Анна Краснопёрко

Письма моей памяти

Непридуманная повесть, рассказы, публицистика

Минское гетто глазами подростка

© С. Нехамкин, К. Шидловский, С. Шидловская, 2025

© «Время», 2025

В переводах на русский язык печатается по изданиям: Ганна Краснапёрка. Пісьмы маёй памяці: Непрыдуманая аповесць. Мн.: Маст. літ., 1984 Ганна Краснапёрка. Сузор’е. Апавяданні. Мн.: Маст. літ., 1976

Составление Светланы Шидловской

Художественное оформление Валерий Калныньш

Предисловие

Наверное, на протяжении всех лет прошлой войны фашисты отчаянно пытались в своем разбойничьем поведении совместить две трудносовместимые вещи – тотальное уничтожение миллионов и максимальное извлечение из них выгоды в виде подневольного, по существу, рабского труда. Очевидно, по этой причине еврейское гетто в оккупированном Минске просуществовало гораздо дольше, чем в других городах Белоруссии, и агония многих тысяч евреев минчан растянулась на долгие месяцы.

Что это была именно агония, медленное и мучительное умерщвление огромной массы людей, свидетельствует это документальное повествование, принадлежащее перу одной из тех его героинь и мучениц, кому непостижимой волей судьбы посчастливилось выжить. Пусть читатель не ищет здесь красот литературного стиля или эффектных описаний борьбы, это скорее сцепление разрозненных фактов и сцен, калейдоскоп человеческих лиц и поступков, от которых тем не менее, тривиально выражаясь, стынет кровь в жилах. Теперь, спустя десятилетия после тех страшных лет, трудно, порой непереносимо читать обо всем пережитом павшими, расстрелянными, замученными, равно как и немногими (по существу, единицами) перенесшими невообразимые муки и чудом выжившими.

Листая эти страницы, как бы окунаешься в призрачный, непостижимый мир адского существования в условиях непреходящего голода, произвола властей, полицейских издевательств, частых кровавых расправ – по поводу и без всякого повода. Перед взором читателя проходят десятки людей различных национальностей, различной классовой принадлежности, примеры разнообразных проявлений человеческой сущности – от самых низменных до самых высоких, порой просто вызывающих восхищение даже с позиций самой взыскательной нравственности. Наверное, именно в этих сверхэкстремальных условиях на грани жизни и смерти с наибольшей наглядностью проявилась неувядающая сила истинной дружбы и подлинного интернационализма. Лучшие люди различной национальной и классовой принадлежности (многочисленные белорусские друзья героини, немец Отто Шмидт, немецкая девушка Ингрид, солдаты-итальянцы) нередко жертвовали своим благополучием и самой жизнью ради жизни других. Именно такие отношения как нельзя лучше свидетельствуют о неистребимых истоках человеческой доброты и общечеловеческих ценностей, о важности которых так остро заявило наше время.

Впрочем, комментировать это повествование трудно, да и есть ли в том надобность? Надеюсь, благодарный читатель сам в состоянии разобраться в значении и достоинствах еще одного документа страшной эпохи, бесхитростного свидетельства о судьбах уходящего поколения.

Василь Быков

(Написано к выходу сокращенного варианта повести А. Краснопёрко «Письма моей памяти» в журнале «Дружба народов», № 8, 1989, и опубликовано там же.)

Письма моей памяти

Непридуманная повесть

Я долго избегала тебя, моя Память! Более сорока лет. Но ты оказалась сильнее. Заставила воскресить минувшее. А за мою временную измену отомстила: не все из прошлого сберегла. Поэтому я и вынуждена в своем рассказе изменить некоторые имена, фамилии.

…В этой книге – пережитое в Минском гетто. Использованы записи бывших узников гетто, моих знакомых, врача Берты Моисеевны Брук и ее семнадцатилетней дочери Ляли, которые потом стали партизанами.

Выцвели бумага, чернила, карандашные записи. Но по-прежнему кровоточит, болит каждая строка этих записей. Пусть же они сольются с моими воспоминаниями.

Не успев эвакуироваться

1 июля 1941 года мы возвращаемся в Минск. Он искалечен, выжжен, превращен в руины.

Блуждаем по городу. Ищем знакомых. Ищем еду. Раздобыли патоку. Люди берут ее на «Коммунарке». На кондитерской фабрике. Покуда немцы не спохватились, ведрами носят сладкий харч.

У нас нет ведра. Мы с Инной несем в банках. Рады, что будет чем подкормить бабушку. Где теперь мама? Две недели назад она поехала в командировку. Где воюет папа? Где будем сегодня ночевать?

Снова ходили на свое пепелище. Не могу выбросить ключ от квартиры, который никогда уже не понадобится. В ушах звучат слова отца:

– Вот вам, дочушки, ключ от квартиры, а я – на фронт.

– Что, уже есть повестка из военкомата?

– Да нету пока, но надо идти…

Поцеловал нас на прощание и пошел…

Потом началось то, о чем и вспоминать жутко. Бомбежки, пожары, заваленное газоубежище, из которого бабушке, Инночке и мне чудом удалось выбраться. Из пылающего города на Могилевское шоссе нас вывел сосед, работник белорусского радиокомитета.

– Идите на восток, – посоветовал он на прощание, – а я с красноармейцами.

Мы в колонне беженцев – голодные, бесприютные. Бабушка идти не может, сердце слабое. Мы с Инной ведем ее, помогаем ей, беспомощной. Беженцы растянулись, бредут по шоссе. Сбитые ноги, заплаканные глаза, детский плач.

И эти бесконечные бомбежки. Пулеметные очереди с самолетов.

Добрели до Дукоры. Бабуля больше не может идти. Обессиленные, падаем на сено. И снова бомбы!

Следом слышатся рокот мотоциклов, крики, чужая речь.

Немецкие мотоциклисты в Дукоре. Неужели Минск занят?

Нас выгоняют из гумна, выводят на улицу. Там уже толпа беженцев, тех, кто уцелел во время бомбежки. Приводят к магазину. Немцы выносят разные вещи, трясут ими перед нами, суют силком в руки. Мы понимаем, для чего это делается, – идет киносъемка.

Потом начинают хватать людей…

– Коммунистен! Юден!

…Кровавая земля Дукоры…

…Страшный, тяжкий путь назад, в Минск. Что нас ждет? Знаем уже, что дом наш сожжен. Только ключ в руках. А то, что мы «юден», обернется для нас проклятьем.

Думаем о маме. Может, она вернулась из Волковыска? Может, уже ищет нас?

…И вот мы в Минске. Нет ни мамы, ни папы. Я в ответе за бабулю, за сестренку.

Ищем пристанища.

За неповиновение – смерть

К сожалению, это не слухи. В Дроздах, что под Минском, немцы устроили концентрационный лагерь. Там военнопленные, а также гражданские, которых схватили в городе. Ищут среди них командиров, комиссаров Красной армии, коммунистов, евреев. Их ждет расстрел.

Всюду объявления: мужчины в возрасте от 15 до 45 лет должны зарегистрироваться в комендатуре. За неповиновение – смерть.

По улицам гонят колонны военнопленных. Тех, кто не может идти, убивают.

Недавно мы с Инночкой видели такое. По Советской, около Большого сквера, вели колонну военнопленных. И вдруг один из них, молодой, высокий, с забинтованной головой, запел: «Тучи над городом встали, в воздухе пахнет грозой». Песню подхватили. Зазвучала знакомая мелодия.

Что тут началось! Пальба, крики! Убитые на булыжной мостовой.

За неповиновение – смерть!

Чума

Еще из недавнего довоенного времени вспоминаю выражение «коричневая чума». В Германии фашистские молодчики носят коричневые рубашки. Здесь же они в серо-зелено-черном. Особенно мы боимся тех, кто в темно-серо-зеленой форме с черным воротником, на котором в серебристом четырехугольнике две, как зигзаг молнии, буквы SS. У них серебристые плетеные погоны. На рукаве – орел. Ремень с пряжкой, на ней надпись: Gott mit uns[1]. Парадная форма у них черная, воротник и манжеты с серебристой окантовкой.

Жутко глядеть на их эмблему – череп и кости.

Полевая жандармерия – в светло-серо-зеленой форме. На груди у них цепь с бляхой, которая напоминает полумесяц.

Наверное, тут ходят солдаты и офицеры и других родов войск. Мы не разбираемся в этом. Одно чувствуем: форма ненавистная, отвратительная. Серо-зелено-черная чума!

Приказ о создании гетто

Голод заглушаем семечками. Все в городе лузгают их. Люди где-то нашли семечки на складе и кинулись туда. Тата Дроздова с Замковой улицы поделилась с нами. По-прежнему бродим по городу в поисках ночлега.

Ночуем в руинах. Моемся в Свислочи. От грязи и тоски завелись вши. Боимся их так же, как и голода.

Скоро запретят ходить по городу. Говорят, что евреев выселят в особый район…

На Юбилейной площади останавливаемся у старой афиши. Дома здесь не сожжены и афиши целы. Одна из них сообщает, что в белорусском театре спектакль «Последние». Режиссер – Михаил Зоров.

В этот театр я со своей подружкой Нилой Кунцевич ходила почти каждую неделю. Ее двоюродный брат был там художником-декоратором. Черноволосый, с выразительным лицом, он был похож на артиста. Легкая походка, уверенный баритон, внимательные глаза. Где он теперь? Наверное, как и наш папа, пошел на фронт…

А у Нилы такие же мягкие, как у брата, глаза. Где Нила? Где режиссер Зоров? Интересно, он еврей или славянин? До войны никто из нас не думал об этом. Жили себе люди рядом дружно, хорошо.

Рядом с афишей объявление. И смысл его страшен, и слова в нем нечеловеческие. Инна тянет меня за руку, но я, прикованная к афише, вслух читаю, что граждане еврейского происхождения должны зарегистрироваться в «юденрате» и жить в специально отведенном для них районе, в гетто. Приказ большой, каждый пункт его ужасен.

«Жиды», «гетто» – слова обжигают, вызывают боль и обиду, как пощечина.

– А что такое жиды? – спрашивает меня Инна.

Слезы застилают глаза, душит обида.

– Это злое, мерзкое слово. Тех, кто обзывает им людей, отдают под суд и штрафуют.

– И немцев отдадут под суд? – спрашивает сестренка.

– Отдадут обязательно.

…На соседнем доме снова объявление: «Жиды и коммунисты обязаны…»

Сестра

Как у нас хватает сил таскать ноги – не знаю. Оставляем бабушку в надежном месте, в руинах, и снова ходим по городу. Ищем маму, ищем еду. Блуждаем в районе Подгорного переулка, где жили до войны, ходим по Советской, мимо Большого сквера.

Вон немец бросил собаке хлеб. Та не стала есть. Подобрать не успели. Какая-то девочка опередила нас.

Издалека видим тьму-тьмущую людей, которых гонят по Советской. Опять военнопленные… Колонны приблизились к нам. Какая-то девушка бросается к немцу, охранявшему колонну.

– Lieber Herr, – показывает она на пленного. – Das ist mein Bruder[2]… – Сует бумагу, должно быть, какой-то документ.

Удивительно, но немец выталкивает пленного из колонны. Девушка тянет его в руины бывшего кинотеатра «Красная звезда».

– Вот это дивчина! – говорит пожилой человек, что стоит рядом. – Молодчина. Не первого уже спасает.

Приход мамы

Это чудо! Мама пришла. Увидела нас на улице возле бывшего дома. Она шла из Волковыска с раненой ногой! Невероятно!.. Какая она у нас волевая и мужественная! И сразу стало легче на душе.

Мы рассказываем маме, как папа ушел на фронт, как сосед вывел меня, Инну и бабушку на Могилевское шоссе, как в Дукоре нас догнали немцы, рассказываем обо всем пережитом.

Мама предлагает пойти на Замковую улицу к ее земляку Иосифу Симановичу. Мы говорим, что уже были у него. Семья Симановичей, наверное, эвакуировалась, но квартира уцелела. А вдруг и в самом деле найдем там пристанище? Если не в его квартире, так, может, в другой?

…Замковая улица входит в территорию гетто.

Прощание с Татой

Жители нееврейской национальности, которые проживают на территории будущего гетто, должны перебраться в другую часть города. Моя подружка Тата – Танечка Дроздова, которая живет на Замковой, переезжает куда-то на Грушевку. Их семья не успела эвакуироваться.

Мы сидим на ступеньках высокой каменной лестницы. Вот-вот Тата уедет отсюда. Доведется ли нам встретиться?

Белокурые прямые волосы обрамляют круглое печальное лицо девочки. Узкие серые глаза стали совсем как щелки. Она с ненавистью рассказывает про знакомого парня, который пошел в прислужники к немцам. Вспоминаем общих знакомых.

А потом я рассказываю про того военнопленного, который пел «Тучи над городом встали».

– Я буду приходить сюда, – говорит Тата. – Только отец сказал, что мы в городе не задержимся, поедем куда-нибудь в деревню.

Это наше прощание. Тата оглядывает родные места, где все дорого с детства. Что ждет их на новом месте?

Желтые латки

Вышел новый приказ: евреи должны носить круглые латки желтого цвета. Указывается их размер, место, где они должны быть пришиты. Одна заплата на груди, другая на спине. За неподчинение приказу – смертная казнь. Так что нам теперь положено ходить с желтым клеймом.

* * *

Уже есть приказ, что председателем юденрата – еврейского комитета в гетто – назначается Илья Мушкин.

* * *

«Контрибуция» – для меня это слово из учебников по истории. И вот она, контрибуция, наяву. Все евреи должны сдать золото, серебро, ценности, чтобы выплатить контрибуцию.

У нас ничего этого нет. Единственное богатство – ключ от довоенной квартиры. Я не выбрасываю его, он напоминает мне о недавней жизни.

Встреча с Асей

По приказу немцев все трудоспособные евреи собираются около юденрата. Там комплектуются колонны, которые направляются на работу в город, за границы гетто.

Мы с мамой пришли туда. Встретили Асечку Воробейчик с ее мамой. Ася – моя школьная подружка. Договорились держаться вместе, попросились в одну колонну, чтоб не разлучаться.

Тут уже есть наши девчата: прежде очень веселая Валя Глазова, красавица Софа Сагальчик, умница Беба Цвайг.

То, что мы с Асей встретились, очень важно для нас.

Старая Тэма

Мы живем на Замковой в доме старухи Тэмы. В гетто на человека отведено два метра. Только есть ли они, те два метра, на каждого? Старая Тэма высоченная, высохшая, будто мумия. Лицо иссечено глубокими морщинами.

Она живет какой-то своей жизнью, по своим законам. В минуту отчаяния сидит прямая, неподвижная, уставившись в одну точку помутневшими старческими глазами.

Возможно, в этот момент она молится. Мы понимаем: если молится, то за своих внуков, которые ушли на фронт, за Красную армию. Чтоб она поскорее вернулась, уничтожила этих нелюдей.

На Тэме всегда черная длинная юбка и такого же цвета мужской лапсердак.

Когда мы поселились в ее маленьком двухквартирном доме, Тэма дала нам два матраца и кое-что из белья. Это просто роскошь. Живет Тэма в одной комнате с нами. Спит на старой кровати.

В другой комнате – семья Голандов. Молодые женщины Дина и Эра и их мать.

В этой комнате стоит шкаф. Он всегда закрыт. В нем вещи Тэминых внуков. Старуха верит, что они скоро вернутся.

– Вот тогда и нарядятся, – говорит она.

Тэма богатая! До войны я была уверена, что у нас нет богатых людей. А Тэма, как это ни удивительно, богатая.

«Сдать золото!» – один из первых приказов оккупантов белорусскому и еврейскому населению.

С того времени немцы требуют настойчиво и неотступно – сдавать золото.

Не обошли и наш дом. Прицепились к Тэме. Водили пистолетом перед лицом старухи и кричали:

– Gold! Gold![3]

Тэма не двинулась с места…

Полицай спросил у нас:

– Погорельцы?

И вместе с немцем вышел из дому.

А потом я увидела такое, что глазам не поверила. Думала, что Тэма спит, и на цыпочках вошла в комнату. Старуха сидела на кровати и в свой лапсердак зашивала… золото.

– Ты ничего не видишь, девочка, – сказала она. – Не видишь и не знаешь.

Но я все видела. В руках Тэмы была золотая монета, которую она прятала в подкладку.

Это ошеломило меня. Я всегда считала, что золото является собственностью государства.

– Знаю, о чем ты думаешь, девочка. Мои внуки тоже когда-то удивились, когда я показала им эти десятки. Еще до революции на харчах да на одежде экономила, наживала это золото. На черный день прятала.

Тэма при мне зашила и второй золотой. Потом надела лапсердак, распрямилась, пальцами ощупала место, где спрятано ее богатство.

– Этим нелюдям не дам! Бог слышит мои слова: стрелять будут – не дам!

Облавы

В гетто начались облавы. Вдруг окружают улицу или район и хватают людей. Загоняют в грузовые машины и куда-то вывозят. Некоторые после облавы возвращаются (их увозили на работы), а многие – нет.

Говорят, немцы проводят облавы по всему городу.

Плеть

Промозглое, слякотное утро.

Асю Воробейчик и меня схватили во время облавы. Налет, как всегда, неожиданный, внезапный. Бросили в машину, повезли. Куда везут? На тот свет? Крепко держимся за руки. Не раз договаривались с ней: если поведут на расстрел, либо падать, либо бежать.

Привезли нас быстро. Выгрузили, пересчитали. Осматриваемся и видим: мы во дворе Дома правительства. Когда-то говорили, что архитектор, по проекту которого построено это здание, был им недоволен. По его мнению, дом некрасив. Мы и раньше не разделяли этого мнения. А теперь глядим – не наглядимся. Возможно, потому, что дом остался для нас воплощением добра и мира.

Но спохватываемся. Теперь в нем они, звери. Такие, как этот, большой, с рыжими глазами. Он стоит перед нами, помахивая плетью. Потом вызывает меня с Асей и что-то приказывает. Мы не понимаем. Он кричит, хлещет плетью у наших ног. Мы пугаемся. Он смеется. Потом показывает на рулон рубероида, лежащий на земле. Догадываемся, что приказывает поднять его. Ничего не получается. Немец хлещет плетью по рукам. Вздуваются кровавые полосы – страшная боль. Что делать? Как же мы, две слабые девочки, можем поднять этот огромный рулон?

Я берусь спереди и пробую взвалить на плечи этот проклятый рулон. Ася пытается поднять сзади. Рулон не поддается.

Слышу пронзительный крик подруги, оглядываюсь – Ася лежит с окровавленным лицом. Бросаюсь к ней.

– Zurück![4]

Назад? Я все же подбегаю к подруге.

– Он меня… плетью по голове…

Зверь, видать, удовлетворился: пошел мучать других. Я вызволяю Асю из-под рулона. Ее сводят судороги. Бедная моя подружка!

Она поднимает на меня светлые глаза. Мы прижимаемся друг к другу.

Рядом снова слышится посвист плети…

* * *

С этой поры Ася заболела падучей…

Гипноз

Его привели к нам холодным осенним днем.

– Доктор, помогите ему…

Мама бросается к человеку, который дико воет.

Его лицо в больших синяках, окровавленное. Руки дрожат. Одежда на нем чужая, пиджак надет на голое тело. Короткие штаны едва прикрывают икры. Ноги босые.

– Кто он? Откуда? – спрашивает мама.

Женщины, что привели его, пожимают плечами.

– Ничего не знаем. Он забежал в дом, но мы ничем не могли помочь. Может, вам удастся…

Незнакомца кладем на кровать. Мама дает ему валерьянки, обрабатывает раны. Он стихает, уже не воет, а тихо плачет.

Мама как-то странно успокаивает его:

– У вас тяжелые веки. Вам хочется спать, спать, спать. Вам тепло, руки, ноги согрелись. Вы успокоились, лежите спокойно. Вы спите, спите, спите.

Человек действительно заснул. Мы спрашиваем:

– Это гипноз?

Мама ничего не отвечает. Она очень устала.

* * *

Человек прибежал из ближнего местечка.

…Их схватили на рассвете. Погнали к яру. Мужчинам дали лопаты, приказали копать яму. Женщины с детьми стояли неподалеку.

Потом приказали раздеться. Он помнит, как разделась его жена Рая, как бросился к ней, но получил удар прикладом и упал. Когда поднял голову, увидел, уже стоят голенькие его дети – шестилетняя Бебочка и трехлетний Миша.

Фашисты поставили мужчин, женщин и детей у рва.

Началась стрельба. Он упал. На него валились убитые.

…Он как-то выбрался из-под них. Когда очутился наверху, начал звать жену, детей. Но голоса своего не услышал.

Спрятался в кустах. Вдруг увидел, что на краю ямы лежат какие-то вещи. Наверное, грабители не все забрали с собой. Огляделся, вокруг никого не было. Схватил вот этот пиджак, штаны.

Пошел в сторону Минска. Идти, слава богу, пришлось недолго. Люди добрые подвезли.

Про такое мы услышали впервые. И поняли, что скоро все это ожидает и нас. Ждать довелось недолго…

Слухи

Хватаемся за самые разные слухи. Так хочется верить в них, что они кажутся нам более чем вероятными. Действительно, почему когда прикладываешь ухо к земле, то слышно, как она вздрагивает от взрывов? Наверное, недалеко идут бои – наши прорвались. Люди говорят, что они уже около Могилева, возле Белыничей, гонят немцев назад.

Ждем этого момента. Каждый рассказывает, как бы он обошелся с фашистами. Ненависть и жажда мести обжигают сердца. Это одно из наших самых любимых занятий – представлять, как бы я расправился с гестаповцами, карателями, самим Гитлером.

Действительно, какое возмездие ждет этих нелюдей? Оно же придет, будет…

Бабушкина картошка

Бабуля исчезла на целый день. Под вечер она принесла мешочек картошки…

Где она ее взяла? Говорит, что накопала на Татарских огородах. Но там уже давно ничего нет: ни картофелинки, ни морковинки, ни брюквинки.

Маму осеняет догадка, которая болью отзывается в наших сердцах.

– Господи, неужели она ходила по гетто и просила у людей?

Мы все плачем вместе с бабушкой.

Из записей Берты Моисеевны Брук

«…После приказа собраться евреям из местечек в Минском гетто люди стали жить и в подвалах. В комнатах сооружали нары, спали вповалку. С шести часов вечера до восьми утра не разрешалось громко разговаривать. Когда по улице проходили патрульные и слышали в доме разговор, стреляли в окна.

Голодали страшно.

Голод стал замутнять память и подтачивать силы… Мы с Ляленькой подползали под колючую проволоку и, если немец или полицай смотрели в другую сторону, бежали в город искать еду. Вспоминали знакомых.

Какое это было счастье, когда мы благополучно переползали назад с добычей!..»

Виселицы

Октябрь.

Мама вернулась из города. Она искала знакомых врачей. Вдруг кто поможет выйти из Минска?

Рассказывает, что в городе на виселицах качаются повешенные. На груди у них дощечки с надписью: «Мы боролись против германской власти».

Мама пробиралась руинами. Это счастье, что ее не схватили, что она с нами.

Погром 7 ноября

Жуткую новость принесла Дина Голанд. Она услышала, что немцы оцепляют Немигу. Все поняли – начался погром.

Мрачным прошлым пахнуло от этого слова «погром». Знали мы его по книжкам, по рассказам дедов и бабушек.

И вот ожило зловещее слово.

– Надо скорее прятаться, – испуганно говорит Дина.

Мама озирается.

– Где бабушка?

Ее нет, куда-то пошла.

Мама велит собираться. Берегом реки крадемся к мосту. Без желтых латок, в платочках мы похожи на сельских жителей. Блуждаем по Торговой, идем по Бакунина мимо церкви. Снова идем к реке. Отсюда видно, что происходит на Замковой. Там, кажется, тихо.

– Пойдем к Тоне, может, пустят, – уговариваю я маму. (Тоня – наша бывшая соседка.)

Мама раздумывает:

– Они живут возле самого пекла… Сами напуганы…

Да, действительно Тоня со своей мамой, Дарьей Степановной, живут на Школьной, у Немиги. Когда на геттовской стороне Немиги убивали людей, Тонина семья все видела.

Нам некуда деться, ходим туда-сюда. Почему-то, как пришпиленные, бродим около гетто. Останавливаемся возле бани, поднимаемся к больнице, снова Торговая, снова Бакунина.

Идет дождь. Мы вымокли до нитки. Дрожим, ежимся от холода.

– Пойдем к Тоне, – прошу я.

Мама вспоминает добрую, душевную Дарью Степановну, соглашается:

– Попросимся погреться.

Спешим туда, где живет Тоня. Стучим в дверь. На пороге Дарья Степановна, Тоня. Страх, слезы в глазах…

Тонина мама молча захлопывает перед нами двери. Долго стоит в ушах этот, больно отозвавшийся в сердце, грохот.

* * *

…Идем чуть ли не в конец города на Грушевскую. Там живут Гурские. Владимир Феофилович до войны лечился у мамы.

– Это удивительные люди. Они обогреют, накормят, а может, и спрячут нас, – говорит она.

Мы идем к Гурским.

…Как тепло, как хорошо на печке! Сытый кот то трется в ногах, то соскакивает на пол. Ластится к нам.

– Вот даже кот ходит на свободе, а мы… – совсем не по-детски говорит Инна.

Ольга Алексеевна угощает нас драниками. Мы только что наелись крупяного супа, а тут еще драники! Как вкусно!

Нина и Тася, дочки Ольги Алексеевны и Владимира Феофиловича, забавляются с котом.

На костылях входит Владимир Феофилович, приносит на тарелке диво дивное – большие желто-красные груши.

– Угощайтесь… Это из нашего сада.

Мама всхлипывает:

– Спасибо, спасибо за все. Не волнуйтесь, не надо… Мы сейчас пойдем…

– Что вы, Рахиль Ароновна, вы ж для нас родной человек! Да и куда пойдете? Скоро ночь! Побудете у нас, а там что-нибудь придумаем…

Решаем, что с утра незаметно для соседей нужно будет покинуть этих сердечных, добрых людей. Попросим что-нибудь из еды. Днем походим по городу, подойдем к Замковой. А вдруг наш дом не тронули? Да и что с бабулей?

Гурские не отпускают нас и 8 ноября. Мы прожили у них два дня.

9-го на рассвете просыпаемся от стука в дверь.

– Ольга, открой…

Ольга Алексеевна шепчет нам:

– Не бойтесь, это соседка… Закройтесь занавеской и сидите тихо.

Мы сидим на печи за занавеской, слушаем.

– Оля, Олечка, если что, не сносить нам всем головы… Ты смотри, Олечка, смотри… Знаешь, что за это?

– В чем дело? О чем ты говоришь?

