равно остаемся в контакте.

— Через электронную почту?

— Да… в том числе, — свернула она разговор, загадочно улыбнувшись.

Она повернула голову. Лодка приближалась, оставляя за кормой постепенно расширяющуюся борозду, форштевень бесшумно вспарывал воду. Рисуя на водной глади разрастающуюся букву V, лодка скользила вперед, словно клюв птицы, раскинувшей крылья с перьями в виде симметрично разбегающихся позади нее узких волн, и медленно рассекала воду, как будто озеро было покрыто темной, толстой, немного студенистой пленкой.

«Выглядит это полной противоположностью тому, что чувствуешь, когда взгляд ныряет в совершенно прозрачную воду», — подумал Ванлинь.

Такое противоречие показалось ему приятным. Вообще, настроен он был очень благодушно. Даже задумался, отчего же это он чувствует себя так легко и безмятежно, в полном согласии со своим телом и духом, почему готов сколько угодно сидеть, тихо покачиваясь, на жесткой скамье в лодке под хижиной, якобы не видимой для остального мира, и слушать девушку-сибирячку, которая, грустно улыбаясь, рассказывает о японских отшельниках, русском геологе и о своей бабушке-англичанке, поджидая подплывающую лодку с двумя бурятами, один из которых живет исключительно посредством Интернета и соглашается разговаривать только с теми, кто видит невидимое. Всё это выглядело интригующе, а поскольку никакого желания вернуться в поселок, в нанятую комнату Ванлинь пока что не чувствовал, то решил позволить событиям течь своим чередом и лишь устроился немного поудобнее на грубо отесанной скамье.

4. Собака-лис

Наконец, лодка причалила. Помимо двух братьев, один из которых — тот, что постарше, — встал, чтобы дружески обнять Ирину, в ней находилось некое существо — то ли собачка, то ли миниатюрная лиса, то ли помесь собаки и фенека (сахарской лисицы) — с навостренными ушками и рыжеватой шубкой, которое шумно пыхтело и как бы улыбалось приоткрытой пастью. Агван, старший из братьев, представился и протянул Ванлиню широкую ладонь. Второй в знак приветствия лишь кивнул Ирине, а потом и ему подбородком. Он так всё и молчал, пока девушка и его брат обменивались непонятными Ванлиню словами, тарахтели любезно и весело. И Агвану, и Гэиргу было по двадцать с чем-то лет, но они мало походили друг на друга: Агван был явно старше, выше, массивнее, лицо у него было загорелое и небрежно бритое, двигался он угловато, как некоторые крестьяне с гор; Гэирг был помельче, худощавым и бледным, с чем-то женственным во взгляде. Пока Агван болтал с Ириной, Гэирг сидел, склонив голову, погрузившись в созерцание собачки-фенека, растянувшейся у его ног. Ванлинь, в свою очередь, отдался гипнотическому убаюкиванию лениво покачивающейся лодки. Агван задал ему несколько вопросов о жизни в Пекине, где сам никогда не бывал, и о причинах его приезда сюда. Ванлинь не осмелился признаться, что следует указаниям своего сна, вместо этого сказал, что якобы слышал — и это не было совсем уж не правдой, — что именно здесь можно увидеть самые дикие и самые впечатляющие байкальские пейзажи. Некоторое время помолчали. Затем Ирина что-то буркнула Гэиргу, погладила по голове зверька и обратилась к Ванлиню:

— Оказывается, они приплыли, чтобы передать тебе весть от Дианды.

Агван на последних словах широко улыбнулся. Легкий ветер над озером вдруг показался небеспричинным, и Ванлинь поежился.

— Вы это о ком? — спросил он.

— О Дианде, — ответил Агван. — Ей, понимаешь, понадобилось о чем-то поведать тебе.

Ванлинь слабо улыбнулся. Взглянул по очереди на Ирину, Агвана и Гэирга.

— Ничего не понял. Кто эта Дианда? И где она сама?

— Здесь, — от ног Гэирга послышался голос с каким-то металлическим оттенком.

От неожиданности Ванлинь даже отпрыгнул в сторону, как если бы к нему прикоснулось что-то холодное. Пошарил взглядом на дне лодки, откуда раздался тот голос, и не увидел никого кроме рыжей собачки с лисьей мордочкой, поймавшей глазами взгляд Гэирга и пыхтящей с высунутым языком. Ванлинь подумал было, что его разыгрывают, но по лицам остальных не было заметно, что они шутят. Смутно ощутил, что чего-то не догоняет. Прокрутил в уме в режиме ускоренной перемотки все необычные ракурсы, в которых успел повидать мир, но ничего похожего на происходящее не обнаружил.

— На самом деле, — вмешалась Ирина, — это не собака сказала. Это Дианда[78], дух озера. Он часто использует животных, как своих вестников. Происходит это только здесь, под невидимым домиком.

— Нет, — поправил ее Агван, — думаю, такое может случиться и в лесу — в том месте, куда иногда забредает Гэирг. Впрочем, это всего лишь моя догадка… Он мне ничего такого не рассказывал.

Гэирг по-прежнему хранил молчание и всматривался в зрачки собаки-лиса.

— Вот зачем здесь этот песик, — продолжила Ирина. — Да и мы сами. Но знаешь, когда я предложила спуститься сюда, то еще не догадывалась, что к нам присоединятся Агван и Гэирг, — торопливо добавила она, улыбаясь. — Так уж само сложилось.

Было видно, что она воодушевлена. Озябший Ванлинь, не зная, что сказать, еще раз взглянул в лицо каждому из присутствующих. И, снова услышав тихий металлический голосок из глубины лодки, внезапно для самого себя запаниковал. Ему захотелось удрать, но когда он оперся на обе руки, чтобы подняться, лодка опасно качнулась, так что он повалился назад, затем снова сел. Трое остальных ничего не сказали на это. Вид у них был такой, будто как раз этого они и ожидали, — с подобной предсказуемостью теперь постепенно и неотвратимо затухали колебания лодки, порожденные резким движением Ванлиня. Он опять заглянул на дно лодки, в которой сидели два брата-бурята, поднял глаза на Ирину, неотрывно с сочувствием смотревшую на него, и погрузил взгляд в волны, с плеском омывавшие борта обеих лодок.

— Дело в том… Думаю, мне уже пора идти, — пробормотал он растерянно. — Уже ведь восьмой час, я должен вернуться в пансионат.

Эту фразу он договорил почти не слышным голосом, осознавая, что сам не верит собственным словам. Ирина положила свою изящную прохладную ладонь на его руку.

— Нет, правда, хочется размять ноги, — настаивал Ванлинь. — Тут я не в своих санях, ничего в этом всем не петрю.

— Но ведь… Ты же сам прекрасно знаешь… — начала Ирина.

— Представь, — неожиданно присоединился к спору Гэирг, говорил он почти шепотом, очень медленно, — представь себе, что ты рассказываешь кому-нибудь о том, что происходит в твоих сновидениях, как ты пытаешься ими управлять…

Он, как и прежде, смотрел вниз — на собачку-фенека, которая, в свою очередь, тоже не сводила с него своих добрых глаз, уши она опустила, язык по-прежнему свисал наружу.

— Или представь, делишься с кем-нибудь секретом, что твой дедушка, похоже, был шаманом, способным общаться с невидимыми мирами. Скорее всего, тебя посчитали бы сумасшедшим либо шутником. Не так всё просто, Ванлинь. Реальность — это сплав событий, взаимодействующих согласно законам, которые не всегда нам известны. Распознать, что в этом мире к чему, стоит большого труда: слишком уж много дырок в наших решетках для чтения шифра. Открой же глаза, освободи свой дух, как ты это делаешь в сновидениях.

— Рядом с нами вращается множество реальностей, — тихим голосом подхватила Ирина, — ты и сам это знаешь. Некоторые из этих сфер иногда соприкасаются, а в них ведь полно духов и привидений, возвращенцев, томящихся душ, всякого рода призраков. Так уж устроен мир.

Ванлинь неотрывно смотрел на прозрачные волны и на водоросли под ними, танцующие в тишине — такой же густой, как та, что предваряла сотворение мира.

— Допустим, — буркнул он. — Но какое отношение к этому имею я?

— Какое ты сам пожелаешь: важное или ничтожное — как любой из нас. Ты, например, заметил хижину — это уже не мало. Уже это о чем-то говорит. Здесь, на этом месте, сходятся несколько реальностей — я уже упоминала об этом. И ты об этом не забывай.

— Да, не забывай, — сказал Агван.

— Да-да, — повторила Ирина.

— Здесь ты можешь увидеть то, что в других местах остается скрытым или даже еще не случилось, — прошептал Гэирг, по-прежнему не сводивший глаз с мирно смотревшего на него песика-фенека. — Но, если хочешь, мы сами можем посмотреть за тебя, а потом тебе рассказать.

— Я должен идти, — снова пробормотал Ванлинь. — Меня ждет хозяйка усадьбы. Уже семь вечера, не меньше.

— Насчет времени не беспокойся, — сказала Ирина, глядя на него светлыми, как озерная вода, глазами. — Время тут течет не так, как вовне. Вот увидишь — из домика ты выйдешь сразу после того, как в него вошел. А сейчас нам нужно всего лишь подержаться несколько мгновений за руки. Дианда хочет о чем-то поведать тебе. От такого предложения не отказываются. Он уже давновато ничего не говорил, так ведь? — спросила она, обращаясь к Агвану.

— В последний раз, если не ошибаюсь, это было с Шошаной, — ответил тот.

— Шошана — моя бабушка, — напомнила Ирина, — недавно тебе о ней говорила. Шошана Стивенс. Англичанка.

Ванлинь согласно кивнул. Признал себя побежденным. Впрочем, в глубине души он готов был признать, что, в какой-то степени, сам уже хотел остаться и что странность всей этой ситуации начала его увлекать. Почувствовал, что почти освоился и даже вот-вот начнет получать удовольствие.

«Гэирг был прав: всё зависит от точки зрения, на которую мы становимся. Что сказал бы, например, хозяин харчевни, несколько минут назад проплывший мимо их лодки, не заметив ее, если бы я признался ему, что умею управлять своими снами, даже комментировать их по ходу дела, не просыпаясь, что я там одновременно сценарист, режиссер, исполнитель главной роли, художник по костюмам, публика и рецензент, и все эти функции взаимосвязаны, как если бы это была видеоигра, которой руководит через пульт сам зритель перед экраном? И если бы добавил, что с некоторых пор в мои сновидения, похоже, проскальзывает какой-то непрошенный гость — и он не только подсматривает мои сны, а пытается присвоить, едва заметно редактирует их на свой вкус, словно вирус или шпионская программа в компьютере? Тот, наверняка, решил бы, что ко мне то ли кони прискакали, то ли белочка».

Самому-то Ванлиню всё это казалось вполне нормальным — если, правда, не считать наглого вторжения в его сны, механизм которого он гак и не сумел разгадать. Но и это, впрочем, не отменяло известного факта: каждый всегда или почти всегда живет в своей личной реальности. И язык, даже с учетом всех разговоров и переговоров, лишь подталкивает человека замкнуться в собственном мирке. Ванлинь понял, что ему не остается ничего другого как довериться сиюминутному откровению — выслушать здесь, под покровом невидимых вещей, под хижиной за хрупким мостиком, то, что посчитало нужным поведать ему озерное божество, изъясняющееся с помощью пасти собачки-лиса. Решил просто расслабиться, не пытаться отфильтровать распахнутое перед ним откровение через свой жизненный опыт — и тут же, к своему удивлению, снова ощутил безмятежную ясность сознания, почувствовал себя в полной гармонии со свежим дыханием озера, всепоглощающей синевой, тихим плеском волн, заразительным спокойствием трех новых друзей, смирным поведением собачки-лиса и с припомнившимися своими снами. Показалось, что Гэирг задремал. Ванлинь кивнул в его сторону подбородком:

— Как это он догадался о моих сновидениях? И о моем дедушке? И откуда знает мое имя?

— Да не он это, — улыбнулась Ирина. — Через него говорил Дианда. А теперь дай-ка мне руку, а другую — Гэиргу. Мы должны объединиться.

Ванлинь поколебался несколько секунд, потом протянул левую руку Гэиргу, так и не поднявшему лицо с прикрытыми глазами, а правую — Ирине. Агван сидел прямо напротив. Собачка-лис между ними вздохнула, потом заскулила — всё громче и громче, прижимаясь к ногам Гэирга. Длилось это не больше полуминуты. Когда она перестала скулить, Гэирг что-то сказал по-русски — тем же низким размеренным голосом, немного контрастирующим с его хрупкой фигурой и тонкими чертами лица. Ирина перевела его слова, Агван кивнул в знак согласия, и на этом сеанс связи закончился.

«Не так уж и торжественно оно звучало, послание от озерного бога, — подумал Ванлинь. — А главное, ко мне-то оно какое отношение имеет?»

Ирина и Агван обменялись еще несколькими фразами на русском, Гэирг и песик-лис тем временем немного отстранились друг от друга — во всяком случае, взгляды их расцепились: зверек уронил голову между лап и, похоже, собирался прикорнуть, Гэирг же, обессиленный, уставился в подвижный хлюпающий зазор между бортами лодок. Никто и словом не обмолвился о том, что они недавно услышали. Ванлинь абсолютно ничего там не понял, но вопросов не задавал. Наконец, братья решили откланяться, Агван при этом пригласил Ванлиня заходить к нему в любое время на чашку чая или просто просмотреть почту — выход в Интернет он предоставил бы бесплатно. Затем он одним движением руки оттолкнул свою лодку назад. Как только та выплыла из леса свай, он принялся грести — «как-то более нервно, чем прежде», — подумалось Ванлиню, провожавшему взглядом, как и Ирина, удаляющуюся лодку. Когда та скрылась из виду, Ирина повернулась к нему:

— Спать будешь?

Ванлинь выпучил глаза:

— Ты это о чем?

— Да так, — сказала Ирина с коротким смешком, — просто, когда человек здесь спит, это происходит иначе и сны он видит не такие, как обычно. Я подумала, тебя-то это может заинтересовать.

— Спасибо, конечно, но я бы лучше вернулся в хижину.

— Ну, как хочешь, — Ирина пожала плечами и встала.

Когда они поднялись в домик, она снова уселась в кресло-качалку, Ванлинь же остался стоять у одного из двух окошек, лицом к ней. Некоторое время помолчали: Ванлинь надеялся, что Ирина пояснит ему речь собаки-лиса, которую Гэирг загробным голосом пересказал по-русски, а она перевела на английский. Но этого не произошло, и молчание между ними затянулось. Девушка покачивалась вперед-назад и с легкой грустью смотрела за окно, при этом чуть заметно улыбаясь.

— Ирина, ты должна мне объяснить, — начал Ванлинь. — Я не понял, о ком вы говорили — ты и Гэирг. Не думаю, что это касается меня, тут какая-то ошибка.

— Как бы не так, — сказала Ирина, встряхнув головой. — Дианда никогда не ошибается. Тебе всего лишь было сказано, что один из тех, кого ты будешь разыскивать, не умер, вот и всё. Тебе, конечно, стоит поразмыслить над этим. Больше мне нечего сказать.

— Там еще упоминалась какая-то пещера, — возразил Ванлинь.

— Точно, — подтвердила Ирина и подняла в его сторону указательный палец. — Повторю, как сама слышала: «один не умер, а второго можно найти в пещере». Вероятно, тебе когда-нибудь пригодится это сообщение.

Ванлинь вздохнул:

— Я же ведь, понимаешь, никого не разыскиваю. Так что эта подсказка мне ни к чему.

Ирина помотала головой, возражая:

— Я бы не сказала, что ни к чему. Сама-то я об этом ничегошеньки не знаю, но думаю, смысл в тех словах есть. И учти, глагол там прозвучал в будущем времени: «…те, кого ты будешь искать». Он ведь не сказал: «кого ты ищешь». Это не совсем одно и то же. С посланиями Дианды такое часто случается. Их понимают не сразу.

Ванлинь ничего не ответил. А втихую подумал, что лучше бы ему позабыть обо всем этом, вернуться в усадьбу, прилечь и продолжить чтение Генри Джеймса или попытаться самому написать что-нибудь, или же развернуть карту местности и составить себе на несколько дней вперед программу прогулок по окрестной тайге или вдоль берега.

— Это связано с книгой, которую ты мне показал, — вдруг сказала Ирина.

— Ты это о чем?

— О том послании — мол, один не умер, а второй в пещере… Уж не знаю, каким образом, но всё это связано с книгой, которую ты достал с полки. Которую тут оставил русский геолог, ты помнишь. Один из персонажей в ней очень напоминает твоего дедушку. Всё это взаимосвязано. Что касается человека в пещере — я не уверена, но подозреваю, что тот, который не умер, — это сам автор книги. Видимо, он отправился на поиски своего русского друга. Боюсь, это он же и умер.

— Ты уж извини, — мягко сказал Ванлинь, — но… это белиберда какая-то. Мы с тем типом не знакомы. И со вторым, кстати, тоже.

— Я всё сказала, — довольно сухо ответила Ирина.

Потом она повернулась к Ванлиню, взглянула на него грустными голубыми глазами и широко улыбнулась.

— Ладно, поговорим о чем-нибудь другом. А ты рано или поздно узнаешь, почему Дианда послал такое известие. Но мы ведь тем временем еще увидимся, пока ты будешь здесь, правда? С тобой приятно общаться.

5. Иной мир

Когда он вернулся в усадьбу, хозяйка — сморщенная старушка, передвигавшаяся, опираясь на два костыля, роль которых исполняли две клюки, такие же кривые, как она сама, — приготовила и с широкой щербатой улыбкой подала ему ужин: копченую рыбу, жареную картошку, овощной салат, шоколадное масло. Время от времени она, выдвинув подбородок, жевала воздух деснами — при этом наружу выступали желтоватые нижние резцы, поднимались над верхней губой и касались носа. Незаурядное было зрелище.

«Смотрится эффектно, но не очень-то аппетитно», — подумалось Ванлиню, решившему дождаться, пока она выйдет, а потом уж приступать к еде. Поэтому он горячо поблагодарил хозяйку, но тут же сделал вид, что очень занят распаковкой своего багажа. Старуха обождала минутку, а затем, поняв, что постоялец не намерен сразу же садиться к столу и что у них, в любом случае, не получится поговорить хотя бы жестами, она махнула на прощание рукой и тихо исчезла.

Снятая им комната была, в сущности, сарайчиком, пристроенным к хозяйскому дому. Она была тесноватой, тихой, довольно уютной. Единственная дверь выходила на занесенный песком переулок, чуть дальше виднелось озеро. С другой стороны дом почти упирался в стену высоких деревьев — авангард тайги, что раскинулась на сотни километров вдоль отрогов Удокана и притоков Витима, теряясь далее в совсем уж безлюдных диких краях, населенных лишь волками, тиграми и медведями. В такой-то вот глухомани однажды заблудился вместе с другом его дед Эдвард Чэнь — им пришлось три дня прятаться в какой-то норе, пережидая внезапно налетевшую бурю, — и в таком же глухом лесу много лет спустя его дед сам вырыл похожую нору, в глубине которой и умер.

Ванлинь представил себе орла, облетающего, играя с ветром, свистящим в его длинных перьях, этот бесконечный лес, постепенно уклоняясь к северу вдоль тонких серебристых змеек-речушек, легко и плавно скользящего в потоках голубого воздуха, созерцающего мелкий трепет волн на поверхности темных озер. Орла можно было бы назвать Лелио Лодоли: красивое имя для орла, сочетающее текучесть согласных и заливистую трель гласных. Имя неплохо отражало благородную сущность этой птицы, скупые и точные движения ее головы, легкость воздуха, свойственную немного и ей самой, прозрачность неба, разрезаемого в полете, рассыпанный далеко под нею искрящийся жемчуг озер. «Лелио Лодоли летел уже три дня, при удобном случае иногда дремал на перине холодного воздуха, лениво парил, позволяя себе временами чуть отклоняться от курса, а летел он над густым ровным лесом, вечным и бесконечным». Ванлинь решил написать какую-нибудь историю с точки зрения этого орла — например, такую, где одним из героев станет зверек-гермафродит по имени Дианда, в котором сосуществуют пес и лиса: вспомнилось, что в историях о ведьмах и привидениях, которые ему в детстве рассказывала мама, лисы были волшебницами, принимавшими облик соблазнительных красоток, а псы, в свою очередь, символизировали мужскую силу.

Он устроился поудобнее, но почувствовал себя слишком уставшим, так что написал всего несколько строчек. Тогда он прилег и погрузился в недочитанную книгу Генри Джеймса. Незаметно уснул, но, к большому своему удивлению, снов не увидел, а такого с ним не случалось почти никогда — разве что по собственной воле, и, к тому же, он надеялся, что многочисленные события прошедшего дня снабдят его отборнейшим материалом для сновидений.

Погода на следующий день выдалась просто чудесная. Ванлинь изучил карту местности и решил прогуляться вдоль побережья. Надел на спину рюкзак и прошагал с ним весь день, прошел километров тридцать, в тайне надеясь обнаружить пляж с ощипанной травой, идентичный тому, что некоторое время назад видел во сне, и что бы на его краю снова спала полная женщина, похожая на ту, которую он так деликатно изнасиловал, однако в этот раз ему не повезло. Встретилось множество зеленеющих лугов, усеянных белыми и желтыми цветами, напомнивших ему просторы, виденные когда-то сверху во сне, но никого уснувшего где-нибудь на травянистом склоне — только четырнадцать чаек (Ванлинь успел посчитать их, поскольку те мирно бороздили ярко-синюю поверхность озера), уставившийся на него с нескрываемым любопытством сурок и, похоже, готовый броситься на него из поднебесья орел («возможно, сам Лелио Лодоли», — подумалось Ванлиню), несколько запаниковавших сусликов, забавно рыскающая вприпрыжку сорока и нагло неподвижная поначалу лиса: выждав несколько мгновений, она нехотя поднялась и засеменила прочь, время от времени оглядываясь, словно приглашая идти за собой.

Так и не заметив нигде спящей красавицы, он быстро утешился — настолько великолепны были открывающиеся во все стороны величественные пейзажи. Обширные участки прибрежной степи чередовались с рощами лиственниц, широкие песчаные пляжи — со скалистыми утесами, а взгляд скользил все дальше и дальше, затуманенный морским горизонтом, взбитый порывами ветра, залитый синевой. Ванлинь был в восторге. Вернувшись вечером, он сел за стол и продолжил писать рассказ, начатый в Пекине, — историю о человеке, пропавшем в пустыне, сам не представляя, чем она закончится. Старая карга принесла ему поесть и газету на английском, что заставило его задуматься, где она могла ее взять. Номер был примерно месячной давности — скорее всего, газету оставил случайный турист или же один из ученых, что работали с родителями Ирины. Там была всего одна статья, касавшаяся Китая, в ней рассказывалось о Цзо Ло — сычуаньском защитнике обездоленных, частном детективе, избравшем своей миссией возвращение в отчий дом (при необходимости — путем похищения) молодых крестьянок, насильно проданных собственными семьями замуж за крестьян, чуть более зажиточных, чем они сами.

Опустилась ночь. Его тело после прогулки ныло от усталости, но дух, наоборот, посвежел. Он уснул беспросыпно, снова без сновидений.

Проснувшись утром, сходил на другой конец улицы в магазинчик, торгующий табаком, утварью и съестными припасами, затарился водой и всякой снедью для пикника, упаковал все это в рюкзак. Когда они с Ириной прощались на берегу, выйдя из хижины на сваях, то условились встретиться в этот день, в десять часов, и прогуляться по лесу. И ровно в десять она постучалась в его дверь.

Опушка леса начиналась сразу за домом, в котором снимал комнату Ванлинь. Предыдущий день показался ему настолько приятным, что простая перспектива пойти взглянуть на неведомые дикие места рождала в нем предчувствие восторга, подобное тому, с которым накануне Рождества засыпает ребенок, твердо уверенный, что, едва проснувшись, найдет под ёлкой подарки. К тому же, он питал тайную надежду: говорил себе, что его, возможно, ожидает озарение — что-нибудь такое, что укажет на наличие у него шаманских способностей, которые, не исключено, сумел передать ему дедушка. Поэтому, как только они вошли в лес, его охватило чувство — несомненно, усиленное его собственными ожиданиями, — что он проник в иной мир — древний, захватывающий, ошеломляющий. Благоухание кореньев и листьев наполнили его радостью и признательностью, так же подействовали чуть прохладные лучи солнца, рисовавшие на земле сквозь переплетение ветвей подвижные узоры, и маслянистый аромат лиственниц, напомнивший ему запах костного мозга. Внутри него всё вдруг успокоилось, душа расправила крылья, грудь распирала уверенность в собственных силах. Он поделился этим ощущением с Ириной, и она ответила, что лес — это, действительно, иной мир, в котором движения духа порою перемешиваются с темными корнями, отягощенными нашим позабытым прошлым, полнокровной звериной дикостью. И нужно постоянно учитывать это, иначе могущество иного мира может натворить бед: о чем-то подобном рассказывают многие легенды — и местные, и западные, и, конечно, китайские. Ванлинь не стал спорить.

— Что бы я хотела тут найти, — сказала, немного помолчав, Ирина, — так это куда время от времени выбирается пройтись Гэирг. Наверняка, там тоже заколдованное место, «пункт пропуска», как под нашим домиком на озере.