– Ой, Олечка, не прикидывайся. Соседи меня послали… Говорят, люди у вас прячутся. Видели, когда к твоим воротам подходили. Зашли, не вышли. Говорят, беглые, из гетто…

– Кто говорит? Кто видел?

– Видели, Ольга, видели…

– Ишь, делегатка от соседей, – Владимир Феофилович стучит костылем. – Были люди знакомые и ушли. Никого у нас нет. Хочешь, обыск делай.

– Да нет, я так, предупредить… Что я, немец или полицай какой? Только сами смотрите. Несдобровать нам… О своих детках подумайте.

Соседка стучит дверями. Не поверила… В доме устанавливается мучительная тишина.

– Сидите. Не бойтесь, – Владимир Феофилович отдергивает занавеску. – Сейчас завтракать будем.

– Нет, нет, мы пойдем, – мама соскакивает с печи.

Ольга Алексеевна тихо плачет.

– Куда ж пойдете? На погибель? Я вас на чердаке спрячу или в погребе…

– Вы уже сделали больше, чем могли, Владимир Феофилович.

Мама торопит. Мы быстренько одеваемся. Ольга Алексеевна закутывает меня и Инну в теплые шарфы.

Владимир Феофилович с побелевшим лицом и сжатыми губами выводит нас огородами на соседнюю улицу. Потом говорит:

– Идите к моему другу. Вот адрес. Скажете – от меня… Это недалеко. А я скоро там буду.

Он спешит следом за нами на костылях. Капли пота застыли на лице. В глазах тоска.

– Ждите меня там…

* * *

Мы не пошли по адресу, который дал Владимир Феофилович. Идем куда глаза глядят, блуждаем по городу, перекусываем хлебом, его положила нам в узелок Ольга Алексеевна. Холодно, промозгло.

…Сворачиваем в сторону Республиканской. Может, увидим, что происходит в гетто? Но там столько немцев!

– Давайте пойдем на наш Подгорный, на Красноармейскую, – мне почему-то очень хочется пойти туда, где мы жили до войны.

Мама соглашается: не все ли равно, куда идти?

…Вот здесь, на этом пепелище, стоял наш дом. На втором этаже была комната с верандой, в которой жили мы. Кусты сирени. Ничего нет, кроме голых кустов сирени. Как раз то место, где была наша с Нилой Кунцевич беседка. Мы любили наш двор. На этом дворе был наш пионерский форпост.

Спускаемся вниз по Красноармейской. Идем по Лодочной, Кожевенной.

Вдруг я вспоминаю:

– Тут живет Майя!

– Какая? – мама с надеждой смотрит на меня.

– Красавица! Гимнастка! Ты ведь знаешь ее маму. Она, кажется, санэпидемиолог!

– А-а-а!

– Зайдем к ней! Она добрая!

…Небольшая кухня. Две незнакомые женщины.

– Вам кого?

– Маечку можно?

– Маечку? Можно… Майя, вас!

…Легкая фигура. Пышные золотистые волосы, лучистые глаза. Маечка бросается ко мне, радостно вскрикивает:

– Мама, посмотри, кто пришел!

И вдруг замирает.

В кухню входит Майина мама. Стройная, с гладкой прической. Она подходит к моей маме, прижимает ее к себе и вдруг тоже каменеет.

– Мы на минутку. Я хотела попрощаться с тобой, Маечка. Вот, уезжаем из города, – дыхание подводит меня, но я лопочу что-то, вместе с мамой и Инной отступаю к дверям.

– Подождите, я оденусь и проведу вас.

Майя бежит следом.

– Не обижайтесь, прошу вас, не обижайтесь. Одна из женщин, которых вы видели, родственница бургомистра… Я проведу вас, спрячу…

Майя переводит нас на другую сторону улицы. Ведет в газоубежище.

– Побудьте пока здесь. Поесть вам принесем…

Майя бежит домой. Скоро приходит ее мать. Она приносит горячий суп, обнимает нас, плачет. Спешит домой – вот-вот комендантский час.

– Спасибо вам, – шепчет ей вслед мама.

Ночь. Грохочет на крыше жесть. Вообще сколько их, разных ночных звуков, какие они страшные! Мы с Инной прижимаемся к маме. Она согревает нас своим дыханием.

На Островского

Замковая в погром не попала. Пока что… Бабушка жива. Если к старости добавляется голод и горе – это страшно. Время от времени она трогает нас руками. Ей не верится, что мы вернулись.

От Левы Маркина – он был жертвой и очевидцем тех событий – узнаем, что произошло в зоне, которая попала под погром 7 ноября. Парню удалось вырваться из самого пекла, с улицы Островского. Вот о чем он рассказал и что потом говорили люди.

…Из домов, что на Островского, неподалеку от церкви, выгнали всех жителей. Немцы бьют их прикладами, плетьми, сгоняют в кучу. Дети растеряли родителей. Родители расталкивают толпу, пытаясь отыскать детей.

Женщина с дикими глазами кричит:

– Манечка, Ося, Зяма!

– Я здесь, мама!

Мальчик рвется к матери. Люди стиснуты, будто спрессованы.

Мать вскидывает руки над головами.

– Звери! – кричит она в лицо немцам.

Один из них стреляет в нее. Женщина беспомощно повисает на чьей-то спине. Ей даже некуда упасть. И сразу все стихает.

– Убили, убили, – слышится людской шепот.

Вскоре что-то меняется. Немцы расталкивают людей, строят в колонну.

Женщина лежит на булыжной мостовой с окровавленной головой. К ней бегут маленькие дочка и сын. Наконец-то нашли ее, припали к матери…

Кто-то из мужчин оттаскивает их от убитой. Нет, это не их отец. Он в Красной армии. Это сосед Симкин, из первого дома на Островского, что около церкви.

– Это дети Самуила Озера, – говорит он кому-то из колонны.

Маня, Ося и Зяма – в одном ряду с Симкиным.

Колонна двинулась вверх по Островского, к хлебозаводу.

Вдруг к Симкину, который идет с краю, подбегает полицейский. Он сует ему сверток и приказывает развернуть.

– Сегодня ж праздник! – кричит полицай. – Так празднуйте!

Симкин разворачивает сверток. Это красный флаг. От неожиданности он роняет его. И тут Зяма подхватывает флаг и высоко поднимает над колонной.

Несколько отчаянных шагов вперед… Зяма падает на мостовую, прошитый пулями…

Немцы и полицаи гонят колонну дальше, на смерть.

Из дневника Ляли Брук

«…В ночь с 6 на 7 ноября мы услыхали грохот у дверей и крики: „Открывайте!“ Начался погром. Поломали ставни. Ворвались немцы и приказали собраться во дворе. Вышли во двор: я, мама и маленький племянник Толик. Отец как раз в эту ночь остался на бывшей фабрике „Октябрь“, где несколько дней работал.

Нас погнали на Хлебную улицу. Здесь людей строили в колонны, сажали в закрытые машины. Кошмар, который там был, невозможно описать: гнали старых изможденных людей, женщин, детей. Они не могли идти, падали, кричали, просили помочь.

Мы видели, как люди показывали немцам справки, что они заняты на работах. Их выводили из колонны. Мама предъявила справку, что она врач. Но это не помогло. Настала наша очередь садиться в машину. Мама сделала последнюю попытку – снова показала справку. На этот раз офицеру. Тот подал знак, и полицейский повел нас во двор хлебозавода. Все это было на рассвете.

Там над нами издевались. Заставляли стоять на коленях. Кто не повиновался, расстреливали.

В четыре часа окружение сняли и нас отпустили.

Назавтра утром прибежал папа и вынужден был сразу же идти на работу. Вскоре пришли немцы и выгнали из дому. Позволили взять с собой столько вещей, сколько можно унести. Потом погнали к еврейскому комитету. Там мы мокли под дождем в ожидании, что выделят какое-нибудь жилье. Ничего не дождались. Пошли в больницу.

Позднее отец нашел комнатенку и мы перебрались жить туда. Толюшку (отец у него русский) отправили в город к Лене Соколовой, и она его приютила…»

Из записей Берты Моисеевны Брук

«…Никак не укладывается в голове… Как это? Определить для уничтожения район… Собрать людей, которые жили в нем, всех без исключения, старых и детей, и погнать к загодя подготовленным ямам. Бросают людей туда живьем… Потом обливают горючим…

Гестаповцы, кому еще не наскучило, продолжали стрелять в эту шевелящуюся яму…

После погрома в больницу прибежала врач Лившиц, жена рентгенолога, которой удалось выбраться из ямы. Она была в ожогах, изувечена. Рассказывала, что людей сбрасывали в ямы и сжигали.

…А я все вспоминаю, как мы пережили этот погром, как показывала немцам справку о том, что я врач, заведующая отделением инфекционной больницы. Даже позднее комендант гетто Гаттенбах говорил, что работники инфекционной больницы будут уничтожены в последнюю очередь!

Вспоминаю, как получила несколько ударов прикладом, когда показывала эту бумажку. Потом, когда меня с дочкой и трехлетним внуком стали заталкивать в машину, по этой справке, к счастью, один из немцев отпустил.

Вспомнила, как нам, „помилованным“, приказали стоять на мокрой мостовой на коленях и смотреть в одну точку. Мой внук, трехлетний Толик, все спрашивал, правильно ли он стоит. И дрожал от холода как осиновый листок…

…А когда вечером мы вернулись домой, увидели пустые квартиры. Совсем стемнело, с работы пришли соседи, два брата, семьи которых были уничтожены. Один из них перерезал себе вены, второго я всю ночь стерегла. А доченька моя старалась успокоить его. Утром прибежал мой муж Женя, которого накануне увели на работу в город. Женя все смотрел на нас, не верил, что мы живы. Здесь же лежали мертвые мать и ребенок. Они были убиты за сопротивление…»

Реквием

Этот приказ расклеен в городе. В нем говорится, что в связи с диверсионными актами, направленными против германской власти, «расстреляны сто жидов-коммунистов». Если диверсии будут продолжаться, то не прекратятся и расстрелы. За каждую диверсию – пятьдесят мужчин.

Среди расстрелянных наш знакомый Семен Михайлович Клебанов и его тринадцатилетний сын Тима. Этот Тима никак еще не мог быть коммунистом!

…Тимки-Тимура нет. А мандолина его висит на стене… Кажется – струны играют реквием.

Спасет ли метрика?

Мама часто вспоминает свою подругу Катерину Логиновну Бессмертную. А я – ее дочку Лиду. Их семье, возможно, удалось эвакуироваться.

– Катерина Логиновна помогла бы нам, – говорит мама.

Из маминых друзей в гетто живут Маня Григорьевна Неймарк и Белла Моисеевна Дедович.

Тетя Маня – очень добрый и щедрый человек. Дом, в котором она жила до войны, не сгорел. Тетя Маня, чтобы не умереть с голоду, меняет вещи на харчи. Кое-чем делится с нами. Маня Григорьевна живет в Хлебном переулке. Удивительное название! От него пахнет хлебом.

Белла Моисеевна – учительница. Еще до войны болела базедовой. Она даже и сейчас, в голодуху, не похудела, с трудом передвигается. Очень люблю слушать ее рассказы про учеников.

Ученики не забывают ее и теперь. Она получила привет от Саши Мяготина, Коли Малышки и Кати Иориной. Дети подходят к колючей проволоке, чтобы передать ей что-нибудь из продуктов, повидаться.

Белла Моисеевна тревожится за дочку Эллу. Девочке достали метрику, перевезли в деревню под Осиповичи. У Эллы теперь другие имя и фамилия.

Выручит ли метрика?

Вспоминаю, вспоминаю…

Что они сделали с нашим городом! Руины, пустые черные глазницы окон, устоявшийся запах гари. Мне кажется, что если я забуду, как выглядел наш Минск, наш переулок, двор, однокомнатная квартира с верандой, коммунальная кухня, всех людей, с кем прошло мое детство, то совершу предательство.

И я вспоминаю, вспоминаю, не даю себе все это забыть. Ничего давно нет: ни дома, ни двора. А люди – кто где, неизвестно. Есть только пепелище.

Часто в мыслях путешествую: от Подгорного переулка до музыкальной школы на площади Свободы. В руках у меня, как прежде, музыкальная папка. В ней этюды Черни, прелюдии Баха… Вот сейчас войду в класс. Мария Яковлевна Шлапакова, моя учительница, будет слушать меня…

К сожалению, колонны не ходят ни по Подгорному переулку, ни по площади Свободы. Какое замечательное название у этой площади!

Погром 20 ноября

Ночь холодная, не спится. Печка остыла, не согреться. У старой Тэмы нет дров. С утра закинет несколько полешек. А тепло держится недолго.

Светает. Выхожу во двор. Надеваю легкое летнее пальто. Подмораживает, но мне не холодно.

Как раз накануне мы с мамой обсуждали, во что будем одеваться. У нас одно зимнее пальто на всех.

Бегу на самое высокое место Замковой. Радуюсь, что не замерзла:

– Можно будет перезимовать и в летнем…

Внимательно всматриваюсь в противоположный берег реки. За колючей проволокой гетто, кажется, тихо. Правда, справа, с Немиги, слышится гул. Он нарастает, приближается – едут машины. Но ведь необязательно, чтоб они ехали в гетто, успокаиваю себя. Возвращаюсь назад. Не верю глазам. Машины рядом. Из них выскакивают солдаты в немецкой форме, окружают район.

Успеваю забежать в дом, кричу:

– Погром!

В одно мгновение все одеты. Мама прижимает к себе Инночку, зачем-то хватает буханку хлеба, отдает мне. Потом помогает бабушке завязать платок, надеть ботинки.

Благоразумная, рассудительная Дина говорит:

– Это, кажется, последний эпизод…

(Любимое выражение Дины: «Жизнь – это цепь эпизодов».)

Нас выгоняют из дому. На дворе уже много людей. Видно, успели нагнать из соседних домов. Красавец Дворкин. Его высокая фигура и седая голова видны издалека. Рядом его дочка, длиннокосая Зиночка. Инженер Лившиц. Он подходит к нам, снимает шляпу, здоровается. Удивительно, в такой момент… Интеллигент остается интеллигентом…

Думаю, что сейчас нас будут расстреливать около этого красного кирпичного дома. Боже мой, они расстреляют нас у дома, где совсем недавно жила моя подружка Тата – Танечка Дроздова, которую вместе с родителями выселили отсюда.

Нас в самом деле толкают к стене. Немцы начинают считать людей, распихивают их в разные стороны. Хоть бы не разлучили нашу семью.

Идет какая-то сортировка. Отчетливо слышу два слова: Leben, Tod[5]. Значит, в одну колонну они толкают людей, которым еще предназначено жить. В другую – тех, кого поведут на расстрел. Мы попадаем в последнюю. Люди понимают положение. Пытаются из колонны смерти перебежать в колонну жизни. Стрельба. Вдруг наступаю на что-то мягкое. Падаю. Передо мной сине-белое лицо девочки. Узнаю его. Это соседка Сима Котлярова, подруга Дины. Тормошу ее, прошу:

– Вставай!

Дина говорит:

– Она не встанет: ее убили. Хотела перелезть через проволоку.

До этого мозг работал необычайно точно, удивительно ясно. Теперь ничего не могу понять: она убита?!

…Солдаты окружают нас.

Куда ведут? Вверх по Димитрова. Может, к Юбилейной площади? К юденрату?

Колонна конвоируется с обеих сторон, через ряд. Наш ряд, в котором бабушка, мама, сестра и я, без конвоиров. Но они идут спереди и сзади. Тех, кто вырывается из колонны, тут же расстреливают.

Вспоминаю, что в руках у меня хлеб, и начинаю есть. Невероятно, но я хочу есть. Протягиваю хлеб маме. Она удивленно смотрит на меня.

Куда все-таки нас ведут? Это же колонна смерти. Неужели действительно на смерть? Нет, не верится! Вдруг что-то изменится? Может, придет спасение?

Впереди в колонне возвышается фигура старой Тэмы. Она идет прямая, непреклонная. Красавец Дворкин держит за руку свою длиннокосую Зиночку. Дина поддерживает мать и старшую сестру Эру, которая едва переставляет опухшие с голодухи ноги.

В этой же колонне инженер Лившиц, недавний студент Сеня Поплавский, Зора Стронгина – веселая певунья, бывшая пионервожатая, семья Низовых, их двойняшки, десятилетние Марлен и Сталина… И все они, наверное, тоже не верят в свою гибель.

– Я хочу жить! – вдруг прорезает тишину голос нашей Инны.

И снова тишина.

– Мама, – слышу я шепот своей мамы, которая обращается к бабушке. – Надо спасать детей… Попробуем бежать на том повороте. Держись за меня.

– Я не смогу, ноги не идут… – отвечает бабушка. – Спасай детей. Беги с ними…

– Как же мы без тебя?

– Я не смогу… Спасай детей…

Мама велит мне содрать латку с груди. Сама сдирает с себя и с Инны. Со спины содрать невозможно, увидят конвоиры, которые идут сзади.

Нет, на Юбилейную площадь нас не ведут. Уже вывели за границы гетто. Гонят по улице Опанского. И вдруг по левой стороне улицы навстречу колонне движется подвода. Вот-вот она поравняется с нами.

– Прыгайте на подводу, – мама выпихивает нас из колонны.

Мы вскакиваем на подводу, мама за нами. Селянин бешено гонит коня. Сзади суматоха, крики, стрельба. Выстрелы нам вдогонку. Но мы уже далеко от колонны. Срываем желтые латки со спины.

– Бегите! Спасайтесь! – кричит селянин.

* * *

Прячемся в каком-то разрушенном здании. Мама сама не своя:

– А бабушка наша пошла, пошла, бедненькая…

Глаза у мамы незрячие.

– Куда их повели? Родная ты моя, мамочка…

Мы все плачем. Отчаянию нет конца.

Выходим из руин. Куда идти, куда деться? Остановились на площади Свободы. Смотрим, люди направляются в костел. Вспоминаю, как мы, пионеры, когда-то занимались антирелигиозной пропагандой. Дожидались верующих после службы и говорили им, что религия – опиум для народа.

Мама говорит, что нужно зайти в костел. Подумают, что и мы верующие.

– Постоим немного, погреемся и пойдем…

В костеле все стоят на коленях. Мама говорит и нам сделать то же самое. А я стою, не могу… Мама умоляюще смотрит на меня, шепчет:

– Не привлекай внимания… Нас же схватят.

Когда окончился молебен, выходим из костела. Куда идти теперь? К друзьям-белорусам? Опасно для них и для нас. Дорога одна – снова в гетто.

* * *

Решаем подойти к гетто со стороны Замковой. Подходим ближе. Неподалеку прохаживается часовой. Удивительно, но он в красноармейской шинели. Мы просим у часового разрешения пройти в наш дом, взять кое-что из вещей.

– Вы же наш, в красноармейской шинели, – говорю я.

Мама дергает меня за рукав.

– Какой ваш? – вдруг кричит часовой.

– Позвольте нам, – просит мама, – взять теплое пальто. Возьмем и пойдем…

Часовой оглядывается по сторонам. Вокруг ни души. Толкает меня вперед.

– Иди! Только быстро… А вы туда, подальше отсюда, – приказывает маме с Инной.

Я вбегаю в дом. Это уже не дом – кладбище. Еще несколько часов назад тут жили, ходили, разговаривали люди. Табуретка нашей любимой бабушки, на которой она грелась у печки. Кровать несломленной Тэмы. Матрац у шкафа, на котором спали Дина и Эра. Кому причинили зло эти люди? За что? За что такое?

Горько, навзрыд плачу, присев на табуретку. Глазами ищу пальто и торбочку с едой. Чего я сижу? Надо скорей, скорей!

И вдруг, как привидение, на пороге два немца в серо-зеленых шинелях. На груди большущие бляхи. Патрульная служба военно-полевой жандармерии… Я не услышала, как они вошли в открытые двери. Цепенею от страха, с ужасом гляжу то на бляхи с цепями, то на сапоги. Голос немца заставляет опомниться:

– Wer bist du? Eine Judin?[6]

Самой не верится, но чувствую, как уплывает страх. Конец так конец!

– Jawohl, – говорю я, – eine Judin[7].

Немцы переглядываются.

– Wo ist deine Mutter?[8]

– Dort, – показываю на улицу, – und Schwester dort[9].

– Wo ist dein Vater?

– In der Roten Armee[10].

Вот вам, гады! Я уже не боюсь! Убивайте! Я еврейка! Мой отец в Красной армии! Убивайте!

Немцы снова переглядываются.

– Was machst du jetzt da?[11]

Отвечаю, что пришла после погрома, что мы здесь жили…

– Armes Kind[12], – говорит немец и спрашивает, где я выучила немецкий язык.

Я отвечаю, что мы изучали немецкий в школе, что я пришла взять вещи. Немец бросает мне чужие вещи, приказывает, чтобы я взяла их с собой. Я говорю, что чужое мне не нужно.

Немец спрашивает, чья это аптечка на стене. Отвечаю, что мамина.

– Ist deine Mutter Arzt?[13]

Киваю головой. Он осматривает аптечку.

– Arme Apotheke[14].

Второй немец все время молчит.

С улицы доносится шум. За окнами толпа.

– Räuber[15], – немец объясняет напарнику, что мародеры пришли за вещами погибших.

Мне он позволил взять необходимое.

Неужели отпустят? Не верю всему, что происходит. Накидываю пальто, хватаю торбочку с продуктами. Выхожу. Немцы идут сзади. Одна мысль пульсирует в висках: «Теперь расстреляют…»

Слышу выстрел. Он прогремел там, где мама с сестренкой. Кидаюсь туда. Мама держится за окровавленную руку и оседает, не может стоять. Мы подхватываем ее. Надо спасаться…

После побега

Мы в котельной инфекционной больницы. Пришли к маминому довоенному знакомому, доктору Кулику. Он сделал маме перевязку. Хорошо, что рана несерьезная. Но мама такая слабая от голода, от пережитого. Все время плачет по бабуле.

Нет бабушки, нет маминой мамы. Нельзя без боли вспоминать ее вылинявшие глаза, седые космочки волос, руки со вздутыми венами. Руки рабочего человека.

Боюсь за маму, чтоб совсем не ослабла, не свалилась.

– Пусть бы и она вместе с нами бежала, – в отчаянии говорит мама и горестно, тоненько, как дитя, плачет.

Но бабушка с ее опухшими ногами не могла бежать. Вообще то, что мы вырвались, невероятная случайность. Если б не эта сельская подвода, мы бы ни за что не спаслись.

Доктор Кулик ищет нам пристанище. А в котельной так хорошо, так тепло. Но к нему все время приходят какие-то люди. Кажется, мы мешаем ему. По-моему, здесь был человек из города, белорус или русский. Светловолосый, светлоглазый.

…Доктор Кулик нашел, где спрятаться, – в Слободском переулке. Несколько дней нужно подождать. Ночуем в тайном укрытии у маминого друга – доктора Красносельского. Он живет рядом с Юбилейным рынком, около юденрата. Тут же неподалеку живет режиссер Михаил Зоров – гордость белорусского театра.

Еще висят в городе афиши с названием спектакля «Последние», который он поставил. Я была на премьере. Незабываемое впечатление. Счастливое воспоминание из былой жизни! Михаил Зоров все расспрашивает маму, Инну, меня, как мы бежали из колонны.

…Уже известно, где расстреляли ту колонну. В ней погибла и наша бабушка. В Тучинке…

Фахарбайтер

Еще одно немецкое слово у всех на устах: «фахарбайтер». Оно означает – специалист. К специалистам относятся портные, сапожники, каменщики, плотники и т. д. Одним словом, люди, имеющие рабочую профессию. Немцы выдают им на работе дополнительный паек. Пошли слухи, что их не будут расстреливать. Люди интеллигентных профессий начали думать, вспоминать, что они умеют делать, чтобы выдать себя за фахарбайтеров.

Ромка

Маленький Ромка подбегает к проволоке.

Он ждет колонну, в которой должна быть его мама. Мама принесет что-нибудь поесть. Ромка погрыз уже угол печки. Но это не насытило его.

Наконец, вот она, мамина колонна! В ней впереди тети Фаина и Юля. А вон и мама… Она издалека машет ему рукой. Может, хлеб несет? Ромка не выдерживает, бежит к ней по ту сторону проволоки. Он уже совсем около мамы. Но кто-то сзади хватает его.

– Не стреляй! – разрывает воздух дикий женский голос. Голос Ромкиной мамы.

Немец не стреляет. Он выкручивает мальчику руки. И они безжизненно, как у куклы, повисают.

– Бежим к доктору, к Ситерману. Он что-нибудь сделает, поможет, – говорит тетя Фаина.

…Ситермана дома нет. Немцы погнали профессора чистить уборную.

Только бы не в плену

Конец января.

Утром в колоннах, которые вели по Московской улице, видели невероятное. Вся улица была в трупах. Это военнопленные. Они были голые, босые. Фашисты вывели их в такой мороз, расстреляли. Говорят, что и на Советской улице такой же ужас.

Где наш папа? Только бы не в плену! Только бы не в плену…

Добрые люди

В Слободском переулке у нас новые знакомые девочки – Броня и Лена Гольдман. У мамы девочек Нехамы Самойловны есть подруга Ванда Иосифовна Опарина. Они дружат с детства.

Ванда Иосифовна и ее муж Филипп Тимофеевич – погорельцы. У них ничего нет, ни вещей, ни еды. Помогает им продержаться сестра из деревни. Ванда Иосифовна время от времени привозит оттуда картошку, муку.

Броня, рискуя жизнью, приходит к Опариным. Те помогают им, чем могут. Во время первого погрома Броня с Леной прятались у них.

Опарины не раз сами были в гетто у Гольдманов. Однажды такой приход едва не стоил жизни Ванде Иосифовне.

Еще Гольдманов поддерживает их бывшая соседка, старая Луиза, с которой они жили до войны на Белорусской улице. Она немка, но ненавидит фашистов. Приходит туда, где работает колонна, увидит Броню, поговорит с охраной и незаметно передаст девочке узелок с едой.

Счастье, что есть такие добрые люди.

Последняя встреча

Убили Беллу Моисеевну, Элину маму. Около колючей проволоки. Она разговаривала со своими учениками.

Дети, невзирая на опасность, пришли повидаться с учительницей.

Большая, грузная, с глазами навыкате от базедовой болезни, с желтыми латками на одежде, она стояла возле проволоки. Рядом – ее дети. По ту сторону проволоки – бывшие ученики: восьмиклассники Саша Мяготин, Коля Малышка, Катя Иорина… Выстрел оборвал эту встречу.

Полицай отогнал ее воспитанников:

– И вы этого хотите?

Коля показал кулак.