Они прошагали все утро среди лиственниц и берез, пользуясь, при случае, старыми лесными тропками и сверяясь с компасом, чтобы не ходить по кругу и чтобы не слишком уж далеко углубиться в чащу. Повстречали косулю, обнаружили следы волка и, возможно, медведя, множество раз слышали треск веток на земле, шум панического бегства, подозрительное шипение, заставлявшее их отпрыгнуть на пару шагов назад. Спустя какое-то время, когда уже следовало подумать о возвращении и, к тому же, стало холодать, они услышали леденящее кровь рычание, в котором Ирина тотчас же узнала голос росомахи, самого кровожадного зверя сибирской тайги или даже всех лесов планеты. Они притаились и задержали дыхание, прислушиваясь и высматривая по сторонам источник угрозы, придавленные грузом тишины, увенчанные переливами бледных лучей солнца, просочившихся сквозь медленно покачивающиеся, поскрипывающие ветви в вышине. И приступ ужаса сковал тогда Чэня-Костлявого, вдруг ощутившего себя совершенно беззащитным посреди темного глухого леса — густого, безжалостного, совсем теперь не гостеприимного, наполненного неясными шорохами и подозрительными вздохами.

— Это правда, — прошептал он. — У меня в детстве была книга о животных, и там говорилось, что она маньяк, серийный убийца, самый опасный хищник в лесу. Лучше встретиться с медведем-гризли, тигром или львом, чем с росомахой, потому что, случается, она убивает без нужды, просто ради забавы.

Заросли перед ними становились все гуще, однако местами среди них угадывалось что-то вроде извилистой тропки, словно приглашающей последовать за ней дальше вглубь леса. Однако к этому времени птичьи распевы умолкли, и сумрак вокруг них стал сгущаться, а любой хруст веток и другие лесные шумы стали казаться зловещими, не говоря уж о вполне реальной возможности напороться на какого-нибудь лютого зверя. Оба они смутно ощутили, что оказались на подступах к невидимой меже, за которой-то и начинается иной мир, и если переступят эту границу, то скрытые угрозы, которые им почудились, станут более ясными, опасными, неотвратимыми. Молча и неподвижно стояли они, затаив дыхание, в лесной чаще, будто заключенные в отдельную каплю на пенном гребне волны обычного времени, и слова, чтобы узнать, что сейчас чувствует другой, им были не нужны. Не сговариваясь, вместе свернули с намеченного пути, а затем пошли назад к поселку, передумав углубляться в лесную чащу, и обоим это решение далось не легко, как если бы они из-за трусости упустили шанс сделать необычайно важное открытие.

Вскоре заросли снова стали менее сумрачными и густыми. Понемногу рассеялся и сковавший их страх. По пути много, наперебой говорили, будто это помогало снять заклятие того ужаса: Ванлинь — о своей сестре, очень красивой, обожающей математику и английские романы; о родителях и аварии, унесшей их жизни; о своем дедушке-гонконгце Эдварде Чэне, окончившем свои дни, скрючившись в норе где-то в сибирской тайге — возможно, в месте, похожем на это; о Монголии, о которой он мало что знает, хотя у него самого мать монголка; и о Пекине, который становится местами просто неузнаваемым. Попытался также объяснить Ирине систему четырех тонов[79] в китайском языке, и она покорно повторяла то, что он ей надиктовывал, хотя и не совсем точно. В свою очередь, Ирина рассказывала, о том, какая в этих краях зима; о Байкале, который, говорят, замерзает по всей поверхности в одну ночь, и по нему с января по апрель ездят автомобили; об Иркутске, где река Ангара не замерзает благодаря быстрому течению, хотя в городе три десятка больших островов, а до строительства ГЭС река разливалась, затапливая улицы, зимою из-за намерзания донного льда; рассказала легенду об Ангаре, любимой единственной дочери седого Байкала, у которого триста тридцать шесть жен — впадающих в него рек: отец соглашался выдать ее замуж разве что за богатого соседа, Иркута, но Ангара подмыла прибрежные скалы и сбежала к далекому красавцу, Енисею, о котором много слышала от чаек; говорила Ирина и о жизни в Иркутске, о его истории — особенно, как места ссылки туда и депортации оттуда, о его обманчиво идиллической уютности, об очень высоком уровне преступности, постоянно растущем числе наркоманов и ВИЧ-инфицированных — всё это просвечивало сквозь, в общем-то, жизнерадостную атмосферу города, где у нее много друзей; о смеси любви и печали, с которыми вспоминает родные места; и о родителях, часто оставлявших ее дома надолго одну. Поделилась она также парой случайно вспомнившихся мелких подробностей о французе и русском, пропавших в Монголии, но он пропустил их мимо ушей, поскольку не ощущал себя действительно причастным к этой истории, полагая, что его попытались втянуть в нее по чистому недоразумению. Долго вот так болтали они, быстро успокоившись, избегая упоминать о пережитом недавно страхе, шагая бок о бок, как два юных влюбленных, изливающих друг другу душу на лоне величественной дикой природы. Ирина не нашла место, куда наведывается Гэирг, Ванлинь же, не переставая думавший о своем дедушке, не сумел обрести шаманского откровения — а впрочем, по мнению Ирины, краткий приступ ужаса, посетивший его перед невидимой границей, возможно, был дебютом на этой стезе, если только правда, что призвание шамана — не только редкий, но и зачастую малоприятный, тяжкий дар. Они оба не преуспели в своих поисках, день, можно сказать, пошел коту под хвост, однако чувствовали они себя превосходно, полными свежих сил. На прощание Ирина сказала, что хотела бы повидаться следующим вечером, причем, довольно поздно, потому что днем будет занята с приехавшими родителями. Прежде, чем уйти, как бы случайно поцеловала его в уголок рта.

Вернулся Ванлинь в прекрасном расположении духа. Его словно распирало изнутри нечто плотное и светлое. Ирина немного смутила его своим поцелуйчиком, но он решил не обращать на это внимания, поскольку она была еще дитя. Он поужинал, почитал и засел до глубокой ночи писать, начав новую историю и продолжив другую — о пропавшем в пустыне. Наконец, лег спать, но, как и накануне, снов не увидел.

6. Фрагмент одного из рассказов Чэня-Костлявого

Лети, Лелио, лети!

Лелио Лодоли летел уже три дня, при удобном случае иногда дремал на перине холодного воздуха, лениво парил, позволяя себе временами чуть отклоняться от курса, а летел он над густым ровным лесом, вечным и бесконечным.

«Нет, — поправил он себя на лету, — не ровным, потому что серо-зеленую массу лиственниц, заполонившую все видимую поверхность, местами пронизывает по-змеиному длинная поблескивающая река, — и смотреть на нее мне почему-то приятно».

И смотреть на нее ему было почему-то приятно, — снова поправился он, поскольку предпочитал писать в третьем лице и прошедшем времени.

Он полетел примерно вдоль реки, вдоль мерцающей на ее поверхности ряби, все больше отклоняясь от прежнего курса. Или, по крайней мере, от направления, избранного почти случайно сколько-то там часов или минут назад, потому что у него не было заранее выбранного маршрута, плана полета, не было никакого задания типа еды поискать или семью защитить, так что он никуда не спешил.

Так вот и жил Лелио Лодоли, следуя зову случая, подчиняясь бархатной диктатуре мгновения. Малейшее событие могло заставить его поменять курс и стать ориентиром на несколько следующих дней. Однако бывало, что никакого события, даже малозначительного, не происходило, и в таком случае он просто летел, парил, планировал, с наслаждением скользил на струях голубого воздуха, временами его легкое гибкое тело всплывало спиралью по краям невидимой воронки вихря, упиваясь чуть щекотной лаской ветра в основании маховых перьев.

Разумеется, время от времени ему приходилось позаботиться о пропитании. Иногда он замечал чье-нибудь суетливое движение на краю прогалины, но обычно игра не стоила свеч, а он даже не подумал бы броситься с неба на землю, пока не уверился бы, что настигнет добычу: промах мог обернуться для него слишком дорого.

Например, однажды утром несколькими днями ранее, когда его уже начал терзать голод, на глаза все никак не попадалось ничего съедобного, ни малейшей тени питательной тушки — хотя бы зайчонка или, там, жалкой землеройки. Следует сказать, что все эти дни, пока без передыху летел над тайгой, под собой он видел лишь верхушки деревьев, не очень-то пригодные для охоты, да несколько серебристых извилистых речек. Однако рыбы он не ел. К тому же, не умел нырять в воду. Наконец, лес немного поредел, и Лелио Лодоли, пролетая над прогалиной, заметил, нисколько в том не усомнившись, коричневатое движение на опушке — жирного зайца или, возможно, маленькую косулю. Он настолько проголодался, что слишком поспешил — спикировал, не успев учесть обстановку, возможные укрытия и пути бегства, и рыжая добыча, на которую он нацелился, внезапно испарилась, так что ему ничего не оставалось, как опуститься на землю посреди прогалины и сделать вид, будто выслеживает змею, словно вульгарный коршун. И тогда он заметил, что из-за ствола березы, укрывшись под сенью кустарника, на него с любопытством смотрит то ли собака, то ли лисичка. Орел, однако, прикинулся, что не видит ее и повернулся к ней спиной.

Затем он величественно, медленно, с надменным равнодушием, пропорциональным его чувству позора, распростер свои могучие крылья, оттолкнулся от прохладного воздуха и взлетел, не удостоив больше взглядом того рыжего зверька.

Несколько минут спустя он уже снова летел над бескрайним лесом и уговаривал себя, что никуда не торопится. Тем не менее чувство голода все сильнее терзало его, стало почти невыносимым.

«Мне бы, пожалуй, следовало свернуть на юго-юго-восток, взглянуть на луга у берегов большого озера, — подумал он. — уверен, там тусуются вкуснющие сурки».

Он поднажал. Спустя два часа долетел до обширных зеленеющих просторов, усыпанных белыми и желтыми цветами. Степь, в которую переходил прибрежный луг, раскинулась на много километров. Он повернул голову по ветру, проскользнул в поток холодного воздуха, чуточку переориентировал маховые перья и, ускорившись, понесся вдоль пустого побережья.

Вскоре на глаза ему попалось существо, напоминающее миниатюрного толстого медведя: оно неуклюже семенило от одной груды камней к другой, а затем вдруг замерло, как будто тоже охотилось на кого-то. На этот раз орел хорошенько прицелился. Быстро прокрутил в голове точные параметры обстановки, оценил шансы бегства намеченной жертвы и пришел к выводу, что та обречена. Тогда он сложил крылья, нацелил клюв и тяжелым камнем обрушился, выставив вперед когти, на сурка, до последнего момента не подозревавшего об опасности, и схватил его с ловкостью прожоры.

Нужно признать, сурок в какой-то мере сам был виноват. Он настолько увлекся кустиком нежной травы — почти без сухих отростков, полной сладкого сока, — что забыл о собственном предназначении, которое состоит, прежде всего, в том, чтобы быть добычей.

«Прежде всего» — с точки зрения Лелио Лодоли, конечно.

Сурок завизжал, резко вздыбился и, пока орел уносил его все выше и выше в небо, несколько раз попытался довольно комично — опять же, с точки зрения Лелио Лодоли — дотянуться своими маленькими зубками до мощных когтей, терзавших его спину. При этом он оглашал окрестности душераздирающими воплями. Бороться, понятное дело, было бесполезно: даже если бы Лелио по оплошности выпустил его — сурок, пролетев добрую сотню метров, разбился бы о землю. Четырнадцать чаек, наблюдавших за вознесением бедолаги-сурка, не испытывали к нему ни тени сочувствия — так же, как и к рыбешкам, при дележе которых они изо дня в день бранились между собой, а сам сурок — к кустику травы, который он собирался посмаковать. Что касается сороки, поскакивавшей неподалеку, та ничего не заметила. Толстуха, прикорнувшая на берегу озера, — тем более. Лис же, наблюдавший за всей этой сценой, остался совершенно незаметным для, в общем-то, зорких глаз Лелио.

«Лелио Лодоли!» — свистел ветер.

«Лелио Лодоли!» — отвечали его длинные перья.

«Я холодный воздух и полупрозрачные косматые облака внизу, я синева неба и озера, караулящий наблюдатель, крадущаяся хищная тень. Я есть, я есть, я есть», — вот что думал Лелио Лодоли, унося в своих когтях агонизирующего сурка.

7. Прощание

Шел уже одиннадцатый час следующего вечера. Чэнь-Костлявый только что дочитал «Поворот винта»[80] и приготовил себе чаю. Собирался поработать с рукописями, но призадумался, с которой именно: он писал попеременно сразу четыре истории и еще не решил, какую из них попытаться продолжить в первую очередь. Впрочем, сделать правильный выбор заранее ему не удавалось почти никогда: едва присев к письменному столу, он тут же менял намеченную тему. Да и какой смысл насиловать себя? Некоторые сказали бы, что Ванлинь ждет вдохновения, и он не стал бы с ними спорить: пусть говорят что хотят, лишь бы не мешали.

Он уже наливал себе в чашку чай, когда в дверь постучали. Это была Ирина: она вошла, радостно улыбаясь, и чмокнула его в обе щеки.

— Я не слишком тебя отвлекаю? Просто захотелось узнать, как ты тут поживаешь.

— Все хорошо, присаживайся, — сказал Ванлинь, доставая вторую чашку для чая. — Я предполагал, что ты скоро появишься.

Вовсе она ему не мешала, нисколечко, даже если собирался написать что-нибудь. Ему было приятно общество Ирины — одновременно чуткой, слегка взбалмошной, но и серьезной, как бы беззаботной, временами странной, почти смущающей.

Они сели друг напротив друга, хотя сделать это в тесной комнате было не так просто. Разговор тек непринужденно. Вспомнили тихий ужас, пережитый вместе в лесу, и посмеялись. Поговорили об Агване, поджидающем, когда же Ванлинь зайдет к нему выпить чаю, и о Гэирге, которого (и его собачку-фенека) никто не видел со дня приезда Ванлиня, после их встречи под домиком на сваях. Затем они некоторое время помолчали. Ванлинь машинально подвинул на угол стола и подровнял ворох исписанных страниц.

— Ты сам все это написал? — спросила Ирина.

— Да. Когда не гуляю по сибирской тайге, то большую часть времени занимаюсь тем, что пишу. Моя сестра полагает, что это все пустое.

— И… о чем же ты пишешь? — спросила она, показав на листы бумаги, исписанные аккуратным почерком.

— Ну, у меня в работе всегда несколько рассказов. В настоящее время — четыре: монгольская фантазия об ученице шаманки и ее приятеле-мальчишке; в другом говорится об отшельнике из пустыни на юге Америки; потом, рассказ о жизни леса с точки зрения орла; и еще одна история, более реалистичная, — о Чжу Вэньгуане, про него вон там есть статья, — он показал на английскую газету, которую пару дней назад принесла ему хозяйка дома. — Первые две хорошо продвигаются, а другие две я только начал.

— Чжу Вэньгуан? Кто это?

— Сыщик. Его в Китае все знают. По-другому его называют Цзо Ло, то есть Зорро. Ты ведь слышала о Зорро?

Глаза Ирины засияли.

— Дон Диего де ла Вега — да, конечно. Лис в маске, защитник вдов и сирот…

— Верно. А вот Цзо Ло защищает, в основном, женщин, насильно выданных замуж. Молодых бедных крестьянок на юге страны довольно часто продают старшим по возрасту и чуть более зажиточным крестьянам, пожелавшим жениться. Поначалу их держат под замком, а потом, когда родится ребенок, им становится еще труднее сбежать от нелюбимого мужа. А если бы и удалось — от них отвернулась бы собственная семья, ведь клеймо бесчестия легло бы и не нее. Мужья, как правило, считают их своей законной собственностью и, при случае, безжалостно мутузят. В деревнях жену, между прочим, называют у ли — «предметом обстановки». Жизнь женщины низводится до статуса вещи — утробы, которую можно оплодотворить.

— Но… это же ужасно, — пробормотала Ирина, тараща глаза.

— Да. Однако крестьяне не для того покупают невест, чтобы только поизмываться над ними. Просто так всегда и происходило, и они считают совершенно естественным распоряжаться тем, что купили — кстати, за солидную для их тощих кошельков цену. Что ты хочешь, это люди неграмотные, они всего лишь продолжают традиции и обычаи, которые им с детства внушали как существовавшие всегда.

— Сколько стоит девушка? — спросила Ирина.

— Сейчас уже, в эквиваленте, несколько тысяч долларов. Для них это очень большие деньги.

— И… многие покупают невест?

— В общем, да. Где-то между десятью и пятьюдесятью тысяч случаев в год.

Ирина опешила.

— А полиция, местные власти, соседи — все об этом знают, но воды в рот набрали?

— У них там круговая порука, все одним миром мазаны — покупатели, полиция, соседи, зачастую и семья невесты. Власти этого обычая не одобряют, но смотрят сквозь пальцы. Так что жаловаться некуда.

— Несчастные девушки… А твой сыщик — он что делает?

— Он вмешивается, когда кто-нибудь из таких женщин — более мятежная, чем другие, — взывает к нему о помощи, обычно через посредника. Он похищает их и куда-нибудь увозит, поскольку спорить с мужьями, доказывать, что они держать жен под замком противозаконно, нет никакого смысла. Чтобы их потом не разыскивали, женщины в большинстве случаев вынуждены оставить детей у мужа, поэтому мало кто из них и пытается сбежать. Это ведь простые неграмотные крестьянки, они с юных лет хорошо знают, что могут оказаться в такой ситуации. Многие считают ее вполне естественной. К тому же они вообще смотрят на жизнь по-фаталистски.

Ирина задумчиво смотрела перед собой. Некоторое время они помолчали.

— А сам-то ты почему выбрал эту тему? — спросила она вдруг, поворачивая на весу пальцами обеих рук горячую чашку.

— Ну… Это ведь очень романтично: сыщик, ночной мститель, защитник бедолаг-крестьянок, проданных — иногда и перепроданных — замуж, втайне проводит разведку и готовит побег несчастных жен, при случае вступает в драку с родственниками мужа, разбивает оковы древних варварских обычаев… Мне кажется, неплохой персонаж для сборника рассказов.

Ванлинь прервался, чтобы отпить глоток чая.

— Кроме того, — продолжил он, — сейчас появилась еще одна идея.

— Даже так?

— Да. И она связана с тем, что случилось тогда под хижиной. До сих пор думаю об этом. Кстати, кто тогда… собака, похожая на лиса, Гэирг, ты или дух озера?

Ирина улыбнулась и не ответила.

— Ладно. В общем, кто-то из вас говорил мне о человеке в пещере. И мне захотелось написать историю о чем-то подобном: один из персонажей, разыскивая другого, обнаружит его труп в пещере. Ничего особенного, сама видишь. Фишка в том, что это могло бы стать продолжением другой истории — я начал ее в Пекине — об одном типе, который всё бросил и удалился жить как раз в пещеру посреди пустыни. Попытаюсь здесь продолжить ее, ввести пару новых действующих лиц, которые отправятся на поиски и, в конце концов, найдут его тело в пещере. Такой вот теперь у меня замысел… Но он может и поменяться. Я не очень… скажем, постоянен, с этой стороны.

— Как же замечательно иметь столько проектов, — сказала Ирина мечтательно. — Мне, пожалуй, тоже хотелось бы посвятить себя литературе.

Ванлинь налил им обоим свежего чая.

— Ну так давай, это просто — сказал он. — Нужно всего лишь нырнуть с головой. Даже если тебе, по большому счету, нечего рассказать, историю зачастую рождает сам процесс письма. Письмо как бы само себя подпитывает.

— Воображения-то мне, вроде бы, всегда хватало. Но одного этого, наверное, мало?

— Да, этого не достаточно, — ответил Ванлинь. — Плод фантазии не всегда становится произведением литературы. С другой стороны, существуют хорошие книги, где игры воображения может почти и не быть. Причем, никакого противоречия здесь нет. Правда и то, и другое. Что-то похожее ты сама говорила о взаимосвязи разных реальностей — помнишь?

— Думаю, моя бабушка — Шошана — согласилась бы с тобой, — сказала Ирина. — Истории, которые она мне иногда рассказывает, тоже подпитывают мою фантазию. Она ведь медиум — ты уже догадался?

Ванлинь отпил глоток чая.

— Как я мог догадаться? — спросил он, поставив чашку на стол. — У меня ведь нет твоего дара.

— Она действительно такая. Необыкновенная. Скорее всего, это от нее я унаследовала некоторую способность к ясновидению. О своих опытах рассказывает редко, но я точно знаю — она медиум невероятно могущественный и очень известный, при этом она очень скромная. Часто говорит, что Байкал — место особенное, один из тех уголков земли, где дистанция между миром людей и миром духов совсем короткая. А еще она сказала, что вокруг озера существует множество порталов — пропускных пунктов. Один из них и находится под домиком, где мы с тобой были, и я уверена, такой же есть где-то в лесу, куда наведывается Гэирг. Бабушка приезжала этим летом, и Дианда говорил с ней. Не знаю, что именно там было сказано. Говорила с ним одна, без посредников: она сама достаточно сильна, чтобы общаться с духом озера напрямую, без меня и Гэирга.

— Что касается меня, — сказал Ванлинь, — думаю, мой дедушка был шаманом, хотя я в этом и не уверен.

— Тот самый, из книги?

— Да. Я уже упоминал — он пропал в лесу. Подозреваю, его заманил туда зов, слышный лишь ему одному, как это, если не ошибаюсь, случается у шаманов. Говорят, шаманский дар переходит от деда ко внуку.

— Значит, ты тоже можешь стать шаманом?

Ванлинь пожал плечами.

— Если мой дедушка действительно был им и если его способности передались мне, то это возможно. Но вот когда я ходил прогуляться в лес с тобой, а потом, сегодня, в одиночку — должен признать, что совсем ничего такого не почувствовал, разве что эстетическое удовольствие получил…

— Так уж и ничего, ты уверен? — спросила Ирина с легкой усмешкой.

— Нет, ну, было еще ощущение тихого ужаса, это правда… Но немного струхнуть там пришлось, кажется, не только мне одному?

— Потому что я тебя сопровождала, вот и всё, — ответила она неожиданно серьезно. — Не исключено, что это чувство ужаса предназначалось только тебе. Возможно, оно было послано тебе как испытание. И если бы ты смог победить его, то получил бы пропуск в иной мир и обнаружил бы в себе талант шамана.

Ванлинь рассмеялся.

— А может, наш страх тогда предназначался тебе: ты должна была перебороть его, чтобы пройти в заколдованное место, которое ты искала — в которое ходит Гэирг. Или же он был послан сразу нам обоим…

— Ты прав, — пробормотала Ирина. — Зря мы тогда не пошли дальше.

— Нет, — продолжил Ванлинь, — думаю, из меня такой же шаман, как писатель — если не хуже. У моего деда просто поехала крыша, вот и всё, это не сделало его шаманом, а уж его внука тем более. И я вот люблю писать истории без начала и без финала, просто ради удовольствия, мне нравится выстраивать их, нырять в них с головой, но разве это делает меня писателем? Пока что не знаю.

— Ты когда уезжаешь? — спросила Ирина.

— Послезавтра утром. Доберусь до Улан-Удэ, а там сяду на поезд до Улан-Батора. Навещу там двоюродного брата: не виделись с ним уже лет пятнадцать.

Ирина взглянула на него удрученно.

— А мне вот надо ехать завтра, рано утром. Мои родители сейчас здесь, нам надо вернуться в Иркутск. Сама-то я собиралась уехать позже. Кажется, у них какие-то проблемы на раскопках.

Ирина, замолчав, опустила печальный взгляд на пол, Ванлинь тоже не знал, что сказать. Он готов был признаться себе, что, хотя приехал сюда всего на несколько дней и прекрасно понимал, что рано или поздно им с Ириной суждено попрощаться, он все же не мог себе представить, что это произойдет на самом деле. Все эти дни он жил, совершенно не заботясь о текущем времени, словно совсем маленький ребенок, свободный от груза прошлого и беспокойства о будущем.

— Ты уже уезжаешь… Очень жаль… — смог он, наконец, выговорить. — А ведь могли бы еще вместе прогуляться завтра…

Вновь повисла тишина.

— Будешь думать обо мне? — спросила вдруг Ирина, подняв голову и погружая взгляд в глаза Ванлиня.

Четверть секунды Чэнь-Костлявый поколебался. У него было ощущение, что ее слова напоминают признание в любви, и это его немного смутило. Тем не менее он чувствовал к этой странной недоступной девчушке с почти белыми волосами и большими грустными глазами, такой то милой, то неуклюжей, тревожное влечение, отрицать которое он не мог.

— Конечно же, я буду думать о тебе, — сказал он негромко, не сводя с нее глаз. — Ты не из тех, кого так просто забывают. Мы могли бы переписываться, если хочешь. Вернее, будем переписываться обязательно.

— Я должна идти, — произнесла Ирина вдруг.

Она наклонилась к Ванлиню и поцеловала его в губы.

— Не забывай меня, — сказала она.

Затем повернулась и выбежала за дверь, оставив Ванлиня совершенно ошеломленным, с колотящимся сердцем.

Тесная комнатушка погрузилась в густую звенящую тишину. Ванлинь поднялся, подумал и снова сел, опять встал, прошел несколько шагов от стола к кровати, затем от кровати к столу и снова присел. Тогда-то и вспомнил, что они не обменялись ни адресами, ни телефонными номерами. Вскочил и торопливо вышел. Помчался наугад по пустым и темным улочкам поселка, не зная, где искать Ирину: он ведь даже не спросил, где она тут живет. По пути никого не встретил. Спустя минут десять, когда у него появилось ощущение, что бежит по тем же переулкам второй раз, пересекает те же занесенные песком пустыри, несется вдоль тех же изб с давно погасшими окнами, он сдался. Но прежде чем вернуться к себе, направился на узкий песчаный берег, где пару дней и целую вечность назад Ирина впервые заговорила с ним, слегка при этом напугав. Серп луны был совсем тонким, в почти полной темноте с дружным ритмичным шелестом набегали и откатывались невозмутимые волны. Внезапный легкий бриз заставил его вздрогнуть. Кое-что показалось ему странным. Напрасно вглядывался он в темень над озером. Хижина испарилась.