Беллу Моисеевну убили за нарушение приказа. Гражданам еврейской национальности запрещается иметь связь с белорусским населением.

Она висела на проволоке, зацепившись одеждой. Мертвая, но не покоренная. Она, казалось, напоследок еще пыталась сказать: «Если у меня такие ученики, значит, жизнь прожита не зря…»

Помидор для мамы

Фаина совсем обессилела от голода. Мы еще как-то держимся на баланде, а ей с больным, слабым сердцем, да на такой тяжелой работе… Лежит, не встает.

– Я пойду вместо тебя, мама, принесу тебе супа, – говорит ee сын Миша.

Мать с благодарностью и болью прижимает его к себе. Конечно, боится за него. Фаина всматривается куда-то вдаль, будто видит там своего мужа, Мусю, Моисея Кофмана.

Ее Моисей теперь на фронте, в Красной армии.

Фаина просит нас:

– Не оставляйте его одного, работайте вместе. Мне будет спокойнее…

Миша и раньше ходил за нее на работу. Мальчик достает несколько пфеннигов.

– Я выскочу у базарчика и куплю тебе что-нибудь, мама!

– Нет, нет! Не выходи из колонны, сынок. Ничего, обойдемся. Отдохну сегодня-завтра, авось полегчает.

На работу мы идем вместе: Ася, Миша и я. Он бежит впереди, подпрыгивает, что-то напевает. Легкий черноволосый мальчонка, похожий на венецианского гондольера.

…Разгружаем уголь. Время от времени поглядываем, как там Миша. От угольной пыли он почернел. Только глаза блестят. Работали долго, устали. Когда управились с работой, стали в очередь за баландой. Мише налили добавки – полный котелок. Он понесет ее маме. Мальчуган доволен, снова мурлычет какую-то мелодию.

Возвращаемся домой. Колонна проходит по улице Мясникова. Приближаемся к магазину, возле которого базарчик. Миша идет впереди. Вижу его затылок, узенькую, детскую спину, котелок в руке.

Вдруг он выбегает из колонны, мчится к базару, протягивает торговке те пфенниги. Мы с Асей переглядываемся. Миша стоит в запрещенном месте, на спине недобрым тревожным огнем пылает желтый круг. Мы зовем его, озираемся: хоть бы рядом не оказалось охранников.

Через минуту Миша, счастливый, радостный, возвращается в колонну. В руке – помидор! Красный, большой. Как зачарованные смотрим на него, ощущая забытый удивительный вкус. С облегчением вздыхаем:

– Пронесло…

Он с гордостью показывает помидор:

– Маме!

Только что это? Впереди около Миши мелькнуло что-то черное. Точнее, кто-то в черном. Я еще не очень понимаю, в чем дело, но чувствую беду.

– Эсэс, – с ужасом шепчет Ася.

Миша бросается в сторону. Эсэсовец хватает его, загоняет в колонну, приставляет к затылку пистолет и разъяренно кричит:

– Vorwärts![16]

Миша снова кидается вбок. Но эсэсовец опять загоняет его в колонну. Он держит пистолет у Мишиного затылка. Я чувствую, что меня начинает тошнить, подкашиваются ноги. Опираюсь на Асю.

Вот уже и Немига. Вижу, что у мальчика заплетаются ноги. Он падает. На мгновение мне кажется, что Миша умер. Эсэсовец бьет его ногами, заставляет подняться, держит пистолет у затылка.

Я не выдерживаю, что-то кричу. Слышу сплошной вопль.

И вдруг… выстрел. Миша лежит в луже крови.

Рядом валяется котелок, из которого вылилась баланда, и пунцовый, кровавого цвета помидор. Помидор для мамы…

Обыск

Мирка из юденрата! Так мы зовем это чудовище Мирку Маркман, которая работает в какой-то конторе при юденрате. И откуда только берутся такие? С виду ничего себе, молодая, ловкая. А имя наводит ужас на старых и малых.

Я была в соседнем доме, когда она пришла туда с обыском.

– Золото отдавайте! Золото! Для кого прячете?

– А ты для кого стараешься? – спросил у нее старый столяр Сендер Горелик. – Не выслужишься… Все равно там будешь, – и он ткнул пальцем в землю.

Мирка злобно зыркнула на него. Старик горестно покачал головой.

Она все перевернула в шкафу, в кровати. Угрожала:

– Не спрячете… найдем…

Стыдно, как стыдно за таких…

Закрытые двери

Тяжко на душе. Мама снова ходила в город… Такой риск! Ищет связи, чтобы вырваться из этого пекла, добывает кое-какой харч. Мы еле дождались ее.

– Я уже не боюсь за себя, – говорит она. – Выхожу, срываю латки, и сразу становится легче.

У нас одна надежда на мамины светлые глаза. Немцы думают, что у всех евреев глаза черные… Но полицаи…

Сегодня мама очень грустная. Она ходила к своей довоенной знакомой, медсестре Людмиле Андреевне, с которой работала вместе долгие годы. Та живет на Пулихова в своем доме, имеет огород. Дорогой мама никого из знакомых не встретила, хотя могла и встретить. Это тот район, в котором мы жили до войны. Подгорный переулок, Красноармейская совсем недалеко от Пулихова.

Мама постучалась. На пороге стояла сама Людмила Андреевна. Она поглядела и молча закрыла двери.

– А я так хотела, – рассказывала мама, – чтоб они поженились с братом нашего папы, который жил в Ленинграде.

Ее дело

Концевой, наверно, лет сорок пять – пятьдесят. Невысокая, грузная, с седой головой, с внимательными серыми глазами.

Клара Ефимовна – врач-гинеколог. В гетто она без работы.

Как и мы, Клара Ефимовна – чернорабочая фирмы «Готце – Лейман». (Готце и Лейман – хозяева фирмы.) Плетей Концевой достается больше, потому что она слабая, немощная.

В городе ее знают. Бывает, если нет поблизости патруля, к проволоке подходят женщины и просят позвать доктора Концевую или передать ей что-нибудь. Это ее довоенные пациентки – роженицы. Рискуя жизнью, они приходят сюда, чтобы помочь доброму человеку.

Находят ее и там, где мы работаем, на Свердлова. Немцы называют эту улицу по-своему – Siegesstraße[17].

Мы удивились, что на этот раз к ней подошел мужчина. Видим его встревоженное лицо. Он что-то говорит Концевой, по-видимому, просит о чем-то… Клара Ефимовна что-то тихо шепчет. Мужчина исчезает…

Концевая приближается к нам.

– Девочки, я должна идти, надо помочь его дочке – ей плохо. Это мои друзья…

– А если вас спросят?

– Я должна идти…

Молча смотрим, как скрывается она в развалинах за нашей уборной. Слава богу, этого никто не заметил…

* * *

Утром ответственная за колонну, Ева Хазина, называет цифру: сорок. Стража нас по списку не пересчитывала.

…Спускаемся в подвал брать тачки. Там нас ждет Клара Ефимовна. Она протягивает иголку с ниткой. Ася прячется с ней в углу, пришивает ей желтые латки.

– Девочка родилась, – с нескрываемой радостью шепчет Концевая.

Мы выходим на улицу, впрягаемся в тачку. Вскоре возле сквера видим мужчину, который приходил к ней вчера. Хотел убедиться, что с доктором все в порядке. Едва приметным кивком он прощается.

Вскорости мы узнаем обо всем.

Приходил к Концевой отец роженицы. Муж ее в Красной армии. Роды преждевременные. В больницу везти нельзя. Она была известным партийным работником, могут схватить. Отец давно собирался отвезти дочку в Несвиж к своякам, да не успел. Потому и пришлось просить давно знакомого доктора, друга. Риск явно с обеих сторон, но иного выхода нет.

Мы смотрели на Клару Ефимовну. Как помолодело, похорошело ее лицо!

– Я сделала свое дело, – говорит она.

* * *

…Он вновь появился здесь, дедушка новорожденной. Ищет глазами Клару Ефимовну. Не находит. Оглядываясь, подходит к нам:

– Передайте доктору… У нас все хорошо. Девочку назвали ее именем…

…Передавать было некому. Клару Ефимовну застрелили во время облавы.

Похороны

Январь 1942 года.

Умер отец Сени Темкина. Как Сеня заботился о нем!.. Как старался спасти.

Вообще на мальчике держится вся семья. Он пробирается через колючую проволоку в город, добывает кое-какую еду. Кормит мать, младшую сестру Ривочку. У сестры на голове колтун, а живот распух от голода. Вид у нее страшный.

Сенин отец, может, и пожил бы еще, но произошло неожиданное.

В дом однажды ворвались гестаповцы и полицаи из охраны порядка в гетто. С ними была Мирка Маркман, отец и сын Сегаловичи. Они требовали золота. Стащили с кровати больного, начали искать.

Ничего не нашли (золота в этом доме никогда и не было!). Разъяренный гестаповец толкнул на Сениного отца железную бочку, разбил ему ногу – начался сепсис…

…Нужно было похоронить отца. Сеня пробрался в город искать доски для гроба. Встретил знакомых белорусов, они помогли ему – дали доски. Три дня копал он мерзлую землю…

Оставаться человеком

Как хорошо, что даже в лихую годину люди не теряют своей доброты. Как важно всегда оставаться человеком. Вот хотя бы часовой мастер Давид Шахнович Годар. Он шел по Коллекторной улице. Видит, на снегу лежит паренек. Поднял, привел его в свою комнату на Шорной.

Это Сеня Темкин. Он хотел выбраться за ограждение, пойти к знакомым за чем-нибудь съестным, обессилел от голода и упал.

Хозяин напоил его чаем с сахарином. А жена сказала:

– Вот тебе чулки, больше у меня ничего нет. Продай и купи картошки.

Сеня поменял чулки на картошку. Когда принес домой, мать начала есть ее – сырую. Давид Шахнович ищет всякие объедки, делится ими с Сениной семьей.

Утрата

Погиб председатель юденрата Илья Мушкин. Все говорят, что это был замечательный человек: умный, справедливый, добрый. Он делал все, чтобы жертв было меньше. Это настоящая утрата.

Рассказывают, что Мушкин вызволял даже из бункера. Там обычно сидели приговоренные к смерти.

Я несколько раз видела Мушкина у юденрата. Высокий, красивый, статный. В манере держаться – достоинство и сдержанность. Он вызывал доверие.

Его повесили.

…На месте Ильи Мушкина некто Иоффе из Польши.

Каким окажется этот?

О новых привычках

Уверена, что не только я испытываю такое чувство. Не переношу, когда кто-нибудь стоит или идет сзади. Кажется, вот-вот произойдет что-то страшное, от ужаса мурашки ползут по спине и начинает мутить.

У меня это после Мишиного убийства. И теперь перед глазами тот помидор, который он нес маме.

Неужели, когда переживу этот ад, страшное ощущение останется?

Появились новые привычки. Одна из них такая. Когда ложимся спать, обувь ставим в определенном месте – так, чтобы по сигналу не тратить времени, сразу обуться. Чтоб бежать! Куда? От смерти.

Про главное

С нами в колонне Сарра Хацкелевна Левина. Она молодая, подвижная, с привлекательным, живым лицом. Она и ее муж из Вильно. Говорят по-русски с легким польским акцентом. С детства знакомый акцент. Так говорила наша соседка, мать моей подруги Нилы Кунцевич.

Очень нравится мне муж Саррочки Борис Левин. Он и поэт, и художник. Красивый, талантливый человек. У них дочка, Алечка, светленькое, милое дитя.

Почему-то мне кажется, что Саррочка связана с подпольщиками в городе. Раньше она с нами не работала. А теперь иногда присоединяется к колонне фирмы «Готце – Лейман». Заметила, что во время работы она не раз исчезала. Безусловно, отлучалась в город. Может, среди ее белорусских друзей есть такие, кто связан с партизанами? Она хорошо относится к нам с мамой. Есть в ее поведении какая-то независимость, смелость.

А вокруг царит страх – люди всего боятся. Что-то нужно делать, искать выход. С кем еще из знакомых в городе можно связаться? Мамин поход к ее довоенной приятельнице, медсестре Людмиле Андреевне, ничего не дал…

Надо поближе познакомиться с Саррочкой…

Пронесло!

Мара Энтина работает в какой-то фирме на Товарной станции: разгружает вагоны, таскает мешки с цементом, кирпич, камни. Есть что-то обаятельное в этой девушке. Симпатичное лицо, решительность во взгляде. Ее любит парень-белорус, с которым она когда-то училась в школе. Он передает продукты, хочет вывести Мару из гетто.

Мара пережила ужасное еще летом, до того, как попала за колючую проволоку. К ней в комнату однажды зашел немец. Спросил, есть ли географические карты, радиоприемник. Мара ответила, что нет. Немец внимательно посмотрел на нее и начал толкать к кровати. Мара стала кричать. В комнату ворвался ее отец с топором, прибежали соседи.

Удивительно, но немец почему-то не стал стрелять.

Тогда – пронесло…

Лейман

Ноют спина, руки, шея. Ноги подкашиваются. Сколько тачек с камнями, глиной, цементом перетаскали! Поначалу считали: пять, десять, двадцать. Потом перестали считать. Сегодня нам повезло. С утра раза два отдыхали. Разрешил шеф Отто, который командует нами. Нет, Отто не из коричневой своры. Даже внешне он не похож на них. Глаза у него добрые и отчего-то грустные. Он всегда позволяет отдохнуть, когда поблизости нет Леймана, одного из хозяев фирмы, в которой мы работаем.

Лейман ходит по стройке, заглядывает в каждый угол и громко кричит. Пронзительный, гортанный крик его слышен издалека. Мы прячемся от него. Никогда я не слыхала такого мерзкого голоса. Он вызывает в душе такую же боль, как свист хлыста, с которым хозяин никогда не расстается.

Бьет Лейман наотмашь. Подойдет и внезапно полоснет, как саблей. Словно предлагает игру в скакалку с неудачным концом – ударом по ногам. И тогда довольно хохочет. От его рогота становится страшно.

Он пугает нас самим своим видом. У него рыжие волосы, красное лицо с распухшим носом, вылинявшие брови и зеленые колючие глаза. Поражает и обувь: высокие коричневые краги с ремнями и металлическими пряжками.

Я ненавижу его. Он недавно бил маму. Кажется, в тот момент он бил и меня. Бил, смеясь, с радостью.

…Вместе с Гитой Ефимовной Мацкевич, красивой, представительной женщиной, врачом, мама тянет тачку. Лейману это доставляет удовольствие: два врача в одной упряжке. Он внимательно следит за ними, держа в руках хлыст.

Мы с Асей идем следом за мамой и Гитой Ефимовной. Вдруг мама спотыкается, падает. Из тачки вытекает раствор.

Я бросаюсь к маме.

Лейман изо всей силы стеганул ее по спине. Бегу спасать маму. Хватаю на лету хлыст. Я уже не боюсь палача.

Плачу и кричу что есть мочи:

– Schlage Mutti nicht! Sie ist doch ein Mensch![18]

Удивительно, но Лейман перестает бить. Он поглядывает то на маму, то на меня. Потом переводит взгляд на Отто.

Тот смотрит на него с укором.

Лейман визгливо вскрикивает Verflüchte Juden![19] и отходит.

Отто

У Отто взгляд добрый, участливый. Он уже в летах, наверное, за сорок… С явной благосклонностью относится к еврейке Эдит.

Здесь работают две еврейки из Германии – Эдит и Линда, которые живут в зондергетто. Зондергетто – место, где поселили евреев, вывезенных из разных городов Германии и из других стран Западной Европы. Но у нас их всех называют немецкими, а чаще гамбургскими евреями. Зондергетто находится в нашем гетто, но особняком, огорожено колючей проволокой.

Эдит и Линда держатся вместе. Линда – маленькая, слабая. Она как тень ходит за Эдит. Даже в этой обстановке Эдит выглядит женщиной, исполненной достоинства. Тяжелый валик светлых волос, высокая тонкая шея, светло-серые глаза с длинными ресницами. Ходит легко, как балерина. Возможно, она и в самом деле балерина?

Мы с Асей наблюдаем за Отто и Эдит. Немец охотно разговаривает с ней. Часто замечаем, как Эдит и Линда едят серый немецкий хлеб. Это, конечно, угостил Отто.

Встречаемся взглядом с Отто. Он что-то говорит Эдит, потом обращается ко мне.

Выяснилось, что Эдит хочет научиться говорить по-русски. Я недоумеваю: в такое время учиться, когда не знаешь, будешь ли через минуту жив? Эдит начинает разговор:

– Я понимаю слёва: «клеб», «дом», «горёд».

Ага! Она уже знает несколько слов.

– Bitte[20], – волнуюсь я.

– Hübsches Kind[21], – говорит Отто.

Эдит объясняет, что Отто говорит обо мне, что я напоминаю ему дочку Магду…

Как это странно: где-то в Германии есть девочка, немка, похожая на меня!

Может, потому этот немец всегда хорошо относится ко мне, что я напоминаю ему дочку? Но он добр и к другим людям из гетто…

«Помни, на Могилевском шоссе!..»

На Свердлова, возле фабрики-кухни, я вдруг увидела Нилу Кунцевич, свою любимую подружку. Нежно-розовое лицо, ямочки на щеках, длинные каштановые косы.

Вместе прятались в газоубежище. Там была и группа артистов-лилипутов из цирка. Мы с Нилой очень смеялись, когда Инна поинтересовалась у одной лилипутки:

– Девочка, ты ж еще маленькая. Почему носишь туфли на высоких каблуках?

Вообще вся наша жизнь прошла вместе. Книжки общие, песни общие, цветы на клумбах под окнами общие. Вместе их сажали.

Отец Нилы коммунист. До этого я не знала, удалось ли им эвакуироваться. Значит, нет.

Радостно обнялись. Я с проклятым клеймом – желтыми заплатами. Это опасно для Нилы.

– Где ты? Где твои?

– Мы уже не в Минске, – отвечает она. – Здесь небезопасно для папы. Многие его знают… А как твои? Что будете делать? Не оборачивайся… Сзади немец…

Нила говорит быстро, торопливо:

– На всякий случай запомни: мы пока в Волме, на Могилевском шоссе.

Поспешно прощаемся.

– Помни, на Могилевском шоссе!..

– Я запомню, Нила.

Гаттенбах

Гаттенбах – это фамилия одного из комендантов гетто. По-немецки его называют аусгальтер фон гетто – управляющий гетто. Квадратная фигура в зеленой шинели. Квадратное красное лицо. Фамилия на всех нас наводит ужас.

Как только его машина останавливается на территории гетто, все ждут чего-то страшного. Мы уже знаем, с его приездом начнутся облавы, хапун.

Вот почему так затаилось, притихло гетто, когда в последний день февраля машина Гаттенбаха остановилась на Юбилейной возле юденрата. Слух об этом разнесся молниеносно.

Гаттенбах сказал в юденрате:

– Пять тысяч душ! На спецработы…

Некоторые думают, что немцам и в самом деле понадобилось столько людей на какие-то спецработы.

Люди осторожно начинают действовать, копают что-то вроде укрытий, тайников. Днем и ночью. В самых разных местах: в погребах, под печками. Сносят туда еду, запасаются водой.

Наше убежище в обычном погребе. Вход в него замаскирован.

Два предыдущих погрома – 7 и 20 ноября 1941 года – начинались на рассвете.

Первое марта проходит спокойно. В ночь на второе не спим. Сидим у окон. Наиболее отчаянные выходят на улицу, на разведку, прислушиваются, расспрашивают друг друга. Как обычно, у колючей проволоки прохаживаются немцы, полицаи. Может, пронесет?

Время идти в колонну, на работу. Напряжение спадает. Появляется надежда…

Погром 2 марта

Часов в двенадцать на Свердлова прибежали мои подружки – белоруски Ната и Нина.

– Не ходите в гетто. Там погром!

Сразу вспоминаю приезд Гаттенбаха в юденрат! Его слова: «Пять тысяч душ!» Вот почему столько колонн не выпустили сегодня на работу в город. Нашей колонне посчастливилось – она одной из первых вышла за пределы гетто. А мама с Инночкой там… Что делать?

– Я побегу туда, к проволоке.

– Куда побежишь? – останавливают девочки. – И им не поможешь, и себя погубишь…

Ната и Нина печальные стоят рядом. Чем они могут мне помочь? Взять к себе – опасно.

Стоим и плачем.

– Ася жива? – спрашивает Ната.

– Ага, только очень больная… У нее припадки с той поры, как немец ударил плетью по голове. Ей сегодня худо… Идите домой… Спасибо…

Ноги стали непослушными. Плетусь долго-долго. Ася сидит на ступеньках лестницы, закрыв глаза. Ей плохо.

Страшно говорить о том, с чем пришли Ната и Нина. У Аси в гетто осталась мама. Отец погиб в первые же дни во время облавы. Родители Аси – юристы. Семья Воробейчиков была очень уважаема в городе.

Я всем рассказываю про ужасную новость. Может, люди разбегутся? Может, у знакомых спрячутся? Хотя куда бежать?

Слезы, крики, плач…

Подхожу к Эдит и Линде.

– In Getto eine Aktion[22], – говорю я.

– Aber in Sondergetto dasselbe?[23] – спрашивает Линда.

Я умоляюще смотрю на Эдит.

– Man muß Otto sagen. Ins Getto darf man nicht gehen. Alle werden erschossen…[24]

Попросить Oтто? Что он может сделать, особенно теперь, когда Лейман вернулся из Германии?

Эдит молчит…

Я уже не беспокоюсь о себе. Мои мысли только о маме с Инной. Представляю, как они забираются в тайник, как сидят там, измученные, перепуганные. А может, их уже нет? Может, убили или убивают в эту минуту?!

Время, кажется, остановилось, не движется. Боюсь спросить: а вдруг уже закончился рабочий день и нас вот-вот поведут туда, в гетто?

Никто не бежит, не пытается скрыться в городе. Да и куда бежать без паспорта.

Эдит сообщает, что Лейман из Германии еще не приехал. Но есть ли надежда? Что может сделать Отто?

В пять часов Отто объявляет, что колонна в гетто не идет…

Вечером он принес нам хлеб. Ночь проводим в подвале…

* * *

Утро 3 марта.

Работаем, таскаем тачки. Как там мои? Может, их уже нет? У Аси снова приступ эпилепсии. Отто освободил ее от работы. Сидит, бедненькая, на ступеньках лестницы, думает о своей маме…

Я таскаю тачки с Юлей Горфинкель. У нее уже нет родителей, их убили.

От усталости едва переставляем ноги.

Отто то и дело переговаривается о чем-то с Эдит. Мы просто молимся на него. На свой страх и риск он не пустил колонну в гетто, спас нас.

Как он объяснит свой поступок, если спросят? Только бы ему поверили!

Сегодня он не похож сам на себя. Нервничает: не там положили, не туда носите. Мы понимаем, у него скверное настроение.

Конец рабочего дня. Отто выстраивает колонну, ведет в гетто.

…Вокруг лужи крови на снегу – следы погрома.

Навстречу бегут люди. Ко мне бросается Инна с какой-то женщиной. Боже мой, я едва узнаю маму. Живые! Только маму действительно не узнать! Желто-синее лицо, какие-то серые волосы, пальто на ней длинное-длинное. Да, это мама, страшно похудевшая, потому и пальто стало длинное, болтается, как на вешалке.

– Живы, живы, – я плачу от радости. Замечаю рядом Отто. – Мама, это он спас всех…

Мы смотрим ему вслед. Он направляется с Эдит и Линдой в зондергетто. Я спрашиваю, был ли там погром.

– Нет, – отвечает мама, – их еще не трогали.

Юля тоже обнимает маму. А где Ася? Жива ли ее мать?

– Я искала ее, не нашла. Все, кто остался в живых, прибежали сюда, – говорит мама.

Мы бежим на Обувную, к Асе. Двери распахнуты, она сидит на кровати бледная, окаменевшая.

Ася осталась одна…

* * *

Все, кто был в укрытии, живы.

Мама рассказывает:

– С утра началась паника. Задержали рабочие колонны. Мы поняли, что вашу колонну раньше выпустили за ворота. Потом началась стрельба. Гетто оцепили. Мы успели спуститься в погреб. Инночка прижалась ко мне, дрожит. Ноги, спина, руки немеют. И о тебе думаю, о папе, о бабушке… А потом, – мама замолкает.

– Они стреляли в наш погреб, – продолжает соседка-врач Гита Ефимовна, сжимая виски. – И стреляли долго-долго.

– Нашли вход?

– Нашли… Только не спустились вниз, а стреляли с лестницы… Хорошо, что погреб длинный, мы забились в самый дальний угол. Вдруг слышим: «Да нет там никого. Видите, не кричат. Куда они могли деться? Наверху? Эх, взорвать бы этот кагал!»

– Я думала, что бросят гранату, – дополнила маму Гита Ефимовна. – Как хотелось выскочить наверх, кинуться на этих нелюдей. Только подумала: выскочу – всех выдам.

Какая красивая женщина Гита Ефимовна! Высокая, стройная. Глаза яркие, синие. Волосы каштановые, связанные на затылке большим узлом.

– А знаете, – вдруг говорит мама, – вчера у меня был день рождения.

– Ну вот, – обнимаю я маму, – мы победили в твой день рождения – остались в живых…

«Хочу тебя нарисовать…»

К этому никогда не привыкнешь! Нельзя смотреть в остекленевшие глаза Саррочки Левиной. Они как мертвые. Еще несколько дней назад ее муж и дочка были живы. Их убили во время погрома 2 марта. Алечку – в гетто. А Левина – на работе в городе. Говорят, он погиб героически. Какой-то немец отделил его от других как фахарбайтера – специалиста. (Левин – художник, а работал маляром.) Но он остался с товарищами. Они вместе бросились на немцев.

Люди предполагают, что он и его друзья были связаны с подпольщиками…

…Не могу забыть его лицо, такое красивое, умное. Это ведь только что было… Мы с Асей и Юлей стояли рядом с ним в колонне. Вдруг Ася сказала:

– Слушайте, а мы не забыли?

З-пад пушчаў Палесся,

З-пад Нёмана, Сожа…

Меня понесло, как на крыльях, я подхватила:

З-пад Пцічы, Дняпра і Заходняй Дзвіны…

Кто-то взял меня за локоть.

– Я хочу нарисовать тебя, девочка… Обязательно напишу. Вот такой, какая ты сейчас…

Это был Борис Левин.

Конфеты и пули

После 2 марта просто боюсь подходить к юденрату. Там, совсем рядом, на Ратомской улице, немцы расстреляли всех людей, которых выгнали из укрытий, все колонны, что не успели выйти из гетто. Там свершилось еще одно злодеяние – убийство воспитанников детского дома.

Говорят, что перед этим один из фюреров был в гетто и угощал будущих жертв конфетами.