III. Перевоплощения лисов

1. Вечный круг смертей и рождений

Овечки облаков пощипывают небо, сквозь полуоткрытые окна машины посвистывает ветер, степь разворачивает перед ними виды, убегающие в невероятную даль, над краем земли нависает кажущийся отсюда полупрозрачным кряж Дулаан-Хайрхан-уул (чтобы сообщить его название, Самбуу пришлось кричать, перекрывая рев мотора), где-то у его подножия лежит поселок Дойна-Баруул, а уж, надеюсь, неподалеку от него живет семья кочевников, которую мы собираемся навестить. Рядом с переводчиком нависает над баранкой Дохбаар, во все горло подпевающий слащавым мелодиям монгольской эстрады, льющимся из магнитолы, — слегка мучительным, конечно, но, если подумать, всё же более сносным, чем американский сироп, которым он порой полощет нам мозги. Мы с Ванлинем сидим позади, он торопливо строчит в записной книжке цепочки иероглифов, я же плаваю взглядом по зеленым однообразным просторам, посреди которых мы проезжаем. Воображаю себе, какими бы увидел бы нас парящий в небе орел: на бескрайней зеленой плоскости, где-то нигде — упорно ползущая почти по прямой грязно-зеленая машина с облачком рыжеватой пыли позади нее. Представляю себе, что это тот самый орел, о котором мне говорил Ванлинь, — Лелио Лодоли: красивое имя для птицы, сочетающее заливистую трель гласных и текучесть согласных. Представляю, как он поворачивает голову, слегка меняет ориентацию маховых перьев, ныряет в попутную струю ветра и уносится к скалам вдали, чтобы предупредить там Эженио о нашем прибытии.

Эженио сейчас где-то там, я это знаю точно. Убежден, потому что решился все же поверить этому странному китайцу, видящему вещие сны, в которых фигурируют монгольские шаманы или ясновидящие дети, поверил этому милому фантазеру, якобы повстречавшему в Сибири девчушку-прорицательницу и похожее на лиса озерное божество, доверился этому полубезумному визионеру, сказавшему мне, что, что уже написал, опираясь на всякого рода детали, которыми я смог поделиться с ним, некий текст, рассказывающий об Эженио еще до его поездки в Монголию, и к тому же, по его словам, планирует написать о приключениях Эженио большую историю и назвать ее «Перевоплощения лисов», а кроме того, уверяет меня, что Смоленко действительно мертв и что он уже успел также написать совсем короткий текст об этой смерти, основываясь на собственных то ли умозаключениях, то ли догадках или видениях — я уж не знаю, и вообще, что касается меня — я уже мало что тут понимаю, даже и не пытаюсь. В настоящее время он параллельно пишет, если не ошибаюсь, сразу восемь историй разной длины. Попытаюсь перечислить: истории об Эженио, о Смоленко, о монголке Пагмаджав, которую мы видели, когда были у его кузена, об орле по имени Лелио Лодоли, о китайском сыщике Цзо Ло, то есть Зорро, о мальчишке Шамлаяне, к которому сейчас едем, о двух американцах, разыскивающих отшельника в пустыне, и еще историю о нас самих. Сегодня утром, пока еще не отправились в путь, он мне сказал:

— Моей сестре, знаете ли, было бы очень интересно познакомиться с вами. Могли бы побеседовать с ней об английской литературе и вы сами увидели бы, какая же она красивая.

Я выразил свое согласие — а что еще мне оставалось? Тем более, что выглядел он немного не в себе, и к тому же, должен признать: мне по душе его чистосердечие. Еще он сказал:

— Знаете, я забыл раньше сказать: накануне своего отъезда Ирина повторила то, что сказала, когда мы с ней пробирались сквозь сибирский лес и мне вспомнился мой дедушка — он ведь охотился в похожих краях: мне, мол, суждено отправиться на поиски того француза, автора книги, которую я держал в руках в хижине. И добавила тогда, что его, по всей видимости, приютили кочевники. А еще упомянула, как умер русский, которого поехал искать тот француз: похоже, его убили. Но я, к сожалению, слушал вполуха, ведь я не был знаком ни с тем русским, ни с французом и не видел веских причин, зачем бы мне заниматься их поисками. К тому же, решил, что она могла перепутать сообщения, адресованные разным людям.

— Значит, кочевники… — пробормотал я.

— Так она сказала, — подтвердил Ванлинь. — Вот доберемся до стойбища и там спросим.

— А почему она сразу же всего не сказала?

Он ответил без тени сомнения:

— Потому что она не может знать наперед, какое именно прозрение, где и как ей откроется. Она ничем не управляет — в противоположность мне с моими снами, если угодно. Если не считать тех случаев, когда в эти сновидения вмешиваются посторонние люди, — впрочем, с такими вторжениями, надеюсь, скоро будет покончено, — заключил он, облегченно усмехнувшись.

Я снова лишь поддакнул. Ну, не спорить же с ним, в самом деле? Общаясь с безумцем, приходится самому выглядеть, как сумасшедший.

— Она также сообщила, — продолжил он, — что русский после смерти стал похож на иссушенного младенца и что его имя теперь, если не ошибаюсь, — Ёсохбаатар. Мне казалось, я забыл это имя, но потом выяснилось, что всё же помню, потому что несколько дней назад оно у меня всплыло во сне.

Я бросил на него пустой взгляд. «Во сне», ну конечно.

— Уж не знаю, что это за имя такое, — сам удивился он. — Того русского ведь, кажется, по-другому звали? Имя не его?

— Нет, — пожал я плечами. — Звучит, кстати, как монгольское.

— Оно может что-нибудь означать, — предположил Ванлинь, — вы бы спросили у нашего гида.

Совет был разумным. Я подошел к Самбуу, складывавшему столик после завтрака, и спросил, что значит слово «Ёсохбаатар». Мне пришлось повторить его два или три раза, ведь по-монгольски я — ни в ухо, ни в рыло, потом ответил, слегка удивленно:

— Если в виду имеется действительно «Ёсохбаатар» — это значит, примерно, «развивающийся» или «растущий». «Тот, кто становится». А почему вы спросили?

— Просто так, — увильнул я. — От нечего делать.

Он не настаивал. Вскоре после этого мы расселись по своим местам в джипе.

— В таком случае всё ясно, — сказал Ванлинь, когда Дохбаару с пятой попытки удалось оживить стартер и тот, наконец, завел двигатель. — Это даже банально: вечный круг смертей и рождений. Он умер и возрождается уже другим.

И он, как обычно, раскрыл свой блокнот, усыпанный иероглифами.

Эженио у кочевников. Новорожденный, иссушенный, бурно развивающийся Смоленко. Мне лично тут не было ясно совсем ничего.

2. Фрагмент одного из рассказов Чэня-Костлявого

Лис Чжу Вэньгуан, защитник обездоленных (1)

Замка в двери не оказалось. Адрес был, вроде бы, правильный — Шаньгун Лу, 323: во всяком случае, его и дал ему позавчера Утиный Клюв. Ржавая железная дверь отворилась, слегка скрипнув — совсем чуть-чуть. Стояла уже глубокая ночь, но воздух продолжал плавиться от жары. Неподалеку, повизгивая клаксонами, гудел Народный проспект, запруженный большегрузными автомобилями, источающими зловонную гарь. Шум беспрепятственно долетал до этих безлюдных, темных улочек с разбитым асфальтом, застроенных, видимо, на скорую руку в семидесятые некогда белыми, а теперь закопченными зданиями. Впрочем, гул проспекта в некоторой степени заглушался гудением множества кондиционеров, развешанных рядом с каждым окном на всех обшарпанных невысоких фасадах, и липкими струйками музыки, брызгающими из расположенного по соседству караоке-бара «У Нююрикки», чьи голубые, с металлическим оттенком, пульсирующие огни освещали тротуар под собой и стену напротив. Легкий скрип двери привлек внимание кота, копавшегося в груде распоротых пакетов с мусором, от которых с удесятеренной, благодаря зною, силой несло букетом запахов прогорклого масла и подгнивших овощей. Заметив человека, стоящего перед дверью, он некоторое время изучающе смотрел на него, а затем, убедившись, что в ближайшее время тот не представляет опасности, возобновил свои кропотливые раскопки.

— Улица Шаньгун Лу, — сказал ему позавчера Утиный Клюв, — заблудиться там невозможно. Второй поворот направо после второго поворота направо за круглой площадью с цветником на Народном проспекте, когда едешь в сторону севера.

— А женщина? — спросил Чжу Вэньгуан.

Утиный Клюв поставил недопитое пиво на стол и отрыгнул.

— Что — женщина?

Не спуская с Вэньгуана глаз, он долго затягивался сигаретой. Они, как обычно, встретились в прокуренном, но кондиционируемом баре-подвальчике «Бембо», принадлежащем европейке Мизре Самджак, — на одном из проспектов, что расходятся лучами звезды от пышного театра имени Сунь Ятсена[81], в Гуанчжоу[82]. В тот послеобеденный час жара была особенно густой и удушливой: редкие прохожие, рискнувшие покинуть охлаждаемые кондиционерами квартиры или офисы, млели и таяли, словно в парилке, напоминая инфузорий под приборным стеклом микроскопа.

Утиный Клюв ненавидел здешние жару и влажность. Он был выходцем из Бурятии, и настоящее его имя было Агван Дордже. Но его труднопроизносимое для местных имя и выдающиеся вперед губы породили прозвище, которое за долгие годы уже перестало казаться ему обидным. Причина, по которой он переехал жить в Гуанчжоу, казалась Чжу Вэньгуану немного подозрительной: скорее всего, дело было в некой женщине — именно к такому умозаключению позволяли прийти обмолвки, просыпанные Утиным Клювом в их разговорах. Впрочем, Вэньгуан не был ни болтливым, ни слишком любопытным, и он не чувствовал ни малейшего желания доискиваться, почему это Утиный Клюв решил перебраться из Бурятии на берега Южно-Китайского моря. Как бы там ни было, Утиный Клюв водил знакомство с тьмой народу: с полицейскими, крестьянами, уличными торговцами, молодыми бизнесменами, заводскими рабочими, ворами и коррумпированными чиновниками, и именно к нему по цепочкам знакомств, обычно никак не пересекающимся, стекались сведения о десятках молодых женщин, взывающих о помощи в окрестностях Гуанчжоу — в радиусе пары сотен километров от города.

Тут-то и раскинулось пятое по счету поле битвы Чжу Вэньгуана по прозвищу Цзо По, то есть Зорро: то же имя прежде носил знаменитый лис в маске. Партизанские акции он проводил уже во многих провинциях на юге страны, но здесь, в районе Гуанчжоу, Утиный Клюв был его единственным связником. Поле боя номер два лежало вокруг Тайюаня в провинции Шаньси. Полем боя номер один была его собственная родина — уезд Чжунцзян в провинции Сычуань. Третий номер находился в провинции Хабэй и т. д. А вообще, его операции охватывали четырнадцать регионов. Повсюду там у него имелись свои агенты, которые указывали ему места, где жили в заточении молодые женщины из бедных семей, проданные без их согласия другим крестьянам или, иногда, таким же бедным горожанам. Большинство женщин спустя некоторое время беременели и рожали, их оковы при этом становились вдвое крепче: сбежать, оставив детей мужу, мало кто решался. И всё же некоторым из них, не стерпевшим побоев и оскорблений от грубиянов-мужей, уверенных, что за уплаченные деньги получили право обращаться с живым товаром, как им заблагорассудится, удавалось подать сигнал бедствия своим семьям, однако те, в большинстве случаев, никак на это не реагировали, дабы не потерять лицо: они ведь сами и продали тех женщин. Более того, некоторые из таких семей даже предупреждали мужа, что его жена замышляет побег, и он начинал мучить ее с удвоенным старанием. Тем не менее, просьбы о помощи, подкрепленные письмом или фотографией, время от времени попадали в руки его агенту либо непосредственно Чжу Вэньгуану, и тогда он разрабатывал операцию по освобождению этих женщин от их печального удела: иногда он действовал вполне легально, принуждая вмешаться полицию, обычно в таких ситуациях колеблющуюся, иногда придумывал какую-нибудь уловку для мужа, довольно часто приходилось применять грубую силу, а чаще всего — комбинировать все три стратегии сразу. В данном случае рассчитывать приходилось на хитрость и, не исключено, силу: у мужа имелись крепкие связи в местной полиции и надеяться на ее помощь было без толку.

— Женщина, — повторил Цзо По, не пошелохнувшись. — В доме, кроме нее, никого не будет?

Он выпустил изо рта густое облачко дыма своей сигариллы. Грубые черты его лица излучали невозмутимость и уверенность в себе. Скулы у него были широкие, глаза маленькие, улыбка на губах появлялась редко. Словно не человек, а камень.

— Да, — подтвердил Утиный Клюв. — Но ты все-таки держи ухо востро. Соседи там одной веревочкой повязаны, как и полиция. А сам муж — настоящий бычара. Зря не рискуй.

— Он у нее уже не первый?

— Точно. Первый раз продали еще в 1993-м, когда ей было восемнадцать, за 3700 юаней какому-то крестьянину в Шаньси. Он ее потом перепродал теперешнему мужу, а тот вскоре переехал сюда, в город. Родилась дочь, ей сейчас двенадцать. Муж часто поколачивает ее обрезком шланга по почкам, режет ноги ножиком. Она дважды пыталась покончить с собой. По всему телу у нее — рубцы от ударов отверткой, в том числе один — под самым глазом, левым. По крайней мере, так сама она рассказывает в последнем письме — оно-то и подтолкнуло ее родителей обратиться ко мне. Но я ведь всего лишь посредник. Так что держи — там всё, и фотография тоже.

Чжу Вэньгуан достал из картонного конверта моментальное фото, сделанное в уличном аппарате: на снимке мужчина лет сорока с равнодушным лицом стоял, положив руку на плечо молодой женщины, слегка склонившейся к нему, лицо у нее было свежее и округлое, довольно миловидное.

— Послезавтра в десять вечера муж свалит оттянуться в караоке-бар рядом с их домом. Она разыграет приступ мигрени или придумает еще что-нибудь, чтобы остаться дома одной. Дочка всю неделю гостит у дедушки с бабушкой.

Чжу Вэньгуан с полминуты подержал снимок перед глазами и произнес:

— А почему бы ей в это время не выйти из дому и не встретиться со мной в условленном месте?

— Это слишком рискованно, — заверил его Утиный Клюв. — Я уже говорил: соседи повязаны с мужем, причем они в курсе, что она отсылала просьбы о помощи. Так что они за ней присматривают. Да и район она знает плохо, заблудится через десять метров.

Цзо По хмыкнул и снова взглянул на снимок. Утиный Клюв напротив него пытался исправить причину своей клички, покусывая губы. Пиво они уже допили.

— Ирина! — позвал Утиный Клюв.

Но официантка уже сама стояла перед ними — худощавая девушка со светлыми, почти белыми волосами, дивно мерцающими в полумраке, русская. Утиный Клюв поднял над столом два пальца — указательный и средний — левой руки, и девушка молча направилась к барной стойке.

— А что с девчонкой? С дочкой, имею в виду.

— Гибискус[83] решила бежать без нее, — пояснил Утиный Клюв. — Надеется выцепить дочку позже, с помощью властей. Для начала, например, засвидетельствует у врача следы побоев на теле и лице.

Затем русская официантка принесла им по второму пиву, и они осушили бокалы без слов.

Кот продолжал рыться в груде мешков с отходами, от них теперь, перекрывая другие запахи, доносилась вонь протухшей рыбы и увядшей капусты. Чжу Вэньгуан осторожно толкнул ржавую дверь. Внезапно ему показалось, что в темном окне прямо над входом украдкой мелькнула чья-то черная тень. Он немного поколебался. За ним мог следить кто-нибудь из соседей, приспешников мужа. На несколько секунд он замер, прижавшись ко ржавой двери, но никто его не окликнул. По правую руку от него кот всё сортировал пакеты с мусором, дальше, за ним, сочился приглушенной музыкой и синеватым светом караоке-бар, по левую же не было видно ничего примечательного, кроме разбитого уличного фонаря и, в отдалении, проспекта с натужно хрипящими грузовиками, повсюду висела густая липкая духота, вверху же, возможно, кто-то продолжать следить за ним.

Выждал еще пару минут. Всё было тихо — если, конечно, не считать деловито шуршащего кота, пыхтящего выхлопными газами Народного проспекта и бахромы ритмов, гулко сотрясающих бар «У Нююрикки».

Кот нечаянно пихнул не в ту сторону пустую консервную банку, та покатилась по груде мешков вниз и упала на тротуар. Испугавшись лязга и дребезга, кот отпрыгнул вбок и снарядом унесся в ночь.

Чжу Вэньгуан досчитал до десяти и очень медленными неровными движениями поднял голову. Далеко слева разыгрался концерт клаксонов. Караоке справа тоже зазвучало чуть громче, и он узнал песню — популярную в девяностых сентиментальную балладу, убитую подпевалой с молодым козлиным голосом. Наконец, он всмотрелся в окно над входом и понял, что силуэт, проступающий в глубине комнаты, — всего лишь белье, сохнущее на веревке. Он толкнул ржавую дверь уже смелее, и та бесшумно распахнулась. Прежде чем войти, он машинально бросил взгляд направо, и у него перехватило дыхание. Перед баром на черно-голубом мигающем фоне нарисовались силуэты двух мужчин: они курили и смотрели в его сторону.

3. Эрекция у Шамлаяна-Сопляка

Бауаа проснулся и хрюкнул. Сон привиделся странный, обескураживающий: темная грязная улица, утонувшая в полуночном зное, противной вымученной музыке и вони разлагающихся отбросов. Он встряхнул головой, чтобы отогнать эти липкие образы. Снаружи утро было уже в разгаре: над степью вставало солнце, жужжали мухи, блеяли козы и овцы, на них кричала мать, прокашливался мотор в мотоцикле отца, что-то бормотала бабушка, хрюкал[84] як, ржала кобылица, ей пытался подпеть жеребенок, позвякивали колокольчики, лаяла собака, посвистывал ветер, шелестела трава, Шамлаян же молчал. Впрочем, он был не снаружи, а здесь же, рядом, — сидел на кровати с отсутствующим взглядом. Бауаа замер.

Шамлаян тоже не шевелился. Только постарался замаскировать свой маленький напрягшийся член, торчащий, словно один из тех украшенных разноцветными лентами резных столбов, которые встречают путника в священных местах и называются «сэргэ»[85]. Ощущение вставшего писюна пока что не было для Шамлаяна чем-то обычным, возникла же эта эрекция у него еще на рассвете по ходу неожиданного сновидения, когда он с детской беспечностью плескался в пенящемся бодрящем прибое, которым оторочена материя всякого сна. Сначала он увидел со спины обнаженное тело высокого худого китайца и тут же узнал в нем хозяина сновидений, в которые он попадал иногда, войдя в транс, хотя лишь изредка мог потом их припомнить. Затем он понял, что под голым китайцем лежит другое тело, которое тот трудолюбиво трахает, и что это тело Пагмаджав — да, толстухи Пагмаджав-Двухсотлитровой, толстой и могучей Пагмаджав-Подруги-Кобылиц, толстой, могущественной и прекрасной Пагмаджав-Королевы-Темных-Миров-и-Тенистых-Опушек. Это вот зрелище — лихорадочное ерзанье долговязого китайца на пышных сиськах и складках живота Пагмаджав, вздрагивающих под натиском костлявых бедер мужчины, в то же время тискающего обеими ладонями ее огромные ягодицы, причем оба не замечали и не стеснялись его присутствия, зрелище, напомнившее ему суетливыми подпрыгиваниями одного и невозмутимым благодушием другой спаривание сусликов посреди степи, — и вызвало у него эрекцию, за которую самому стало стыдно. И глядя на Пагмаджав, странно безмятежную средь бури пылких ласк, которыми деловитый китаец месил и таранил ее телеса, Шамлаян осознавал, что тот тоже видит во сне эту самую сцену в этот самый момент и что тот вскоре проснется и тут же расстроится, заметив, что запачкал свои трусы и, возможно, простынь, снимет майку, чтобы вытереть капли спермы со своих бедер, стараясь при этом делать как можно меньше движений и не шуметь, чтобы не проснулся спящий рядом с ним мужчина, которого Шамлаяну было видно не очень отчетливо, даже почти вовсе не было видно. Единственное, что ему было известно о том мужчине, — что это иностранец с Запада, совсем как та мумия в гроте, которую он нарек Ёсохбаатаром-Девятым: надо же было ведь дать ей хоть какое-то имя, а выбранное им было способно, к тому же, помочь мумии начать новую жизнь где-нибудь вне стен пещеры. И совсем как другой иностранец, которому он однажды подсказал, где искать Ёсохбаатара, и которого затем, потерявшего рассудок и голос, приютили кочевники.

Кроме того, в момент пробуждения Шамлаяну открылось, что тот высокий худющий китаец, наслаждавшийся беспардонным развратом с Пагмаджав, хозяйкой тенистых опушек, ничуть при этом ее не смутив, должен вскоре, даже сегодня же, прибыть сюда в компании того иностранца из дальних краев и еще двух спутников, которых он не успел рассмотреть. А еще открылось ему в это мгновение — под взглядом молчащего Бауаа, недоумевающего в своей кровати, почему его старший брат сидит вот так неподвижно, — что странник с Запада и китаец попросят его показать, где сейчас могут быть Ёсохбаатар-Девятый и тот онемевший иностранец.

И тогда же Шамлаян ощутил, что к кислому запаху кумыса в большом синем бочонке возле выхода, к пресному запаху одеял, к задержавшемуся на полу запаху ног отца, хотя сам он уже давно ушел, к горячему запаху навозных лепешек, потихоньку дотлевающих в печурке, к пухлому запаху пота Бауаа и к свежему аромату ветра и степных трав, разлившемуся далеко вокруг и внутри юрты, примешался еще один — сладковатый — запах, который он сразу же узнал. Поэтому его не захватил врасплох прозвучавший внутри него голос:

«Чего ты стыдишься, маленький засранец?»

Он вздохнул.

«Ничего, Пагмаджав, а почему ты спросила? Ничегошеньки не стыжусь, просто… задумался об абракадабрах, которыми вы с Сюргюндю загружаете меня всякий раз, как меня вызываете».

«Ах, так? Что ж, хорошо. И о какой же абракадабре ты размышлял вот сейчас?»

«Вот об этой, которую ты сама, Пагмаджав, предложила мне разгадать дней четыреста-пятьсот назад: „Почему тело у новорожденных похоже на иссушенный скелет, а сердце у них — как угасший пепел?“»

«Ты думаешь о мумии, которую сам же и назвал „Девятым“, так ведь?»

«В какой-то мере, да. Но ведь иссохшее тело, если не ошибаюсь, бывает у шаманов, надолго застывших в трансе?»

«И что же, нашел ты решение за все эти дни?» — уклонилась она от ответа.

«Нет, Пагмаджав, я не так уж много знаю. Может, дело в том… что они живут в экстазе?»

«Так ты считаешь, новорожденные живут в экстазе?»

«Не знаю, Пагмаджав. Просто подумалось, что у экстаза могут быть такие последствия. Что ж, попытаюсь догадаться сам».

«Вот-вот. А скажи-ка мне, Шамлаян-Соплячок: загадка, над которой ты ломал голову, случайно не связана с похотливыми лисами?»

«Не понимаю, о чем ты, Пагмаджав».

«Всё ты понимаешь: я говорю о сластолюбивых лисах, которые соблазняют людей».

«Ну нет, Пагмаджав, о похотливых лисах я не вспоминал».

«Я же вижу: тебя что-то смутило, мой мальчик. Потаскушкам-лисам тоже бывает стыдно: они стыдятся своей лисьей сущности, потому что боятся, что их настоящее лисье обличье оттолкнет их любовников. Но к тебе-то это вряд ли относится. Ты же ведь не похотливая лиса?»

«Конечно, нет, Пагмаджав».

«Или же… Ты повстречал в сновидении соблазнительную лисичку?»

«Даже не понимаю, о чем ты, Пагмаджав. Ничего стыдного я не делал».

Бауаа громко шмыгнул носом. Шамлаян обернулся, чтобы проверить, не заметил ли брат, что одеяло на его ляжках странно оттопырилось. Снаружи солнце уже встало, собаки продолжали лаять, трава шелестеть, мухи жужжать, овцы блеять, жеребенок взвизгивать, як хрюкать, а бабушка бормотать. Прибавились еще голоса чирикающих птиц.

«Ладно. Продолжай, малыш, разгадывать тайну новорожденных».

Сладковатый запах растаял. Шамлаян снова повернулся к Бауаа, не сводившему с него испуганных глаз.

— Пора вставать, Бауаа, мы должны подоить коз. Поднимайся, поможешь мне.

И он отбросил к спинке кровати свое пестрое одеяло. Его член к тому времени уже поник, чему он был искренне рад.