Гестаповцы бросали в яму живых детей и засыпали землей. Стонала и шевелилась земля. Невозможно ни представить себе, ни осознать такое. Когда подхожу к юденрату, кажется, этот стон слышится и сейчас…

…Говорят, что последние жертвы погрома, который был 2 марта, вывезены и расстреляны в Койданово.

Из дневника Ляли Брук

«…Голод страшный. Холод еще хуже. Мы живем в больнице, в палате, где работала мама. Тут были скарлатинозные больные. Потом вся больница заполнилась тифозными.

26 марта заболела мама. Через несколько дней слегла и я. У нас был сыпной тиф в тяжелой форме. Я его выдержала, хотя очень похудела.

За одним несчастьем следует другое. 16 апреля не стало нашего папы. Такого доброго, любимого человека.

…Никогда не забуду, как в больницу людям приносили передачи. Нам некому было носить. И вдруг:

– Брук! Буханка хлеба и три куска сахара.

И записочка от Яшки Черного, моего товарища по школе. Он принес мне две передачи. Спасибо, дорогой друг.

Когда был жив отец, он тайком навещал Толика. Оказывается, Толик не у Лены Соколовой, а у другой соседки – Гали Тумилович.

Мы ее раньше не знали… Живет она с мужем, но детей нет, потому и попросила нашего Толика.

…Так вот в больнице мы получили от нее записку и установили с нею связь. Муж у Гали шофер. Когда мы вышли из больницы, они передали нам продукты».

Из записей Берты Моисеевны Брук

«…Палачи ворвались в нашу больницу… и перебили всех больных из 31-й палаты. Среди них был мой муж. Так оборвалась жизнь Жени, который со дня на день должен был получить документы, чтобы вырваться из города и встать в ряды народных мстителей.

…Я не знала, что навсегда потеряла своего лучшего друга в жизни, что у Ляленьки нет больше отца, такого самоотверженного человека. От меня это утаивали. Но я слышала плач Ляленьки, которая лежала рядом на кровати.

Когда немного окрепла, начала вставать, Ляленька мне все сказала. Я еще даже плакать не могла, не могла осознать того, что творилось вокруг, лежала, опухшая от голода…

К нам в больницу пробралась Тася – сестра Гали Тумилович, которая после первого погрома забрала к себе Толюшку…

…Тася принесла немного бураков, картошки и кусок хлеба. С той поры не чуралась нас, помогала, чем могла».

Рядом

Нас ведут в колонне. Проходим мимо тюрьмы на улице Володарского. Тут сидят те, кто сражался против фашистов. Кто они? Может, среди них есть и мои знакомые? Мысленно благодарю узников. Знаю, что их ожидает, и сердце разрывается от боли.

Не раз уже думаем: как же связаться с подпольщиками, партизанами? И мама, и я, сорвав латки, отлучались с работы, блуждали по улицам в надежде встретить знакомых.

С тех пор, как приехал Лейман, оставлять работу очень опасно.

Сегодня я в колонне без Аси и Юли. Ася с тяжелой ангиной. Юля начала кашлять кровью. Дрянная погода, вечно мокрые ноги здоровья не прибавляют. Девчонки расхворались, не пошли на работу…

Что делать? Как найти выход? Наверное, и в гетто есть подпольщики. Как связаться с ними?

У нас ведь столько знакомых в городе! Хоть кого-нибудь встретить! Люди сейчас не очень-то разговорчивые, а вдруг?

Неожиданно на углу улицы Урицкого вижу девушку. Она поворачивается ко мне.

– Нина! – узнаю Нину Липницкую, с которой когда-то была в пионерском лагере в Тальке.

– Я тебя давно ищу, – шепчет Нина.

Хорошо, что сегодня в гетто нас ведет Отто! Он делает вид, что ничего не замечает. А Нина идет рядом.

– Мама, сестра живы?

– Пока что живы… А как ты?

– И не спрашивай… Возможно, мне удастся тебе помочь… Достать для тебя паспорт… С ним ты выберешься из гетто…

– А мама, сестра?

Нина пожимает плечами.

Быстро отдает мне сверток.

– Тут хлеб, немного сала.

С любовью, с невыразимой тоской гляжу я на Нину. Боюсь, что вижу ее в последний раз. В моем положении каждая встреча может стать последней.

Мы приближаемся к воротам в гетто. Разговаривать здесь очень опасно.

– Нинок, – чуть слышно говорю я, – как хорошо, что мы вместе. Спасибо тебе. Прощай!

Нина шепчет:

– До свидания. Постараюсь помочь тебе.

Она отдаляется от колонны. Я уже не вижу ее за толпой.

Вспоминаю пионерский лагерь в Тальке. Там когда-то мы выступали в самодеятельности, пели: «Мы шли под грохот канонады, мы смерти смотрели в лицо…»

Мы и сейчас смотрим смерти в лицо. Мы вместе, мы рядом.

Картошка, хлеб, медикаменты…

Теперь можно продержаться еще какое-то время. Мама ходила к Ефиму Абрамовичу Давидовскому. Он живет на Ратомской. Это бывший мамин пациент. Его дом не сгорел. И он меняет кое-что из одежды на харчи.

Ефим Абрамович обрадовался маминому приходу. Поделился всем, что имел. Мама принесла от него настоящее богатство: хлеб, муку, картошку! Дал кое-какие медикаменты из своей домашней аптечки. Люди очень часто приходят к нам за помощью. А как можно помочь без лекарств? А еще мама принесла от Давидовских гематоген. Мы полакомились им – настоящий шоколад!

Рафалок

Снова видели Мирку Маркман из юденрата.

– Как живешь? – интересуется задира, бывший студент Рафалок Новодворец.

Мы знаем, что этот красавец с цыганскими глазами нравится ей.

– Лучше не бывает! – смеется Мирка.

– А чем занимаешься?

– Работаю милиционером, – не то серьезно, не то с усмешкой отвечает Мирка. – Видел до войны женщину-милиционера? Нет? Ну так теперь посмотри.

– А где твой работает?

– Мой? Отгадай загадку! Руки грязные, но харчи есть…

– А у тебя руки чистые?

Мирка сначала не догадывается, на что намекает Рафалок. Смеясь, она протягивает юноше руки. Мол, чистые, посмотри. А потом понимает, в чем дело:

– Ты что это? А ну проваливай в колонну! И не попадайся…

Чудовище в женском обличье.

Скрипач Касталянский

Вот что рассказала мне Нела Литвак.

Их колонну водят на работу в гебитскомиссариат. Там идет какое-то строительство. Вместе с каменщиками работает Лазарь Касталянский. До войны он был скрипачом.

Про то, что Лазарь скрипач, узнал один из немцев. И вот чудо: принес музыканту скрипку. Приказывает играть. Скрипач отказывается, ссылается на то, что давно не держал в руках инструмент, что уже и пальцы не слушаются, и со слухом неладно после контузии…

Немец наставляет пистолет.

Лазарь начинает играть. Пальцы вначале действительно не слушаются. После – словно вырывается на волю душа. Душа Лазаря. И душа скрипки. Он играет Шумана. Слезы текут по его лицу.

…Через несколько дней немец снова принес Касталянскому скрипку. Лазарь уже не отказывается. Ловко настраивает инструмент и быстро играет. Звучит такая знакомая, такая чудесная мелодия: «Утро красит нежным цветом стены древнего Кремля…»

– Одна музыкальная фраза, – говорит Нела, – а кажется, что вокруг снова сияет солнце.

Потом – пассажи, гаммы и снова Шуман.

Немец так ничего и не понял.

«Скажешь: я Костя Дамянов…»

Видимо, Рута задумала это давно. Ее соседка Шэва Озер говорит, что накануне Рута старательно отглаживала детский матросский костюмчик. Шэва еще удивлялась: зачем?

Дом, в котором перед войной жила Рута, не сгорел, и она взяла с собой в гетто и документы, и кое-что из вещей. Эту матроску тоже. С вечера она несколько раз примеряла костюмчик на Костика, кое-где ушила, потому что рубашонка и штанишки на мальчугане болтались. Потом долго учила его:

– Скажешь: я Костя Дамянов. Мой отец болгарин…

Утром Рута надела на сына матроску, подошла с ним к колючей проволоке.

Шэва стояла неподалеку и все слышала и видела.

Когда охрана прошла мимо, Рута проделала в проволоке дырку, выпустила мальчика за ограждение.

– Стой тут, сынок, не отходи.

Подождала, когда полицай повернет обратно и подойдет к ним, даже сама позвала его:

– Сюда! Сюда!

Полицай удивился:

– Что за цирк? Почему он здесь?

– Послушай меня, послушай. У него отец болгарин. Его зовут Костя Дамянов. Вот метрика. – Рута просунула через проволоку документ.

Полицай покрутил метрику в руке, хмыкнул, спросил малыша:

– Так кто ты?

– Я Костя Дамянов… Папа – болгарин, – испуганно залепетал малыш.

– Ишь, вызубрил! Сколько твоему здыхлику лет?

– Шесть ему, шесть. Там все написано. – Рута умоляюще смотрела на полицая.

– А тебя как зовут?

– Рут Столярская. Рута.

Полицай передернул плечами.

– Во имечко!.. А где его отец, болгарин твой?

– В Игарке.

– Сослали? – полицай издевательски ухмыльнулся.

– Нет, нет. За неделю до войны в командировку поехал.

– Чего надо? Говори скорей. И так с тобой валандаюсь.

– Отведите мальчика в город. В детский дом. Вот, возьмите. – Рута сняла с пальца кольцо. – Золотое, обручальное.

Полицай цапнул его, зыркнул по сторонам.

– Что еще у тебя есть?

– Ничего…

Малыш сообразил, что происходит.

– Мама, я не пойду с ним!

– Иди, Костик, иди, сынок.

Полицай прикладом отпихнул ребенка от ограды.

– Пошли.

Рута вдруг испугалась:

– Ты не убьешь его? Не убьешь?

Она пролезла через дырку в ограждении, побежала следом.

Из-за поворота показались немцы и полицаи. Один из них вскинул автомат.

Рута пошатнулась, упала, потянулась вперед руками.

Кто он такой?

Что ему нужно? Можно было предположить, что ему кто-то из нас нравится, но относится он одинаково ко всем: к Асе, Юле, ко мне. Откуда знает наши имена? Сразу, как появился, так и сказал:

– Guten Tag, Mädchen[25].

И назвал всех нас.

…Мы смотрели на него с удивлением и ужасом. От серо-зеленой одежды сразу повеяло холодом и страхом. Почему-то его интересовало, кто наши родители, где они работали до войны, живы ли. Вскоре он ушел, оставив на лестнице, на которой мы отдыхали во время перерыва, буханку серого хлеба, разрезанного на три части, и три кирпичика зеленого мыла. Мы долго не отваживались дотронуться до этого богатства, а потом осмелели, взяли все. Что это за человек, для чего мы понадобились ему?

Когда пришел снова, вели себя посмелее. Разглядывали его светлые волосы, тонкий нос, раздвоенный подбородок. Он опять интересовался, где мы живем в гетто, кто наши соседи. Брали сомнения, не может ведь из простого любопытства терять с нами время. Возможно, отыскивает тех, кто ему нужен?

…Называем его, как всех немцев, фрицем. Или серо-зеленым. Это уже третий его приход. Не сразу узнаем, потому что на этот раз он не в серо-зеленом, а в черной форме.

Договорились ничего не говорить ему. Но он спрашивает о самом обычном: каким путем нас ведут в гетто? Всегда ли по Республиканской? Или другой дорогой?

Ася объясняет фрицу, что всегда по Республиканской.

– Не рассказывай, – возмущается Юля. – Мы же договорились…

– Почему? Рассказывай, Ася, не бойся.

Мы поражены. Значит, он говорит по-русски!

Кто же это: русский или немец? Путаемся в догадках.

Снова лежат на лестнице разрезанная на три части буханка серого душистого хлеба и три кусочка мыла.

Ноэми

Когда она проходит мимо, и мужчины, и женщины провожают ее взглядами.

– Удивительная красота. У нее лицо библейской Суламифи, – сказал как-то учитель Лев Авраамович Мирский. – Девушки расцвели наперекор войне.

Нашу Суламифь зовут Ноэми. И это певучее имя очень подходит ей. У нее смуглое яркое лицо, волнистые темно-рыжие волосы, высокая легкая фигура.

Мы познакомились с Ноэми, когда поселились тут, в Слободском переулке, после погрома 20 ноября. Она живет рядом, на Коллекторной.

Лев Авраамович был прав, когда сказал, что девушки расцвели. А Шэва Озер, соседка Ноэми, говорит, что они расцвели на беду, советует повязать голову косынкой, не поднимать глаз, сутулиться, прятаться от немцев, чтоб не приставали.

Но они все-таки углядели Ноэми…

…Теперь мы убираем барак, где живут немцы-железнодорожники. Он находится на Московской улице, у Западного моста. Мы – это Ася, Ноэми и я. Выходим на работу с той же колонной, которая работает на строительстве дома на Свердлова. Потом нас отдельно немец-железнодорожник ведет в барак.

Барак убирают еще две белорусские девушки: Таня и Люда. Удивительно, но немцы-железнодорожники не запрещают нам говорить с ними. Поначалу мы избегали девчат. Люда и Таня тоже боялись говорить с нами. А теперь освоились, стали одалживать друг у друга ведра, тряпки, даже едой делились.

Как-то в барак зашел их шеф герр Минц. Он долго, насупившись, смотрел на Ноэми. А вскоре заявился снова и забрал ее.

Минц определил Ноэми уборщицей к себе. Это очень опасно для нее. Несколько раз он уже задерживал девушку, отправлял в гетто не с нашей колонной.

* * *

Вокруг Ноэми происходит что-то непонятное. Она снова не пришла домой вместе с нами. Мама заволновалась, ходила к ней на Коллекторную. Ноэми дома не застала. В комнате, где она живет, сидел полицай…

* * *

То, что рассказала Ноэми, поразило. Это первая женская тайна, которую доверили мне. Выяснилось, что полицай, которого видела мама, – совсем не полицай. Это бывший одноклассник Ноэми Слава Ракицкий. Они давно любят друг друга. Он пытается спасти Ноэми, для этого и раздобыл полицейскую форму.

Слава беспокоится за Ноэми. И есть отчего! Обычно Слава поджидает ее на Республиканской, когда колонну ведут в гетто. Бывает, посмотрят друг на друга, и уже легче. А тут эта история с Минцем, о которой она не может ему рассказать. Вот почему, не встретив ее в колонне, он зашел к Ноэми домой.

Ноэми просила Славу не рисковать. Но он успокаивал, обещал, что скоро добудет для нее паспорт и они вместе уйдут из Минска. Понимаем: к партизанам или искать их…

* * *

Я свидетель того последнего страшного свидания Ноэми и Славы.

Наша колонна возвращается с работы.

Уже видны входные ворота, обжигающая сердце надпись на них: Eintritt verboten! Zutritt verboten![26]

Вдруг Ноэми хватает меня за руку, шепчет:

– Вон Слава в полицейской форме.

Он приближается к нам, расталкивает колонну, успевает что-то отдать Ноэми. В тот же момент к ней бросается полицай, вырывает из рук сверток, разворачивает.

– Паспорт, – кричит он, – паспорт!

Слава сделал все, что мог, чтоб вызволить Ноэми. Но, видно, за ним уже следили…

Теперь их ведут обоих: Ноэми и Славу. В тюрьму или сразу на расстрел?

В сердце моем отчаяние.

Можешь без латок

Отто очень хорошо относится к Ане Ботвинник. Аня – учительница. Рыжеватая, с удивительным бело-розовым цветом лица, серыми глазами, спокойная, сдержанная. В свое время, доброе довоенное, Аня преподавала и математику, и немецкий язык. Аня у Отто и у нас за переводчицу.

Аня познакомилась с Отто раньше нас. Тогда он впервые получил колонну рабочих и поинтересовался, кто понимает по-немецки. Аня не хотела признаваться. Но женщины указали на нее. Отто поговорил с нею и удивился:

– Наверное, у тебя были богатые родители и учили языкам?

– Нет, мои родители были простые рабочие люди. Нас всех учило государство, причем бесплатно. А потом я сама стала учительницей.

Отто с уважением относится к Ане. Приносит кофе. Как-то увидел, что она торопливо пришивает свою желтую латку (недавно ходила в город), подошел и сказал:

– На работе можешь ходить без латок. Пришьешь после, когда в гетто пойдешь.

Отто – необычный человек! В этом мы убедились.

От Ани узнали, что его фамилия Шмидт, что он инженер-строитель, ненавидит Адамского и Леймана – шефов фирмы «Готце – Лейман», на которую нас заставляют гнуть спины.

Бедная Ханка

Бедная Ханка… Искалеченная душа… Ей же всего шестнадцать… Этот нелюдь долго выслеживал ее. Неудивительно, что она ему нравится! Одни косы чего стоят! Длинные, черные. А сама – что птаха трепетная. Доверчивые голубые глаза, ямочка на подбородке.

Варвар! Вынудил, взял ее силком.

Воспользовался своей властью – блюстителя порядка. Геттовский полицай! Такой же полицай, как те бобики, что там, за проволокой.

Обманул Ханку. Сказал, что сможет предупредить ее про облаву на Зеленой улице, где она живет, спрячет в юденрате. Только за это она должна прийти к нему… Мол, просто так прийти, поговорить…

И Ханка поверила. Пришла в назначенный час.

Ингрид

– Беги, молодежь хватают! – кричит мама и толкает меня в противоположную сторону.

Я бегу и вижу, что и оттуда надвигается цепь зеленых шинелей.

Слева – дворы и дома Обувного переулка. Справа – колючая проволока зондергетто.

Уже слышатся немецкие команды, крики людей.

Все! Западня! Выхода нет!

– Mädchen! Mädchen![27] – вдруг доносится голос со стороны зондергетто.

Я поворачиваюсь и вижу возле проволоки девочку.

– Hier, schneller[28], – шепчет она и делает в ограждении проход.

Я пролезаю на территорию зондергетто. Останавливаюсь там, будто опасность уже миновала, выглядываю, ищу глазами маму. Ее не видно.

– Schneller, schneller komm ins Haus[29], – тянет меня за руку девочка.

И мы забегаем в дом.

Я чуть отдышалась. Кидаюсь к окну, беспокоюсь: «А вдруг это снова погром?»

– Mutti, Vater, dieses Mädchen ist aus einem Getto[30].

Незнакомые люди смотрят на меня. Потом что-то спрашивают.

Я не понимаю. Часто, прерывисто дышу.

Женщина подает мне стул, приносит стакан воды.

Я в изнеможении падаю на стул, осматриваюсь. Тотчас появляется мысль, что бывших хозяев дома, должно быть, уничтожили, а этих, новых, поселили тут недавно. Шкаф, комод, кожаный диван с высокой спинкой. Такая мебель была почти в каждом довоенном доме. Но что это так притягивает взгляд? Чемоданы! Не наши, заграничные. Их четыре, стоят один на другом. И на столе какая-то удивительная вещь. То ли ларец, то ли шкатулка с мозаичным рисунком. Не могу оторвать взгляда от шкатулки. Видно, девочка замечает это. Она открывает ее. Звуки Турецкого марша ошеломляют меня.

– Моцарт… Моцарт… – шепчу я.

Хозяева сдержанно улыбаются.

Ну да! Это ж родители девочки, которая спасла меня! Высокий худой отец и маленькая тоненькая мать.

Моцарт… Добрые глаза людей… Другой мир, думаю я, совсем другой мир… Но спохватываюсь: это остатки того довоенного мира.

Смолкает волшебная музыка.

– Danke, danke[31], – говорю я и направляюсь к дверям.

– Nein, nein! Ich sehe nach[32], – останавливает меня женщина.

Но девочка опережает ее.

Ингрид!

Вот как зовут мою спасительницу. Какое красивое имя!

Ингрид быстро возвращается. Бледное, испуганное лицо. Она что-то рассказывает родителям. Я вслушиваюсь и понимаю: возле ограждения лежат убитые мальчики.

– Mit Flicken?[33] – спрашиваю я. (Если с латками, значит, из нашего гетто.)

Ингрид утвердительно кивает головой.

Понимаю, мое присутствие для хозяев небезопасно. Снова направляюсь к дверям. Отец девочки останавливает меня. Замечаю, какое у него желтое, измученное лицо. Вдруг он затрясся от кашля. На приложенном к губам носовом платке – кровь. Он быстро отворачивается, прячет платок в карман.

…Сколько же времени я здесь? Хозяин выходит из дома. Мне кажется, что его нет целую вечность. Наконец он возвращается и говорит, что можно идти.

– Danke, danke, – шепчу я и бегу к ограде.

Ингрид через дырку выпускает меня.

Я бегу к себе на Слободской. Мысли путаются: как там мама с Инной? Не схватили ли моих подружек Броню и Леночку Гольдман? Кто они, мои спасители из зондергетто? Откуда их привезли? Какой больной у Ингрид отец… Наверно, чахотка. Неужели умрет? Умрет?

В гетто, кажется, из моих знакомых никто не умирал своей смертью… Только насильственной…

Ночной погром

31 марта 1942 года.

Просыпаемся от стрельбы. Она совсем рядом. До этого ночью погромов не было. Что ж это такое?

– Партизаны! – бросается к дверям Хаим Пульман. – Я иду с ними!

Не успеваем опомниться. Хаим хватает лом, выскакивает из дому. И тут же выстрел. Мы понимаем: Хаим убит, это снова погром или облава.

Гуртом забиваемся в маленькую комнатушку. Дверь баррикадируем шкафом. Поглядываем в окно. Сидим, затаив дыхание.

…Голоса немцев и полицаев где-то рядом. Отодвигаемся от окна, но так, чтобы просматривался двор. При свете месяца и фонариков видим, что из дома напротив (он числится по Коллекторной улице) выгоняют людей. Женщины выносят на руках детей. Кого-то тащат по земле. Людей подгоняют прикладами, ставят у стены. Отчетливо слышны команды:

– Zum Wand! Von Wand![34]

Люди поворачиваются то лицом, то спиной к стене.

– Schneller! Schneller![35]

Люди кружатся быстро, быстро, как заводные. Не выдерживают, падают…

– Stehen![36]

Все останавливаются.

Как спрятаться от криков, плача, которые доносятся с улицы?

Раздаются выстрелы. От ужаса прижимаюсь к маме, Инне. Что-то плывет перед глазами, ноги становятся ватными…

Издалека доносится грохот. Нет, это не издалека. Барабанят в наши двери. Ясно слышен разговор:

– Мы тут, кажется, не были?

– Точно, не были!.. Но куда они подевались? Может, Софронов повыгонял их? Залазь в погреб.

Мы затаились, не дышим. Боимся за Павлика. Его, трехлетнего малыша, мать прижала лицом к груди, чтоб не плакал, не кричал.

Видать, полицай слазил в погреб, потому что слышим:

– Пусто! Нет никого.

Они уже возле шкафа, который скрывает нас. Открывают шкаф, копошатся в одежде.

– Бери своей Раисе…

– Гы-ы-ы, оно большое… Лучше это возьму. А ты чего не берешь?

– Мои жидовского не носят.

Отходят. И вдруг выстрел. В шкаф. Бывают вещи, которым нет объяснения: никто из нас не ойкнул, не закричал. Даже Павлик.

Полицаи ушли. Но мы не выходим из укрытия. Светает.

На улице у стены убитые. Видим нескольких евреев из зондергетто. Их сразу отличаешь от наших по одежде. У одного на груди желтая звезда – могендовид, иудейский знак. Немцы стали заставлять евреев из зондергетто носить эти желтые звезды, как нас – желтые круги.

Здесь же немцы и полицаи. Слышен разговор. Может, это пришла похоронная команда? Немцы ж подготовили своим землякам-евреям роль могильщиков. Заставляют хоронить убитых из нашего гетто. Наверное, сейчас понесут их на кладбище… Но что это? Расстрелянных складывают штабелями.

Тот, что с желтой звездой, отходит в сторону. Он совсем недалеко от нашего окна. Машет руками, плачет, его тошнит. Полицай прикладом толкает его к штабелю мертвецов, заставляет переносить убитых.

* * *

По гетто пронеслась волна ночных погромов. Один из них был по соседству, в нашем Слободском переулке.

Ночи стали такими же страшными, как и дни.

Кровавые ручьи

Мару Энтину привезли в инфекционную больницу в тяжелом состоянии. Температура за сорок, бред. Диагноз: брюшной тиф. Все же ее выходили.

Она была совсем слабой, не могла двигаться. Рядом лежало маленькое дитя. Больные грустно шутили:

– Кто быстрее начнет ходить, Мара? Ты или это малое?

Страшная весть про ночной погром сразу долетела до больницы. Там, в Слободском переулке, жила Бетти Яковлевна Столина, которая была для Мары второй матерью. Маре еще не позволяли вставать с постели, но девушка взяла палки и, опираясь на них как на костыли, дошла до Слободского. Она увидела кровавые ручьи на снегу, гору убитых. Дом, где жила Столина, пока не зацепили. Мара бросилась искать Бетти Яковлевну, но в квартире никого не нашла. Девушка поняла, что люди прячутся в подвале. Стала кричать:

– Выходите! Выходите!

Люди стали вылазить из укрытия. Мара увидела измученную, окаменевшую Бетти Яковлевну…

Когда вернулся домой

В этот день в доме Темкиных была радость. Сеня принес домой кусок сала и яйца. Вообще в последнее время юноша частенько незаметно убегает в город. Мужества и ловкости ему не занимать. Ну просто на глазах вырос, и такой отчаянный! Глаза блестящие. И такая решимость в лице.

Днем была радость. А ночью…

Дом Сени стоит возле самого ограждения. Спят в гетто чутко, прислушиваются к каждому звуку. Сеня первым увидел немцев, которые окружали дом.

– Прячьтесь! Бегите! – закричал он, разбил окно и выскочил на Шорную, за ограждение.

Когда вернулся домой, застал только мать. Она спряталась под кроватью, и ее не нашли. Уцелела.

Все в доме были перестреляны. Сестру Сени Ривочку нашли на Обувной. Она пыталась бежать. Ее закололи штыком.

Сыпняк

В гетто была эпидемия сыпняка. Мама ходила в инфекционную больницу, участвовала в ликвидации сыпного тифа.

Вообще-то она невропатолог, а в гетто и за терапевта, и за педиатра, и за травматолога… и за чернорабочую.

Только теперь мама рассказала мне про эпидемию. Очень боялась, чтоб немцы не дознались об этом. Они бы уничтожили гетто. Врачи, весь медицинский персонал молчали. Делали вид, что в инфекционной больнице лечат от других болезней.