«Пагмаджав удалилась, сладковатый запах развеялся, мой писюн успокоился, я вышел из юрты, и Бауаа за мной следом. Мы выпили молока, похрустели сушеным творогом, пожевали бараньего сала. Погода стояла чудесная. Затем я занялся козами, Бауаа держался рядом, но ничего не говорил. Наша мать посматривала на меня как-то странно. От матерей ничего не скроешь, вот и моя что-то знала. Не всё, конечно, — не о моих путешествиях, долгих отлучках на другую сторону света, к Пагмаджав, о которой она иногда заговаривает, раздумывая, куда та запропастилась, и не о Сюргюндю, с которой она не знакома, однако она знает, что я уже не такой, как прежде. Управившись с козами, мы отправились покататься на лошадях, чтобы рядом с нами могли пробежаться жеребята. Потом мы собирали[86] на плато Безумного Орла клочья подшерстка яков. День прошел без особых происшествий, если не считать драку двух собак, неожиданный порыв теплого ветра и какой-то прихрамывающий полет мухи. Когда мы, наконец, возвращались к юрте, еще издали увидели, что рядом с ней припарковался незнакомый автомобиль. Тогда-то, сощурив глаза в лучах садящегося солнца, я, кажется, все-таки понял, о чем была та загадка Пагмаджав: новорожденные живут будущим, дышат полной грудью: перед ними открыты все пути, и никакого груза за спиной; а что касается сухого одеревеневшего тела — как раз такое оно у шамана в его экстазе. Значит, у новорожденных тело как будто из мертвого дерева потому, что шаман, войдя в транс, возвращается в состояние младенческой распахнутости миру, непорочности и полнокровности. Экстатическая регрессия превращает шамана одновременно в младенца и мумию, живчика и мертвеца, земляка и чужака, ископаемый реликт и гостя из будущего.

Всё это я осознал, когда разглядел рядом с юртой стоящих перед мамой четырех мужчин, в том числе какого-то европейца и долговязого жердяя, которого где-то уже увидел — но где именно? Я зашагал быстрее и вскоре присоединился к матери, встав рядом с нею лицом к приезжим, Бауаа же схоронился за моей спиной. Двое из путников были монголами, и один их них объяснял моей маме, что двое других прибыли из очень далеких краев, чтобы повидаться со мной: они разыскивают двух мужчин, один из которых, возможно, уже мертв. Иностранец неевропейской наружности, явно китаец, не спускал с меня странного взгляда, одновременно заинтригованного и благодушного».

4. Мертвецы ходят быстро

Следует признать, что Чэнь-Костлявый совершенно не ожидал столкнуться нос к носу со своей сестрой Сюэчэнь на улочке Сейцзя в районе хутунов[87] Северо-Запада. Ванлинь уже и сам не помнил, зачем завернул сюда, возвращаясь в расстроенных чувствах от госпожи Ван, где ее придурок-сын в очередной раз ошарашил его вопиющим невежеством и непролазной тупостью. Попытался без толку припомнить, зачем же его принесли сюда ноги, но ни малейшего повода нащупать не удалось.

«Ничего, в самом деле, хоть шаром покати. Ну и фиг с ним — просто немного прошвырнусь».

Он углубился в темную тесную улочку, напоенную запахами малознакомых специй и подпортившихся овощей, оставив где-то за спиной надрывный шум широких улиц, перекликающихся нервными гудками клаксонов и перестрелкой мотоциклетных глушителей, запруженных грохочущими автомобилями и ордами велосипедистов, рекламой сигарет, машин и стильной одежды, торопливо шагающими мужчинами и симпатичными девушками. При этом признался себе, что ему всё же гораздо уютнее среди запахов и звуков большого города, кипящих толп на улицах, невероятного переплетения личных маршрутов, по которым перемещаются миллионы незнакомых людей, чьи повседневные пути, пересекаясь без всякого умысла, образуют густую запутанную сеть, разобраться в которой способен лишь он, Чэнь-Костлявый, и то не всегда, но хотя бы изредка — когда ему удается взойти на более высокую ступень сознания и понимания вещей.

«Брось нести пургу, Чэнь Ванлинь, — одернул он себя не слишком почтительно. — Совсем заврался. Это писательская фантазия тебя понесла. Ничего ты не видишь глубже других, просто шагаешь по улице, как любой из них, как любой из нас. Сам трепыхаешься в той сети и уж отнюдь не держишь ее в своих руках».

«Допустим», — ответил он себе. Во всяком случае, ему нравилось наблюдать кипучую жизнь мегаполиса, нравились шумы и запахи города, и подумалось даже, что успел с некоторых пор соскучиться по ним.

«И с каких же это пор? — насмешливо переспросил он себя. — Ты ведь едва успел свернуть с проспекта и углубиться в старые кварталы. Не мели чепухи, Чэнь Ванлинь».

«Ладно, согласен», — сдался он. Как бы там ни было, теперь он, оставив позади чадящий проспект, без всякой цели пробирался через лабиринты хутунов, протискиваясь боком мимо веселых попрошаек в старом тряпье, молодых парней на велосипедах, рабочих с угрюмым или пустым взглядом, возвращающихся домой совершенно изнуренными после трудового дня, детей на велосипедах, торопливо семенящего повара с дымящимся блюдом в руках, стариков на велосипедах, влюблено обнявшихся парочек, полицейского, сурово зыркнувшего монаха, пожилых женщин на велосипедах, еще одного полицейского, ватаги подростков в синей школьной форме, — брел вдоль витрин с повешенными в них жирными утками и других, с настолько грязными стеклами, что разглядеть за ними что-либо было невозможно, вдоль прилавков с овощами, уже попахивающими плесенью, вдоль миниатюрных лавочек и мастерских, в которых ремонтировали велосипеды, подшивали обтрепанные рукава и штанины, продавали горячую лапшу, леденцы от колики в печени, разноцветные ленты, радиоприемники, наручные часы, угрей и лягушек, нанизанные на спицу кумкваты[88], мандарины или креветки, приправленные соевым соусом либо, намного реже, соусом карри.

Он задумался, почему с большей вероятностью он находится здесь, а не, например, в монгольских степях или на берегу озера в Сибири. «Я ведь никогда не был в Монголии, а в Сибири подавно, — говорил он себе, — но стоит закрыть глаза — перед ними почему-то всплывают гроздья незнакомых образов: зеленый джип, голубое озеро, светловолосая девушка, похожая на лисичку собака, поход в лес, повернувшаяся задом молодая толстушка, какие-то юрты, стоящие среди ощипанной травы, необозримая степь, над которой неторопливо плывут облака. Странное ощущение, что уже мог видеть эти образы в каком-нибудь из моих снов. Если только я не сплю в этот самый момент, спрашивая себя, не из сна ли явились эти картинки», — пробормотал он, сам в не веря в такой вариант, потому что слишком уж реальным выглядело сейчас всё вокруг него.

Как раз в это мгновение из-под ног у него вспорхнула птица, выклевывавшая старые крошки из зазоров между булыжниками мостовой, — совсем маленькая пташка, поначалу он ее даже не приметил. Взлетая с тихим шелестом крылышек, словно те были сделаны из бумаги, она пискнула что-то вроде: «Лодоли!». И точно в то же мгновение он осознал, что оказался посреди улочки Сейцзя рядом с серой каменной стеной, испещренной клочками старых рекламок и объявлений, а прямо перед ним стоит его сестра Сюэчэнь. Остановилась, будто вкопанная, как только узнала брата.

— Вот это да, — сказала она без малейшего удивления в голосе, — и ты здесь?

Отпираться было бессмысленно, так что отнекиваться он даже не пытался. Сюэчэнь, как всегда, выглядела очень красивой, одета была в легкое платье с цветочным рисунком, и вид у нее был просто сияющий. К тому же, она улыбалась ему. Тем не менее, что-то его настораживало, хотя и сам не мог понять, что именно.

— Привет! Что ты тут делаешь? — спросил он как бы равнодушно.

— Да вот просто прогуливаюсь, — ответила Сюэчэнь, откидывая за уши длинные пряди своих черных волос. — Сходила немного дальше. Туда вон, сам знаешь, — добавила она, махнув рукой через плечо в сторону севера.

Он не помнил тех мест.

— Ты гонишь, не был я там… Да и нафига? Что там особенного?

Сюэчэнь залилась смехом, покачивая головой. Ее волосы при этом порхали вокруг плеч.

— Ты часто здесь ходишь? — спросила она.

Две вещи смущали Ванлиня. Во-первых, разговаривали они с сестрой, как не родные. А что во-вторых — он и сам еще не вычислил.

— Да нет, почти никогда, — ответил он, сглотнув слюну.

Затем он преувеличенно широко улыбнулся.

— Единственный раз, когда я бывал в тех местах — это когда у нас с тобой случилась авария в общественной уборной — помнишь? Мы еще чуть животы не надорвали от смеха.

— Забавно, — сказала Сюэчэнь неожиданно серьезным голосом, — «аварий», как ты выразился, у меня никогда не случалось, тем более в уборной. — Что еще придумаешь? Это даже смешно, — добавила она, чтобы просто нарушить повисшее между ними на какое-то время неловкое молчание.

Он потупил взгляд и почувствовал желание извиниться.

Как раз это и была вторая из смущавших его вещей.

— Но… что же с тобой стряслось? — спросил он.

Сюэчэнь нахмурила свои тонкие, тщательно подщипанные бровки.

— Как это — «что стряслось»?

Вокруг них сигналили звоном колокольчиков велосипеды, кричали и бегали не обращавшие на них ни малейшего внимания дети. Что же касается взрослых, проходивших мимо, — те, чаще всего, молчали и наблюдали за ними краем глаза, надеясь подслушать обрывок небольшого скандала между юнцами-молодоженами.

— Твой живот…

Сюэчэнь опустила глаза на свое платье в цветочек.

— Что живот?

Он поднял на нее округлившиеся глаза:

— Ты что — беременна?!

— Ну, не без того, сам видишь, — пожала она плечами. — Странные у тебя, однако, вопросы, даже не ожидала.

Она возложила пальцы обеих рук — изящные и почти белые — на выпирающий живот. Похоже, она была уже на седьмом или восьмом месяце. Но как такое возможно?

— Это наш дедушка, ты же знаешь…

Ванлинь, как это с ним иногда случалось, попытался вытаращить глаза еще шире, но дальше в этот раз было уже некуда.

— Что ты сказала? — пробормотал он.

Он чувствовал, что чего-то не догоняет. Сама реальность вокруг была какая-то не полная. Заметил, что стены вокруг покрыты разводами плесени, лепной декор местами осыпался. Рекламный плакат, расхваливающий достоинства новой марки автомобильных шин, почти отклеился; другой, изображающий ГЭС «Три ущелья»[89], недавно свалился на мостовую и, словно живой, потихоньку скручивался в трубку; еще один, с ослепительной белизны улыбкой девушки-фотомодели, был разорван под кончиком ее носа. Небо стало грязно-серым. Начал накрапывать сумрачный дождь. Взгляд Сюэчэнь посуровел.

— Прошу тебя, не прикидывайся дурачком, — она с раздраженным видом покачала головой. — Всё-то ты прекрасно знаешь. И знаешь ведь тоже, откуда я иду, но всё же зачем-то спрашиваешь, да?

— Но… Нет, — признался он скорбным голосом, — ничего я не знаю, поверь.

Мостовая улочки покрылась лужами, и нос ему ударил запах мокрых камней, смешавшийся с запахами засохшего клея, ощипанной птицы, пряностей, подгнивших овощей и общественных туалетов. Улица совершенно опустела. Почувствовал, что его слегка подташнивает. Опустились сумерки, мокрые и несчастные.

— Мертвые ходят быстро, — с важным видом сказала Сюэчэнь. — Повстречать их не так-то просто. Однако там это иногда удается.

Она скривилась, как маленькая капризуля.

— Это не легко, потому что улочки там очень узкие и запутанные… А здесь проспект Чанъань[90] совсем рядом грохочет. Ладно, во всяком случае, с нашими родителями повидаться не получилась. А вот дедушку Эдварда я таки встретила. Он еще совсем маленький, ты же знаешь.

Она вытерла с лица капли дождя и опустила глаза.

— Теперь он там, внутри, — улыбнулась она своему животу, и Ванлинь не смог удержаться, чтобы не отметить слащавую лубочность такого образа будущей матери, умиляющейся растущему плоду в своем чреве.

«С руками оторвут в рекламу подгузников, — подумал он. — Или же в рекламу крема для похудания. Или заменителей грудного молока. Или…»

Очередной толчок — более резкий, чем предыдущие, — обрек Ванлиня стукнуться головой о стекло. Он шустро принял бодрый вид и широко мигнул, словно сова. Сердце у него бешено колотилось, как если бы Ванлиня застукали на месте какого-нибудь тяжкого неумышленного деяния. Рядом сидел Розарио Тронбер и с улыбкой смотрел на него. Несколько долгих секунд он раздумывал, проснулся ли он теперь или, наоборот, уснул.

«Стал я бабочкой или стал Чжуан-цзы[91]?»

С переднего сиденья к ним повернулся Самбуу и довольно громко, стараясь перекрыть шум мотора, что-то сказал.

— Подъезжаем, — перевел Розарио с удовлетворенным видом, перекрикивая энергичные охи и вздохи Bee Gees.

Окружающий мир постепенно встал на свое место, хотя и не без некоторого скрипа. Ванлинь задумчиво всматривался в степь, убегающую за окном на многие километры к самому горизонту. На душе у него кошки скребли: на этот раз он, к своему изумлению, совершенно не контролировал развитие сновидения. Поразмыслив, решил, что это каким-то образом связано с предстоящей «очной ставкой». Должно быть, тот мальчишка и тут приложил свою руку.

5. Фрагмент одного из рассказов Чэня-Костлявого

Лис Чжу Вэньгуан, защитник обездоленных (2)

Чжу Вэньгуан не дрогнул перед непроглядным мраком, отворившимся перед ним. Прижался к приоткрывшейся двери и решил переждать какое-то время. Неподалеку, по правую руку от него, напротив горки мешков с мусором, у входа в караоке-бар «У Нююрикки», из которого пробивались наружу приглушенные ухающие ритмы, подкрашенные синеватым светом с металлическим отливом, курили и о чем-то переговаривались двое мужчин. С равной вероятностью они могли делиться соображениями о подозрительном типе, неподвижно распластавшемся в нескольких метрах от них на ржавой двери обветшавшего блочного дома, о растущем уровне квартирных краж, о девицах, которых они привели в кафе этим вечером и надеялись раскрутить на секс без последующих обязательств, о «боярских» привилегиях партийной номенклатуры, об актрисе Лу Лу[92], которую оба находят обворожительной, о загрязнении речных вод, о последнем концерте Фэй Вон[93], которую оба находят очаровательной, о плотине «Три ущелья», которая стоила множества поломанных судеб, но должна, если не врут, подтолкнуть рост экономики, о надменности новых воров в законе или же о недавних футбольных либо бейсбольных матчах или — почему бы нет — соревнований по пинг-понгу. Из осторожности он предположил, что шушукались они всё же на первую из возможных тем, и решил пока что не шевелиться — слиться со ржавой поверхностью двери, стать, по возможности, еще менее различимым, чем черный кот, шуршавший недавно среди мешков с мусором, или лужа на асфальте, или рыжий лис на опавшей осенней листве, или ржавая шляпка гвоздя на ржавой двери ночью на скудно освещенной улице.

Те двое мужчин громко расхохотались — это позволяло надеяться, что они не обратили на него внимания. Тем не менее, он решил не рисковать и дальше не двигаться. Сверху над ним, чуть справа, послышался шум открывающегося окна. Он поднял взгляд — насколько это было возможно не шевеля головой — и краем глаза заметил свет. Какая-то, вероятно, баба высунулась в окно и грубым голосом попросила тех мужчин ржать потише и не забыть потом пойти трахнуть своих матерей. Затем окно с шумом захлопнулось, а парни молча раздавили на тротуаре свои окурки. Они открыли входную дверь бара, и музыка зазвучала громче, уже стала различимой мелодия, а когда дверь снова закрыли, в уши потекла та же кляклая каша приглушенных ритмов, которая, несомненно, с большим успехом убаюкивала сварливую соседку, чем разбудивший пустую улицу скабрезный гогот.

Чжу Вэньгуан выждал еще несколько мгновений. Вокруг снова воцарились тишина и полумрак — если, конечно, не считать задорно ухающего справа от него караоке-бара, переливающегося голубоватыми огнями напротив горки мешков с отходами, воняющими подпорченной рыбой и подгнившей капустой, и, вдалеке, размытого шума автомобилей, неустанно несущихся по Народному проспекту.

Он вошел.

Подъезд пропитался запахами плесени и кошачьего туалета. Духота стояла невыносимая. «Третий этаж», — сказал ему тогда Утиный Клюв. Решил не включать свет — впрочем, лампочек, похоже, всё равно не было — и в почти кромешной тьме начал подниматься по ступенькам. «Третий этаж, левая дверь», — уточнил Утиный Клюв. Дышать старался ртом — настолько нестерпимой была вонь. Сквозь маленькое грязное окошко над верхней площадкой лестничной клетки пробивался бледный свет луны, ступенек под его ногами достигали лишь его отсветы — всё же лучше, чем ничего, да и глаза понемногу освоились в темноте.

Поднимался он медленно.

Очень, очень медленно.

Лестница время от времени поскрипывала, но это был, по большому счету, далеко не тот отвратительный звук, с которым на душе скребут кошки. Не сравнить даже с черным котом, шуршавшим среди мешков с отбросами. Или даже с двумя котами, силуэты которых он разглядел на площадке второго этажа в слабых рефлексах лунного света, проникающего в подъезд из единственного окошка где-то вверху. Котик поменьше смотрел прямо ему в глаза, второй же — серый — запаниковал, мяукнул и попытался удрать. Чжу Вэньгуан замер на месте. Главное было — не привлекать внимания соседей. Путей к бегству у кота было не сказать, чтобы много: вниз, мимо ног Чжу Вэньгуана, либо вверх, на следующий этаж, — туда он и ринулся. Убедившись, что второй кот не собирается бить тревогу или смазывать пятки, а лишь пристально наблюдает за ним, Цзо Ло продолжил подъем.

Приближался третий этаж. Серый кот уже успел испариться. Наверняка, поскакал выше, на четвертый. Или на пятый. Или даже на крышу здания — например, протиснувшись в приоткрытое грязное окошко, сквозь которое в подъезд сочился лунный свет, и каким-то невероятным образом допрыгнув из него до краешка кровли. Возможно, теперь он уже слонялся по крыше из конца в конец и раздумывал лишь о том, насколько же оно обширное и жаркое — распахнувшееся перед ним пространство ночи над городом.

Шагал по ступеням Чжу Вэньгуан почти не слышно. Тело его напряглось, готовое к рукопашной схватке. Глаза Чжу Вэньгуана выискивали любое движение в темноте, пусть даже струйку воздуха. Уши тоже были настороже, однако слышал он лишь отдаленный тихий рев грузовиков на Народном проспекте, низкочастотный гул музыки из бара «У Нююрикки» и обрывки телепередачи где-то, кажется, на четвертом этаже.

«Опера. Да, похоже на пекинскую оперу. Скорее всего, это „Пионовый павильон“», — подумал Чжу Вэньгуан: он, кстати говоря, предпочитал оперу кантонскую[94], но все же сумел опознать пропетый пассаж:

Как же это мне опротивело!

Снова терзает меня грусть-тоска…

Параллельно арии с, кажется, того же этажа доносился гнусавый голос, обычный для документальных фильмов о жизни животных:

Лисы редко сами роют норы, чаще они обустраиваются в старых логовищах барсуков и могут использовать их более сотни лет. Нора, как правило, имеет несколько выходов. Планировка логова обычно включает…

Однако тут Чжу Вэньгуан перестал прислушиваться, сосредоточившись на восхождении.

Добравшись до площадки третьего этажа, на несколько мгновений замер перед дверью слева. Осторожно приложил к ней ухо — и ничего там не услышал. По краям двери не было видно ни лучика света. Телевизор на четвертом продолжал гундосить:

Брачный призыв лиса звучит жалобно, иногда напоминая крик павлина…

Другой голос, более высокий и чистый, теперь был слышен чуть лучше:

Среди буйства пунцовых лепестков и зеленеющих листьев

Двое сердец утонули в любви.

Их союз был запечатлен на камне еще в одной из предыдущих жизней

И в наше время возродился вновь.

Точно, это был «Пионовый павильон». Чжу Вэньгуан затаил дыхание и легонько надавил ладонью на дверь. Та была закрыта.

«Ну, ничего странного», — подумал он.

Четыре раза поскребся кончиками пальцев, говоря себе, что, если молодая женщина с кодовым именем Гибискус ожидает его прихода, она, наверное, уже приготовилась к бегству и, возможно, стоит в нетерпении прямо за дверью с дорожной сумкой в руке. Это, во всяком случае, хотя бы чуть-чуть облегчило их дело. Но в ответ — тишина. Ни малейшей реакции.

Дверь была металлическая, довольно тонкая, распахнуть ее можно было и снаружи. Он мягко повернул ручку и, миллиметр за миллиметром, приоткрыл дверь. Этажом выше один из телевизоров продолжал транслировать арии-речитативы, второй же к этому времени умолк. Дверь открылась уже достаточно, чтобы он смог наполовину протиснуться внутрь. Света нигде в квартире не было, освещали ее лишь скудные отблески улицы, с которой он поднялся сюда. В узком поле зрения между дверным проемом и самой дверью он сумел разглядеть только стол, а на нем — ворох каких-то бумаг, кружку Nescafé, пепельницу и газету. Музыку из караоке-бара стало слышно немного лучше. Чжу Вэньгуан распахнул дверь шире — она при этом слегка скрипнула — и проник в квартиру.

Войдя в комнату, он одновременно отметил три вещи: этажом выше умолк и второй телевизор, внизу на улице раздаются какие-то голоса, а слева от него на кровати неподвижно лежит, свернувшись калачиком, хрупкое женское тело.

«Мумия, — подумал он непроизвольно. — Нет, плод в материнском чреве».

Но это оказалась просто молодая женщина. Она подняла в его сторону голову с глазами, полными слез. Он уже достаточно привык к темноте и смог различить шрам у нее под левым глазом.

«Наверняка, след от удара отверткой, о котором упомянул Утиный Клюв».

Впрочем, времени на раздумья у него не было. Он спрятался за открытую дверь и прижался к стене: голоса переместились с улицы в подъезд, стал слышен топот поднимающихся по лестнице ног. Кончиками пальцев он поглаживал в кармане пистолет, но всё же надеялся, что воспользоваться им не придется.

6. Очная ставка

Худющий мальчуган с кривыми ногами и длинными, как у меня, руками, лицо довольно суровое, темные расщелины глаз, жесткие от пыли, словно метла, черные волосы, подсохшая корочка сопли под носом — в общем, я сразу же его узнал. Я, то есть Чэнь Ванлинь, или Чэнь-Костлявый, а еще меня иногда называют Чэнь-Крысиная-Мордочка, хотя это досадное прозвище представляется мне абсолютно беспочвенным, ведь слегка выступающей верхней челюсти совершенно не достаточно, чтобы говорить о каком-либо сходстве с профилем крысы, вопреки смехотворным фантазиям по этому поводу, например, моей сестры Сюэчэнь — кстати, очень красивой, которая завела себе привычку по-дружески подтрунивать над моей внешностью. Да, впервые с тех пор, как я начал рассказывать эту историю, равно как несколько других, которые от нее ответвляются или перекликаются с ней некоторыми деталями, или прячутся внутри нее, или укрывают ее под собой, или разворачиваются параллельно, или ею подпитываются, или резонируют с ней, или ее обрамляют, или напрямую ее цитируют, или вовсе к ней не причастны, я представляюсь под собственным именем — у меня ведь есть и множество других разнообразных «я», от лица которых я что-нибудь рассказывал либо еще расскажу: к примеру, с точки зрения француза, вместе с которым мы путешествуем, и второго француза, которого мы разыскиваем, моей очаровательной сестры, летящего орла, туповатого полицейского, двуполого собаки-лиса, будущей мумии, частного сыщика, второй будущей мумии, а также монголки, которую я и в моих снах, и в том, что большинство людей называют реальностью, видел только со спины, юной россиянки с грустными глазами, вот этого мальчишки, стоящего теперь передо мной и настороженно не спускающего с меня глаз, не говоря уж о десятках других персонажей — животных, растений и людей — многих из них я уж и сам позабыл.

Он стоял там лицом к нам — Шамлаян-Сопляк, о котором я впервые услышал в юрте моего кузена Амгаалана и которого уже видел в хижине старого лиса, — этому-то мальчишке и принадлежал насмешливый голос, что встревал в мои ночные видения. Впрочем, я пока что не знал, понимает ли он, кто я такой, и насколько осознанно он вторгается в мои сны. Он хранил молчание и смотрел на меня изучающе, но это еще ни о чем не говорило, поскольку, должен признать, временами он так же внимательно посматривал на француза Розарио — вероятно, первого европейца, которого ему случилось повидать в своей жизни. Рядом стояла с улыбкой на губах его мать, выслушивая сбивчивые объяснения нашего гида (я так предположил, потому что ведь трудно быть точным, когда толком сказать нечего) о причинах нашего визита к ним. Она была беременна, и, понятно, меня это насторожило. Она была красивой, хотя и не настолько, как моя сестра Сюэчэнь, но всё же весьма привлекательной — с гордой осанкой и очень изящными жестами. В ее манерах ощущалось врожденное благородство, словно это была княгиня кочевников из древних времен. На встрече присутствовал еще один мальчик, круглощекий малыш — наверняка, младший сын молодой женщины: он, прикусив палец во рту, держался позади брата и матери. Поднялся ветер, предвестник дождя. Между гор собрались свинцовые тучи, нависли как раз над этим поросшим травою плато, на котором семья разбила свой летний лагерь — полдюжины юрт, рассредоточенных на площади в несколько сотен квадратных метров. Длинные волосы молодой матери плавали на ветру, загораживая ей глаза, и она элегантным движением руки отводила их от лица, не переставая улыбаться. В нескольких шагах позади нее, рядом со входом в юрту, на сколоченном из чего попало табурете сидела беззубая старуха, немного похожая на хозяйку моего пристанища в Давше, — машинально разминала пальцы и бормотала какие-то слова, смысл которых для меня, конечно, был не доступен. К столбику возле юрты был привязан жеребенок, позади него паслись несколько коз и козлов, а за ними — несколько лошадей. Еще дальше пощипывал травку як.

Я смотрел на парнишку и хотел с ним объяснится, но не знал, с чего начать. Спросить, например, не кажется ли ему, что мы уже встречались? И тут вдруг меня озарило видение: будто бы из него выходит туннель, разветвляющийся в разные стороны, словно тесный и темный подземный ход, — разбегается в необозримую даль еще более узкими ходами, причем, как я понял, эти траншеи соединяются с не очень-то ясными для меня реальностями, в которых живут все, кто там присутствовал, за исключением меня самого или, лучше сказать, одного из меня — такого, каким я мог бы раньше быть или могу когда-нибудь стать, одного из моих, похоже, не состоявшихся «я» — шамана, которым я когда-то мог или еще могу впоследствии стать, — так подумалось мне в это мгновение, а поскольку эта мысль длилась не больше, чем удар молнии, вряд ли тот туннель успел заметить кто-нибудь еще. Одно из его ответвлений, совсем тонкое, вело к животу матери Шамлаяна. Я вспомнил сон о странном разговоре с Сюэчэнь, который привиделся мне менее часа назад. Я шагнул к ней и, улыбаясь, изобразил на лице восхищенный интерес к ее распираемой новой жизнью утробе. Молодая женщина снова откинула от лица развевающиеся пряди волос и произнесла несколько слов, которые я не понял. Она была по-настоящему красивой. Сияющие зубы, взгляд прямой и гордый. Сногсшибательно сексуальная. Розарио перевел мне то, что ему перевел с ее слов Самбуу: несколько недель назад один иностранец — его, конечно, сопровождали переводчик и шофер — иностранец «с волосами цвета сухой травы» — уточнила она, — просил позволения приложить ладонь к ее животу. Она разрешила, и он, прошептав несколько слов в направлении зачатка жизни, плавающего в ее утробе, выглядел очень довольным. Поблагодарил ее и сказал, что приехал в Монголию исключительно ради этого, но, поскольку уж он оказался в этих краях, то проведет еще несколько дней в окрестных горах, поищет какие-то минералы или кристаллы — она не запомнила точно, да и не слишком интересовалась. После этого он уехал. Спустя двое суток шофер и гид вернулись уже без него и пояснили, что он якобы захотел остаться в горах и поработать в одиночестве. А спустя еще несколько дней его обнаружили мертвым.

— Это вот он нашел его, — сказала она, кивнув подбородком в сторону старшего сына. — Видимо, он и есть один из тех, кого вы разыскиваете.

— Ёсохбаатар? — пролепетал Розарио.

Женщина очень удивилась. Она не помнила, как звали покойника, но спросила, откуда нам известно это имя. Не дожидаясь ответа, пояснила, что планирует назвать так новорожденного, если это будет мальчик.

— Какое странное совпадение, — она величественно улыбнулась. Ветер продолжал трепать ее волосы, она с переменным успехом пыталась привести их в порядок.

Шамлаян пробормотал несколько слов. Казалось, он чувствует себя немного виноватым перед матерью. Сказал, что это он дал такое имя человеку с волосами, похожими ни сухую траву, потому что, как он выразился, «мертвые и еще не рожденные близки друг к другу». Мать ничего на это сыну не сказала, ограничившись слегка удивленным пристальным взглядом. Меня вдруг осенило спросить, могу ли и я тоже прикоснуться к ее животу. Вспомнил при этом о Сюэчэнь, ласкавшей свой беременный живот в моем сне. Подумал и о нашем дедушке. Женщина отнеслась к моей просьбе сдержанно, слегка настороженно, но, как ни странно, возражать не стала. Я положил ладонь ей на живот — ничего особенного при этом не почувствовал — попытался представить себе дедушку и спустя короткое время убрал руку. Потом улыбнулся и отвесил благодарный поклон. Мои чуть перекошенная улыбка, смиренная поза и очевидная стеснительность сделали меня в это мгновение, без сомнения, немного похожим на корейского актера Сон Каи Хо[95] в картине «Тайное сияние»[96], хотя я и не могу вспомнить сколько-нибудь похожую сцену в этом фильме. Ветер дул все сильнее. Каждый молчал о чем-то своем. В этом свидании среди монгольской степи чувствовалось нечто необыкновенное.

— И где же покойник? — спросил, наконец, Розарио.

Женщина снова кивнула в сторону сына, продолжавшего внимательно присматриваться к нам. Я уже не видел туннеля, исходящего из него, но знал, что тот по-прежнему здесь со всеми его ответвлениями.

— Он должен знать, где сейчас мертвец, — сказала она сквозь танцующие на ветру пряди волос.

Мы все смотрели на нее и молчали.

— Он вас проводит, — пообещала она.

Прошло еще несколько секунд. Несколько очень странных секунд.

— Ты ведь не против, Шамлаян? — заключила она с чарующей улыбкой.

7. Немые терки

— Он должен знать, где сейчас мертвец, — говорит мама, придерживая танцующие на ветру пряди волос, и кивает в мою сторону.

Бауаа за моей спиной дергает меня за штанину.

— Как-то странно это всё, — шепчет он. — Зачем тот жердяй с зубами суслика трогал живот нашей мамы? И почему второй иностранец — небритый — назвал имя сухого мертвеца?

Делаю движение бедрами, чтобы вырвать ткань из маленьких пухлых пальцев брата. Почему-то чувствую, что долговязый китаец хотел бы поговорить со мной без слов.

— Тоже мало что понял, — обманываю я Бауаа. — Но похоже, придется нам отвести их всех взглянуть на Ёсохбаатара.

— А зачем?

— Потому что они были когда-то знакомы с ним. Так я думаю.

— Он был их родственником?

— Не знаю. Может быть. А теперь отстань. Сбегай-ка лучше посмотри, не у дяди ли Омсумая.

— Он вас проводит туда, — говорит мама, кивая на меня с широкой улыбкой.

Китаец странно посматривает на меня. Течение времени понемногу замедляется, и между нами завязывается беззвучная перепалка. Не сразу, конечно, он ведь к такому способу общения не привык.

«Я тебя узнал, — говорит он не совсем уверенно, не размыкая губ. — Это ведь тебя я видел однажды в хижине».

«В какой хижине? — улыбаюсь я незаметно. — В той, что мне предоставила Пагмаджав-Королева-Темных-Миров-и-Тенистых-Опушек, или у Сюргюндю-Костяной-Ноги, в избушке, разгуливающей по ложбинам на курьих лапах?»

Говорю в такой манере, перечисляя имена и титулы, которые первыми пришли в голову, чтобы хоть немного приструнить его, потому что он не выглядит ни напуганным, ни хотя бы смущенным от того, что мы беседуем тайком, незаметно для остальных, притормозив общее для нас двоих течение времени.

«Ни в той, ни в другой, — он прикрыл веки. — В хижине старого лиса Ху Линьбяо, у которого, по его же словам, целая куча имен, в том числе, кажется, и то второе, что ты упомянул».

Да уж, не очень-то он впечатлительный.

«Но лучше скажи мне, — произнес он неожиданно скромно, будто даже не надеясь, что я отвечу. — Это ведь ты вмешивался в мои сновидения, правда?»

Я поскреб в дальнем уголке памяти и с большим или меньшим успехом сочленил два разных состояния реальности. Когда все встало на свои места, я улыбнулся:

«Да, было дело, я совсем забыл. Так и думал, что мы уже где-то виделись».

«Ну да, в домишке старого лиса», — уточнил он.

«В избушке старого лиса и в других местах. По крайней мере, с моей стороны. Ты-то, наверное, только слышал мой голос. А я все время тебя видел. Направлял тебя в нужное место. Впрочем, когда говорю: „я“ — это не совсем точно. Это был я и не я, как всегда».

Вокруг меня лениво нарезает круги какая-то муха. Обстреливаю ее взглядом, и она удаляется.

«Точно так же, как и сейчас», — подчеркиваю я.

Он не отвечает. Дует ветер. Ветер никогда не утихает. Китаец оглядывается вокруг себя, смотрит под ноги. Мне кажется, он всматривается в былинку, в которую вцепился скарабей. Я и сам слышу скрип той травинки.

«Ты упомянул Пагмаджав, — возобновляет он разговор, не отводя глаз от почти неподвижного скарабея. — Я встречался с нею во сне».

«Знаю, — улыбаюсь снова. — Я же там был».

Он испуганно поднимает глаза.

«Ты был там… все время?»

«Нет, я привел тебя к ней. А потом ушел».

Он облегченно вздыхает. И напрасно, ведь я обманул: по-настоящему, я был там все время.

«Ох… И где она теперь?»

Я тоже вздыхаю.

«Это моя двоюродная сестра. Добрая шаманка, хотя иногда немного придурошная. Я гостил у нее несколько месяцев. Потом она отправилась куда-то в чужие края — имею в виду, куда-то в этой самой реальности. На северо-запад, чтобы отточить свое мастерство. Теперь она стала могущественной. И царствует в других мирах. А здесь ее место суждено занять мне. Я должен помогать людям. Это ведь главное предназначение шамана, сам понимаешь. Учиться этому нужно долго».

И потом добавляю:

«Ты правильно сделал, что прикоснулся к животу моей матери».

Он ничего не отвечает. Я продолжаю:

«Наши с тобой жизни в какой-то мере ведь связаны».

Он пытается уложить это у себя в голове. Говорю в добавок:

«Там мой будущий брат. И он же твой дедушка. Вспомни-ка свой недавний сон».

На этот раз все же удалось его огорошить. Он таращит на меня глаза.

«Ты ведь отдаешь себе отчет, что тот сон сочинял не только ты сам? Я тоже приложил к нему руку, хотя ты этого не заметил».

Он продолжает молчать. Хмурит брови.

«Можно сказать, шпионил за тобой, но ты уж не обижайся, ладно? Обещаю, после того как повидаете на горе мертвеца с волосами цвета сухой травы и второго иностранца — того, что онемел, — я оставлю тебя в покое».

Время разглаживается с шелестом мятой бумаги, и всё становится, как было. Бауаа и не подумал сбегать к дяде Омсуму проверить, не там ли я, он остался здесь же, рядом с нашей матерью, продолжающей с улыбкой смотреть на меня. Ее последние слова — «он вас проводит туда» — еще звенят на ветру.

— Ты ведь не против, Шамлаян? — заключает она.

Я покорно киваю головой.

Остальные, после некоторых препирательств, решили, чего и следовало ожидать, что мы не медля отправимся к месту упокоения Ёсохбаатара. Я не был полностью уверен — действительно мы с китайцем выясняли отношения или я насочинял эти терки себе сам. Во всяком случае, посматривал он на меня странно.

8. Второй

— И где же покойник? — спросил я, наконец.

Женщина снова кивнула на старшего из сыновей, с интересом созерцавшего всю эту сцену.

— Он должен знать, где сейчас мертвец, — сказала она сквозь танцующие на ветру пряди волос.

Мы все умолкли, залюбовавшись ею. Очень уж яркой была ее красота: широкое лицо, быстрый сверкающий взгляд, роскошная улыбка, очень белые зубы, а особенно — гордая посадка головы, величественная осанка. Интересно, где ее муж? Возможно, она живет лишь с детьми и своей матерью в этих безлюдных, Богом забытых краях?

— Он вас проводит, — пообещала она.

Прошло еще несколько секунд. Парнишка и Ванлинь не сводили глаз друг с друга. Вальсировал ветер.

— Ты ведь не против, Шамлаян? — заключила она с чарующей улыбкой.

Мальчуган отвел взгляд от Ванлиня и согласно кивнул головой.

— Отлично. И куда же конкретно мы отправимся? — спросил я у Самбуу.

Он перевел мой вопрос Дохбаару, а тот пробурчал что-то в сторону мальчика. Они обменялись короткими репликами, среди которых мальчуган махнул рукой в направлении гор позади него. Дохбаар опять что-то буркнул — явно, в знак согласия, потому что Самбуу сказал мне:

— Едем. На внедорожнике должно занять меньше часа.

— А второй?

Самбуу непонимающе взглянул на меня. Мы все продолжали неподвижно стоять напротив юрты. За это время одна лишь бабуля поднялась со своего табурета, чтобы подойти к жеребенку и прошептать ему что-то на ухо.

— Какой еще второй? — непонимающе вскинул он брови.

Я вздохнул.

— Ну конечно же, второй иностранец — тот, которого мы и поехали искать. Мой друг Эженио Трамонти. Ты уже позабыл, что ли?

Самбуу, конечно, превосходно говорил по-французски и даже читал Томаса Бернхарда, но всё же он начал меня доставать. Вот уже два дня, а если точно — после посещения монастыря Товхон, где мы, среди прочего, заглянули по очереди в пещеру «Материнское чрево», он как будто заперся в раковине полнейшего безразличия к цели нашего путешествия. Явная неохота Дохбаара вести машину к черту на кулички заразила и его — так я себе это объяснял. А может, он просто уже устал от нашей поездки.

И в глубине души я его понимал. Я ведь тоже был уже сыт всем этим по горло.

— Да, — продолжал настаивать я. — Мы, конечно, сейчас доберемся до одного из них двух — того, что, по всей видимости, умер, а как же второй? Они в курсе, где он теперь может быть?

Он немного поколебался.

— Черт побери! — закусил я удила, — для меня ведь особенно важен именно он!

Странным образом распутываются порой самые невероятные ситуации. Занимаясь поисками пропавшего друга и трупа его друга, я очутился в самом сердце Монголии, в сотнях километров от чего бы то ни было. Повстречав при случайном стечении обстоятельств монгола-полиглота, старуху-шаманку, молодую толстуху в отключке и графомана-китайца, насчет которого я до сих пор не вполне понимаю, зачем он-то поперся сюда с нами, в результате приехал на край света, в стойбище у подножия заснеженных гор, где какой-то мальчишка, которого трудно назвать разговорчивым, согласился проводить нас к телу иностранца, которое он успел окрестить именем своего еще не рожденного брата и которое, возможно, принадлежало Евгению Смоленко, которого я не особо-то и горел желанием найти, но именно его-то и хотел отыскать Эженио, да. Теперь нам, похоже, предстояло снова отправиться в путь, наматывая на колеса километры степей и пустынь, расспрашивая кочевников, не видали ли они Эженио. Но оказалось достаточно немного повысить голос, чтобы всё прояснилось.

— Спроси, не встречался ли он ему. Или не слыхал ли он пересудов об иностранце, которого приютили другие кочевники.

— Приютили кочевники? — снова приподнял он брови.

— Да, которого приютили кочевники, — подтвердил я.

В конце концов, мог пригодиться любой след. Прозрение, которым русская девушка поделилась с Ванлинем, могло быть не лишено смысла. Ведь подтверждалось пока что и всё такое прочее — и его вещие сны, и подсказки из транса шаманок.

Самбуу вздохнул и задал парнишке вопрос. Завязался довольно продолжительный разговор, но прислушивалась к нему лишь его мать: Ванлинь и я ничего, конечно, не понимали, а Дохбаару, повернувшемуся спиной к нам и спокойно перекуривающему, было, похоже, глубоко плевать.

— Вы знакомы? — спросил я Ванлиня. Чтобы занять время.

Он вздрогнул.

— С кем это?

— С мальчишкой. Ты его знаешь?

— Дело в том, что… Да, немного. По крайней мере, мне так кажется.

— Что значит — «кажется»?

— Думаю, это он вмешивался в мои сны. Ты должен помнить, я говорил. Я узнал его. И он меня тоже узнал.

— Ну да. И как же ты это определил?

— Определил что?

— Что он тебя узнал. С чего ты это взял?

— Ну… Он сам подтвердил в разговоре.

— Повтори, пожалуйста.

— Он сам подтвердил.

— Так вы с ним разговаривали?

— Как бы объяснить… Да, что-то вроде этого.

— И как же вы поняли друг друга, если ты не знаешь монгольского, а он — ни китайского, ни английского?

Ванлинь, похоже, смутился, стал разглядывать мыски своей обуви.

— Это правда… В таком случае, скажу проще: я догадался. Что-то произошло — не очень-то понимаю, что именно — и я осознал, что это он самый. Объяснить это трудно. Даже сам не въезжаю, как это всё прояснилось.

Нет, слушать такое и дальше было невыносимо. Этот разговор уже достал мне кишки, я решил не продолжать его. Вся эта история меня измотала. За что ни ухватись — всё аккуратно расползалось по швам. Хоть бы раз услышать что-нибудь ясное и конкретное, а не эти бесконечные догадки, предположения, внезапные озарения, сны в руку, наития, бред пьяной обезьяны. Самое забавное, что мы всё же приближались к цели. Я закурил сигарету. После двух жадных затяжек я повернулся к Самбуу — он, склонившись к мальчугану, переговаривался с ним вполголоса. Мать зашла в юрту, и второй мальчик следом за ней. Спустя несколько минут они оба вышли, неся в руках кружки с кобыльим молоком, и протянули их нам. Мы поблагодарили. Молодая женщина ответила мне кивком головы. Волосы у нее опять растрепались на ветру, загораживая глаза. Она улыбалась. Я выпил. Небо над нами выглядело неохватным. Айрак был вкусным — лучше, чем в другие разы, что я его пробовал, или же я просто успел привыкнуть к нему. А может, всё дело было в ней. Или это он был чуть крепче обычного. Вытерев губы, Самбуу вернул кружку малышу и повернулся ко мне. Взгляд у него был странным.

— Что ж, загружаемся. В этих краях действительно есть еще какой-то иностранец, но ему мало что об этом известно. В двух часах езды отсюда. Но сначала мы съездим повидать труп, — добавил он брезгливо, — а потом уж отправимся к кочевникам. Там и заночуем, потому что уже стемнеет.

Спустя какое-то время:

— Но откуда ты узнал насчет кочевников?

Я решил не отказывать себе в удовольствии отплатить местной монетой:

— Да ладно, пустяки, — обронил я рассеянно, — просто внутренний голос. Видимо, отголосок вещего сна.

9. Фрагмент одного из рассказов Чэня-Костлявого

Кончина Евгения Смоленко

Горизонт скоро станет сиреневым. Продолжая брести, он отмечает в уме выходы-жилы золотистой яшмы, размещение россыпей белесого халцедона, места находки агатов с кривовато-ромбовидными гранями. Он сбился с пути, в воспаленном дрожащем сознании пометки о находках перемешиваются, рана в паху воспалилась, он потерял много крови и вывихнул лодыжку, спускаясь по каменистой осыпи, где его оставили, посчитав мертвым. Двое незнакомых типов опустошили его рюкзак, забрали кристаллы и полудрагоценные камни, даже его походную флягу, но он продолжает тащить его на одном плече, хотя тот неприятно хлопает его по ребрам, просто по привычке. Или чтобы обмануть судьбу, сделать вид, что всего этого не случилось.

«Именно: что всего этого не было».

Они выглядели честными и добродушными, улыбались. По-русски говорили не особо хорошо, но достаточно, чтобы решить поживиться. Он не успел ничего понять, пришел в себя спустя много часов — с липкой от крови головой, ранами в плече и в паху. Удар дубинкой и две пули. Они забрали всё и ушли.

Он продолжает идти. Даже не знает, куда, но идет. Перед глазами всё смешивается.

Порой ему кажется, что сквозь сетку зазубренной листвы за ним подсматривает какой-то лис. Солнце, греющее спину, напоминает задремавшего тигра. Вывихнутую ногу приходится волочить за собой. Он бредет дальше, узнавая в угловатых формах камней свое расколотое струйками крови лицо. Говорит себе, что палатка должна быть где-то здесь, между двумя зеленовато-коричневыми пригорками, но и сам в этом не уверен. Иногда закрывает глаза и бредет наугад. Просто идет.

Затем опускается ночь, нежная и ароматная, и он ныряет в нее с легкостью в теле, может быть — с наслаждением. Сворачивается калачиком, хотя и не чувствует холода. Изнуренное тело уже не просит ни есть, ни пить. Он проваливается в забытье, в изначальную тьму, тонет в пустоте среди голубоватых всполохов.

К утру его тело запеклось от горячки. Разбудила его барабанная дробь своих же зубов. Он без толку пытается подключить сознание к онемевшему телу, сдается, засыпает на час или два, просыпается с надеждой встать на ноги, но лишь чуть приподнимается и падает вновь, потом опять засыпает и просыпается под безжалостным софитом солнца. Ползет, надеясь укрыться в тени под скалой или под каким-нибудь деревцем. В лицо впиваются мелкие камешки, осколки кристаллов. Он то теряет сознание, то приходит в себя и уже не может понять, два или три дня прошло с тех пор, как он покинул палатку.

Солнечный свет кажется жидким и обжигающим, или же это у него горячка такая. Во всяком случае, конца этому жару не видно.

До наступления ночи он успел состариться на десять лет. Тело иссохло. В горле распух язык. Он пытается кричать, но способен лишь хрипло сипеть. Мысли расползаются по швам. Перед глазами снова встает улыбающееся лицо старухи, которая и поручила ему приехать в эти края, чтобы выполнить странное задание, от которого он не смог отказаться, настолько горячо она его убеждала. Вспоминается молодая красивая женщина с белоснежными зубами, ее удивленная улыбка, когда прикоснулся ладонью к ее выпуклому животу. Снова проплывают радужно переливающиеся редкие кристаллы, коричневатые мерцающие камешки — они текут струйкой сквозь зияющую дыру в его горсти, их подхватывает ветер и уносит навсегда. Ну и пусть, собирал он ведь их просто для того, чтобы как-то оправдать свой приезд сюда. Не такое уж и большое это было сокровище.

Он улыбается. Какой теперь от всего этого прок? Что толку от его мыслей, воспоминаний, от его непослушного тела…

Горячка усиливается. Во время одного из проблесков сознания он сам удивляется своему телу, которое куда-то ползет, обдирая колени, локти, подбородок. Оно лижет землю и проглатывает несколько камешков. В небе кружат желтоватые вихри. До его ушей доносятся чьи-то горланящие, смеющиеся голоса. Он заставляет себя смотреть вниз, не отпускать глазами землю. Его тело достигает гигантских размеров, заполняет собою весь мир, потом сдувается, и вот оно уже совсем крошечное. Мельчайший камешек рядом с его пальцами выглядит седым утесом. Он продолжает карабкаться, сам не зная, куда, минуты растягиваются в часы и недели. Замечает впереди, под нависающей скалой, небольшую темную пещеру, вагину горы. Вползает в нее и снова тонет во мраке.

И опять ночь. Горячка, похоже, улетучилась. Либо, наоборот, его тело вынырнуло из нее. Он открывает глаза, наслаждается видом на близкие звезды, сияющие прямо за входом в его убежище. Затем прикрывает веки, отворачивает голову и не думает уже ни о чем. Просто слушает.

Это совсем простая светлая музыка, настолько прекрасная, что ему хочется в ней раствориться. Музыка тишины.

Его губы трогает улыбка, в сознании прорисовываются несколько дорогих ему лиц. Он думает о своем давнем друге Эдварде Чэне, и тот машет ему рукой сквозь толщу лет — одновременно из сибирской погребальной норы и из живота молодой женщины с белоснежными зубами.

Он сам становится огоньком, мерцающим в небе среди других сверкающих светил.

Он спит. Воцаряется покой.

Сворачивается калачиком, словно маленький ребенок.

Звуки тишины вокруг еще нежнее ласкают слух.

Утробный плод. Постаревший пятидесятипятилетний зародыш. («Совсем, как ты, Эдвард, совсем, как ты».)

Он огонек в небе среди гаснущих звезд.

Выбирает одну из них. Ту, что показалась самой изящной и лучистой.

Немного поколебавшись, приобнимает ее. И вскоре испускает дух.

10. Живучесть мумий

Автомобиль дрожал, раскачивался, иногда подпрыгивал на ходу, и Чэнь-Костлявый, на этот раз ничего не строчивший в блокноте, просто смотрел на проплывающий за стеклом монотонный серый пейзаж.

Нет: просто смотрел сквозь монотонный пейзаж в серых тонах.

Нет: смотрел поверх проплывающего мимо каменистого пейзажа. Ведь, по правде говоря, смотрел он невидящим взором, с головой погрузившись в лабиринт домогающихся его внимания размышлений, и не смог бы отличить пасущейся в одиночестве козы от скалы, поблескивающей минералами, или от яка, увешанного вязанками хвороста, или даже от мальчишки, погоняющего того яка тросточкой и похожего на уменьшенную копию Шамлаяна с такой же пропыленной шевелюрой, в таких же штанишках из некрашеной шерсти и запачканной белой майке. Тем более не слышал он разговора, который протекал параллельно между Самбуу и парнишкой, а вслед за тем между Розарио и Самбуу, переводившим французу то, что отвечал Шамлаян.

Чтобы хоть как-то совладать с проблемами, целиком поглотившими его внимание, Чэнь-Костлявый решил разложить их на две кучи: разрешимые и неразрешимые. К неразрешимым он причислил и странное ощущение, будто несколько минут назад они с мальчишкой сумели многое сказать друг другу без слов. В ту же кучу отправилась и цепочка совпадений, опутавшая его за последние несколько недель, начиная с эротического сна о молодой полной женщине, которую он спустя какое-то время увидел спящей в юрте по соседству с юртой его двоюродного брата; во снах же он уже слышал имена Пагмаджав и Шамлаяна; можно было добавить сюда и сбывающиеся прорицания Иринки, с которой он познакомился на берегу Байкала, а также иные происшествия — да, целую их сеть, — укрепившие его во мнении, что паренек, спорящий сейчас о чем-то с Самбуу, переводчиком, и был тем самым хулиганом, что повадился гадить в его сновидениях, — впрочем, это открытие его, человека по натуре миролюбивого, не слишком уж ошеломило на фоне других случившихся за последние несколько недель если и не сверхъестественных, то, по крайней мере, не заурядных событий.