Пока что…

Я уже не в первый раз прохаживаюсь возле ограждения зондергетто. Очень хочу увидеть свою спасительницу Ингрид. Может, она или кто-то из ее родителей подойдет? Часто вспоминаю их. Музыкальная шкатулка… Моцарт… Их смелость… Им я обязана жизнью…

Если я увижу Ингрид, передам ей вот этот учебник немецкого языка для учащихся седьмого класса. Я нашла его в квартире в Слободском переулке. Видимо, кто-то из детей перед войной учился по нему.

Долго хожу возле зондергетто, а Ингрид не вижу. Их еще не хватали, не расстреливали. Из них формируют похоронные команды, приказывают после погромов собирать и хоронить убитых. Вот на какие работы гоняют! Но пока что не расстреливают… Пока что…

Убийство под музыку

Еще одна садистская выдумка… На площади у юденрата звучит музыка. Немцы собирают людей на аппели – это немецкое слово означает «перекличка», его знают в гетто все. На них выступают с речами, зачитывают приказы. А бывает и такое: выводят людей и тут же расстреливают просто так, под музыку.

Утром мы с Асей к юденрату, где собираются люди на работу и где проводятся аппели, теперь не ходим. Присоединяемся к колонне по дороге, на Республиканской. Это очень опасно, рискуем жизнью. Но на аппелях с музыкой еще опаснее, еще страшнее.

Выродки

Люди с ненавистью говорят о выродках из юденрата и геттовской полиции: Розенблате, Эпштейне, Вайнштейне, Сегаловиче, Тульском, Ришельевском. Розенблат и Эпштейн из Польши. Это какие-то ошалевшие прихвостни.

Подлюг ненавидят и многие из тех, кто вынужден работать в юденрате. Не раз мы слыхали, как они отменяли распоряжения немецких холуев во время отправки колонн на работу. Видно, с какой ненавистью и брезгливостью относятся эти люди к изменникам.

Цорес

Я снова возле проволоки зондергетто. Снова ищу Ингрид. А рядом происходит что-то из ряда вон выходящее. Глазам своим не верю. Спекулянтка проникла в гетто и меняет харчи на вещи.

– А что у тебя есть продать, девочка? – спрашивает спекулянтка. (Слово по-русски, слово по-немецки.)

– Цорес, – слышу я знакомый голос.

Цорес – по-еврейски «горе». Присматриваюсь и вижу Ингрид. Светло-каштановые волосы, теплый приветливый взгляд.

– Ингрид! Ингрид! – кричу я и протягиваю девочке учебник.

Долго у колючей проволоки задерживаться нельзя. Я называю Ингрид свое имя и договариваюсь встретиться здесь завтра, когда вернусь с работы.

* * *

У Ингрид умер отец.

Да, Ингрид сказала правду: она может продать только горе.

Ее отец был учителем. Перед тем, как евреям из Франкфурта-на-Майне приказали уезжать из города, он пошел попрощаться со своей школой, в которой преподавал. Только со школой, не с людьми. К нему подошли ученики, немецкие мальчишки. В этот момент его начали избивать штурмовики.

Я вспоминаю последнюю встречу Элиной мамы, Беллы Моисеевны, с ее учениками.

По тротуару – нельзя!

Матейку Шустера убили за то, что он шел по тротуару. Взяли и убили… Это называется «расстрел за невыполнение приказа». В гетто все запрещено: покупать еду, громко разговаривать, ходить по тротуару…

Об этом немцы все чаще горланят на своих aппелях…

А Матейка Шустер был математик, шахматист, светлая голова.

Красная звездочка

Еще одна встреча с Ингрид. Стоим возле ограждения рядом с другими людьми, а она почему-то тянет меня в сторону. Потом просовывает через проволоку руку. На ладони – пятиконечная красная звезда! Откуда она у нее? Ингрид рассказывает: от отца. А откуда она у него, не знает. Может, он был коммунистом? На этот вопрос девочка пожимает плечами. Тельмановцем? Да, да, Тельмана любил.

Чувствую на своей ладони тепло родной пятиконечной звездочки, которым так доверчиво делится со мной девочка из Франкфурта-на-Майне.

Такого мы не видели

Такого мы еще не видели…

Отто посылает Аню Ботвинник в канцелярию отнести какую-то бумагу. Велит снять латки, показывает, куда идти:

– Das liegt an einer Ecke. Da hast du Ausweis[37].

Аня идет по Советской, идет смело, уверенно. Вдруг рядом кто-то кричит:

– Куда разогналась? Я тебя не раз видел в колонне…

Полицай! Аня объясняет, что получила приказ отнести бумагу.

– Брешешь! Этого не может быть! Я отведу тебя в тюрьму!

Аня отвечает:

– Спроси у немца – он меня послал.

– Ладно, у меня есть полчаса. Пошли!..

Полицай приводит Аню на Свердлова. Люди бегут к Отто.

– Was ist los, Anchen?[38] – спрашивает Отто.

Аня рассказывает.

Мы не верим своим глазам: Отто дал полицаю оплеуху! Тот просит прощения. Но Отто кивает на Аню.

– Bitte sie um Verzeihung…[39]

Такого мы еще не видели!

Вальтер

Четвертый приход серо-зелено-черного. Как это понять? Мы разглядываем удивительную фотографию. Такие снимки когда-то, до войны, делали в фотографии около кинотеатра «Красная звезда». На фото здание этого кинотеатра. Наш любимый кинотеатр! А внизу – фотокарточки юношей и девушек.

– Узнаете? – спрашивает немец, показывая на кого-то.

Мы внимательно рассматриваем и удивляемся: это ж его лицо, серо-зелено-черного!

– А как вас зовут?

– Вальтер.

– Немецкое имя…

– Да, немецкое…

– А на самом деле?

– Вальтер…

Не могу успокоиться. Рассказываю маме и Инночке об этом.

Что все это значит?

Рябинка

Последнее время Нела Литвак работает с нами. В тот день что-то у нее все не ладилось: то тачка из рук выскользнет, то сама споткнется.

– Почему-то страшно мне сегодня, – говорила она.

Мы с Асей ее успокаивали:

– Не надо так. Алечка же с бабушкой.

Старались подменить Нелу, чтобы она могла присесть и несколько минут отдохнуть.

Но сердце Нелы неслучайно разрывалось от предчувствия: вернувшись с работы, ни дочки, ни матери она не застала.

…Дом их попал в облаву. Всех схватили и куда-то увезли. Нела пристально вглядывалась в пол: красные пятна на нем были от крови и от раздавленных ягод рябины. Нела поняла: Алечка с бабушкой делали бусы.

Окаменевшая, она прижалась к дереву во дворе – эта рябинка была последней радостью ее дочки.

Ордынский

Мама опять ходила в город к друзьям. Мы едва дождались ее. Пришла со страшным известием.

Профессор Ордынский, с которым она раньше работала, обратился к немцам с просьбой разрешить его жене, еврейке, жить за чертой гетто.

Немцы разрешили. Но при условии, что немецкие врачи сделают ей стерилизацию.

Ордынский отравился…

Итальянец

Женщина тащит кадку. Кадка большая, тяжелая. Женщина еле переставляет ноги. Ее нагоняет военный. Он все ближе и ближе. От страха она замедляет шаг. Солдат догоняет ее, забирает кадку. Женщина бросается наутек.

Военный в незнакомой форме кричит ей вслед:

– Ich bin nicht Deutsch… Ich bin Italiano… Italia – verstehen?[40]

Женщина останавливается. Итальянец помогает ей донести кадку.

Почему итальянец в Минске? До сих пор их тут не было. Были мадьяры, говорят, и румыны. А теперь появились итальянцы. Но ведут они себя пристойно.

Беди-Грета

Никогда до этого не видела женщин-немок в гетто. Одна из них выбирает для себя из колонн дармовую силу.

– Du[41], – ткнула меня в грудь.

Нас с Асей разлучают. Я не буду работать в колонне, которой руководит Отто? За все, что он сделал для нас, мы так благодарны ему.

А эта толстая рыжая хозяйка, какая она? Кажется, перемена в моей жизни ничего доброго не сулит…

Фрау Беди-Грета – так зовут немку. Возможно, имя ее пишется иначе, но звучит оно именно так.

Почему она поселилась здесь, в этом каменном доме на Мебельной улице? Мы ничего о ней не знаем.

Моем пол, стены, окна. Переставляем мебель, огромные фикусы, чистим, стелем ковры.

Кто она, эта фрау? Ее покорно слушаются даже немцы. Может, жена какого-нибудь начальника? А может, сама начальница?

Как туча, вырастает она над нашими спинами и кричит, кричит.

И голос у нее хоть и женский, но такой же пронзительный, как у Леймана. Хорошо, что я проработала у нее всего несколько дней.

Слава богу, я снова в колонне, которую водит на работу Отто.

Герр Адамский

Как же плакала Броня Гольдман! Как плакала!

Она работает теперь на разгрузке угля на железной дороге. И спрятала его немного в подол, чтобы дома протопить печку.

Именно в этот день Адамский сделал обыск. Во время обыска он нашел уголь. Броню за это люто избил. Зверь зверем.

Откуда у немца такая фамилия – Адамский? Возможно, среди предков были поляки? Но ведь немцы ненавидят поляков!

Почему-то он выбрал себе в уборщицы девушку из гетто. Многие говорят, что она красивая. Мне не нравится. Да, высокая, тонкая. Но походка какая-то аистиная. Ходит, вытянув шею. Свежее лицо с ямочками на щеках, однако есть в этом лице что-то лисье.

Говорят, этот зверь Адамский хорошо к ней относится. Всякое бывает…

Лебеда с могил

Мама с Инной ходили на кладбище. Нарвали там лебеды. Мама накрошила ее, положила на сковородку, подогрела. Вкусно!

Фима где-то достал сахарин. Пили кипяток с сахарином. Какое наслаждение!

Погром 28 июля

Тороплюсь, на ходу ем оладьи. Думаю о нашем ежедневном меню: мелко порубленная и разогретая на сковородке лебеда или крапива, оладьи из высевок или картофельных очисток.

Тороплюсь. Сегодня договорились с Асей пристать к колонне на Республиканской. Успеваю сделать несколько шагов по Обувному переулку, чувствую какое-то беспокойство. Беспокойство переходит в тревогу, тревога в страх.

Навстречу бегут люди в крови, одежда изодрана в клочья.

Женщина с окровавленной рукой останавливается, тяжело дышит.

– Что там? – бросаюсь к ней. – Облава? Погром?

– Не знаю… Хватают… Запихивают в машины… Еле вырвалась…

Значит, погром! Первая мысль о маме с Инной. Донеслась ли эта весть до них? Успели ли спрятаться?

А я? Что мне делать? Забегаю в какой-то двор. Забора нет. Видно, разобрали на дрова. Прячусь за ворота. Мимо, с Республиканской, бегут люди.

Через щель в воротах вижу немцев и полицаев, которые перерезают путь этим людям.

Я будто слилась с воротами. Если снизу увидят ноги – пропала. Может быть, из-за травы не видно?

Выхода нет. Дом совсем рядом, но там тихо-тихо. По-видимому, его обитатели уже попрятались.

Слышу лай собак, которых спустили на людей.

Неподалеку немец в эсэсовской форме. Что-то спрашивает у полицая. Полицай показывает ему дорогу. Немец поворачивается. Не верю своим глазам: Вальтер!

Что он здесь делает? В эсэсовской форме! С овчаркой! Неужели участвует в погроме? Но почему один, никого не хватает? Почему побежал в ту сторону, где мы живем?

А что если… позвать: «Вальтер! Спаси нас! Спаси!»

Но не кричится. Крик застревает в горле. Он ведь немец…

…Машины гудят, гудят. Отъезжают или еще прибывают?

Вижу, немцы и полицаи побежали дальше по Обувной, направо.

Дворами, ползком, прячась, бегу домой. Спотыкаюсь об убитых, падаю, поднимаюсь, снова бегу. Не помню, как добежала до дому. Помню теплые мамины руки. Мама уже отвела Инну в укрытие, ждала, а вдруг я прибегу.

Укрытие. Не видно лиц, не слышно голосов. Темнота, холод, страх сковывают нас. Жмемся к маме. Она, кажется, греет нас своим дыханием.

…Трое суток тянулся погром. Трое суток тьмы и ужаса.

Маля

Зачем оно родилось, это дитя? Чтобы принять такую страшную смерть?

Какая ужасная судьба у Мали Кригер и ее малютки Лилечки! Во время погрома 28 июля Маля не спускалась в укрытие. Она сидела на кровати со своей Лилечкой. Девочка родилась в гетто. Говорили, что Лилечка – добрая вестница. Рождение девочки – рождение мира.

Уже вскочила в укрытие Малина сестра Двося. Уже втянули Малиного восьмилетнего сына Кима, который не хотел разлучаться с матерью. Скоро закроют вход туда.

А Маля все сидит на кровати, прижимая к себе малышку. Она не шла в укрытие – боялась, что своим плачем ребенок выдаст остальных.

Раздался голос старика Сендера:

– Разве так можно? Бери скорей дитя, спрячем.

Неожиданно началась стрельба.

Двося, которая должна была закрыть вход, выскочила и потянула сестру за собой в убежище. Маля не успела схватить ребенка.

…Когда стрельба утихла, Маля кинулась наверх, туда, к кровати. Маленькую девочку задушили подушкой.

Маля взяла ребенка на руки и вышла на улицу. Она шла по гетто, крепко прижимая к себе задушенную.

Люди смотрели на застывшие глаза – матери и дочки…

Отто спасает Аню

28 июля наша рабочая колонна до начала погрома успела выйти за проволоку гетто.

Аню Ботвинник в этот день направили на Мебельную, к Беди-Грете. Около полудня там появились дети, которые спаслись от погрома. От них узнали, что творится в гетто.

Аня потом рассказала мне:

– Всех рабочих построили в колонны. Значит, поведут в гетто! Оглядываюсь, прикидываю, куда бы убежать… Совсем близко кладбище. Можно спрятаться за каким-нибудь памятником… Но там тоже стрельба и крики… Мы уже рядом с гетто, на Шорной. Колонны останавливаются. К нам приближаются эсэсовцы. Слышны слова: Facharbeiter, Schwarzarbeiter[42]. Значит, у фахарбайтеров есть надежда на освобождение. А у шварцарбайтеров ее нет. Наша колонна вся из чернорабочих. И на Шорной, и на Республиканской наготове машины. К машинам гонят людей. Вся дрожу, плачу.

И тут слышу голос Отто. Он объясняет эсэсовцу, что я не чернорабочая, что я работаю у него. Меня выталкивают из колонны, ведут туда, где стоят специалисты. Здесь совсем мало народа.

А людей из колонны чернорабочих уже запихивают в машины. Тех, кто сопротивляется, расстреливают.

Стоим, ждем, каменея от страха. Отто разговаривает с немцами-охранниками. Из разговора я поняла, что нас расстреливать не будут.

…На Шорной – убитые. Это те, кто пытался бежать.

Нам приказывают отнести мертвых на кладбище. Я не могу. Меня мутит.

Шорная тонет в крови…

Из дневника Ляли Брук

«…Я вместе с девчатами устроилась на работу. Дали в руки лопату и погнали ремонтировать железнодорожную насыпь. Работали с нами и военнопленные. Труд каторжный, особенно для меня после тифа.

28 июля во время работы услышали стрельбу – в гетто погром. Возвращаться назад невозможно. Еле-еле упросили конвоира, чтобы подождал, не вел в гетто. Он завел нас в разрушенное здание, а сам ушел домой. Ночевали на чердаке, притаились, боялись, чтоб не заметили полицейские…

…Три дня не были дома, и я уже думала, что потеряла маму. На четвертый день, когда вернулась в гетто, увидела, что там, где мы жили, уничтожено все, кроме инфекционной больницы. На этот раз повезло, мама была жива…

Кошмар, который тут, не описать».

Юли нет…

Ася жива! Жуткие дни погрома она провела в укрытии на Обувной. А вот Юли Горфинкель, нашей Юлечки, больше нет. Ее убили.

Вспоминаю: совсем недавно, когда колонна возвращалась в гетто, кто-то окликнул Юлю с тротуара. Она обернулась и увидела женщину.

– Тетечка Маня! – вскрикнула Юля.

Женщина, смахивая слезу, закивала, но подойти к колонне ближе поначалу не отважилась.

– Как там бабушка? – спросила Юля.

Женщина помрачнела, махнула рукой, сошла с тротуара, догнала нас.

– Их всех побили, – услышали мы. – Согнали в колхоз Леккерта и расстреляли. Нет, деточка, твоей бабушки.

Юля побелела.

Потом она рассказала. Эта тетя Маня – из Чаусов. Соседка и приятельница Юлиной бабушки. Юля часто приезжала в Чаусы на лето. А колхоз имени Леккерта был неподалеку. В нем работало много евреев. Потому, видно, он и стал местом расправы.

…А теперь нет и самой Юли.

Может быть

Я рассказала Асе, что видела Вальтера в гетто.

Она уверена, что он наш разведчик или партизан, хотел кого-то найти и освободить. Возможно, для этого и расспрашивал про наших родных, соседей, знакомых.

Кто знает, может быть, Ася и права?

Из дневника Ляли Брук

«…Нас перевели работать на кирпичный завод – грузили кирпич. Со мной рядом Саля Бабадзян. Саля после погрома 28 июля осталась одна, почти без одежды. У меня были на смену платья, мы делились.

С нами на кирпичном заводе работали хлопцы-белорусы. Они вывозили кирпич из печей, а мы грузили его на машины.

В свободную минуту собирались вместе и разговаривали. Познакомилась с парнем, которого звали Миша. Работали очень тяжело, а получали утром двести граммов хлеба и в обед котелок постного супа. Ребят кормили лучше. И Миша часто отдавал мне свой паек. Мы с ним начали строить планы, как вырваться из гетто. Миша и его друзья обещали нам помочь. Но ничего не получилось…»

Одноклассники

Вот какова судьба друзей Мары Энтиной, которых она знала по школе. Ребята из одного класса.

…Сема Маршак.

Эсэсовцы остановили его на улице. Почему без латок?

А Сема заупрямился, не хотел их носить. Сколько ни просили, не пришпиливал, не пришивал. Так он отстаивал свое человеческое достоинство.

Эсэсовцы приказали ему копать яму.

– Для чего? – запротестовал Сема.

Его заставили под пистолетом…

Сему закопали живым…

…Додик Герцик. Мара говорит, что имя этого парня люди должны произносить с гордостью и благодарностью. Замечательный, мужественный юноша!

– Он очень доверял мне, – рассказывает Мара. – Мы ведь знакомы еще со школы! От него я слышала вести с фронта, сводки Совинформбюро. В последнее время Додик после работы часто не возвращался в гетто. Оставался ночевать в городе. Вместе с друзьями слушал по радиоприемнику Москву.

А потом Додика не стало – его схватили, пытали, повесили…

Избавление

Василь Иванович Васильев вывел из гетто свою семью – жену Фриду Абрамовну и дочку Флорочку.

Где он был до той поры, как появился в гетто, от кого узнал, что его семья здесь, не знаем.

О том, как он спас свою семью, мне рассказал Фима Осиновский, бывший ученик Фриды Абрамовны. Он очень помог ей.

Василь Иванович пришел в гетто – нацепил желтые латки и пристал к колонне, которая возвращалась с работы. Затем в сумерках, до комендантского часа, с помощью Фимы и своего друга, который стоял на другой стороне Шорной, через дырку в колючей проволоке передал маленькую Флору.

Сам Василь Иванович остался ночевать в гетто. Утром вместе с Фридой Абрамовной в рабочей колонне вышел в город.

Для Фриды Абрамовны у него были приготовлены документы.

Из дневника Ляли Брук

«…Галя Тумилович говорила маме, что, если бы у нас были документы, она смогла бы нам помочь. (Мама уже несколько раз ходила к ней.) Я начала искать какие-нибудь документы.

Мне принесли (и за это спасибо) непригодную, подделанную метрику. Потом маме передали поддельный паспорт.

И вот… Галя Тумилович со своей младшей, моего возраста, сестрой Тасей подошла к ограждению. Я подкопала под ним яму. Они помогли мне перейти на другую сторону. Иду по городу, и мне кажется, что каждый встречный знает обо мне все… Мы пошли к Гале, и я жила у нее несколько дней. Вскоре пришла мама…»

Из записей Берты Моисеевны Брук

«…Помню слова Ляленьки: „Мамочка, как рвется сердце туда, как невыносимо здесь. Пойдем отсюда…“

В определенные дни Ляленька подходила к ограждению, где с противоположной стороны ее ждала Тася… Когда никто не видел, Тася передавала нам кое-что из еды, и я постепенно стала поправляться, искать хоть какие-нибудь документы…

Их принесли. Только срок пользования ими кончался. Боязно было, но мы отважились.

…Назначили время. Сначала убежала Ляленька: подкопала яму под проволокой и вышла. Я стояла, глядела ей вслед и внимательно следила за патрульными. От страха чуть не разорвалось сердце. Не помню, сколько я так простояла. Мне все казалось, что Лялю задержали и пытают.

Для меня наступили черные дни. По договоренности я должна была выйти из гетто после того, как получу записку от Ляли. Но вестей от нее не было. И я решилась идти сама.

…Мне как врачу удалось получить пропуск в город. Я должна была пойти за медикаментами для больницы. По этому пропуску я и еще две женщины вышли из гетто.

…Сестра Аня проводила меня до ограждения. В последний момент я попросила, чтобы она ждала от меня вестей…

Мы договаривались с Лялей, что встретимся у Тумиловичей. Я пошла туда…»

Почему не встречаю Нину?

Почему я больше не встречаю Нину Липницкую? Если у нее все в порядке, она обязательно появилась бы, подошла к колонне или хоть поглядела издалека.

Значит, что-то случилось. А вдруг ее схватили в облаве? Или угнали в Германию? Белорусских девушек Нининого возраста забирают в Германию! Нина в рабынях? Нет, не хочу даже думать о таком.

Но все же что-то не так.

Фотокарточка

Для метрики фотокарточка не нужна. А для паспорта ее обязательно нужно иметь. Что, если Нина Липницкая или еще кто-нибудь из друзей помогут достать паспорт? Надо сфотографироваться.

Фотография на улице Мясникова, поблизости от Шорной, где мы теперь живем. Здесь же и дырка в колючей проволоке, которую раньше сделал Фима Осиновский. Забавный, чуточку косолапый, близорукий парень. Мы всегда волнуемся за его очки. Хоть бы эти нелюди не разбили их. Без очков он совсем беспомощный.

…Я решаюсь. Фима стоит на страже. Быстренько выхожу с территории гетто, перебегаю на другую сторону Шорной. Все дрожит внутри, но ноги несут, несут вперед. Я уже на Обувной. Навстречу – два полицая…

Принимаю независимый вид – доплетаю свою длинную косу. Повезло!

Вот и Мясникова. Около фотографии очередь. Этого я не предусмотрела. Снова принимаю независимый вид. Встречаюсь взглядом с людьми. Уговариваю себя, что светлые глаза выручат.

Подходит моя очередь. Поправляю воротничок, обе косы перекидываю вперед. Фотограф, молодой мужчина со сжатыми губами, буравит меня взглядом. Фотографирует.

– Зайди в среду…

…Какое счастье идти без проклятых желтых латок, да еще по тротуару!

* * *

Еле дождалась этой среды. Идем колонной с работы. На Мясникова срываю латки, незаметно отстаю, несусь к фотографии. Только б не было закрыто. Но, вижу, у дверей стоят люди. Значит, работает.

Забираю фотокарточки. Ощущаю страх и беспокойство. Поворачиваю фотографию и на обратной стороне читаю: «Жидовка». Столбенею… Все пропало. Значит, заметили, выследили…

Крадусь к выходу, выбегаю на улицу. Озираюсь. Никого… Сворачиваю на Обувную, заскакиваю во двор, что напротив фабрики. Белокурая девочка сидит у окна, с интересом разглядывает меня. Ненужный свидетель.

Прячусь в уборной. Через щели вижу полицая. Он заходит во двор, дергает дверь дома. Спрашивает:

– Сюда девка не забегала?

Испуганный женский голос отвечает:

– Нет, никого не видели.

Он ругается по-немецки и выходит на улицу. Жду, жду, жду… Наконец, прижимаясь к стене, выхожу со двора.

Как трудно бежать по пригорку на Обувной!

Выстрел! Пуля просвистела рядом. Крик:

– Стой!

Шорная! Каменный дом. Около него на земле – порванная проволока (несколько дней назад в нее врезалась машина). Это совсем рядом с нашим домом. Сзади свист, крики. Дворами бегу дальше. До боли сжимаю в руках сумку с фотокарточками. До своих остается несколько шагов.

Голод

Страшная вещь – голод. Все время хочется есть, кружится голова, качаешься от слабости.

Думаем о хлебе – наяву и во сне. Жуем обрывки бумаги, соскребаем мел с печки… Иной раз кажется, что теряешь сознание. Боюсь, чтобы этого не заметила мама… Но она все видит. Отдает свой хлеб. Делится своей пайкой Инночка. Неужели у меня такие голодные глаза?

Вита

От голода спасает моя подруга Вита Рабинович. То картошки подкинет, то муки. От своей семьи отрывает…

Мы знакомы с ней недавно. Внешне Вита очень привлекательная. Слегка заикается, но мне кажется, что это ей даже идет. Самостоятельная, щедрая, не по возрасту мужественная. У нее убили отца и старшую сестру Цилю. Но как она держится! Только боль в глазах. Наверное, она навсегда поселилась в них, эта боль.

Вита – по-латински «жизнь»… Что же уготовила судьба девочке с таким именем?

Для будущего

Нина Шнайдер бежала от немцев из-под самой Варшавы. Там она училась в консерватории по классу вокала. Добралась как-то до Вильно, а потом война пригнала ее в Минск. Ни кола ни двора. Единственное богатство – голос. Дивной красоты сопрано. Но кому оно нужно в войну, да еще за колючей проволокой?!

Мы познакомились в колонне. Высокая, худая, с выразительным лицом. Волосы у нее ослепительно рыжие, губы припухлые, какой-то отчаянный взгляд ярких серых глаз. Ей, должно быть, года двадцать два… Одна, без чьей-либо поддержки, на чужой земле, за колючей проволокой. Но беспомощной себя не чувствует. Знает польский и немецкий языки, неплохо говорит по-русски.

Вместе прибираем барак немцев-железнодорожников. Узнав, что Нина училась в консерватории, они приказывают спеть песню. Нина что-то запела по-польски. Немцы остановили ее:

– Нет, не это, – и напомнили мелодию.

Девушка поначалу подхватила ее, а потом умолкла… Немцы заставляли петь «Хорста Весселя» – марш нацистов.