К воспоминаниям о них и было, в основном, приковано его внимание, а на обдумывание проблем из разряда «разрешимых» уже не хватало сил. Поэтому он решил вообще позабыть о них, мысленно повесил перед ними запрещающий знак-«кирпич» и сосредоточился на второй, теперь уже единственной категории проблем «неразрешимых», относительно которых он вынужден был признать, что, если уж на чистоту, они интригуют его гораздо глубже.

Однако временами Ванлинь все же отвлекался. Например, когда их джип зигзагами пробирался меж двух холмов, поросших тучными травами, ему пришло на ум, что было бы неплохо достать синий блокнот — нет, зеленый, потому что синий давно уже закончился — и написать продолжение одной из его историй. Например, о лисе Цзо Ло, защитнике обездоленных. Либо об орле Лелио Лодоли. Затем, пока автомобиль карабкался по ущелью с отвесными стенами, подумалось, что лучше будет разобраться со всеми теми набросками позже, в Пекине, да и к тому же, у недосказанности есть свое особое очарование.

Машина вдруг остановилась на усыпанной мелким камнем площадке неподалеку от вершины одной из гор: мы раньше уже видели ее — суровую, укутанную дымкой тумана — с плато, на котором оставили юрту семьи Шамлаяна. Людей, автомобиль и окрестные скалы окутало густое облако. Вышли из машины. Всё вокруг выглядело серым и мокрым. У голосов появился странный металлический призвук. В скором времени заморосил дождь.

— Это прямо наверху, — сказал Розарио, натягивая меховую куртку.

Он показал пальцем на клубящееся облако.

— На каком еще верху? — переспросил Ванлинь, поеживаясь в штормовке с капюшоном.

— Вверх по тропинке. Вроде бы, недалеко отсюда.

И в самом деле, Чэнь-Костлявый заметил узкую каменистую дорожку, вьющуюся среди огромных коричневатых скал. Первым зашагал по ней Шамлаян, следом за ним — Самбуу, потом Дохбаар, потом и Розарио. Замыкал процессию Ванлинь, старавшийся не отставать от француза, чтобы расспросить того на ходу.

— Что говорил мальчишка, пока мы ехали? — спросил он, уже с трудом дыша, хотя прошли всего лишь несколько десятков шагов.

Розарио, явно более привычный к прогулкам в горах, ответил очень быстро, не оборачиваясь:

— Что Смоленко убили подпольные торговцы кристаллами и ценными камнями. Он, похоже, успел насобирать полный рюкзак.

Космы тумана, позволявшего видеть лишь метров на двадцать вокруг, иногда заползали под ноги, на едва хоженую тропку — ничего удивительного, что Чэнь-Костлявый споткнулся.

— Блин! — коротко ругнулся он.

— Ты это о чем? — бросил через плечо Тронбер.

— Да так, лодыжку слегка подвернул. Нам еще далеко? И как он об этом узнал?

— Кто?

— Мальчишка. Откуда он узнал о судьбе того русского?

— Так ему рассказали кочевники.

— Что еще за кочевники?

— Те самые, что приютили Эженио. Они повстречали Смоленко живым и здоровым, рюкзак был полным, а потом нашли его мертвым, и рюкзак был пустым. По всей видимости, Эженио тоже набрел на тело Смоленко. Потом что-то с ним стало, и семья кочевников — они живут в часе пути отсюда — решила пока что взять его на свое попечение. Ого, взгляни-ка!

Туман рассеялся. За поворотом тропки, насколько хватало глаз, впивались в небеса, словно зубья перевернутой бороны, черные зазубренные скалы, а в промежутках между ними местами виднелись округлые котловины, покрытые яркой, почти светящейся зеленью. Среди одной из них стояла палатка — такая же серая, как небо над головой. Можно было даже разглядеть, что боковой скат время от времени хлопает на ветру. Холод пробирал до костей. Дождь пока не пошел, но вот-вот мог начаться.

— А мне ведь это место знакомо, — выдохнул Чэнь-Костлявый. — Я его уже видел — но вот где? И когда?

Он слегка повернулся вправо, встретил равнодушный взгляд Шамлаяна — и вспомнил.

— Это палатка Эженио, — пробормотал с другого бока Тронбер. — Либо Смоленко.

Он направился к ней, вслед за ним и остальные, но это ничего не дало: палатка была пуста и, похоже, разграблена.

Затем они брели еще целый час, обдуваемые ледяным ветром. Вокруг кучковались грозовые тучи, в отдалении слышались раскаты грома, но дождя так и не было. Перед невысоким, поросшим травой перевалом, неподалеку от пересохшего ручья Шамлаян показал пальцем нашу цель — в полусотне метров с левой стороны. Это была небольшая площадка, добраться к которой можно было либо карабкаясь по довольно крутой скале, либо сделав значительный крюк. Все решили идти прямо в гору, за исключением Ванлиня, который двинулся было в обход, но вскоре вернулся и, недовольно ворча, последовал за остальными. Спустя пять минут они уже все сгрудились на площадке. Дождь все еще грозился пойти, но по-прежнему впустую. Прямо перед ними, под небольшим каменным выступом-козырьком виднелась темная вертикальная расселина миндалевидной формы — высотой метра в полтора, шириной в полметра.

— Пещера-матка, — пробормотал Розарио.

Самбуу подтвердил кивком головы.

— Парнишка сказал, что Ёсохбаатар там, внутри, — кинул он подбородком в ту сторону.

Затем махнул рукой направо — на тропку вдоль скалы:

— А ваш друг — он где-то там. Вроде бы, в двух часах ходу.

Розарио мелкими шажками направился к пещере. Еще не дойдя пары метров до входа, он заметил за темным проемом скрючившуюся фигуру. Хотя и был готов увидеть что-то подобное, его слегка передернуло.

— Ни фига себе… — выдохнул он.

Придвинулся ближе. За ним остальные.

В глубине расселины находился человек — или то, что прежде было человеком. Высокий, крепкий, но при этом худощавый, почти иссохший. Кожа на лице пожелтела. Всклоченные рыжие волосы, лицо обрамляет редковатая борода, пальцы судорожно сжаты на груди. Он лежал на боку, поджав ноги, почти касаясь коленями подбородка. Глаза были полузакрыты, и в целом выглядел он удивительно безмятежно.

Четверо мужчин и ребенок молча смотрели на него. И странное ощущение умиротворенности охватило их, будто каждый созерцал там свой собственный довольно убедительный образ.

— Превратился в мумию, — подумал Розарио.

— Стал зародышем в материнской утробе, — подумал Чэнь-Костлявый.

Совсем рядом с ними громыхнуло небо — явный знак, что долго собиравшийся дождь, возможно, все же пойдет.

Эпилог

Перевоплощение, о котором никогда не говорят

Остаток дня я посвятил тому, чтобы прийти в себя. Было заметно, что все или почти все переживают за меня, держатся участливо и предупредительно. Снаружи гремело небо, дождь барабанил по своду, а некоторые капли пролетали в круглое отверстие по центру и смешивались с тусклым светом, масляных ламп и струйками пара от железной печурки, рисуя между нами странные, радужно искрящиеся фигуры с неясными очертаниями. Кто там был: Розарио — его-то я узнал сразу, меня даже, кажется, нисколько не удивило его присутствие; мальчишка, которого я уже где-то встречал, но не в силах был припомнить, где и когда; высокий китаец — вроде бы, незнакомый, худой и улыбающийся, разговаривавший только с Розарио — причем, по-английски; два монгола, поглядывавших на меня почти равнодушно, — они переговаривались, в основном, с кочевниками, что приютили меня, — довольно молодой парой: он невысокий, с квадратной фигурой лесоруба, она похожа на пухленькую куклу с сияющей улыбкой, обоим не больше тридцати. У них-то я и прожил — сколько, кстати, времени? Примерно три недели, по словам Розарио. Два десятка дней. Три недели в отключке.

Незаметно для меня пролетел еще какой-то отрезок времени. В юрту пробился тощий луч серого солнца. Дождь уже перестал. Трое монголов молча сидели на кровати, один из них, похоже, дремал; женщина занималась печкой; Розарио, сидевший обок со мной, что-то шептал китайцу, стоявшему перед ним; мальчишка смотрел на меня. Где-то в отдалении блеяли козы. Я поднялся и вышел. Никто не проронил ни слова, и я сам тоже. Розарио, китаец и мальчишка пошли за мной. Монголы, похоже, решили не мешать нам и остались внутри.

Еще чуть позже, но не намного, я уже сидел возле юрты, посматривая на кутающиеся в туман вершины справа и на бесконечную, как ей и пристало быть, степь слева. Небо, растянувшееся над нашими головами, напоминало брюхо быка — точнее, косматое брюхо яка. Чувствовалось, что вскоре снова пойдет дождь. Носились по кругу птицы, пронзительно вскрикивая. Их гомон убаюкивает меня. Закрываю глаза. Розарио рядом со мной говорит о Марьяне, о возвращении, о простых и милых вещах. Да, я хочу вернуться. Хочу снова увидеть Марьяну. И снова найти себя самого.

Марьяна.

Марьяна. Она, наверное, сходит с ума, тревожась, где я пропадаю все это время. Снова почувствовать жар ее рук, ее губ, ее тела, обворачивающегося вокруг моего. Прикоснуться к ее нежной коже. Вполне естественные простые желания, однако отсюда, где я нахожусь, они кажутся чем-то запредельным, не от мира сего. Я имею в виду не только географию.

Напрягаю память. Я был у себя дома, был дома один — уж не знаю, чем я в тот момент занимался. Скорее всего, что ничем. Вдруг звонит телефон. Оказалось, Шошана Стивенс — я сразу же узнал ее голос и почти не удивился — причем, впервые за, по меньшей мере, три года, Шошана Стивенс. Хрупкая старомодная дамочка с экстрасенсорными способностями — вроде бы, весьма впечатляющими и почитаемыми в узком кругу медиумов, колдуний и всякого рода шаманов. Впрочем, возможно, не такой уж он и узкий, этот круг. Во всяком случае, рассказывать она умеет очень убедительно, уж это да: ей удалось уговорить меня отправиться в Нью-Йорк три года назад, чтобы выполнить таинственную миссию, смысла которой я до сих пор не понял. Она торопливо говорит в трубку, как будто ей самой хочется поскорее закрыть эту тему, о младенце-китайчонке, которого я ездил повидать в Нью-Йорк. Повидаться с которым она же и убедила меня, доказывая, что это мой отец — мой отец, погибший за сорок лет до нашего первого с ней разговора. После своей смерти он якобы уже успел прожить еще одну жизнь — был полубезумным шотландцем, в итоге задохнувшимся в норе, которую он сам же и вырыл. Кстати, не только он выбрал себе такую странную смерть — или это она выбрала не только его. Но от чего же он пытался укрыться в своем убежище? От чего пытались спрятаться они все? Она говорила, я обязан поехать и дать почувствовать малышу, что я его «узнал». Просто-напросто прошептать ему незаметно на ушко, корча забавные рожицы, что я знаю, кто он такой и откуда явился на свет. Факт узнавания якобы должен был уберечь его от подобной ужасающей участи, от неодолимого желания зарыться в землю и встретить там смерть от удушья, застыв в скрюченной позе зародыша с перепачканным землею лицом, выпученными глазами, окровавленными руками и сломанными ногтями. Вот об этом попросила меня Шошана Стивенс, это я и исполнил. А потом пересказал ту историю в романе «Вверх по течению». Похоже, память ко мне возвращается. Поднимаюсь понемногу к истокам себя самого.

— Поживает он неплохо, — заверяет она. Американский китайчонок. Мой миниатюрный папаша, Джеймс Эдвард Чэнь. Нормально растет. Он внук Эдварда Чэня, тоже погибшего в вырытом голыми руками убежище. Но от чего же все они прятались? Нормально он поживает. А я-то, как поживаю я?

— Идешь на поправку, — говорит мне Розарио: похоже, я начал приходить в себя.

Я говорю громким голосом, надеясь, что это поможет утрамбовать внутри меня эти мысли, обрывки воспоминаний. Чувствую себя так себе. Но я поднимаюсь вверх по течению моих рек, а это уже не мало. Всматриваюсь под ноги. Там, в пыли копошатся насекомые. Муравей тащит усохшую былинку. Паучок пробирается под юрту. Воздух густой, искрящийся мельчайшими капельками влаги. Вдали громыхают горы. Всё вокруг серое и печальное.

Марьяны дома нет, она в Канаде. Шошана говорит со мной о Евгении Смоленко — русском геологе, довольно обаятельном и общительном человеке, с которым я познакомился по дороге в Нью-Йорк и который согласился вместе со мной навестить семью Чэней, где я должен был «признать» горластого карапуза: оказалось, что Смоленко был когда-то дружен с его пропавшим дедушкой Эдвардом. Много лет назад им довелось вдвоем пережить незабываемое приключение: путешествуя по сибирской тайге в составе геологической экспедиции, они случайно отстали от остальных и, застигнутые страшной бурей, трое суток прятались в какой-то огромной норе. «Эти три дня были для нас чистым блаженством», — сказал мне тогда Смоленко, предположивший, что его друг Эдвард в припадке безумия вырыл потом собственную нору, ставшую для него могилой, пытаясь воскресить пережитое ими ощущение свободы и счастья.

— Он сейчас в Монголии, — говорит Шошана Стивенс. В смысле, Смоленко. Он в Монголии. Ей пока что самой не ясно, то ли он тоже заразился этой странной манией самопогребения в норах, то ли с ним просто (если можно так выразиться) случилось какое-то несчастье, но она его «видит» в какой-то пещере — скрючившимся наподобие перуанских мумий, обезвоженным и больным, потерявшим рассудок.

— Он совершенно не в себе. И кто же мог бы попытаться разыскать его, если не вы? — спрашивает Шошана. Это ведь она уговорила Смоленко поехать в Монголию, как раньше меня уговорила поехать в Нью-Йорк, поэтому чувствует себя немного виноватой. Такого поворота она не ожидала. «Разве медиумы не должны предвидеть всё заранее?» — чуть было не спросил я, но удержался. Она направила его туда, чтобы «узнал» еще не рожденного ребенка, тоже свернувшегося калачиком, но по естественным причинам, в животе своей матери, — ребенка, в котором продолжатся жизни Эдварда Чэня.

— Эдвард Чэнь. Друг Смоленко, умерший в норе, которую сам же и вырыл где-то в Сибири. Я немного запутался. Смоленко поехал разыскивать еще не рожденного младенца, так ведь?

— Ну да.

— Младенца, который стал или когда-нибудь станет, или уже был Эдвардом Чэнем, ведь так?

— Именно так, — сказала она, — но должна уточнить, что между Эдвардом Чэнем и этим младенцем была еще Бительджэз Грайдер — девочка с белокурыми волосами, но не альбинос, она немного умела предсказывать будущее и страдала очень редким генетическим заболеванием, в двенадцать лет умерла — а у бабушки, которая нашла ее забившейся под кровать, в скрюченной позе, случился припадок, отняло речь.

— Ладно, допустим… А сам Смоленко, говорите, теперь тоже сидит, скрючившись, в какой-то монгольской пещере?

— Да.

— И мне следует поехать его поискать?

— Примерно, так.

— Но почему я? И почему Смоленко должен был отправиться «узнать» ребенка в утробе, которому суждено стать Эдвардом Чэнем?

На это она отвечает, что акт «узнавания» должен осуществить кто-нибудь, близко знакомый с предыдущей инкарнацией, — зачастую это сын усопшего, дочь или другое любимое существо. В случае Эдварда Чэня, рано овдовевшего, жившего в последние годы на чужбине почти в нищете, фактически не поддерживая отношений с сыновьями, один из которых тоже успел уже умереть, а второй — тот, что живет в Нью-Йорке, отец младенца, которого я сам ездил «узнавать», — вряд ли согласился бы исполнить такую просьбу, Шошана Стивенс решила поручить эту миссию, если можно так сказать, Евгению Смоленко, старому другу Эдварда Чэня, прожившему когда-то с ним три дня в одной норе. А кроме того, она постарается для подстраховки направить по следам Смоленко близкого родственника Эдварда Чэня, его внука: не малыша из Нью-Йорка, с которым я виделся, а второго — молодого парня-китайца. По ее словам, между дедом и этим внуком существует мощная связь: они никогда не встречались, но у них обоих успели обнаружиться шаманские способности. Ко мне же она обратилась потому, что у Смоленко семьи нету, а из его друзей только я имею понятие о причудливых примерах переселения душ и узнавания их новых воплощений. Мол, только я могу понять и попытаться выполнить ее просьбу.

Это уже черт знает что! Как я мог за столь короткое время, за несколько лет докатиться от не всегда ясного, но вполне рационалистического мировосприятия к ералашу белиберды в духе «нью-эйдж»[97] с верой в реинкарнацию[98] и погружения во внутренний космос? Ведь почти безропотно согласился поехать в Нью-Йорк, отыскал там новорожденного Чэня и на голубом глазу прошептал ему на ушко пару слов, в то время как он, зажмурившись, оглушительно ревел мне в ответ. Конечно, не очень-то верилось, что это может как-нибудь повлиять на судьбу малыша, но все же я выполнил поручение. Я вообще человек довольно податливый. Стараюсь исполнить все, о чем просит дама. Вот и в этом случае та же бодяга. Решение принимаю быстро. Строчу пару слов для Марьяны, и вот я уже в Монголии. А дальше начинаю понемногу путаться. Чем ближе к сегодняшнему дню — тем меньше могу вспомнить.

Розарио смотрит на меня, явно обеспокоенный моим душевным состоянием. Я его понимаю. Норы, скрючившиеся мертвецы, переселенцы из своего тела в зародыш чужого, младенцы, жизнь которых уходит корнями в предыдущие воплощения… Вспоминаю Кафку, конец «Превращения», где говорится о метаморфозе, которую почему-то никто не замечает, хотя только она, по сути, и показывается в этой новелле: вслед за смертью Грегора его юная сестра, Грета, расцветает, словно расправившая роскошные крылья бабочка, вытащившая свое новое тело из-под скорлупы невзрачной, даже жутковатой куколки, которой, получается, стал для нее любимый брат[99]. Со мной похожий случай. Но я еще внутри скорлупы. Хотелось бы верить, что еще смогу проклюнуться, вернуть себе память и возродиться. Помогите же мне выбраться оттуда! Марьяна, ты будешь моей Гретой, мы станем, ею вдвоем. Ты только вытащи меня.

Снова провал в памяти. Спускаюсь с трапа в аэропорту[100] Улан-Батора, нахожу экскурсовода, которого порекомендовал один приятель во Франции, потом, следуя указанию Шошаны Стивенс, направляюсь в один из микрорайонов, заставленных юртами, к человеку по имени Амгаалан такой-то, который, вроде бы, встречался со Смоленко, однако дома его не оказалось. Решаю справиться о нем у соседки, высокой старухи с морщинистым лицом, длинным носом и громоподобным. голосом. Задаю ей несколько вопросов. Она долго рассматривает меня — особенно ее удивило, если не ошибаюсь, что имя и адрес ее соседа я узнал от Шошаны Стивенс, с которой она, хотя это кажется невероятным, знакома, потом говорит: то, что я ищу, находится в горном массиве Дулаан-Хайрхан-уул[101]. У переводчика своя машина, с ним вдвоем мы и отправились в путь. Спустя несколько дней прибываем сюда, по чистой случайности встречаем сопливого мальчишку — да, этого самого, что сидит сейчас в пыли передо мной:

— Мы ведь уже виделись раньше, не так ли?

Он не отвечает, просто смотрит, на меня.

— Ну да, ты вспомни: я спросил, местный ли ты и не доводилось ли тебе слышать о появившемся в этих краях европейце, а ты ответил, что уже давно поджидаешь меня, потому что знал, что я должен приехать, и что где-то вверху, в этих самых горах, в маленькой пещере лежит тело человека, которого мы, видимо, и разыскиваем. Потом ты убежал, и я тебя больше не видел и не нашел никого, кто мог бы проводить меня в горы. Сусанин голопузый. Я отослал шофера назад в Улан-Батор — сказал, что обойдусь без его помощи: еды и воды у меня был запас на три дня, этого мне казалось достаточно, а потом я рассчитывал встретить кочевников, которые помогли бы добраться до ближайшего города. Переводчик-шофер не хотел бросать меня одного, пришлось дать ему расписку, что я его отпускаю. И даже после этого я долго еще убеждал его, что не пропаду и сам. Когда он, наконец, сдался и уехал, я побрел в направлении, которое указал мальчуган. В горах не переставая кружил ветер. Палатку я разбил среди пышной травы в котловине под угрюмым серым небом, выбрав место, хоть немного укрытое от шквалистых порывов ветра. С этой отправной точки и начинались мои вылазки по окрестным горам… Сходил раз, другой, третий, хожу, хожу, хожу, не жалея сил, и пройду еще сколько понадобится. На исходе третьего дня я оказался слишком далеко от палатки, чтобы успеть вернуться засветло, заночевал под открытым небом и простудился. Началась горячка. Мне кажется, слегка брежу. Раздумываю о том отрывке из Евангелия, где говорится, что даже у лис есть убежище, чтобы укрыться вечером, я же блуждаю по пустынным заледеневшим горам на самом краю света и не нахожу такого места, где можно было бы приткнуться на ночь[102]. Дождавшись рассвета, я отбрасываю идею вернуться в палатку и продолжаю брести в противоположную сторону — будь что будет. Отмечаю про себя, что уже потерял чувство реальности. Но задумавшись о причинах, которые привели меня сюда или в Нью-Йорк несколько лет назад, я был вынужден признать, что это чувство я утратил давно, если только оно у меня вообще было. Из еды почти ничего не осталось — всего горсть сухофруктов, а этого мало, чтобы бороться с холодом и усталостью. Шагаю вперед, хотя, возможно, блуждаю по кругу, но все же иду, иду, продолжаю идти. Для меня теперь не существует ничего, кроме этой ходьбы и надежды обнаружить Смоленко — парня, с которым мы почти что и не были знакомы. Ни разу даже не спросил себя, какого хрена я сюда приперся. Ни разу не подумал бросить на хрен эти поиски. Сама ходьба несла меня вперед, уберегая от низменных мыслишек. Я был одержим единственной целью: найти Смоленко. И что же: в конце концов, натыкаюсь на палатку, тоже пустую, но не мою. Она немного надорвана, выглядит не просто оставленной, а брошенной. В ней я переночевал. На следующий день, в нескольких часах пути от нее, замечаю расселину под серо-зеленым козырьком, направляюсь туда, и вот он там. Узнаю его с трудом, но все-таки узнаю: это точно тело Смоленко, скрючившееся в позе зародыша, согнув колени к подбородку, загорелое, немного пожелтевшее, иссушенное беспрестанными ветрами. Мумия в духе инков, Раскар Карпак[103] в своей миниатюрной пещере, с трудом поместившийся в ней. Рядом лежит раскрытый опустевший рюкзак. Что было дальше, помню смутно — после всех этих дней хождения впроголодь по горам я, кажется, упал наземь и разрыдался. Плачу без удержу — долгими минутами, а может, часами, реву, как теленок или маленький ребенок, всхлипываю перед равнодушными горами, капаю слезами на торопливо снующих по своим делам насекомых. В ушах завывает ветер, потом начинает мычать, нашептывать какую-то чепуху. Внутри меня что-то начинает дребезжать с противным звуком, напоминающим щелканье хрящей между фалангами растягиваемых пальцев или царапанье мела по школьной доске, это потрескивание трущихся косточек нарастает, сжимает тисками виски, принуждает беззвучно выть, и мое сознание бесповоротно обрушивается. Дальше ничего не помню. Прихожу понемногу в себя между приступами горячки и бреда уже здесь, в юрте кочевников-молодоженов: они выхаживают меня, кормят-поят, обращаются со мной ласково — и теперь, когда вы тут, не спешат скинуть с шеи мертвый груз, которым я для них был. Я по гроб жизни буду благодарен им обоим. Хотя ведь даже не знаю, как их зовут.

Розарио сидит рядом со мной и переводит то, что я говорю, или часть того, что я говорю, высокому тощему китайцу, с сочувствием смотрящему на меня. Говорил я медленно. Уже и день стал клониться к вечеру. На земле продолжают деловито копошиться мириады насекомых, огромные муравьи, надрываясь, тащат веточки и охапки былинок, сердито бодают и утаптывают травинки, ставшие им поперек пути. Наклоняюсь еще ближе, зачарованный их безудержными гонками вперед-назад. Пытаюсь осмотреться в мире муравьиными глазами. Почувствовать как свои жажду и царапающий голод муравья. Какая она — жизнь муравья, уховертки или земляной блошки? Наши пути иногда пересекаются на углу какого-нибудь стебелька — под васильком, например, или в спиральных глубинах опустевшей раковины улитки. Приближаемся мы друг к другу настороженно, готовые к бою. Натыкаешься на то, что кажется ничтожеством другого существа. Но никакого другого ведь не существует. Тебя всего-навсего раздражает, что ты не один такой хороший на свете.

Отвожу взгляд из-под ног, поднимаю свое тело над зарослями иссохшей травы и племенами, что ее населяют, — мир раздвигается, органы чувств понемногу привыкают к новой реальности. Оба монгола, сопровождавших Розарио по пути сюда, все еще в юрте с парой кочевников, моих бескорыстных спасителей. Мальчишка держится рядом со мной, иногда отходит немного в сторону и всматривается в серые холодные горы, потом возвращается и глядит на меня, ни бельмеса не смысля в том, что рассказываю я и что переводит Розарио. А впрочем, думаю, он понимает. Ну конечно, понимает. Понимает всё. Он не такой, как другие. Не смотря на юный возраст, он видит насквозь и вещи, и людей. Позже, когда подрастет, он поможет своим родичам не страшиться смерти.