Немец снова приказал петь. Нина молчала. Тогда один схватил ведро с водой и вылил его на девушку.

…Вечером, до комендантского часа, я прибежала к Нине на Обувную улицу.

И тут услышала ее голос. Звучали гаммы.

– Она не только сама поет. Еще и соседскую дочку учит… Для чего? – пожала плечами бабушка Блюма.

Но Нина, верно, знает, для чего. Для будущего…

Забыть об ужасном

Спасибо, Ингрид! Сегодня я в голубой блузке, которую ты мне подарила. Удивительно, но и в этих условиях хочется хорошо выглядеть. Я даже сделала себе новую прическу. Собираю на висках волосы в валики, а потом заплетаю косы. Они уже длинные, густые. Мама говорит, что такая прическа мне к лицу, и очень волнуется.

В колонне все как-то по-новому посмотрели на меня. И так хорошо стало оттого, что почувствовала себя взрослее, что чисто одета, что люди говорят приятные слова. Хочется забыть о страшном.

Я еще ни в кого не была влюблена. Нравился сначала Миша Лубин, а потом Толя Бережков. Мишу любили многие девчонки. Влюбленные даже написали ему общее письмо, в котором признавались в любви, и подписались своими именами. Слава богу, меня среди этих дурочек не было.

Толя Бережков нравился мне всерьез. У него светлый чуб и голубые глаза. Мой идеал красоты. Однажды я отважилась на свой самый смелый поступок. Позвонила Толе, а когда он подошел к телефону, положила трубку на пианино и стала играть. Потом быстренько повесила трубку. Возможно, Толя и не догадался, от кого получил музыкальное приветствие, но я стыдилась при встречах смотреть ему в глаза…

Я возвращаюсь на землю… Что ж, хорошее настроение и приятные воспоминания – тоже подарок судьбы.

Лина Ной

Ноэми Руднянская, Софа Сагальчик и Лина Ной. Пожалуй, они были самыми красивыми девушками в гетто.

Нельзя забыть трагическую историю Ноэми.

Софа Сагальчик погибла в одном из погромов.

А Лина Ной…

Как бы я ни старалась описать внешность девушки, сделать этого не смогу. Ясно вижу ее бледно-смуглое лицо, большие светлые глаза, пышные пепельные волосы. Фигура высокая, движения красивые, походка стремительная, гордая.

Лина стала жертвой одного из злодеяний немцев. В гетто была проведена облава и схватили девушек – самых красивых.

Их привезли на Площадь рабов, потом заперли в сарае. Они кричали, плакали, стучали в двери. Понимали, что их ждет. Там провели всю ночь.

Утром девушек повели на расстрел.

Сеня Темкин видел, как их вели. Видел и то, о чем теперь рассказывают в гетто.

Когда девушек подвели к воротам кладбища, одна из них запела «Интернационал». На нее набросились, сбили с ног. Это была Лина.

Вместе с другими ее поволокли на кладбище, приказали раздеться. Лина сопротивлялась. С нее силком содрали одежду.

Девушек расстреляли за то, что они были молодые и красивые.

«Я и теперь люблю его…»

Этим нельзя не восхищаться…

Мария Францевна снова каким-то образом проникла в гетто. Навещала своего Марка Борисовича. Ему пятьдесят лет. Пожилой больной человек. А ей около сорока. Красивая, надежная и смелая, необычайно смелая. Такими, наверное, были когда-то декабристки.

От Эммы, дочки Марка Борисовича, я узнала эту историю.

Марк Борисович был певцом, внешне красивым, талантливым. Его жена, мать Эммы, умерла перед войной. Эмма была убеждена, что отец останется верным памяти матери навсегда. Они жили спокойно, дружно. И вдруг в их жизнь вошла эта женщина, Мария Францевна. Пианистка, она часто аккомпанировала Марку Борисовичу на концертах.

– Я ненавидела ее тогда, – вспоминает Эмма. – Папа это видел, и, наверное, потому они не поженились. А теперь мне стыдно перед ней. Ты подумай, в который раз она приходит сюда, чтоб освободить его. А он не может ходить – ноги опухли.

«Если я пойду, то загублю тебя», – говорит он Марии Францевне и так нежно и тоскливо смотрит на нее.

– В последний раз, – продолжает Эмма, – я проводила Марию Францевну до кладбища, через которое она и пробирается в гетто. Я как-то спросила: «Значит, вы любили отца? Я не верила вам…»

И услышала в ответ: «Я и теперь люблю его…»

Кольца

Я думала, что Рингмахер – это фамилия Иосифа Вульфовича. После поняла, что Рингмахером его прозвали за то, что он делает кольца. Ринг – по-немецки значит «кольцо».

Казалось бы, кому нужны колечки в такое время? А ведь люди берут. Иосиф Вульфович меняет их на еду, чтоб прокормить жену и ребенка. Он делает их из старых ложек и вилок.

Сколько фантазии и мастерства вкладывает Рингмахер в каждый перстенек! А получает за это кусок хлеба или пачку сахарина.

Но недавно кольца Иосифа Вульфовича понадобились и в гетто.

Рафалок Новодворец и Римма Садовская давно решили пожениться. Риммина мама плакала, когда узнала об этом.

– Доченька, милая, в такое время…

– Не плачь, мама, – ответила Римма, – сколько отпущено нам с Рафалком, будем вместе…

Иосиф Вульфович все понял и кольца сделал…

…Я видела эти колечки. Скромные, изящные, не из золота, не из серебра – из простого металла… Пусть они принесут Рафалоку и Римме тот кусок счастья, который назначен им судьбой.

Heimatland…[43]

Мы не таскаем тачки – приводим в порядок дом после побелки, старательно сдираем масляную краску с пола. Сюда, на Свердлова, прислали девчат-белорусок. И так хорошо стало у всех на душе. Нет изоляции. Есть доверие, юмор, сердечность.

Девчата моют окна, раскрыли их настежь. И вдруг запели. Песне тесно здесь. Она рвется из наших сердец на волю. Запеваю свою любимую:

Широка страна моя родная…

Снизу слышны свистки охранников. Да и рядом с нами немец уже наготове.

– Was singt sie?[44] – спрашивает он у полицая.

В памяти всплывают строчки этой песни на немецком языке. Мы ведь учили ее в школе! И я запеваю по-немецки:

Heimatland, kein Feind

Soll dich gefährden…[45]

He знаю, что было бы, если б не появился Отто.

…И на этот раз он выручил.

Убили Фиму

Не скапливаться! Не скапливаться!

Немцы не разрешают собираться в гетто группами. Не более трех-четырех человек вместе. Пятого убивают…

Пятым на этот раз был наш Фима Осиновский. Вокруг, казалось, ни немцев, ни полицаев не было, когда он подошел поговорить с друзьями. В той группе уже было четверо ребят. Откуда-то появился немец – и грянул выстрел.

Добрый, смелый Фима. Это он стоял на страже, когда мы через лазы пробирались в город и возвращались назад. Это он помог Василю Ивановичу Васильеву вызволить из гетто маленькую Флору.

Квинтет

На Шорной мы еще крепче подружились с Броней и Леночкой Гольдман. На Слободском все же мало знали друг друга. А тут все рядом, в одной комнате их и наша семья. Они младше меня. Броня более подвижная, активная. Леночка – задумчивая, мягкая.

…Мы организовали свой квинтет. В него входят Броня, Леночка, Вита, Инна и я. Тихонько поем советские песни. У Брони удивительно хорошая память, она знает почти все популярные песни.

Самая любимая наша «Смело, друзья, не теряйте бодрость в неравном бою…». Удивительные в ней и слова и мелодия.

Неожиданное предложение

Возможно, эта встреча определит нашу судьбу…

Мы с Асей и Ниной давно уже приметили того человека. Не раз встречались с его цепким, внимательным взглядом. В последнее время он особенно часто прохаживается по Свердлова, там, где мы работаем.

И вдруг неожиданность. Он подходит к нам. Озирается. Начинает разговор:

– Девчата, гетто скоро будет ликвидировано. Вам надо бежать.

Мы стоим ошеломленные.

– Кто вы?

– Это не имеет значения. Я могу вам помочь.

– Как?

– Могу вывести из города.

– Куда?

Некоторое время он молчит, внимательно смотрит на нас. Потом говорит:

– Приведу в партизанскую зону.

– Вы партизанский связной?

– Таких вопросов не задают…

– Вы выведете всех нас?

– Нет, сначала тебя, – он показывает на меня. – А потом их, поодиночке.

– Почему меня?

– Тебя легче провести. Ты не похожа на еврейку.

– Но у меня в гетто мама, сестренка…

– А-а, всех не смогу…

– Моя мама доктор…

– Доктор? Мне нужно посоветоваться… Я приду сюда во вторник в три часа… О нашем разговоре никому…

Вот и все. Мы долго смотрим друг на друга. Потом Ася говорит:

– Это спасение. Мы не должны отказываться…

Все-таки кто он, этот человек? Нам так хочется верить ему!

Скорее бы кончился рабочий день… Скорее бы рассказать обо всем маме…

Лишь бы не передумал…

Теперь у нас с мамой только и разговоров о том человеке. Лишь бы не передумал, не подвел.

Мама говорит:

– Если нельзя будет идти мне и Инне, пойдешь одна…

От этих слов мне становится больно и обидно.

Решаем, что в следующий вторник мама должна присоединиться к нашей колонне и пойти с нами на Свердлова. Загодя нужно попросить Отто, чтоб разрешил.

На всякий случай мама приготовила сумку с медикаментами.

Осматриваем одежду, зашиваем, чиним.

Холодно. Снег, морозы…

Над маминым паспортом

Мы склоняемся над маминым паспортом.

– Смотри, – говорю я ей, – вот «Рахиль» переправим на «Раиса», «Ароновна» на «Адамовна». Фамилия у нас, слава богу, спокойная. Ни немцы, ни полицаи не прицепятся. Правда, в графе «национальность» большая поправка… Давай попросим дядю Турецкого, он поможет.

Дядя Турецкий – наш сосед. Понятно, о том, что мы собираемся навсегда покинуть гетто, говорить нельзя. Можно сказать, что паспорт потребуется, чтобы сходить в город.

– Глупенькая, – горько усмехается мама. – Если б по таким поддельным бумагам можно было уйти из гетто, здесь давно бы не осталось ни одного человека…

Я и сама знаю это.

Во вторник

Он пришел во вторник в назначенный час. На нем красноармейская гимнастерка! Вижу, как выбивается из-под пальто ее воротник. Словно загипнотизированная, смотрю на этот воротник. На душе становится немного спокойнее. Есть надежда на спасение.

Человек в гимнастерке, так я называю его с этого момента, исчезает с мамой в глубине двора. Мы с Асей и Ниной работаем, делаем вид, что ничего не произошло. В эти минуты решается наша судьба.

…Мама возвращается. На ее лице волнение.

– Ну что? – бросаемся к ней.

– Надо идти… В следующий вторник он обещает вывести нашу семью. А потом остальных…

…Значит, первые мы.

Прощание с Ингрид

Уже решено: мы покидаем гетто. Сомневаемся, можно ли довериться человеку, который поведет нас за город. Но все равно рискуем – здесь, кроме смерти, ничего не дождешься.

О нашем плане ничего не знают ни Броня, ни Леночка, ни Ингрид.

Но интуиция у Ингрид просто поразительная. Я стою возле проволоки и молчу. И тут она спрашивает, не хочу ли я ей что-нибудь сказать.

Я отрицательно качаю головой. Ингрид просит меня подождать немного. Она быстро возвращается и протягивает узелок – это подарок на память.

Ингрид будто догадывается о нашем намерении.

Как бежать?

Снова и снова обсуждаем план побега. Я выхожу с рабочей колонной. Мама тоже могла бы присоединиться к ней, но Инночка… С детьми выходить за пределы гетто запрещено. Поэтому маме с Инной придется воспользоваться лазом в ограждении.

Я уже несколько раз подходила к той дырке в колючей проволоке, которую сделал Фима Осиновский. В который раз добрым словом помянула нашего друга. Слава богу, дырка есть. Ни немцы, ни полицаи пока ее не заметили.

Мама с Инной должны идти до дома на Свердлова. Тут могут быть два варианта. Либо после выхода за ограждение мама присоединится к какой-нибудь колонне, а Инна параллельно будет бежать по тротуару (она светленькая, может, не вызовет подозрений). Либо мама с ней пойдет в город до назначенного места на Свердлова.

Простите мне молчание

Я смотрю на Броню и Леночку. Признание вот-вот сорвется с моих губ: «Мы покидаем гетто!»

Увижу ли я вас когда-нибудь?

Не догадываются ли они о наших планах? Мне кажется, что в больших серых глазах Брони вопрос. Влажные, полные невысказанной печали глаза Леночки тоже наблюдают за нами.

Простите меня, девочки, за это молчание.

Последняя ночь

Последняя ночь на Шорной, в гетто. Не могу уснуть. Молча прощаюсь со всеми, кто остается.

Очень боюсь: хоть бы завтра с утра немцы не устроили погром. Хоть бы маме с Инной удалось бежать.

Мама тоже не спит, ворочается. Только Инночкино дыхание ровное, спокойное…

…Завтра мы навсегда покинем ненавистный квадрат гетто. И, что бы нас ни ожидало, сюда уже не вернемся. Мы готовы ко всему. Если впереди смерть – встретим ее достойно. Если жизнь – пусть подарит она нам свободу. Пусть не остудит нашей ненависти к фашизму, даст силы бороться с ним.

Мы идем искать партизан. Мы идем к своим.

Перед тем, как поставить точку

Я не придумала эту повесть. А рассказала то, что продиктовала мне память.

О том, как мы стали партизанами 12-й кавалерийской бригады имени Сталина, командиром которой был Владимир Андреевич Тихомиров, впоследствии Герой Советского Союза, можно написать отдельную книгу.

Вырвались из гетто только некоторые из тех, о ком я пишу в этих «Письмах…».

Ане Ботвинник помог убежать человек, имя которого мы вспоминаем с благодарностью, – Отто Шмидт. И Аня стала партизанкой.

Сарра Левина, Броня Гольдман, Вита Рабинович и Берта Моисеевна Брук с дочерью Лялей, записи которых я привожу, тоже были в партизанских отрядах. Ляля Брук погибла в уже освобожденном Минске во время последней бомбежки города.

…Разные у меня были встречи с людьми, которые остались в памяти с тех самых страшных дней моей жизни. С Борисом Левиным я «встретилась», когда взяла в руки книгу стихов для детей и на обложке прочитала имя автора – Бер Сарин. Бер Сарин – это псевдоним поэта и художника Бориса Левина. Он назвал себя некогда Сарин, полюбив девушку Саррочку.

…Поставлена последняя точка. Но книга эта еще не окончена. Потому что не кончается память, покуда человек дышит, работает, живет. Наверное, я буду писать ее всю жизнь…

Рассказы

Митяй

Вирту убили под ним. Она дико заржала и упала, прижав его своим боком. И тут же просвистела новая автоматная очередь.

Он лежал под Виртой, чувствуя тяжесть и последнюю теплоту ее. Бедняга, она приняла на себя все то, что предназначалось и на его долю. Уже убитая, Вирта снова спасла его, прикрыв собой.

– Иван, ты живой?

Он с трудом вызволил ногу из стремени, приподнялся на локтях и посмотрел в ту сторону, откуда послышался голос.

Венька Лагуцкий сидел на своем Белом и со скрежетом засовывал в ножны клинок.

– Кажется, отбились, – осмотрелся по сторонам Венька. – Да и с трофеями повезло.

Иван будто не слышал его. Он припал к Вирте. Куда-то далеко смотрел ее раскрытый глаз. И впервые заметил Иван, что ресницы у коня человеческие: длинные и густые.

Иван то выпрямлялся, то наклонялся над Виртой.

Венька спешился, подошел.

– Нужно идти, а то налетят еще…

Они вместе сняли с Вирты седло. Иван пошел за Венькой. Только теперь он увидел воз, загруженный какими-то мешками. По визгу и кудахтанью Иван понял, что в мехах поросята и куры. «Возглавлял» все это хозяйство немец, крепко связанный веревкой.

– Это наши трофеи, – сказал Венька. – Повезем в лагерь.

– Нет, свиней и кур отдадим людям, – преодолевая тупую боль души, сказал Иван. – Немец же у них брал.

– И то правда, – согласился Венька и вскочил на Белого.

Иван снова повернулся в ту сторону, где лежала Вирта, постоял немного, а потом решительно пошел к возу. Он ткнул немца в бок, освободил место среди мешков, положил туда седло и ловко уселся на нем. Потревоженные поросята и куры снова заорали на всю округу.

Иван дернул вожжи, и худой, присадистый коняга сдвинул воз.

– Ну и разведка, аж в Червени слышно, – попробовал шутить Венька.

Иван ничего не ответил.

* * *

Что и говорить – тяжело кавалеристу без коня. Эскадрон идет на задания. А он не может. У него только седло и уздечка.

Ярошенко, командир эскадрона, обещал:

– Будут кони, возьмешь себе.

Недавно партизаны пошли на операцию в тот гарнизон, где конная полиция. Со дня на день ждал эскадрон их возвращения. Хлопцы потом сами удивлялись, как удалось отбить такой табун лошадей и пригнать его. Почти на ура разгромили они на рассвете полицаев. Те, наверное, подумали, что на них напали сотни, а наших было всего пятнадцать. Но назад не вернулось четверо…

Иван выбрал себе коня. Гнедой, элегантный, стоял он перед ним, медленно пританцовывая.

– А ну, кого взял? – подошел Ярошенко к Ивану.

Ладонью прошелся по гриве коня, по спине, увидел, как она выгнулась, и упрекнул:

– Такую Вирту имел, а не разбираешься… Красивый коняга, но слабый. Куда же ты с ним?

Ярошенко прошелся с Иваном по конюшне, остановился возле понурого жеребца.

– Вот бери этого, жалеть не будешь. А если не понравится, поменяемся…

Иван недоверчиво осмотрел коня. Грязный, лопоухий, с репейником в хвосте. Вывел его на двор, потер скребком и не поверил глазам. Жеребец был цвета солнца, то ослепительно желтый, то медный, с белой звездой во лбу.

Иван прогнал его по лесу и еще раз удивился – на этот раз бегу коня, какому-то особенно горделивому и стремительному.

На правом заднем бедре и на копыте он заметил клеймо – 215. Когда подстриг гриву, увидел бирку. А на ней имя – Митяй.

…Одно счастье и одно несчастье было у Ивана и Митяя. Хозяин делил с конем свою пайку хлеба, ложился рядом с ним спать в лесных оврагах, привязывая к своей ноге. Их сдружили бои под Талькой и под Очижей. Митяй вынес с поля боя раненного в плечо хозяина, когда конная разведка нарвалась на засаду в Каменюках.

Митяй понимал любую команду. Стоило Ивану дотронуться носком ботинка до передней ноги коня, и Митяй тут же ложился. Он не шел к чужим. А если кто приближался к нему, кусался и бил копытами. Пускай вокруг тьма людей и лошадей, а как позовет Иван Митяя, тот бежит к нему, радостно, гибко выкидывая ноги. А потом ласкается, кладет свою белозвездную голову на хозяйское плечо.

Митяй заменил Ивану Вирту. Только звездными холодными ночами не раз снился Ивану один и тот же сон: как летят в Вирту пули, предназначенные в бою ему, Ивану.

* * *

Парни дремали в седлах.

– Песочное! – пронеслось в строю.

Иван вздрогнул. Так называлась и его деревня. Сколько их, этих Песочных, на Беларуси! А вот его села уже нет. Немцы сравняли деревню с землей. И семьи у Ивана нет. Ни отца, ни мамы, ни сестры. Их убили потому, что он Иван, пошел в партизаны.

Песочное, да не то… Навстречу им выходили женщины с детьми, старики. Смех и возгласы смешались.

– Родненькие, дождались.

– Заходите, заходите, здесь пятеро разместятся.

– За коней не бойтесь, сытые будут…

– Мне бы сейчас немножко покормить своего, – обратился Иван к девушке в длинном серебристом одеянии.

Она с готовностью повернулась к нему. Иван увидел зеленый свет глаз, маленький дрожащий рот. Тоненькая фигура тонула в нескладном, не по росту платье. Из-под косынки виднелись две белые длинные косы. Губы разбегались в улыбке.

Девушка также с интересом рассматривала Ивана, его чуб, который лохматил ветер, ухарские лампасы, саблю, портупею. Он почувствовал себя рядом с ней необыкновенно сильным. Ему захотелось взять эту девушку на руки, посадить на Митяя и умчаться в чистое, спокойное поле.

Потом он уже все время ловил блеск ее зеленых глаз.

* * *

– Настенька, попроси коня у этого хлопца бульбу побороновать, – проснувшись, услышал Иван голос хозяйки.

Он не стал ждать просьбы. Сам Митяя подвел к девушке.

Однако не захотел, видимо, Митяй делить приязнь хозяина с другими. Как застучал копытами, как покосился на Настю. А она стоит, не боится, руку к его гриве тянет.

Был до сего дня вольный Митяй. Был единственным любимчиком у хозяина. А теперь… запрягли. Ходит он с бороной по полю. Да не ходит, а скачет от обиды, бьет ногами в перекладину-ворчик. А глаза печальные, тоскливые.

Только не видит этого хозяин. Смотрит не наглядится он на девушку. Поет душа у Ивана. Но обрывает это пение голос командира.

– Коня загубить хочешь?

Освободил Ярошенко Митяя от упряжи, повел его. Только тот – нечистая сила! – вырвался и побежал к своему хозяину.

– Прости, дружок, – прошептал Иван. – Не думал, что не по тебе такая работа. Хотел людям добро сделать. Осенью бульба всем будет нужна.

Иван услышал тихий, жалостливый всхлип. Рядом стояла Настя и нежно поглаживала стертый бок Митяя.

* * *

Мчит Иван на своем Митяе. Катится солнце вслед за Иваном, горячий, огненный шар. И Митяй под Иваном, как солнце, горячий, огненный, стремительный. Мчится Иван к третьему своему солнцу, к Насте…

Долго, ой как долго не виделись они. С того времени, как перебрались в лагерь, в Гродянские леса.

С доброй вестью мчит к Насте Митяй. Командир разрешил взять ее в кавалерийскую группу. Найдется и ей там дело.

Вот-вот он увидит зеленые смешинки в глазах, знакомые натруженные руки. Сейчас проскочат Лесную, а там и Песочное. Вон уже виднеется Лесная. Пронзительный свист остановил его у хутора перед Лесной. Мальчик лет двенадцати подбежал к всаднику:

– Не надо ехать в деревню, дядечка. Немцы туда пошли.

– Мне в Песочное. Может, их там нет?

– В ту сторону и пошли. Вы здесь отдохните. И конь пусть воды напьется.

Митяй нетерпеливо стриг ушами. Иван не отпускал повод. Из калитки вышел старик, позвал.

– Не бойся, сынок, заходи. Люди у нас свои, непродажные. А немцев, слава богу, здесь нет, мимо прошли.

Еле дождался ночи Иван. А как темнота укрыла землю, понес его Митяй лесным, небитым путем на Песочное.

Почему не раскололись небо и земля в ту ночь? Почему такая тишина звенела над обгорелыми и пустыми хатами? Казалось, ветер спрятался куда-то от страха. Одна только бабка Романиха бегала по пепелищу и кричала.

– Настя где? – бросился к ней Иван.

– Погнали, погнали нелюди и детей, и баб, всех погнали.

…Слабые, дрожащие руки натягивают повод. Послушный Митяй торопливо выкидывает ноги. Скорее, скорее в отряд, рассказать своим, спасти…

Уже рассвело, когда возле озера он услышал какой-то гомон. «Не наши», – мелькнуло в мыслях. И вдруг увидел, что кто-то плывет по озеру.

– Хальт! – донеслось оттуда, и Митяй сиганул в кусты.

Наперерез ему выскочили солдаты. Стеганула автоматная очередь. И в ответ торопливо заспешил, заговорил Иванов автомат, пока что-то горячее не обожгло…

Митяй почувствовал, что хозяин как-то непривычно, всей тяжестью навалился на него, и пошел тихо, осторожно, трусцой. По тому, как хозяин натянул удила, он понял, что надо идти налево и выбежал на знакомую дорогу…

Иван все стремился подняться, но жгучая боль в спине еще больше прижимала его к Митяю. Проваливаясь куда-то, он только глубже втягивал ногу в стремя. Обнял коня за шею.

Придя в сознание, понял, что Митяй стоит.

Иван чуть повернул голову и, не веря самому себе, увидел, что конь остановился у Настиной хаты.

Митяй стоял долго, упрямо, будто ждал помощи. Хата пустыми окнами глядела на них…

Полицай

Толя Гарнашко, который лечился в нашей санчасти, подарил мне свой пистолет ТТ и пилотку. (В пилотке я потом, после войны, ходила два студенческих года.) А пистолет… Его тут же забрал один из наших командиров. Я не спорила, хоть характер у меня обидчивый: пистолет ему был больше нужен, чем мне.

Здесь, возле раненых, мне было достаточно и карабина. Правда, горе это было, а не карабин. Он часто давал осечки, и я боялась, что когда-нибудь он пальнет не в немца, а в меня.

Вася Радюков привел в лагерь полицая. Ребята рассказывали, что полицай этот дослужился у немцев до Железного креста.

Случилось так, что послали меня его стеречь.

Ночью лес тревожный и жуткий. Боязлива я была чрезвычайно. Шишки с елок падают, а мне кажется – кто-то крадется. Конь с привязи сорвется, а я думаю – разведка немецкая прискакала.

Стою, топчусь, карабином комаров отгоняю.

А в землянке, слышу, полицай кряхтит, ворочается. Не спится ему.

Слышу:

– Девка, а девка! Выпусти по нужде…

Молчу, знаю: в карауле говорить нельзя. А полицай снова свое. Не выдерживаю:

– Не пущу! Не проси, гад!

Мгла начала редеть. Видно, солнышко проснулось.

И вдруг из землянки – песня, протяжная, слезная:

Здравствуй, мать, привет тебе от сына,

Пишет сын тебе издалека…

Разжалобить меня хочет?

Что я жив, но жизнь моя разбита,

Одинока, нищенски горька.

Признаюсь, что-то защемило в душе. Очень уж слова в песне печальные, а мелодия горькая-горькая!

Только на минутку, на одну минутку тронула меня жалость, а я за нее на себя злюсь. Никчемная слабачка! Вот же они у меня перед глазами: расстрелянные, сложенные штабелями на Кальварии; вот они, детские головки с навечно закрытыми глазами – под Тучинкой; вот обнявшиеся сестричка с братиком, вытянутые из колодца в Лядах.