Я же теперь хочу просто вернуться. Мальчишка неотрывно смотрит мне в глаза. Шамлаян. Его зовут Шамлаян, я это знаю, и он знает, что я знаю. Он станет могучим шаманом. Улыбаясь, говорю:

— Ты станешь великим шаманом. Почему ты так уставился на меня? Хочешь сфотографировать?

Он улыбается в ответ.

— Ну давай, фотографируй, только я могу получиться размытым. Меня ведь, знаешь ли, много. Сейчас, в этот момент, я Эженио Трамонти — исхудавший и одичавший, едва стоящий перед юртой где-то на северо-западе Монголии под сморщенным серым небом, напоминающим вид наших черепов изнутри, но в то же время и в той же мере я — все те, чью историю я однажды рассказал или, что, в общем, то же самое, еще только собираюсь рассказать: Шеридан Шенн, задохнувшийся в своем подземном убежище в Шотландии; Эзра Бембо из штата Юта, чье тело мумифицировалось в пустыне; Аластер Спрингфилд, скончавшийся в той же пустыне при сходных обстоятельствах; также Евгений Смоленко, иссохший и скрючившийся в нескольких сотнях метров отсюда; Эдвард Чэнь, самопогребенный где-то в Сибири; и даже этот дылда-китаец, что смотрит на меня, пока я говорю все это, а Розарио переводит ему мои слова, — да, Чэнь Ванлинь, ты ведь тоже я: видишь, я знаю твое имя и кто ты такой, потому что я — кто угодно. А вот угодно было бы тебе ровно то же, что и мне. Ты ведь думаешь, что писал историю обо мне, а это я писал о тебе и обо всех остальных, в том числе о себе. Я — все, кого сейчас назвал, и другие тоже: Пагмаджав-Двухсотлитровая и Сюргюгдю-Костяная-Нога, защитник обездоленных по прозвищу Зорро, лис из китайских легенд и даже орел, которого зовут Лелио Лодоли — он вчера долго парил в вышине над моей головой, словно пытаясь предупредить о прибытии вашей компании. Я исхудавший хитиновый панцирь Грегора Замзы, из которого, надеюсь, проклюнется моя бабочка, моя Марьяна. Да, еще надеюсь возродиться под понимающим взглядом любимой женщины, собрать себя из осколков с помощью ее ласковых рук, в слиянии наших взмокших тел и влажных вздохов.

Мальчишка не сводит с меня глаз.

— Ладно уж, если хочешь — снимай глазами на память, постараюсь не смазать тебе кадр: рассказывая, я отслонялся от пережитого, становился другим — похоже, я всё-таки сумел ободрать с себя чужую омертвевшую кожу и отныне свободен быть только собой. Сейчас, наверняка, никто бы меня не узнал.

Примечания

1

В фильме «Осенняя соната», снятом в циклической форме сонаты, рассказывается о запутанных отношениях между матерью (всемирно известной пианисткой) и ее дочерьми (одна — жена пастора, другая — инвалид): не вполне ясно, кто из них троих взрослее, кто настоящая мать. Основными темами Ингмара Бергмана, шведского режиссера театра и кино, были кризис личности, религии, семьи; поиск подлинных отношений между людьми. Бергман показывал встречу человека с правдой о мире и о себе самом, делая основную ставку на крупный план лица, передающий сложную гамму чувств. — Здесь и далее комментарии переводчика.

2

Гандантегченлин, главный монастырь Монголии, расположен в Улан-Баторе, в нем действует буддийский университет, живут глава монгольских буддистов и полторы сотни монахов (а в начале XX века их там было 14 тысяч). Название переводится с тибетского примерно как «Великое место полной радости». В монастыре, среди прочего, находится 26-метровая статуя Грядущего Будды Авалокитешвары (Бодхисаттвы сострадания). В 1938 году статую демонтировали и вывезли в СССР, а в 1966 году она была восстановлена за счет народных пожертвований, покрыта сусальным золотом и драгоценными камнями.

3

Французский этнограф, социолог и культуролог, основатель структурной антропологии Клод Леви-Стросс много лет исследовал обычаи и взгляды индейцев Амазонии. Открыл, среди прочего, сходство их мировосприятия с детьми дошкольного возраста, не способными постичь объективные характеристики окружающих вещей — их количество, размер, объем и т.п. Леви-Строссу принадлежат известные афоризмы: «Ученый — не тот, кто дает правильные ответы, а тот, кто ставит правильные вопросы» и «XXI век будет веком гуманитарных наук, или его не будет вовсе».

4

Храм основал посол Индии в Монголии Бакула Ринпоче, считающийся очередным перерождением Бакулы, одного из 16 архатов — прямых учеников Будды Шакьямуни.

5

В Монгольской Народной Республике существовал похожий на сталинский «культ личности» маршала Чойбалсана (1895–1952), председателя Народного Совета министров МНР. В 1936 году Чойбалсан (это личное имя, фамилии в то время были запрещены «для искоренения феодального наследия») фактически свергнул и отправил на скорый суд в СССР главу Монголии Гэндэна, воспользовавшись тем, что тот утратил доверие Сталина (отказался провести массовые репрессии против буддийских монахов и форсировать централизацию экономики). Террор против творческой интеллигенции принял такие масштабы, что Союз писателей был упразднен и его функции перешли Министерству культуры, был также принят закон, каравший смертью за хранение старых книг. В 2005 году — перед первым визитом президента США, назвавшего там свою страну «третьим соседом» Монголии (впрочем, основные инвестиции монголы для поддержания независимости привлекают из четвертых стран) — мавзолей Чойбалсана и основателя МНР Сухэ-Батора снесли, чтобы освободить перед Дворцом правительства место для мемориала в честь Чингисхана; тела просоветских правителей были подвергнуты ритуальной кремации при участии буддийского духовенства. Культ Чингисхана, наряду с развенчанием Чойбалсана, укрепляет демократию, предохраняет монголов от поклонения современным политикам, претендующим на роль «национального лидера» (показательно, что в 2012-м бывший президент Н. Энхбаяр, смещенный в результате «цветной революции» 2008-го, был арестован и в открытом суде осужден на 4 года заключения за коррупцию).

6

Арвайхээр, небольшой монгольский город (впрочем, со своим театром и аэропортом), получил название в честь лошади, на протяжении ряда лет побеждавшей там на скачках.

7

Баубо — персонаж древнегреческой мифологии, в романе Гёте «Фауст» так зовут предводительницу ведьм, разъезжающую на свинье. Баубо радушно приняла у себя в доме богиню Деметру, горевавшую по дочери Персефоне, которую украл бог подземного царства Аид, и сумела развеселить богиню танцем живота с обнажением нижней части тела. По другой версии, Баубо — не совсем женщина: головы у нее нет вообще, соски служат глазами, а влагалище — ртом. Аналогичному персонажу японской мифологии, богине Аме-ноудзумэ, непристойный танец помог выманить, пробудив любопытство, богиню солнца Аматерасу из пещеры (куда та спряталась от гнева бога урагана), чтобы земля не пропала без света.

8

По монгольскому обычаю считается вежливым принимать подаваемую вещь правой рукой, придерживая ее под локоть левой. В гостях Пагмаджав присела на левую кровать, потому что женщинам принадлежит левая часть юрты.

9

Сучжоу — крупнейший китайский центр садоводства и шелковой промышленности, некогда столица царства У, богатейшей части Китая.

10

Чунвэньмэнь — название юго-восточных ворот городской стены, а теперь — одного из округов Пекина. В 1960-х ворота снесли, чтобы проложить вторую кольцевую дорогу (вообще, у города пять кольцевых, а вернее — квадратных дорог). В эпоху династии Юань, когда в состав китайской империи входили Монголия, Прибайкалье и Приамурье, рядом с этим местом располагался один из дворцов.

11

Ричард Гир — киноактер, буддист, член Американского комитета за мир в Чечне — в фильме «Красотка» играл миллиардера, влюбившегося в проститутку.

12

Возможно, имеется в виду девятиэтажный Павильон князя Тэн, построенный Ли Юаньином (князем Тэн) в 653 г. на берегу реки Гань в провинции Цзянси. Здание стоит на 12-метровом фундаменте, имеет общую площадь 13 тыс. м^2. Многократно воспетый в литературе, этот павильон считается одним из высших образцов китайской архитектуры, разрушался и восстанавливался он 29 раз.

13

Новелла писателя Шэнь Цзицзи (ок. 740–799) «Жизнеописание Жэня» рассказывает о чиновнике, влюбившемся в женщину, оказавшуюся оборотнем-лисой, причем гораздо более умной и благородной, чем он сам и большинство людей.

14

Один из лучших голливудских актеров Хамфри Богарт, одно время самый высокооплачиваемый, снимался обычно в образе циника, который в конце концов раскрывает свое благородство. Выделялся низким ростом и шепелявостью из-за шрама на губе. В фильме «Касабланка» играл владельца ночного клуба, вынужденного искать общий язык с нацистами, подпольщиками и коллаборационистами.

15

Актер, режиссер, продюсер и сценарист Джордж Клуни множество раз номинировался на премию «Оскар», одну из них получил. Пародийный эпос «О, где же ты, брат?» (1999), в котором Клуни играет беглого каторжника, стал первым голливудским фильмом, подвергнутым полной цветокоррекции на компьютере: ему придали золотистый оттенок старых фотографий. В детстве Клуни поразила генетическая болезнь, передавшаяся от отца: около года у него была парализована половина лица, он не мог нормально есть и пить, левый глаз был закрыт. Одноклассники высмеивали и дразнили его прозвищем «Франкенштейн», так что семья решила переехать в другой город. Став заядлым холостяком, много лет в качестве домашнего любимца держал борова.

16

Ольхон — обширный остров на Байкале (71x12 км), рядом с ним находится глубочайшее место озера (1642 м), пролив между островом и западным берегом называют Малым Морем. На Ольхоне встречается все многообразие ландшафтов природы: степи, леса реликтовых деревьев, мраморные скалы, болота, песчаные пляжи с дюнами. По одной из бурятских легенд, на острове находится могила Чингисхана. По другой легенде, там в образе белоголового орла-беркута живет Хан-Хубуу Нойон, который первым получил шаманский дар от Тенгри. Где-то у подножья горы Ижимей (1274 м) якобы прикован цепью бессмертный медведь. Вообще, Ольхон считается сакральным центром северных шаманов, у скалы Шаманка расположено действующее капище (бурхан).

17

Перечисляются классические сентиментальные романы английских авторов — «Чувство и чувствительность» Джейн Остин, «Мельница на Флоссе» Джорджа Элиота, «Грозовой перевал» Эмили Бронте, «Большие надежды» Чарльза Диккенса, «Джуд Незаметный» и «Тэсс из рода д’Эрбервиллей» Томаса Харди.

18

Используя в поэзии нерегулярные и неточные рифмы, Томас Харди намеренно разрушал внешнюю красивость, в прозе же он отвергал шаблонные ответы на вопросы бытия, критиковал чопорную мораль высшего общества викторианской эпохи.

19

Слово «шаман» в европейских языках заимствовано из эвенкийского через русский и персидский языки. Эвенки (тунгусы) — один из коренных народов Сибири (больше всего их живет в Якутии), Монголии, северного Китая — родственны маньчжурам, при власти которых в Китайской империи эпохи Цин (1644–1912) шаманизм стал официальной религией наряду с буддизмом (хотя, с другой стороны, самоназвание маньчжуров связывается с именем бодхисатвы Манджушри). В самом эвенкийском языке «шаманами» первоначально называли не своих местных чародеев, а буддийских монахов, просвещенных и просветленных людей: по-китайски монах — «ша мэнь». Эти китайские слова происходят из Индии, от санскритского слова «шрамана» (аскет, отшельник), родственного слову «шрама» (молитвенное бдение). От того же корня — японское слово «сумера-ги» (император).

20

Классики английской литературы сестры Бронте: Шарлотта, Эмили и Энн — страстно увлекались писательством с раннего детства, напечатали общий сборник стихотворений под псевдонимами Каррера, Эллиса и Эктона Беллов. Та книга не привлекла внимания, было продано всего два экземпляра, и тогда сестры решили написать в течение года каждая по роману. «Джейн Эйр» Шарлотты, «Грозовой перевал» Эмилии и «Агнес Грей» Энн были опубликованы в 1847 году и принесли авторам шумный успех, особенно «Джейн Эйр». Их брат, Патрик Бренуэлл Бронте, тоже писатель и художник, ничего не опубликовал, но, прославившись беспутным образом жизни, впоследствии сам стал героем нескольких книг. Все четверо умерли молодыми, предположительно — от туберкулеза.

21

Звезда Голливуда, лауреат премии «Оскар» за главную мужскую роль в фильме Фрэнка Капры «Это случилось однажды ночью» (1934), Кларк Гейбл шокировал набожных американцев сравнением первой брачной ночи с падением Иерихонской стены в Библии. Фильм, известный также под названием New York — Miami, первым удостоился сразу пяти «Оскаров». Гейбл сыграл, среди прочих, роль Ретта Батлера в «Унесенных ветром». Во время Второй мировой участвовал в авианалетах на Германию. Был масоном, состоял в ложе «Беверли Хиллз».

22

Книги английской писательницы Джейн Остин славятся простотой сюжета на фоне ироничного мягкого юмора и глубокого проникновения в души героев. Главные герои романа «Гордость и предубеждение», прежде чем пожениться, относились: она к нему — с предубеждением, а он к ней — надменно. Недавно вышла книга американского автора Сета Грэма-Смита «Гордость и предубеждение, и зомби», а английский музыкант Элтон Джон объявил о намерении снять пародию на роман Остин под названием «Гордость и Хищник».

23

Зорро (по-испански — «лис; пройдоха») — герой десятков книг, фильмов, комиксов о герое в черной маске и черной одежде, который с помощью рапиры, кнута и, конечно, своего коня Торнадо защищает простой народ от произвола властей и других разбойников в испанской Калифорнии начала XIX века. Первый роман о Зорро (и его альтер эго — утонченном дворянине Диего де ла Вега) вышел в 1919 году, написал его Джонстон МакКалли, и уже в следующем году вышел первый фильм с Дугласом Фэрбанксом в главной роли. Продолжателями благородного дела и самого образа неуловимого мстителя в маске стали Бэтман, Робокоп и другие герои современных эпосов.

24

Великая пролетарская культурная революция (Учань Цзецзи Вэньхуа Да Гэмин, 1965–1967 или даже до смерти Мао в 1976-м) — китайский аналог сталинских чисток в СССР 1930-х годов, разве что террором по отношению к интеллигенции и чиновникам занимались не органы госбезопасности, а поощряемые лидером компартии Мао Цзэдуном банды молодежи — хунвейбины (из школьников и студентов) и цзаофани (из рабочих). В частности, был отстранен от власти, подвергался унижениям под домашним арестом, а затем брошен в тюрьму, где и скончался в 1969 году, Председатель КНР Лю Шаоци. Правоохранительная и судебная система бездействовали, закрылись школы, университеты, была запрещена продажа любых книг, кроме цитатника Мао, и цитатниками с красной пластмассовой обложкой были забиты до смерти многие видные чиновники. Хунвейбины громили храмы и монастыри, снесли часть Великой китайской стены, употребив вынутые из нее кирпичи на постройку свинарников. Большинство людей с высшим образованием были отправлены на перевоспитание в деревню. В итоге отряды хунвейбинов стали сражаться между собой, пришлось разгромить и распустить их с помощью армии. Считается, что в ходе «культурной революции» пострадали 100 миллионов человек, один миллион погиб.

25

Студенческие волнения в Пекине и других городах продолжались с апреля по июнь 1989 года, пока не были подавлены при помощи танков. По официальным данным, погиб 931 человек (первоначально упоминались лишь 25 трупов), правозащитники же говорят о 40 тысячах жертв и о 20 тысячах казненных позже. Многие из активных участников тех событий до сих пор, спустя два десятка лет, находятся в тюрьме. Вопреки распространенному мнению, бунтовавшие тогда студенты требовали не столько демократических свобод, сколько притормаживания начатой в 1978-м экономической либерализации, аналога ельцинско-гайдаровских реформ в России (приватизации в пользу детей чиновников, монетизации льгот, отмены пенсий и т. п.), протестовали против коррупции, безработицы, развития не социалистических, а капиталистических элементов китайской экономики. Сегодня Китай формально остается социалистической страной с однопартийным режимом, но при этом в парламенте среди депутатов насчитывается сотня долларовых миллиардеров, а политических партий зарегистрировано больше, чем в России.

26

Согласно легендам, китайское государство основал Желтый император Хуан-ди (предположительно, 2698–2597 до н. э., перед смертью он якобы приготовил эликсир бессмертия и вознесся на небеса вместе со своей свитой и наложницами). Древнейшей из двух десятков императорских династией, которые последовательно, а временами параллельно правили на территории Китая, считаются Ся (2070–1562 гг. до н. э.), прямые потомки Хуан-ди. Последней была маньчжурская династия Цин (1644–1911).

27

В исправительно-трудовом лагере Дафэн под Шанхаем наряду с уголовными преступниками содержатся и политические, а также сторонники религиозно-оздоровительного движения Фалуньгун. Производят там футбольные мячи на экспорт. Адептов Фалуньгун надзиратели связывают, чтобы те не могли выполнять упражнений для самосовершенствования.

28

Лабиринт — символ эволюции, духовного пути, он подобен рисунку ритуального танца. Эзотерика трактует его как ворота в иные измерения, как священное место, где человек способен слиться с космосом и расширить пределы своего сознания, открыть неведомые грани своего существа. Лабиринты, ровесники человеческой культуры (древнейшие их изображения насчитывают 40 тысяч лет), использовались первобытными племенами для обрядов инициации и других культовых действий, современной психотерапией рекомендуются для релаксации и усиления концентрации.

29

Административно Монголия (за исключением Улан-Батора) делится на 21 аймак и 330 сумов (или сомонов — условно, сельсоветов).

30

Надом (Наадам) — самое популярное зрелище у монголов, ежегодный аналог Олимпийских игр, проходящий с размахом в каждом городе. В настоящее время Надом приурочен к годовщине антикитайского восстания в 1921 году и провозглашения независимости страны, поэтому в столице церемония открытия включает парад воинов Чингисхана, красноармейцев и шаманов. Атлеты состязаются в четырех видах спорта: стрельбе из лука, борьбе (напоминающей сумо), игре в бабки (две команды выбивают костяной битой костяные мишени) и в скачках на длинные дистанции (в них участвуют и дети с пяти лет). Победители становятся национальными героями.

31

В отличие от западной оперы, от которой с течением времени отпочковались балет, драматический театр, литературные чтения, цирк, эстрада и другие зрелища, в традиционной китайской опере все эти виды искусства остались переплетены в рамках каждого произведения. Действие в китайской опере разворачивается на фоне приятных тягучих мелодий и мягкой пластики акробатов. Активно применяется символика: например, езда в экипаже представляется статистами, которые держат по обе стороны от актера флажки с изображениями колес; хождение по кругу символизирует долгое путешествие; если актер держит лопатку и напряженно приседает, это означает, что он плывет в лодке. Декорации в материальном виде отсутствуют, но они рисуются — и вполне убедительно — жестами и пением актеров. Мужские и женские голоса в результате специальных тренировок звучат примерно одинаково и неподготовленному слушателю напоминают мяуканье.

32

Айрак (у тюркских народов — айран или кумыс) — кисломолочный напиток. Из этого кефира монголы делают и национальную водку — «архи» (фабричного производства — полтора доллара за бутылку).

33

«Пионовый павильон» — история любви богатой девушки и бедного юноши, одна из самых популярных китайских опер. Спектакль длится около 20 часов в течение 3 вечеров. Премьера состоялось в 1598 году, и актеры поныне поют на старокитайском. В последние годы появились осовремененные, экспортные версии «Пионового павильона»: трилогия эротических фильмов гонконгского режиссера Йонфаня и балет в западном стиле с элементами китайского танца на музыку Го Вэньцзина, Равеля и Прокофьева.

34

Персидский аналог египетского сфинкса, мантикора — чудовище размером с лошадь, с головой человека и зубами акулы в три ряда, с телом красного льва и хвостом скорпиона или дракона. По некоторым сведениям, стреляет из хвоста ядовитыми шипами. В Индии мантикорой называли тигра-людоеда.

35

Ову, придорожные курганы из камней и костей, украшенные голубыми шелковыми шарфами (хадагами), повязанными на воткнутых ветках и символизирующими Тенгри, духа ясного неба, используются как ориентиры в степи и как места религиозных церемоний. Путники, проезжая мимо ову, должны либо просигналить, либо трижды обойти их по часовой стрелке, общаясь с небом. Камни с подножья кургана забрасывают выше. Многие путники жертвуют еду, водку, деньги — другим, нуждающимся путникам разрешается взять их себе.

36

Бамбук цветет крайне редко, некоторые виды — раз в сто лет. К тому же бамбук символизирует скромность, изящество, долголетие, по-китайски название этого растения пишется такими же иероглифами, что и обозначение высокой нравственности.

37

Куань Инь — почитаемая китайскими буддистами почти как дева Мария у католиков бодхисатва Авалокитешвара, перерождение принцессы Мяо Шань, которая отказалась выйти замуж, ушла в монастырь, где лечила моряков, и, после многочисленных испытаний, побывав даже в преисподней, встретилась с Буддой. По легенде, Куань Инь готова была взойти на небеса, но отказалась от личного блаженства, дав обет остаться в земном мире, чтобы спасать страдающих людей (а прежде всего женщин, моряков, торговцев, ремесленников и тех, кого преследует закон). Иногда изображается стоящей на лотосе, с глазами на ладонях, к ней (как Авалокитешваре) обращают с просьбой о заступничестве известную и на Западе мантру ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ — «Приветствие драгоценности в лотосе».

38

Чан Э — богиня луны, жена бога войны Хоу И, исключительно меткого стрелка. Небесный император отправил И на землю, чтобы поубивал там чудовищ, а потом запретил возвращаться, потому что И застрелил девять из десяти сыновей императора, ставших солнцами и вместе чуть не сжегших планету. Вознеслась на небо лишь его жена, ставшая невесомой благодаря волшебному зелью и оставившая мужа ожидать неминуемой смерти. С тех пор Чан Э печально живет в своем лунном дворце в полном одиночестве, если не считать зайчика Юэ Ту, который толчет в ступе коричные зерна для эликсира бессмертия. Имя Чан Э теперь носит китайский космический корабль, спутник луны.

39

Этот сон напоминает известную притчу даосского мудреца Чжуан-цзы (примерно, 370–286 гг. до и. э.), полагавшего, что восприятие окружающего мира зависит от наших представлений и чрезвычайно изменчиво, а поэтому невозможно определить, какое из двух мнений более верное: «Однажды Чжуан Чжоу снилось, что он стал бабочкой, весело порхающей в воздухе и не подозревающей, что она — Чжуан Чжоу. Вдруг он проснулся и увидел, что он — Чжуан Чжоу. А потом задумался, кто же он всё-таки: то ли Чжуан Чжоу, которому привиделось, что он — бабочка, или бабочка, которой теперь снится, что она — Чжуан Чжоу?».

40

Так же, как и киты, тюлени иногда выбрасываются полуживыми на берег и без помощи людей погибают — хотя и выбрасываются-то они зачастую по вине людей, в результате причине шумового и химического загрязнения морей. Балтийский подвид серого тюленя находится на грани вымирания, насчитывает сейчас около пяти тысяч голов. Основной причиной сокращения популяции считается снижение рождаемости в связи с накоплением в тканях тела тюленей химикатов и тяжелых металлов.

41

Шошана (Сусанна) — древнееврейское имя, означает «лилия». Так звали одну из героинь романа К. Гарсена «Карнавал судьбы», профессионального медиума, занимавшуюся расследованием реинкарнации духов.

42

Соленый чай любят многие народы от Тибета до Кавказа. Зеленый чай растирают в порошок и кипятят, добавляют соль, молоко и сливочное масло, монголы могут добавить и поджаренной муки. Такой чай обладает сильным тонизирующим действием, поэтому пить его на ночь не рекомендуется.

43

Валери Жискар д’Эстен — президент Французской Республики (1974–1981) и до сих пор активный общественный деятель, сторонник укрепления НАТО и Евросоюза, член Французской академии. Будучи дальним родственником Бурбонов, Жискар д’Эстен выделяется среди политиков аристократическими манерами.

44

«Ведь мы живем в мире дураков, ломающих нас [вместо того, чтобы позволить нам быть]» (англ.) — двустишье из хита How Deep Is Your Love британского трио братьев Гиббов Bee Gees («Би Джиз»), «королей» стиля диско конца 1970-х. Песня (из саундтрека к фильму «Лихорадка субботнего вечера») три недели занимала первое место в американском хит-параде (и столько же, спустя двадцать лет, в британском).

45

Донна Саммер — американская чернокожая певица, продавшая более 130 миллионов пластинок, одна из «королев диско».

46

Хутуны — тип средневековой, а позднее трущобной застройки китайских городов, кварталы одноэтажных усадеб или лачуг, обращенных фасадами внутрь, на общий дворик.

47

Аньдинмэнь («Врата успокоения и стабилизации») — северные ворота бывшей пекинской крепостной стены. Иногда через них проезжал император, направляясь в Храм Земли, однако гораздо чаще они использовались золотарями для вывоза фекалий горожан. Ворота были снесены в 1969 г., теперь на том месте эстакада.

48

Киноактер, режиссер, композитор, лауреат пяти «Оскаров» Клинт Иствуд, наряду с некоторыми другими известными актерами и музыкантами, практикует трансцендентальную медитацию, очищающую сознание. В фильме «Имя ему смерть» («Бледный всадник») сыграл роль священника, истребляющего врагов бедных золотоискателей.

49

Дулаан-Хайрхан-уул (монг.) — Теплая Священная гора (на обычной карте такой нет).