– Не пой! – кричу я немым голосом.

И чувствую, что сейчас ворвусь в землянку и тогда… Только бы карабин не дал осечки.

– Не пой!

Кричу я снова, хоть полицай в землянке уже молчит. Не имеет он права петь! Нет для таких, как он, песен!

…Скорей бы шел разводящий.

Степка

В отряд Колесникова меня переправлял Степка. В телогрейке и ватных штанах, он сосредоточенно гнал лодку. Кроме меня в лодке было двое «пленников» – так мы называли в то время военнопленных. Им удалось убежать из концлагеря, Степка их также вез в отряд.

Я все еще была под впечатлением пережитого и мыслями возвращалась к нашей поселковой больнице, к спрятанному в схроне оружию, к последним словам Лели:

– За нами следят… Сегодня отходим. Я в отряд Вережкова. Ты – к Колесникову.

Леля была медицинской сестрой. Не знаю, что бы случилось со мной, если бы в беженцах я не прибилась к ней. Леля научила меня всему: делать перевязки, уколы, накладывать шины, чистить оружие и даже… улыбаться немцам.

В ушах все еще звучали «Розамунда» и «Лили Марлен», а также торжественная фуга Баха, которую с таким удовольствием слушал комендант Вальтер в своем кабинете – после удачной акции. Комендатура находилась напротив больницы, и как раз в то время, когда я попрощалась с Лелей и сиганула в обрыв, через форточку неслись ко мне все эти звуки. Видимо, у коменданта и его приближенных было хорошее настроение…

Лодка летела стремительно, придерживаясь крутого, правого берега. Сверху к нам тянулись сухие ветки кустарника, холодный ветер освежал лицо.

Я постепенно успокаивалась, начала присматриваться к соседям. Один из них навалился на другого, младшего, и, казалось, спал. Младший, замученный, с покусанными губами, с тревогой осматривался по сторонам.

Степка время от времени вытирал пот со лба, налегал на весла. Мне хотелось поговорить, и я спросила, быстро ли мы доберемся. Степка молча кивнул. Я предложила ему помощь, но он отказался.

Удивительным было то, что лицо у Степки оставалось с легким румянцем, с нежной кожей – несмотря на суровую партизанскую жизнь.

Он строго глянул на меня синими, как озера, глазами и сказал тихо и страшно:

– Я сегодня смерть видел…

Мы уже много чего насмотрелись за время войны, но от Степкиных слов стало холодно.

– Ночевал я в Чижах. А утром немцы через деревню проехали. Зашли как раз в ту хату, где я на печи спрятался. В доме только дед и мальчик лет десяти. Немцы шнапс просят, а дед глухой, не слышит. Тогда один из них разозлился, и бац в мальчика.

Степка шмыгнул носом и долго греб молча.

– А мальчик… из желудей человечков делал… Немцы за двери, а я – к мальчику. Плачу…

Тут Степка запнулся и закашлялся. Потом снова греб молча.

Один из «пленников» протянул ему самокрутку.

– Не курю, – как-то по-девичьи сконфузился он.

– А пистолеты ты нам отличные дал. Трофейные, видимо?

– Ага, под Сеницей мы тех немцев взяли. Один «обер», а другой «унтер». Привели в отряд, а командир говорит: «Поговори с ними, Степка».

– А ты по-немецки умеешь? – с уважением спросил тот, который предлагал самокрутку.

– Ага, немного… Ну, я все спрашиваю, перевожу. А потом командир приказывает: «Спроси, сколько они наших девчат изнасиловали?» Только я этот приказ не выполнил. Про все спрашивал, а про это… – и он передернул плечами.

Я подумала: сколько ему лет? Наверное, самое большее – семнадцать. Из-под ушанки выбилась прядь светлых волос и развевалась на ветру.

– А ты отсюда? – спросила я.

– Нет, из города, – уклончиво ответил он.

– А здесь как оказался?

– К бабушке в гости приехал, – улыбнулся впервые.

Улыбка его была обаятельная. Я даже засмотрелась на Степку. И очень захотелось сесть с ним рядом.

– А командир ваш добрый?

– Почему «ваш»? Теперь он и твой будет.

– Ну, а какой же он все-таки?

Степка будто обнял глазами округу:

– Отчаянный!

Вдруг внимательно посмотрел на меня и спросил:

– А вы замужняя?

– Н-нет, – даже растерялась я.

Степка ничего не ответил и налег на весла.

Наконец мы пристали к берегу. Озираясь, спрятали в камышах лодку. Степка управлялся со всем довольно проворно, но быстро устал. Щеки его зарумянились еще больше, он посмотрел на свои ладони с красными волдырями от работы с веслами, начал по-детски на них дуть.

Потом повел нас по извилистой болотной тропинке. Впереди виден был лес. Мы дошли до сожженного хутора. В усадьбе сохранились остатки пчельника. Степка вскоре остановился и вскрикнул. Мы увидели разворошенные улья и пчел, которые еле двигались по холодной земле.

Он закинул несколько пчел в улей и печально сказал:

– Жалко… Пчелы замерзнут…

В лес мы успели до темноты. Из кустов услышали:

– Кто идет? Пароль!

Степка ответил коротко:

– Мушка!

* * *

Из лагеря Степка исчез неожиданно, не попрощавшись. У меня была тьма работы, я бросалась от одного раненого к другому. С тревогой думала о Леле. Что с ней? Вышла ли она к своим?

Почему-то мне было тоскливо еще и оттого, что я больше не видела Степку, не сказала ему на прощание добрых теплых слов.

В отряде лишних вопросов не задают. Но я уже знала, что это как раз был тот легендарный разведчик и связной, про которого слышала еще от Лели. Говорили, что это по его, Степковым, донесениям колесниковцы побили полицаев в Чижах и захватили склад с оружием; что Степка привел партизан на автобазу, где парни насыпали в баки машин песка.

Да разве только это!

Имя Степки вызывало в отряде теплую, загадочную улыбку. Я уже и не надеялась встретиться с ним. Но как-то меня вызвал к себе командир. Я вошла в землянку и увидела Степку. Он казался мне усталым и расслабленным.

Командир протянул письмо. Я не верила своим глазам: письмо было от моей Лели, от Лели Устинович.

Колесников кивнул на парня.

– Он принес…

Я с благодарностью обернулась к Степке. Но остановилась, поняв, что он не видит меня. Степка как-то тревожно, долгим взглядом смотрел на командира.

Я вышла из землянки, развернула треугольник и, забыв обо всем на свете, читала Лелино письмо.

* * *

Командиру становилось все хуже. Его привезли после боя с ранением в груди. Мы послали за врачом в соседнюю бригаду и с нетерпением ждали его.

Колесников то приходил в себя, то бредил. Как-то, придя в сознание, прошептал:

– Пошлите за Степкой. Он близко, в Осиновке…

Мы не отходили от своего командира. Я сидела подле него. Вдруг под нарами увидела листок бумаги. Наверное, он выпал из гимнастерки, когда мы разрывали ее, чтобы сделать перевязку. Я развернула листок и прочитала удивительные строки:

«У нас с тобой никогда не было ночи. Той ночи, когда от ласковости замирают звезды и затихает ветер… У нас с тобой никогда не было утра. Того утра, что поблескивает росой и обещает тихий солнечный день…»

Поняв, что делаю нечто недозволенное, я прекратила читать. Я догадалась, кто написал командиру это письмо. От неожиданного необыкновенного и доброго навернулись слезы.

* * *

Пулю вынули. Командир спал спокойно, только постанывал во сне.

Цоканье копыт возле землянки разбудило его. Колесников, не отрываясь, смотрел на двери.

Наконец они открылись, и мы увидели Степку. Она бросилась к командиру и припала к его рукам.

Мы услышали тихий, ласковый голос Колесникова:

– Пойдешь за меня замуж, Степка?.. Если живой буду…

А может, и любит…

Серая, в яблоках, Лаура смотрела на Киру бесконечно печальными глазами. «Что вы хотите? – будто говорила она. – Я везу ваш фургон по самым опасным дорогам. Не прошу ни есть, ни пить. Что вам надо еще?»

Кира подлащивалась к ней, разбирала гриву. Но Лаура уже не обращала внимания на хитрость девушки. Она знала, сейчас на спину ей взвалят седло, потом в седло впрыгнет девушка. Натертое место заноет, и лечить его можно будет только собственным шершавым языком.

– Ничего не сделаешь, милая, приказ! – как могла, успокаивала Кира Лауру. – Будешь ты сегодня снова кавалерийской кобылкой, а я джигитом. И помни: нам с тобой нужно отличиться. Экзамен принимает он, да… и она там будет. Не подведи.

Он (Лаура должна была это понять) – командир Андрей Петрович. Она – самая приметная девушка в отряде, машинистка Антонина.

Рядом с Лаурой хрустит сеном красавец Яшка, конь командира. Кира и его морду погладила:

– Передай привет, слышишь?

Яшка соглашается, прикрывает веками глаза. Ах, Яшка, ты добрый и благодарный дружище. Да что с того – не умеешь ты говорить и привет, известно, не передашь.

– Эй, девчо, ноги у тебя еще не окривели? – Кира узнала голос Юрки. – Может, скамейку принести? Иначе тебе на эту Лауру не влезть…

Услышав свое имя, Лаура искоса посмотрела на парня, повела ухом.

Кира надулась, даже не повернулась к Юрке. Смотри, и он туда же! Следом за дядькой Полуяном.

Это отрядный конюх Полуян, добрый, однако же злоязыкий ворчун, придумал, что у девчат от езды верхом ноги становятся кривыми. Кира одно время тревожилась и, возвращаясь после конного рейса, придирчиво рассматривала свои ноги. Потом перестала – дядькино предсказание не сбывалось. Но это же старый Полуян, ему можно, он вон и Лауру Лаврой называет. А ты москвич, Лермонтова по памяти читаешь…

Впрочем, Юрке и самому стало неудобно.

– Не злись, амазонка, я же по-доброму.

Да Кира уже и не злится. Кире смешно. Интересно, почему так всегда получается – стоит ей подумать про Андрея Петровича, и сразу же откуда-то высовывается Юрка?

– Приказ командира не обсуждают, – весело говорит она Лауре и выводит ее из конюшни.

* * *

Верховая езда Кире нравится. Очень хорошо, что по приказу командира все в отряде должны заниматься джигитовкой. Женщины – тоже. Правда, первый раз, когда залезала на коня, Кира осрамилась – полезла с правой стороны.

Командир тогда вскипел:

– Ты же гордость кавалерийскую оскорбляешь. С левой нужно, с левой, да ловчей!

И не так давно это было, а многому успела научиться. В стремя становилась легко, в седле чувствовала себя уверенно. Только бы сегодня Лаура не подвела. Не та кобылица, на которой можно джигитовать!

А на поляне уже собралась вся женская часть отряда. Пришла даже старая Забориха, хоть ее командир и освободил от джигитовки.

– По коням! – послышалась команда.

Команду язвительно подхватил Полуян:

– По коням, по кобылам!

Пошли одна за другой. Только топот, только пыль, только конское ржанье.

– Лаура, родненькая, держись! – щекочет Кира проплешинку на шее кобылы.

И вдруг чувствует, как слабеют руки, загорелись щеки. На поляну выехала Антонина. Выехала царицей, королевой: командир дал ей своего Яшку! Уверенная, полногрудая, она окидывает всех горделивым взглядом. Глаза влажные, губы яркие, вся фигура так и говорит: «Что, нравлюсь? Я это и сама знаю!»

Да командир не дал ей долго красоваться.

– Сошникова-а! – почему-то более строгим, чем к другим, голосом крикнул он. Гляди, и ему не нравится, что машинистка так хвастается.

Антонина пошла. Хорошо пошла. Конечно, на таком коне, как Яшка, да не показать класс!

Только что это? Яшка стал на дыбы. Антонина натянула повод, дергает во все стороны, но Яшка и не думает опускать передние ноги.

– Андрей Петрович! – бешено кричит Антонина. – Спасите, упаду!

– Шенкеля! – люто, неумолимо кричит командир.

– Не будет у вас машинистки! Смилуйтесь!

Вся поляна хохочет, а Кире стало даже жалко Антонину. И правда же, сейчас упадет. Вот тебе и выехала королевой, вот тебе и выделилась.

А где-то в глубине сердца затрепетала тайная радость: если командир так кричит на Антонину, значит, не нравится ему первая отрядная красавица.

Так и не послушался Яшка Антонину. Еле удержали парни коня. Антонина ушла понурая, поникшая. И совсем, как увидела Кира, не красивая.

А тем временем командир вызвал ее. Кира встрепенулась, шепнула Лауре:

– Смотри же…

Кобыла сразу начала нервничать. Довелось несколько раз прогнать ее по кругу. Но Лауру это не успокоило. Брать барьер ей явно не хотелось. А между тем уже самые облезлые кобылки взяли последнее препятствие и ушли с поляны.

Кира к Лауре и сердито, и с терпеливой лаской. Но та доскачет до барьера, упрется, потопчется и назад.

В какое-то мгновение девушка увидела сзади напряженное лицо командира, взволнованный взгляд Юрки. И от безнадеги приняла решение: в момент, когда Лаура тупо остановилась у барьера, опустила голову, Кира стала на седло и, оттолкнувшись, перескочила через барьер. И начала звать Лауру.

Кобыла взяла барьер.

– Ну и отчаянная! – подбежал к Кире Андрей Петрович.

– Отчаянная! А ногу не сломала? – это Юрка.

– Не сломала, ходить могу. – Кира со злостью посмотрела на Юрку. Снова он тут как тут…

– Помогите, помогите ей, Дроздов. А потом зайдите в штаб.

Кире показалось, что командир сказал это раздраженно, резко. И недобро посмотрел на Юрку.

* * *

Теперь в санчасти пришлось полежать ей самой. Небольшой вывих, но все-таки… Проведать заходили многие. И Полуян. Хотя, конечно, без насмешек он не обошелся:

– Тебе не в санчасти, на конюшне лежать нужно. Придумала – вместо коня скакать…

Кира молчала. Да и что скажешь? Известно, было бы больше пользы, если б она сейчас сама хлопотала в санчасти возле настоящих больных. А то ходи по землянке, подскакивая, или тяни ногу. Да и немного стыдно. Самой себе боялась Кира признаться, почему так сделала. Юрку обманула. Убедила, что нужно было подзадорить Лауру, показать ей пример… Слушая, Юрка кивал, но в глаза почему-то не смотрел.

…Спрятала голову в подушку, подумала: «Просто хотелось обратить на себя внимание. Хотелось выделиться, чтобы Андрей Петрович заметил».

И конечно, как подумала про Андрея Петровича, сразу Юрка тут как тут. Склонился над ней, дотронулся до плеча:

– Кира, слышишь, я прощаться пришел. Уезжаю. Приказ оттуда, из-за линии фронта…

* * *

Юрки нет в отряде, а Кира почему-то часто-часто вспоминает, как они познакомились. Он тогда здорово напугал всех – завалился в землянку в немецкой форме! Маруся закрыла собой раненого Водопьяна. А сама Кира одеревенела, уткнулась в стену. Бинт, который подготовили к перевязке, покатился по полу.

Услышав русский, нормальный, привет, все очнулись, засмеялись. Парень в немецкой форме кивнул на свою руку, попросил:

– Перевяжи, колобок!

Кира и сама знала, что она невысокая и толстая. Очень из-за этого переживала.

– А вам что за печаль? Вы бы еще в черта переоделись! Герой нашелся – царапины испугался…

Парень в немецкой форме поднял бинт, на ходу замотал руку и вышел из санчасти.

– Ну и дурочка! Это же, наверное, радист с Большой земли. Их троих сбросили к нам на парашютах, – сказал Ибрагимка Бочаев, который уже месяц был в санчасти с раненой ногой.

Лежать тоскливо, вот он и совал нос куда не надо. Все ему прощалось – только бы поправился.

Она выбежала тогда за «немцем», но он исчез.

…Десантники надолго остановились в отряде.

Юрка, так звали «немца», стал часто приходить в санчасть. То пилюли просил от живота, а она готова была дать и от головы. То нужны были ему нитки, чтобы пришить пуговицы к рубашке, а она рада была распороть ее всю и перешить наново. Однажды он сказал ей слова, от которых замерла душа.

Она виновато опустила тогда голову:

– Я люблю другого…

Больше он никогда тех слов не повторял. Только иногда смотрел на нее долго, удивленно, будто сам боялся того, что в нем происходило.

Дурочка! Дурочка! Как же не хватает ей сейчас Юрки, его удивительного отношения к ней.

На глазах у всех в землянке он обнял Киру на прощанье и положил на стол сверток:

– Извини, цветов зимой нет…

И пошел. А Кире еще долго слышался топот конских копыт и отчаянный Юркин голос:

– Аллюр, три креста!

В пакете она нашла легкий парашютный шелк. Шелк его парашюта. Она поняла, почему он это сделал. Из парашютного шелка можно было нашить блузок, чтобы не ходить с «очками» на груди, как называли парни заплатки.

Она покраснела – это был первый подарок, который сделал ей мужчина. Подарок с неба.

Назавтра, после очередной операции, привезли много раненых, и весь шелк пошел на бинты…

* * *

Да, она любила другого. И, сколько не отговаривали ее, она все равно любила… Ей говорили, что где-то у него есть жена – ну и что? Кира все равно любила.

Какая она была счастливая, когда командир после тяжелой и опасной операции позвал ее к себе в землянку и попросил:

– Почитай, девушка, стихи.

Понятно, она начала с письма Татьяны Онегину: «Я к вам пишу – чего же боле?»

А как она была счастлива, когда Андрей Петрович посадил на гауптвахту Федю Сергеева за то, что Федька, подвыпив, лез к ней целоваться. Сделал бы так командир, если бы не любил? Ничего, что он никогда не говорит ей слова, которые сказал однажды Юрка!

…Лагерь спит. Одна Кира, может, не спит – она стоит на посту у штаба, она бережет сон своего любимого. Ах, как ей от этого хорошо! Ах, какой волнительный стих складывается в голове! Строка к строке, строка к строке – как ручейки в бурную реку…

Зашелестел кустарник, хрустнули ветки.

– Стой! Кто идет? – вскинула Кира карабин.

И опустила – увидела Антонину. Боже, какая она красивая при свете месяца в своем белом платье!

– Не узнала, что ли? – как-то гулко засмеялась Антонина.

И, снисходительно погладивши Киру по плечу, вошла в землянку.

Будто резанули Киру по сердцу! Слезы, горькие, соленые, потекли по лицу.

…Утром дядька Полуян позвал Киру на конюшню к Яшке и Лауре.

Она доверчиво прошептала ему:

– Не любит меня Андрей Петрович. Ночью ему Антонина стихи читает… А меня не зовет…

Дядька Полуян, видимо, предобрейший человек в мире. Протягивая Кире мешок с сеном, говорит:

– А может, и любит, если не зовет…

Созвездие

Алеша! Я иду к тебе, спешу, лечу! У меня в руках твой адрес. Север, далекий Север. Только что это? Я иду не туда, совсем не туда! А на восток, на восток, на восток. Где когда-то встретила тебя впервые.

…Я бегу, бегу. Ноги мои одеревенели от холода, вот-вот упаду. За мной уже никто не гонится, но я бегу, бегу. Вон уже видна деревня. Может, это Русаковичи?..

– Тетенька! Погреться у вас можно?

– Можно, заходи. Только откуда ты?

– А… издалека. Из Великих Лук…

Это неправда. И она видит, что неправда. Вздыхает тяжело, глубоко.

– Скажите, а наши здесь бывают?

– Наши? – голос ее удивленный, приглушенный. Но я с такой мукой повторяю свой вопрос, что она мне отвечает: – Добирайся до Коссовского леса. Вон туда. Иди по разбитой дороге, а потом левее, левее. Оттуда они приезжают.

Я иду по разбитой дороге. А потом левее, левее. Оттуда они приезжают…

И я бегу.

Вперед.

Сзади смерть. Я до сих пор не понимаю, как удалось мне вырваться из ее когтей. Когда эсэсовцы стали расстреливать нас, я бросилась на землю. Потом они прошли рядом, выругались – мороз! – и уехали в сторону города.

Из всей колонны я одна осталась в живых.

До Русаковичей (раньше мне доводилось слышать от связного, что там бывают партизаны) добиралась два дня.

Сколько можно бежать? Лес не отвечает на этот вопрос. Он стоит холодный, заснеженный, молчаливый. И вдруг, как привидение, передо мной конники. А впереди ты, в кубанке с красной лентой наискосок.

Сквозь слезы я уже не вижу вас. И тут же рассказываю все.

Ты молча подталкиваешь меня к коню, я не отваживаюсь подойти к нему.

– Не бойся!.. – с горькой, больной улыбкой говоришь ты мне и взваливаешь на коня.

Сам садишься впереди:

– Держись! Поедем в лагерь.

* * *

Я работаю на кухне. Кухня – это хозяйственный взвод. Я чищу картошку. Передо мной большой котел. Интересно, где это партизаны взяли котлы? Спрашиваю у девчат. Оказывается, когда «разбомбили» полицейский гарнизон, парни захватили все вражеское хозяйство.

Бабы на кухне подсмеиваются надо мной. Я не злюсь: пускай. Картошку чистить действительно не умею. Из их рук она выходит кругленькая, чистенькая, а у меня какая-то вымученная, грязная, квадратная. Очистки у них тоненькие, стройные, а у меня толстые, некрасивые. Что сделаешь… Я чищу картошку, сотни картофелинок, больших и мелких. Потом буду тереть ее. Вместе с поварихой Дашей мы сделаем драники, миллион драников…

Скорей бы ты вернулся из разведки! Я бегу к тебе, бегу! Останавливаюсь у самых твоих глаз и губ. Только почему-то не обнимаю тебя. А говорю растерянно и тихо:

– Алеша, драники готовы. Вкусные, свежие. Идите есть…

* * *

Помнишь, в отряде не было соли? Решили поехать по деревням, попросить у сельчан. Ты взял меня на эту хозяйственную операцию. Мы наскребли мало, но радовались и этому. В одной из деревень жил батюшка. Говорили, что у него есть приличные запасы соли.

– К попу пойдешь ты, – приказали мне хлопцы. – Поговоришь с ним интеллигентно, может, и раскошелится. А не даст по-хорошему – сами возьмем.

Я очень готовилась к этому разговору. А когда вошла в хату, смутилась. Передо мной стоял не толстый батюшка в рясе, как я себе представляла его, а человек в обычной, крестьянской, одежде.

– Товарищ поп, – обратилась я и услышала, что сзади все грохнули со смеху.

Смеялся и батюшка. Не переставая хохотать, принес нам торбу соли. Это была победа.

С того времени парни обращались ко мне: «Товарищ попадья». Но ты называл меня иначе…

* * *

Я снова бегу к тебе! Какая тишина, какой аромат на нашей поляне! Ты собираешь землянику и кладешь мне на ладонь. Твои руки, такие сильные, касаются моих. Твоей ласки хватило бы на нескольких. Но я счастливая – она вся принадлежит мне.

Ты рассматриваешь мое лицо и говоришь:

– Девушка, ты вся из звезд… На твоих щеках семь родинок. Это семь звезд. И разместились они созвездием, Большой Медведицей…

Ты проводишь ладонью по моему лицу и продолжаешь:

– Вот ручка, а вот ковш…

Я смеюсь:

– Выдумщик! Никто раньше не видел этого. Даже мама…

– А я вижу, – перебиваешь ты. – И знаешь: созвездие это мне будет всегда светить… Я не заблужусь и не погибну с ним.

Мы прощаемся:

– Прощай, Созвездие мое…

Тогда мы еще не знали, что эта встреча будет последней.

* * *

С того задания ты не вернулся. Ночью в лесу вы нарвались на засаду. Бойцы искали тебя и не нашли. Все семеро отводили от меня глаза.

Партизаны второго отряда подобрали тебя, когда ты, придя в сознание, пробился в свою бригаду. Тяжело раненного, тебя отправили за линию фронта. А мне передали письмо. Думали, что это шифр: «Большая Медведица спасла меня. Я полз к своим, ориентируясь на нее. Спасибо тебе, Созвездие!»

* * *

Теперь ты живешь на Севере. Так получилось в жизни, что женой тебе стала другая женщина, не я…

Я изредка получаю от тебя письма. И тогда снова иду к тебе, спешу, лечу…

Средь шумного бала…

Осенняя ночь окутала деревню. Тифозную деревню. Все четыре хаты заполнены больными. Здесь партизаны нашей и лемеховской бригад, кое-кто из деревенских.

В доме, где я сегодня дежурю, семеро больных.

Двое – наш пэтээровец Леня Юшка и немец Штефан, который в прошлом году сам пришел в отряд, – в тяжелом состоянии. Вася Снежков и Витя Семейко слабые, но поднимаются уже. Они друзья, хотя все время грызутся.

Три дня назад стало лучше тому, что из лемеховской бригады. А думали, не выкачается. Кто он там, я не знаю. Одно знаю – по фамилии Третьяков. Глаза серые, запавшие, лицо смуглое. Совсем не старый, а виски почти седые. Смотрит хорошо, то ли с дружелюбием, то ли с благодарностью. Левая рука согнута – анкилоз. Шрам от плеча до ключицы.

Зинке он нравится:

– Не знаю, то ли потому, что он в гостях у нас, то ли действительно такой человек, весьма деликатный.

Милая, смешная Зинка! Днем она здесь намучилась. Печь натопила, белье прокипятила, накормила всех.

Да кому сейчас легко! Наша докторша Раиса Адамовна которые сутки на ногах!

Спокойнее нам теперь уже и за дедушку – местного. Как же его скрутило беднягу!

Тиф… Это уже однажды было в моей жизни. Тот тоже умирал от тифа, но погиб от пули…

Я спрашиваю у деда, не нужно ли ему чего.

– Нет, – отрицательно мотает он и молчит. А говорили – болтун еще тот!

Вот Виктор и Василий – действительно болтуны, не успокоить. Виктор чуть старше, коренастее, а Василию, наверное, только семнадцать. А после тифа – совсем как дитя.

Я подкидываю в печь, прислушиваюсь к их разговору.

– А у меня пять рублей есть, – говорит Василий. – Советские, я их спрятал. Наши придут, пойду в магазин и на всю пятерку булок накуплю, тепленьких…

– Гы, булок ему захотелось! А хрена не хочешь?

Я вижу, как Василий обиженно отвернулся к стене.

– Витя, какой ты грубый! Зачем?

– Грубый. Да от всего этого зверюгой станешь! Хлопцы на немцев охотятся, а здесь лежи, как мешок. Или шпектакль смотри. Вон, снова…

Так, начинается. Леня Юшка бредит. Да не только бредит. Он вскочил на подушку, схватил ее за углы, как коня за гриву, и ну кричать:

– Руби их, братки, руби!