50

Американская певица и актриса Синди Лопер часто гастролирует по миру в поддержку прав человека. На одном из концертов повредила голосовые связки и чуть не бросила музыку, но потом сумела восстановить голос, даже расширить до четырех октав. В фильме «Флюиды» Синди сыграла ясновидящую, отправившуюся на поиски сокровища инков, для саундтрека написала песню Hole in Му Heart (All the Way to China).

51

Баруун-Урт (Западный Длинный — монг.), административный центр Сухэ-Баторского аймака на востоке Монголии, получил свое название от ручья, который наполняется водой только в период летних дождей. В окрестностях добываются уголь, цинк, молибден, расположены десятки невысоких потухших вулканов. Более, чем на треть, город состоит из юрт. Рядом с ним проходит дорога, выложенная по бокам гранитными валунами и называемая «тропой коня Чингисхана».

52

Улан-Чуулут-уул (бурят.) — Красная гора у Каменистой реки (на обычной карте ее нет).

53

Sciences Ро (L’Institut d’études politiques de Paris) — Институт политических исследований, один из наиболее престижных университетов в мире. Основан в Париже в 1872 г., считается кузницей управленческой и дипломатической элиты.

54

Адроге — богатый живописный город-спутник Буэнос-Айреса, названный по фамилии основателя. Крупнейший аргентинский писатель Хорхе Луис Борхес посвятил ему одну из своих книг, где, в частности, утверждает, что всегда жил в этом городе, а город жил в нем (хотя Борхес провел там только часть детских лет).

55

Норвич Рестингейл — один из героев романа К. Гарсена Du bruit dans les arbres («Шум ветра в кронах»), старый ворчливый поэт, пришедший к выводу, что шум ветра лучше всех слов.

56

В отличие от кинематографа, где «нуар» считается изысканным стилем, на книжном рынке он остается низкопробным жанром, разновидностью криминального чтива — с грубоватой манерой повествования, мрачным антуражем, плоскими плакатными персонажами, обилием сленга.

57

Символы элемента «инь» — Тьмы — (моллюски, змеи и т. д.) превращаются в символы «ян» — Света — (птиц, драконов и т. д.), или наоборот. Здесь и далее Сюргюндю в образе Ху Линьбяо приблизительно цитирует трактат выдающегося философа, медика и алхимика Гэ Хуна (р. 283 г., дата его смерти точно не известна, даосы считают его бессмертным) «Баопу-цзы» («Мудрец, объемлющий Первозданную Простоту»). В этом трактате, среди прочего, впервые описан летательный аппарат с крыльями и винтом. После смерти Гэ Хуна обнаружилось, что его тело остается легким и гибким, не поддаваясь окоченению и разложению (впрочем, как у многих алхимиков). Ученики философа во время похорон, удивленные легкостью гроба, открыли его и обнаружили, что гроб пуст. Поэтому Гэ Хун вошел в даосский пантеон в звании «Освободившегося от трупа», то есть святого, обретшего бессмертие через смерть и воскресение.

58

Согласно древним китайским поверьям, когда много пожившая лиса хочет принять человеческий облик, она кладет себе на голову череп, поклоняется созвездию Большой Медведицы и начинает превращаться, как только череп перестанет спадать.

59

Урюм, любимое лакомство и почетное угощение у монголов, готовят так: свежее молоко кипятится длительное время на медленном огне. После остывания осторожно снимают лопаточкой толстый слой пенок и складывают его на дощечке вдвое таким образом, чтобы маслянистая сметанообразная масса осталась внутри ноздреватых корочек. Далее пенки немного подсушиваются и подаются к чаю.

60

Аластер Спрингфилд упоминается в романе К. Гарсена «Карнавал судьбы»: его, молодого отшельника, нашли мертвым в одной из пещер в пустыне Эскаланте в компании другого, неопознанного трупа.

61

В фильмах голландско-американского режиссера Пола Верховена снимались, среди прочих, такие видные блондины, как Рутгер Хауэр, Арнольд Шварценеггер, Майкл Дуглас, Шэрон Стоун. Но цвет волос некоторых его героев — Робокопа и Невидимки — не так очевиден.

62

Бранное выражение «ёкарный бабай», по одной из основных версий, означает «пляшущий дедушка; шаман»: «ёхар» — ритуальный бурятский танец, «бабай» на тюркских языках — «дед» или «блуждающий дух».

63

В Монголии до сих пор частично сохранился культ Сухэ-Батора, аналогичный культу Ленина в СССР или Че Гевары на Кубе. Главком революционных войск и один из основателей Монгольской народно-революционной партии, Дамдин Сухэ-Батор (1893–1923) умер от простуды. В его честь получила новое название столица страны Улан-Батор («Красный богатырь»), его портрет украшает высшую награду МНР (орден Сухэ-Батора) часть банкнот национальной валюты. В 1954–2005 годах останки вождя революции демонстрировались народу в Мавзолее Сухэ-Батора и Чойбалсана на площади Сухэ-Батора в столице (ныне перезахоронены в могиле, где покоились изначально). Памятник Сухэ-Батору (на коне и, по буддийской традиции, в окружении снежных львов) расположен в центре площади, на том месте, где в момент торжественного въезда Народной армии в Ургу после оставления ее Азиатской дивизией барона Унгерна лошадь Сухэ-Батора остановилась помочиться: в соответствии с монгольским обычаем, это было сочтено благоприятным знаком.

64

Монгольская народная революция началась в 1911 году с провозглашения независимости от Китая (который сам тогда восстал против власти маньчжуров) и завершилась в 1921-м, когда китайские гарнизоны и чиновники были окончательно изгнаны, однако монархия в стране была упразднена лишь в 1924-м, после смерти Богдо-гэгэна VIII (тибетца по происхождению) — первосвященника, а затем великого хана (Богдо-хана) независимой Монголии — первого и последнего с конца XVII века.

65

В Монголии, Тибете и прилегающих землях других стран доминирует одна из пяти тибетских школ буддизма — гелуг, что значит «добродетель» (монголы и тибетцы называют также эту конфессию «желтой верой», а шаманизм — «черной»). Опирается она не на китайскую, а на индийскую духовную традицию, предписывает монахам сексуальное воздержание и усиленное занятие философией, особенно в форме диспутов. С тибетским буддизмом монголы познакомились в XIII веке, окончательно приняли его в XVII-м, добившись определенной автономии: высшим духовным авторитетом для них, наряду с Далай-ламой, был (пока его должность — тоже передававшуюся через реинкарнацию — не упразднили коммунисты) свой Богдо-гэгэн (слово «богдо» означает «живой бог», «гэгэн» — «перевоплощенная личность, реинкарнация»).

66

Томас Бернхард — австрийский прозаик и драматург с репутацией очернителя и публичного скандалиста, лауреат множества германских и французских премий. В завещании запретил публикацию и постановку своих произведений на родине.

67

Дзанабадзара (1635–1723) называют «монгольским Микеланджело». Хотя он был крупнейшим политическим и религиозным деятелем средневековой Монголии, за границей больше известен как скульптор, живописец и ювелир — один из лучших во всем буддийском мире: сумел оживить, очеловечить канонические изображения богов (по легенде, статуэтка богини Тары, которой Дзанабадзар придал облик своей жены, отравленной завистниками, заговорила и назвала имена убийц, но попросила не наказывать их), ни одна деталь в его скульптурах не повторяется, причем вид со спины проработан не менее тщательно, хотя верующим запрещено заходить за спину статуй. Имя Дзанабадзар (санскр. Джнянаваджра) переводится, как «Мудрость, обретенная в озарении», или «Алмаз знаний». Когда ему было пять лет, его отец, хан Гомбодорж, по поручению тибетского Далай-ламы V провозгласил Дзанабадзара главой буддийской религии Монголии (первым Богдо-гэгэном) и в его честь основал кочевую ставку — «ургу», из которой впоследствии вырос Улан-Батор. Дзанабадзар считается основателем национального стиля архитектуры и многих народных обычаев. Создал новый монгольский алфавит — соёмбо (от санскритского svayambhu — «сам себя творящий») — из крайне простых знаков (треугольников, полумесяцев, точек и т.п.), чтобы в полной мере отражать фонетические особенности трех языков — санскрита, тибетского и монгольского. Сам же символ, давший название этой системе письменности, с конца XVII века стал символом Монголии, он по сей день присутствует на государственном флаге (у Бурятии тоже). В честь Дзанабадзара назван род динозавров Zanabazar, останки которых были обнаружены в Монголии.

68

Монастырь Товхон (или Дубхан, что в переводе с тибетского значит «Храм счастливого одиночества, место творчества») в Хангайских горах был основан на девятнадцатилетие Дзанабадзара и стал его личным затвором и мастерской (сам выбрал это место еще в детстве: часто приходил туда и медитировал, рисовал и лепил статуэтки). Позже он завещал, что последние три километра пути к монастырю паломник должен преодолеть пешим ходом, чтобы очиститься от грехов. Рядом с монастырем имеется пещера «Материнское лоно» или «Чрево матери», напоминающая его по форме. Те, кто желает начать новую жизнь, должны влезть сквозь узкий проход внутрь, повернуться вокруг себя по солнцу и вылезти головой вперед.

69

Индейцы Тихоокеанского побережья Южной Америки увлеклись мумификацией трупов на много тысяч лет раньше, чем египтяне. Одной из последних цивилизаций, широко практиковавших этот обычай, была империя инков, завоеванная в итоге и христианизированная испанцами (колонизаторы распорядились предать обнаруженные мумии земле: мумификация не противоречит христианским обрядам, но это при условии, что мумифицируются слуги церкви, а не язычники). Инки изготавливали мумии, в основном, двух противоположных типов: останки верховных вождей демонстрировались народу во время праздников и военных походов, останки же детей, принесенных в жертву богам (чтобы предотвратить землетрясение или смерть вождя от болезни), прятались высоко в горах — в тайных, специально вырытых нишах. Со временем тела вождей стали похожими на скелеты, детские же мумии даже теперь выглядят, почти как живые.

70

Кёкёчу (? - 1207), известный также под шаманским именем Теб-Тенгри («Образ Неба»), помог Темучину объединить монгольские племена и, вероятно, придумал титул «Чингис-хан». Вскоре попытался перессорить Темучина с братьями, чтобы свергнуть его и самому стать Великим ханом, оставаясь при этом и шаманом, но был убит в борцовской схватке. Согласно легенде, труп шамана вознесся в небо. С тех пор влиятельность шаманов ослабела, монголы стали привлекать к участию в государственной деятельности не только единоверцев.

71

Английский рок-музыкант Пол Янг, один из поп-идолов 1980-х, пишет музыку зачастую в негритянском («голубоглазый соул») или техасско-мексиканском («текс-мекс») духе.

72

Крис Ри, английский мастер блюз-рока, написал самую известную свою песню The Road То Hell («Дорога в преисподнюю» — о моральной деградации и технократическом апокалипсисе современной цивилизации), сидя под дождем в автомобильной пробке. Одноименный альбом стал в Великобритании трижды «платиновым», мировое турне с ним продолжалось целый год.

73

Имеющий собственный аэропорт сомон (сельсовет) Тосонцэнгэл расположен в 600 км от Улан-Батора; население — менее 5 тыс. человек плюс более 100 тыс. голов домашнего скота.

74

Горно-таежный Забайкальский национальный парк в 2011 г. был объединен со старейшим в России Баргузинским заповедником, центральная усадьба которого располагалась в ныне заброшенном поселке Давша. Помимо редких животных и растений, охраняются памятники природы (пещеры, поющие пески и т. д.) и археологии, среди которых — неолитические стоянки, десятки поселений бронзового и раннего железного веков, следы древней оросительной системы.

75

Американский писатель Генри Джеймс, брат известного психолога Уильяма Джеймса, с тридцати лет жил в Европе и принял британское подданство. Основная тема его романов и пьес — злоключения наивных иностранцев в коварной Европе. Писал также мистические рассказы о привидениях, пытаясь точно передать их своеобразную психологию.

76

Саган-Заба — прибрежный мраморный утес, известный большим количеством наскальных рисунков — причем, самых изысканных во всей Сибири (танцующие шаманы, бегущие олени, лебеди и т. д.). Расположенное здесь шаманское святилище является одним из крупнейших святых мест на Байкале. Христианские монахи там же выбили в скале два изображения креста. Древние петроглифы имеются также в бухте Ая и в долине реки Анги.

77

Сыгранного актером с «нордической» внешностью Ричардом Уидмарком героя кинокартины в жанре «нуар» «Происшествие на Саут-стрит» (1953) преследуют полицейские, агенты ФБР и шпионы-коммунисты, разыскивающие секретный микрофильм. Во французской версии фильма — обе снял скандально известный режиссер с российскими корнями Сэмюель Фуллер — вместо коммунистов главными злодеями показаны мафиози, и ищут они не шпионский микрофильм, а похищенный рецепт нового наркотика — поэтому французская версия называется «Портфелем с дурью».

78

Байкальское морское божество Дианду обычно олицетворяет отвесный гранитный мыс Хаман-Кит («шаманское место» — эвенк.), славящийся на редкость чистым эхом и поющими песками неподалеку.

79

Помимо интонации предложения, в китайском языке используется различная интонация ударных слогов, что делает его похожим на звучание скрипки. Например, в зависимости от тона слог та может значить «мать; конопля; лошадь; ругать». Высокая ровная мелодия первого тона звучит, как незаконченное высказывание; восходящая мелодия второго производит впечатление переспроса; нисходяще-восходящая мелодия третьего напоминает вопрос; нисходящая мелодия четвертого тона похожа на приказ.

80

Мистико-психологическая повесть Генри Джеймса «Поворот винта» была экранизирована в разных странах более двух десятков раз, композитор Бенджамин Бриттен написал по ней одноименную оперу. Рассказывается там о живущих в дядином поместье сиротах, брате и сестре, которых преследуют призраки двух погибших там слуг (хотя не исключено, что эти привидения — плод фантазии или больной психики их новой гувернантки, учительницы рисования).

81

Если Мао Цзэдун — китайский аналог Сталина, то Сунь Ятсен (1866–1925) — аналог Ленина. Сравнивают его и с Конфуцием: в 1940 году Сунь Ятсену, лидеру национально-освободительной революции, первому президенту Китайской республики, теоретику местного варианта демократии (основанного им на принципах народовластия, национализма и народного благосостояния), правительство посмертно присвоило титул «отца нации».

82

Гуанчжоу (на местном диалекте и во многих европейских языках — Кантон) — третий по значимости город Китая, столица всего юга страны и традиционный центр оппозиции Пекину. Расположен в устье Жемчужной реки, в двух часах езды на пароме от Гонконга или от Макао. Упомянутый оперный театр имеет форму двух огромных утесов, некоторые грани которых прозрачны, а двигаться там могут не только сцена, но и зрительные ряды, так что весь зал может радикально изменяться. Одной из достопримечательностей Гуанчжоу считается также состоящий из 19 построек и 6 двориков Храм предков семейства Чэнь (возможных родственников героя и соавтора книги), разрушенный во времена «культурной революции» и восстановленный сразу после нее.

83

Гибискус, кодовое имя героини, — цветок из семейства мальвовых, символизирующий любовь и используемый для приготовления витаминного чая либо для еды. Известен также как розелла, каркаде, китайская роза.

84

Дикие яки считаются исключительно молчаливыми и агрессивными, а домашние любят похрюкивать (и дают потомство с коровами).

85

Сэргэ — столбы, священные деревья или каменные обелиски у монголов и якутов, указывающие на место посвящения в шаманы (либо на могилу шамана) и символизирующие связь трех миров. На таком столбе, помимо украшений, вырезают три горизонтальные канавки: верхняя предназначается для привязывания коней небожителей, средняя — для обычных коней, и нижняя — для лошадей из подземного мира. Сэргэ также заявляет, что окрестные земли принадлежат определенной семье.

86

В отличие от овечьей, шерсть яков (а также верблюдов и собак), как правило, не состригают, а вычесывают или собирают при линьке.

87

См. примечание [46]

88

Кумкват (кинкан) — мелкий апельсин.

89

Крупнейшая в мире гидроэлектростанция «Три ущелья», достроенная на реке Янцзы в 2012 г., вырабатывает около 100 млрд. кВтч в год (это процента три из нужных стране). Для создания напорного водохранилища пришлось отселить полтора миллиона человек, разобрать и собрать в другом месте 13 городов. Бетонная плотина длиной 2300 и высотой 185 метров должна предотвратить регулярные в прошлом катастрофические паводки на Янцзы, но в случае ее прорыва в зоне затопления может оказаться около 360 млн человек, в т. ч. Шанхай.

90

40-километровый проспект Чанъань пересекает весь Пекин с запада на восток, проходит через самую большую площадь в мире — Тяньаньмэнь.

91

См. примечание [39]

92

Ли Сяолу (Лу Лу, Жаклин Ли) — китайская киноактриса с улучшенной грудью, по происхождению на четверть русская.

93

Одна из популярнейших в Восточной Азии певиц в жанре поп-рока Фэй Вон (Ван Фэй) записала четыре десятка альбомов (некоторые из них раскупались по сотне тысяч дисков уже в первый день), снялась в двух фильмах известного и на Западе режиссера Вона Карвая и в нескольких телесериалах. Основала благотворительный фонд «Улыбающийся ангел», при котором открылась первая в Китае больница с бесплатными операциями на «заячьей губе» у детей. В социальной сети Sina Weibo ее микроблог «зафрендили» 11 миллионов человек.

94

Наряду с известной по всему миру пекинской оперой, в Китае насчитывается 360 местных видов оперы, наиболее значимые из них — шаосинская, хуанмейская и кантонская. Кантонскую предпочитают китайцы, живущие в южных приморских провинциях, Гонконге и за рубежом. Помимо стилистических особенностей, она отличается тем, что исполняется на кантонском диалекте, звучащем значительно ближе к древнекитайскому, чем стандартный язык (путунхуа, мандаринский): в кантонском больше рифмующихся слов и музыкальных тонов речи.

95

Сон Кан Хо, один из популярных южнокорейских киноактеров-«хамелеонов», никогда не учился профессиональному мастерству в станиславско-голливудском понимании, но изучал и применяет инстинктивную игру и импровизацию.

96

Гиперреалистическая драма «Тайное сияние» южнокорейского режиссера Чан Дон Ли (бывшего министра культуры) рассказывает о вдове-пианистке, у которой похитил и убил сына его школьный учитель. Примириться с ударами судьбы героине помогло уважение к жизни во всех ее ипостасях. По мнению автора, чтобы была причина продолжать жить, человек должен найти спасение внутри себя самого (в этой связи фильм может показаться антирелигиозным).

97

Нью-эйдж («новая эра», «эра Водолея») — совокупное название различных мистических учений, пытающихся заполнить недостаток духовности европейской цивилизации, образовавшийся в результате снижения влиятельности христианской церкви и падения атеистического коммунизма. В большинстве случаев ньюэйджеры проповедуют веротерпимость и вегетарианство, возрождают древние обычаи и технологии, многие занимаются астрологией, спиритизмом, йогой или единоборствами, ищут доказательства палеоконтакта с внеземными цивилизациями и «межпространственную» точку зрения на реальность.

98

В посмертное переселение (метемпсихоз, реинкарнацию) души либо ее элементов в новое тело (не обязательно человеческое) верит большинство людей: первобытные племена на окраинах мира (тотемисты); индуисты, сикхи, джайны, буддисты, даосисты, синтоисты, мусульмане-шииты, друзы, исмаилиты; древнееврейская секта фарисеев, средневековые каббалисты, современные ортодоксальные иудаисты и хасиды; адепты гностических и эзотерических учений, развившихся под влиянием восточной и античной философии (например, Платон полагал, что трудолюбивые законопослушные люди в ближайшей следующей жизни станут пчелами или муравьями, агрессивные — волками или коршунами, обжоры и пьяницы — ослами, освободиться же от земной оболочки способен только мыслитель, и то не всякий). В полное или частичное переселение душ верили многие западные мыслители и художники, начиная с Пифагора: Джордано Бруно, Вольтер, Бенджамин Франклин, Гете, Бальзак, Лев Толстой, Гоген, Генри Форд, Карл Густав Юнг, Джордж Харрисон и др. Христианство, отвергая реинкарнацию, все же обещает душам верующих воскресение пусть не в новых, но в обновленных телах.

99

В новелле «Превращение» Франц Кафка в некотором смысле предсказал собственную судьбу: точно так же, как Грегор Замза (превратившийся в отвратительное, но деликатное, более милосердное, чем люди, насекомое), писатель умер от воспаления и истощения: боли в горле не позволяли ему принимать пищу, а внутривенная терапия в те времена еще не была развита, чтобы можно было кормить его искусственным путем. Спустя два десятка лет после смерти Кафки все три его младшие сестры — Элли, Валли и Оттла — погибли в нацистских концлагерях.

100

Международному аэропорту Улан-Батора, обслуживающему миллион пассажиров в год, присвоено имя Чингисхана — в память о 800-летии монгольского государства. Рядом со столицей строится второй аэропорт, на еще полтора миллиона пассажиров в год: все население страны составляет три миллиона, но экономика Монголии — самая быстрорастущая в мире (в 2011 — м ВВП вырос на 17 %).

101

См. примечание [49]

102

В Евангелиях от Матфея и Луки упоминается, что Иисус сказал богослову, выразившему готовность последовать за Ним, куда бы Он ни шел: «Лисицы имеют норы и птицы небесные — гнезда, а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову». (И тут же сказал другому ученику, просившему отпустить его домой на похороны отца: «Следуй за Мной! Пускай мертвецы хоронят своих мертвецов».) Однако в Евангелиях упоминается всего один случай, когда Иисус ночевал на открытом воздухе, — когда молился в Гефсиманском саду. По мнению священника Якова Кротова (в данном случае человеку с такой фамилией хочется верить), вера в посмертное воскресение помогает разорвать круг забот о земном убежище: «Христианство начинается, когда мы выходим из своей норы. Звери имеют норы, человек — Небо».

103

Раскар Капак — вымышленный император древних инков, мумию которого нашли и привезли в Европу археологи, таинственно погибающие друг за другом. Расследует жуткую историю с мумией (в альбомах «Семь хрустальных шаров» и «Храм солнца») журналист Тинтин, герой комиксов бельгийского художника Эржэ. По этому сюжету сняты мультфильмы, поставлены мюзиклы, а Стивен Спилберг и Питер Джексон (автор кинотрилогии «Властелин колец» и «Хоббита») планируют снять полноформатный фильм.

Content

Кристиан Гарсен
Монгольский след

Первая часть

I. Розарио Тронбер

1. Ручейки, собаки, поросята

2. В девять часов, под гипсовым орнаментом

3. Блеф в чистом виде

II. История Пагмаджав

1

2

3

4

5

6

7

8

9

III. Призвание Чэня Ванлиня

1. Сон Чэня Ванлиня

2. Чэнь-Костлявый кое-что предлагает своей сестре Чэнь-Кротихе

3. Некоторые соображения Чэня-Костлявого по поводу могущества сновидений

4. Второй сон Чэня-Костлявого, с эпизодическим участием кого-то постороннего

5. Что после пробуждения Чэнь-Костлявый поведал сестре, в кои то веки слушавшей его с интересом

6. Продолжение истории Чэня Ванлиня, записанное частично им самим

7. Любезная госпожа Ван рассказывает Чэню-Костлявому о Сибири и о норе

8. Раскрывается пристрастие Чэнь Сюэчэнь к романам определенного типа, а также ценная информация, которую Чэнь Ванлинь почерпнул из книг совсем другого жанра

9. Чэнь-Костлявый закусывает пельменями и утиными лапками, слушает разговор о политике, сам в нем, однако, не участвуя, и переживает краткий приступ хандры

IV. Продолжение истории Пагмаджав

10

11

12

13

14

15

16

V. Розарио Тронбер (продолжение)

4. Тюлени, застрявшие на балтийских пляжах

5. Обыкновенная мистика

Вторая часть

I. Лабиринт степей

Розарио Тронбер I Бугры, ухабы и грибные амортизаторы

Чэнь Ванлинь 1 Чэню-Костлявому, блуждающему между снами, все же удается кое-что разузнать

Шамлаян 1 Расчленение Шамлаяна

Интермедия, где в чисто анекдотической манере показываются истоки и причины головной боли Чэня-Костлявого

Вторая интермедия, представляющая вкратце биографические сведения о каждом из участников Квартета

Шамлаян 2 Шамлаян, а за ним Бауаа задают вопросы

Чэнь Ванлинь 2 Чэнь-Костлявый выводит на сцену новых персонажей

История от Чэня-Костлявого I О неисчерпаемости нор

Розарио Тронбер 2 Почти безголосый квартет

История от Чэня-Костлявого 2 Утес посреди пустыни

Розарио Тронбер 3 Восьмидесятилетняя монахиня, крошечная и бритая наголо

История от Чэня-Костлявого 3 Имя, подходящее для мужчин и для лис

Розарио Тронбер 4 Сотни яков с могучей косматой грудью

II. Вокруг Байкала

1. Прибытие

2. Домик на воде

3. Лодка

4. Собака-лис

5. Иной мир

6. Фрагмент одного из рассказов Чэня-Костлявого Лети, Лелио, лети!

7. Прощание

III. Перевоплощения лисов

1. Вечный круг смертей и рождений

2. Фрагмент одного из рассказов Чэня-Костлявого Лис Чжу Вэньгуан, защитник обездоленных (1)

3. Эрекция у Шамлаяна-Сопляка

4. Мертвецы ходят быстро

5. Фрагмент одного из рассказов Чэня-Костлявого Лис Чжу Вэньгуан, защитник обездоленных (2)

6. Очная ставка

7. Немые терки

8. Второй

9. Фрагмент одного из рассказов Чэня-Костлявого Кончина Евгения Смоленко

10. Живучесть мумий

Эпилог Перевоплощение, о котором никогда не говорят

Примечания