– Снова в атаку поскакал, – замечает Виктор.

Он сползает с кровати и помогает мне успокоить Юшку. Я делаю Лене укол камфоры. Хорошо, что это есть у нас для поддержки сердца.

– Днем тоже такое было, – продолжает Виктор. – Зинке досталось. И еще антифашист этот как подскочил к дедушке, думали, капец. И все кричал: «Гитлер швайн, Гитлер швайн!»

Виктор лег. Но, видимо, его мучает то, что он обидел товарища:

– Васька, чего ты морду воротишь, балбес! Обиделся!

Васька внезапно всхлипывает. Потом плачет громче и громче. Я понимаю: это не от обиды на друга. От слабости, от беспомощности, от жалости к себе, к Витьке, к Леньке, ко всему тому, что происходит. Я успокаиваю Ваську. А слезы текут и текут по его исхудавшим щекам, по губам, и он слизывает их горечь и соль побелевшим языком. Ему становится легче, он будто стыдится своих слез и говорит, обращаясь ко мне:

– Расскажи еще про ту девку, Консуэлу. Здорово у тебя получается.

И я в который раз начинаю рассказ, который никак не могу закончить. Вскоре чувствую, что путаюсь, что слипаются глаза, и вдруг слышу свой голос:

– Айвенго приоткрыл двери и зашел к ней…

– Какой Айвенго? – возвращает меня в реальность Васька. – К ней же этот ходил, Андзолетто. А это уже новый?

В правом углу хаты – тихий, добрый смех. Смеется тот, из лемеховской бригады. Я, счастливая, подхожу к нему. Если больной смеется, значит – самое страшное уходит.

– С выздоровлением вас, товарищ, – говорю, подбивая подушку.

– Благодарю, очень благодарю, – и во взгляде снова дружелюбие и теплота.

Я уже собираюсь отойти, но он останавливает меня:

– В моей шинели – бумага и карандаш. Если можно, принесите их.

Его шинель! Он не знает, как горела и трещала она на костре!

Я подаю ему ученическую тетрадь и карандаш. Но он шепчет:

– Нет, вы пишите… «В такую ночь, в такую тьму…» Подождите немного, сейчас. Так, готово, пишите…

В такую ночь, в такую тьму,

Где взять мне неба глубину

И проблеск солнца в небесах?

В твоих глазах, в твоих глазах…

Я пишу.

Я останавливаюсь тогда, когда смолкает его голос. И откуда-то издалека ко мне плывет чудесная неповторимая мелодия из того, мирного, времени – «Средь шумного бала…»

Откуда она? Почему она? Слова стихотворения даже не кладутся на эту мелодию. Как же она пришла «в такую ночь, в такую тьму»? Я жду продолжения стиха, рука моя дрожит. Но он говорит:

– Завтра… Вы же будете завтра…

И я чувствую, как нужна мне завтрашняя ночь, чтобы мелодия тихой, чистой грусти и любви, что пришла с его поэзией, не оставляла меня в это тяжелое время.

И было «завтра», только без стихов, потому что неподалеку шел бой, и наши прикрывали эту небольшую деревню, как всегда бойцы прикрывают собой раненых и больных.

Во время боя Третьяков, Виктор и Василий собрались на одной кровати, готовые в любую минуту, несмотря на слабость, броситься на помощь своим.

Потом мы узнали, что в тот день не стало пулеметчика Шуры Березкина и медсестры Люси Жигулевой.

…Позже Третьяков писал сам, только просил меня читать его стихи вслух.

Ветка гибкая,

Ты не сгибаешься,

Лесными росами

Умываешься.

С тобою рядом

Я ростом – с вишню,

И от маленькой

Такой завишу.

Я читала и думала о девушке, которой посвящались эти строки. Я видела ее красивой и светлой – девушку из его бригады. Она всегда рядом с ним.

…Тетрадь со стихами лежала на подоконнике. Как-то, заметив, что Третьяков спит, Василий сказал:

– Почитай поэта.

– Ага, почитай комиссара, – попросил и Виктор. Почему-то он считал его комиссаром.

Я с трепетом перевернула страницы.

Все лучшее – тебе. Цветы, роса…

Когда ж умру я на войне суровой, —

Твоя рука, листочек мой кленовый,

Пускай тогда закроет мне глаза…

– Хотя б живой остался, – вздохнул Василий.

– Будет. Видишь, стальной, в шрамах весь, – заметил Виктор.

…Почему-то они стали по стойке смирно, когда Третьяков прощался, уходя в свою бригаду. Я подала ему вещи и тетрадь со стихами.

Только он не взял ее:

– Это все вам, Аля.

Зинка Соколик

1. Переход

Привал был всего на час, до сумерек. Спали мы вповалку, друг к другу, на самом краю обрыва. Петя Печурка держал меня за руку. Боялся, наверное, чтобы я спросонья не полетела в обрыв. Во сне я, слава богу, не полетела. А вот когда раздалась команда «Подъем!», я как-то неудачно повернулась… и покатилась вниз.

– Слышали? Скатилась… – долетел до меня Печуркин голос, и тут я ударилась о что-то твердое.

Потом возле меня оказался Печурка. Обрыв был неглубокий, однако мы долго возились, пока выбрались из него.

Уже кончалось построение. Мы хотели занять свои места в строю, но отряд двинул вперед. Печурка изо всех сил тянул меня за собой. Он не успокоился, пока мы не оказались рядом с пулеметчиком Гришей Походько. Сначала я шла легко, совсем не отставала. А потом заныли, запекли волдыри на ноге.

Мы шли уже ночью, темной-темной. И хорошо, что никто, даже Печурка, не заметил, как я стала хромать да от обиды слезами душиться. Но самое неприятное началось в лесу. То за корень зацеплюсь, то на дерево наткнусь, то еще какая-нибудь напасть.

– Что мне, за косички тебя привязать к себе, что ли? – говорит Печурка.

А потом я почему-то перестала отличать, человек впереди или дерево. Все поплыло перед глазами, стало зябко. И я совсем отстала.

– Зинка, – услышала рядом, – что с тобой?

– Не могу я, Петечка, ночью по лесу ходить…

– Эх ты, лесной солдат…

Подтянул он меня к повозке пулеметчиков и говорит: «Садись!» И парни место освободили. Только я не села. Стыд какой! Да и Бахила здесь где-то недалеко, потом болтать будет.

Как раз в это время приказали нам в боковое охранение идти. Вытянулись мы цепью и побежали. Я все бегом, бегом за Печуркой. Кто-то сзади в спину толкает, видимо, мешаю кому-то, но держусь изо всех сил, хоть и чувствую, что ничего перед собой не вижу.

– Петя, не вижу я ничего в темноте, хоть бы месяц взошел…

– Нет, месяц теперь наш враг. Чего ты колотишься? Может, заболела?

– Может… Что ж это будет тогда?

– Потерпи, Зинка. Нам бы только через железную дорогу проскочить. Она за этим лесом недалеко…

– Хорошо, потерплю.

– Слушай, Зинка, может, у тебя что-нибудь белое есть? Платок или какая тряпка? Давай сюда!

Я вытянула из мешка платок. Печурка быстро обвязал им свою ногу:

– Ты следом за мной беги да на платок смотри, виден он тебе?

Славный, добрый Печурка! Пусть он только когда-нибудь скажет выйти замуж за него, обязательно выйду.

Так я и бегала за этим платком, пока мы из леса не выбрались.

Наконец остановились. Железная дорога, наверное, была близко, и я обрадовалась. Только чего радоваться? Послышалась стрельба. Где-то неподалеку шел бой. Что-то со стоном летело и разрывалось. А меня, как услышу этот стон, тошнить начинает.

– Горе мне с тобой, – шепчет Печурка.

Тут к нам докатился приказ командира: переправиться через железную дорогу и бежать влево, через поле, к роще. Я уже немного передохнула и решила: этот приказ выполню на пятерку!

И откуда только силы взялись! Я переползла через рельсы, скатилась под откос и побежала. А как засвистели пули над головой, так помчалась, что не заметила, как оказалась впереди, совсем у рощи. Стрельбы уже не было. Кто-то рядом сказал, что это стреляла охрана железной дороги, что парни «сняли» ее.

Небо начало светлеть.

– Хорошо… Успели до рассвета, – услышала над собой голос командира и только теперь увидела, что стою возле его коня.

Ну, думаю, сейчас мне командир благодарность вынесет за отличное исполнение задания. А он, всмотревшись, говорит:

– Где это ты, комарик, крылья взяла?

– Не путайте, товарищ командир. Моя фамилия не Комарик, а Соколик.

– Так это у Соколика крылья такие? Ты же весь эскадрон обогнала, про пехоту я уже не говорю. Может, ты это со страху, а?

Вот тебе и благодарность! И так мне обидно, так обидно, что хоть плачь. А командир уже забыл про меня. Отдает приказы: построиться, пересчитаться, проверить, всех ли раненых и убитых подобрали, не оставили кого на поле.

Не дождалась я, когда мне особое поручение дадут. Покуда парни строились и считались, поползла по полю. Раненых и убитых не нашла, а вот ящик какой-то зеленый, тяжелый, подобрала. Что в нем, не знаю, открывать не было когда. Дай, думаю, возьму с собой, в хозяйстве все понадобится. Назад поползла с ящиком. Дотянула до повозки и отдала парням.

Тут на меня Печурка накинулся:

– Где тебя, Зинка, нечистая носит? Я уже сам не свой!

– Раненых искала!

– А тебя кто посылал? Там без тебя хлопцев целый взвод!

– Видела! Но я раньше них поползла!

– Ну и кого нашла?

– Никого! Ящик какой-то… А они нашли?

Печурка ответил тихо-тихо:

– Митю Саевича… убитого… и радиста Федю с Большой земли… раненого.

Откуда не возьмись – Бахила! Не язык у него, а жало змеиное. Хлопнул Бахила Печурку по плечу и как гаркнет:

– Смотрите, парни, доберемся до деревни, свадьбу сыграем! Первую партизанскую свадьбу! А Зинка наша даром что новенькая, оказывается, во всем первая! Сегодня даже командира перегнала! Говорят… от страха!

Значит, пошел слух уже! У Бахилы на языке не задержится, всем растреплет. Что же это такое! Хочешь сделать хорошее, а оно против тебя оборачивается.

Печурка сразу заметил, как я скисла. Да и холодно мне что-то стало, трясти начало. Тронулись мы с места, а я снова еле тянусь. На этот раз уже не перечила Печурке, когда он укладывал меня на подводу пэтээровцев. Заснула и проснулась, когда мы были уже в деревне.

Как только разместились по хатам, Печурка меня в санчасть повел. Дали мне там градусник. Подержала я его, вынула и смотрю: тридцать девять градусов! Подошла ко мне медсестра, взяла градусник, дотронулась до лба и говорит:

– Быть не может!

Стрясла и в подмышку сунула. А когда достала, на градуснике было только тридцать семь и пять. Посмотрела она на меня недобрыми глазами:

– Температуру набиваете! Плохо, новенькая, жизнь свою партизанскую начинаете!

– Зачем вы так, Зоя? – подошла к нам старшая женщина, врач. – Может, вы сами градусник не проверили, у радиста было тридцать девять…

Как я бежала из санчасти, как бежала! А когда оказалась в хате, волю слезам дала. Девушки меня успокаивали, а я долго уняться не могла. Медсестра мне сама чужую температуру подсунула и обвинила еще!

Утром следующего дня командир созвал отряд. Нашла я в строю Печурку, стала рядом с ним и успокоилась: пусть будет что будет.

Командир говорил про операцию – и про хорошее, и про неудачи, что были во время перехода. Потом выносились благодарности отдельным командирам и бойцам. Вдруг я ушам своим не поверила:

– Бойцу партизанского отряда номер сто шестнадцать Зинаиде Михайловне Соколик объявляется благодарность за спасение рации.

– Какая рация? Что за рация? Я ее в глаза не видела и ничего не спасала, – сказала я Печурке и испугалась, что снова произошло какое-то недоразумение.

– Молчи, дура. Ящик тот – рация, – Печурка сильно сжал мою руку.

2. Гауптвахта

Понятно, то, что я сделала, мерзко и непростительно. Марфа Романовна, конечно, права. Боже, как она разозлилась, как кричала:

– Борщ обычный сварить не можешь! Тридцать человек из-за тебя голодными остались.

Это правда. Марфа Романовна, повар наш, заболела и сказала мне сварить борщ. Дала какую-то бумагу, написала, сколько кочанов капусты накрошить, сколько мяса положить. Про картошку там ничего не было, про соль тоже. Картошки в борще, возможно, было и маловато. А вот соли… Аж жутко мне, как вспомню. Хлопцы попробовали этот борщ и начали плеваться.

– Ты сама его пробовала? – подсунул мне под самый нос тарелку Тимоха Водопьян и вылил борщ на траву.

Тридцать человек сидели голодные и с упреком смотрели на меня.

Марфа Романовна пошла к командиру отряда и что-то там говорила про срыв обеда и несерьезное отношение к питанию бойцов. Командир у нас человек добрый и, возможно, простил бы мне эти поварские грехи. Но, во-первых, Марфа Романовна разозлилась не на шутку. Во-вторых, я недавно тоже проштрафилась… Наварила куриц с невыпотрошенными пупами.

И вот я сижу на гауптвахте. За несерьезное отношение к своим служебным обязанностям. Землянка низкая, темная. Неужели действительно ее для гауптвахты соорудили?

Что за существо человек! Я же недавно поела. А вот как подумала, что сутки голодать придется, сразу есть захотелось. На душе тоскливо и муторно. А главное – никому не расскажешь, не объяснишь, что нет, нет у меня никаких кулинарных способностей. А охранник за дверями: туп-туп. Хоть плачь. И, как не крутись, во всем виновата сама.

Что же там парни есть будут? Наверное, Марфа Романовна сухой паек выдала… Снова вспоминаю, как она кричала:

– Замуж тебя никто не возьмет!

А зачем мне тот замуж? Пускай только Петя Печурка любит – не разлюбит, больше ничего не надо. Мы же еще такие молодые, нам до всех этих женитьб далеко. Вот немного постареем, тогда и женимся.

Да и какой замуж, когда война. Мама далеко. В гражданском лагере с Леночкой и Федькой. А как же без маминого благословения!

Где же теперь мой Печурка? Они вот-вот должны вернуться с аэродрома, куда повезли раненых партизан. А вернется, ему сразу про все расскажут: и про борщ, и про гауптвахту. Марфа Романовна так и пыхнет ему в глаза:

– Ну и девушку ты себе выбрал!

А он? Что он ответит?

Вот уже и ночь. Лето, а ночи холодные. Ничего! Сено под бок, кожушок наверх. Хорошо, что мне посоветовали его захватить.

Не спится что-то. Нужно коней посчитать. «Один конь плюс два коня равняется трем коням». Это меня Манька научила:

– Так до ста досчитаешь и обязательно заснешь.

Я обычно на десятом засыпаю. А теперь… «Пятьдесят коней плюс один конь…»

…Что это, солнце в мою гауптвахту заглянуло? Да и смена охранников, наверное, была. Интересно, кто там из парней?

Я стучу в двери. Охранник, наверное, и ухом не ведет, будто не замечает. Но вдруг слышу:

– Есть захотела? Сейчас принесу… Хлеб и воду.

Я киваю сама себе головой: хорошо, заслужила.

В землянку входит Вася Дондик из второго взвода. Громко, будто здесь собралась тысяча слушателей, говорит:

– Чтоб ты то ела, что нам давала…

И кладет возле меня хороший ломоть хлеба с салом. А сам быстренько уходит. Василия сменил Чесик.

– Как маешься, малявка? – спросил он, заступая на пост. – Будешь знать, как харчи переводить, – и блеснул своими белыми зубами.

Чесик красивый. Брови черные, волосы кучерявые. В него все девки влюблены. Хорошо, что двери землянки закрыты. А то я глядела бы, глядела на него, да и влюбилась бы тоже. Нет, я не распутница какая-нибудь. Я Печурку люблю. Пусть он и не такой красивый, как Чесик…

А Чесик неплохой. Снова заглянул в землянку и оставил двери раскрытыми, чтобы солнце вошло. Но на общение не поддается.

Скорей бы сменился охранник! Может, у следующего разузнаю, пришел ли мой Печурка. Как я всегда боюсь за него! Невыдержанный он страшно. Как-то я рассказала ему про белявого немца, что гнался за мной по деревне.

Мне тогда удалось убежать через какой-то курятник. Куры перепугались, вскочили и в лицо немцу крыльями… Я в это время успела скрыться.

Рассказала Печурке, а он с задания приходит и патронташ свой показывает:

– Видишь, одного патрона нет. Это я за тебя рассчитался. Убил того немца, что за тобой гнался.

– А может, это не тот?

– Тот, – ответил он так, что я не могла перечить.

– Знаешь что, Петя, в следующий раз я здесь не останусь. С тобой пойду. Повар из меня никчемный, может, бойцом хорошим буду…

– Чего хнычешь? – это голос нового охранника.

Он бросает мне огурец, думает, что этим успокоит.

А потом слышу: кто-то с ним перешептывается. И вдруг охранник подсовывает под дверь записку. Боже мой, радость какая. Я читаю слова, написанные Печурковой рукой: «Зинуха, мне нечего тебе переслать. Просто я очень тебя люблю».

Завтра все у меня будут спрашивать:

– Ну, как гауптвахта?

Я скажу правду:

– Лучшая в мире.

3. Казачки

Дину уважают все. Нет человека, который сказал бы про нее что-нибудь плохое. Мы с ней подружки. И я очень горжусь этой дружбой.

Дина красивая. Не то чтобы писаная красавица, нет! В лице ее есть что-то очень милое. Засмеется – глаза будто подсвечиваются золотистыми огоньками. Загрустит – темнеют.

Дину любят трое парней. Она вывела их из лагеря военнопленных и доставила в отряд. Если бы вы посмотрели на нее, маленькую, скромную, никогда бы не сказали, что она могла это сделать.

Дине уже двадцать пять. Но с виду – просто девочка.

Почему Дина не влюбилась ни в одного из этих трех – не понимаю. Они на нее не насмотрятся, а она с ними тепло, искренне, по-товарищески, не больше.

Под Новый год они взорвали вражеский эшелон. Пришли с задания и сказали:

– Это тебе наш новогодний подарок.

Дина заплакала.

Какое было бы счастье, если бы она полюбила кого-нибудь из них. Так нет, выбрала себе этого хвата – Сашку Казачка. Внешне он ничего себе. Походка красивая. Идет – кажется, что шпорами звенит. А вокруг Дины, как петух, вышагивает и все лампасы свои выставляет. Другие парни тоже носят галифе с лампасами. Мишка Макаров, например. Но он же не задается так. Хотя куда Мишке задаваться: очень уж он стеснительный.

Ненавижу, когда этот Казачок приходит и забирает Дину. Снова до ночи говорить будут. Да и шуточки его я тоже не люблю, речи не люблю, даже когда он что-то серьезное мыслит.

Как-то прибегает, на аптечку кивает, хинина просит.

– Зачем? – спрашиваю. – Кто больной? Неужели кого-то малярия колотит.

Что-то смутился (никогда его я таким не видела) и говорит:

– Дине нужно. Заболела она. Только не кричи, не малярия у нее.

– Дине хинин? Чтобы она пожелтела?

– Ну и дура ты… Несколько дней желтой расой побудет, и все пройдет.

Желтая раса! Слышали? Просто фашист!

Я сама побежала к Дине. Если действительно ей что надо – принесу. Только зачем она этого прихвостня просит? При чем он тут?

Обрадовалась я, когда увидела, что в землянке, кроме Дины, никого нет. Значит, поговорить можно. Но только закрыла двери – Казачок просится:

– Зиночка, вкусненькая, открой.

Вкусненькая, слышали?

– Зинка, ты просто кровь с молоком. Открой…

А ты что, мешал ее – кровь с молоком. Ну, чистый фашист!

Открыла.

Здесь они мне все и рассказали. Оказывается, у Дины будет ребенок… Счастье какое! Я сразу увидела его, дитятко это. Маленькое, тепленькое. Всем отрядом качать будем. Только Дина сидит невеселая, с потемневшими глазами.

– Нельзя нам теперь дитя иметь, – говорит она. – Пока война не закончится – нельзя.

Нет, не зря я ненавидела этого Казачка. Если бы не он, не было бы никакой заморочки. А он меня еще достает: Дина плохо себя чувствует. Говорит, долго ждать, пока появится ребенок, тяжело будет Дине на задания ходить… Что же делать? Что делать теперь? Посмотрела я на него со злостью. А он сидит, такой добренький, такой тихий, что даже жалко стало.

– Дитя убивать не дам. Наше оно, партизанское, пускай родится.

Сказала я так и пошла.

Иду, а ноги меня к доктору нашему, к Раисе Адамовне, несут. Хороший она человек, чуткий. Дай, думаю, с ней посоветуюсь. Может, сотворит что-нибудь такое, чтобы дитя это скорее родилось.

– Чтобы скорее? Не знаю, что делать, – ответила Раиса Адамовна. – Но, конечно, ребенок на свет появиться должен.

Вскоре вызывает меня к себе Раиса Адамовна:

– Ждем самолета с Большой земли. Вместе с разведчиками повезешь раненых на посадку.

– А про Дину вы не забыли?

– Дина полетит с ранеными. Будет сопровождать их до госпиталя.

…Я – кучер. Везу раненых: старика Гнатенку, которому до сих пор кажется, что на нем горит одежда, и молоденького Дайлиду с простреленными ногами.

Я везу Дину. Уже на Большой земле у нее родится ребенок.

Но послушайте! Что, если у Дины родится сын? Ой, смешно – еще один Казачок, маленький. Я смотрю на Дину – хочу увидеть в ней то, чего раньше не видела. А она такая же, как обычно. Только глаза затуманены.

Я понимаю: она думает о том, доведется ли им встретиться, Казачку-большому и Казачку-маленькому.

4. Почему?

Сейчас начнется собрание. А я сижу ни живая ни мертвая. Только бы приняли! Конечно, я не героиня и подвигов у меня нет. Делаю перевязки, мою бинты, белье. Белье, правда, после мытья желтоватое. Но нет же ни мыла, ни соды. Мою в настое из пепла, кипячу, глажу. Чистенько, хоть и желтовато. Но хлопцы никогда не жаловались.

А может, мне коней припомнят? Это же надо было такое вытворить!

Иду я недавно около конюшни. Слышу: кони ржут, аж заходятся. «Наверное, голодные», – подумала. Конюшня была как раз открыта. Я зашла туда.

Гляжу, жеребец Геббельс (так назвали бедолагу потому, что у него одна нога короче другой) землю копытами бьет, а глаза тоскливые-тоскливые. Конечно, есть хочет. Дай, думаю, выпущу коней, пускай травы поедят, на свободе побегают. Отвязала, выпустила и не знала, потом, как сладить. Не едят, не пьют, один за другим, как бешеные, носятся, и я – за ними. Никак не могла в конюшню загнать. Хорошо, что конюх подоспел.

Сначала ой как разозлился, а потом простил:

– Жалости у тебя, Зинка, на целый взвод хватит. Быть тебе матерью да не одного ребенка.

Конечно, мне это могут припомнить. Да и гитару тоже.

Как запоют под нее, так кажется, во взводе – не десять человек, а тридцать, сорок. Однажды я хотела гитару настроить, да совсем ее и испортила. Парни, конечно, тогда рассердились на меня…

А сегодня… Вон сколько людей собралось. Сейчас начнут.

– Объявляю повестку, – это говорит секретарь комсомольской организации. – Прием в комсомол бойца партизанского отряда номер сто шестнадцать Зинаиды Соколик.

Я снова ни живая ни мертвая. Но вижу: парни смотрят на меня доброжелательно, некоторые даже улыбаются. Слышу голос взводного:

– Когда я пришел в сознание в санчасти, Раиса Адамовна, доктор наш, сказала: «Теперь, Михейчик, я отдаю вас в надежные руки. Зина за тобой присмотрит…» И правда, целую ночь она от меня не отходила. Проснулся и личико ее вижу. Молоденькая еще, а сердце, как у матери.

– А помнишь, Стась, мы трихинозом заболели? – это пулеметчик Пархимович спрашивает. – Услышала Зина от Раисы Адамовны, что водкой нас вылечить можно. Ни командиру, ни доктору не сказала. Села на коня и – одна в деревню. И самогона привезла.

– Ну и ты сразу весь выпил? – перебил его Саня Карпович.

Я даже рада была, что все засмеялись. Признаюсь: очень люблю, когда хвалят, но почему-то неловко немного.

Гляжу, Бахила поднялся. Как-то странно прищурил глаза и… будто гром среди ясного неба:

– А раненых она не объедает? Не водится за ней такое? А то было однажды…

«Что, что было?» – не могу сказать я, потому что перехватило дыхание. Смотрю на него и не верю. Кажется, вот-вот сейчас встану и обо всем расскажу. Как пришел в санчасть, как приставал, чтобы спирта дала, а спирта того и на перевязки не хватает. А он меня за это – словами, да такими противными…

Не успела сказать. Да, наверное, и не сказала бы.

– Она-то не объедает, – твердо, не поднимаясь с места, ответил взводный. – А вот ты обязательно объел бы. А ну, вспомни ему, Зина, про мед в Слободе.

Как сказал он это, все прям хватились за животы. Я тоже не выдержала. Через слезы засмеялась.

А в Слободе было вот что. Остановились мы на ночлег в одной хате. Я легла на печи, а хлопцы постелили себе на полу. Хозяйка, чтобы парням просторнее было, отодвинула лавку с ведрами к самой печке. Ночью я проснулась от какого-то чавканья. Спросонья показалось, что конь в хату зашел. Оклемалась, поняла, что нет.

У печи кто-то ворочался.

– Кто это? – шепотом спрашиваю.

Человек забормотал, и мне показалось, что по-немецки. Я же тогда не знала, что Бахила, набравши полный рот меда, не мог слова вымолвить.

– Немец! – закричала я на всю хату.

Хлопцы повскакивали как по команде. Что тогда было – представить трудно! Потом про это рассказывали все, и каждый на свой лад.

Теперь Бахиле неловко. И мне его жалко.

…Проголосовали за меня все. Бахила тоже.

Они поздравляют меня, мои товарищи, искренне, тепло.

А Бахила? Вот он идет ко мне, останавливается, говорит:

– Прости, Зинка!

Нет, это я вру – себе и вам. Он прошел мимо. И слов, таких нужных мне, не сказал. «Почему? – молча кричу я ему. – Почему больно может сделать человек, даже когда он не враг, а свой?»

«Красные дьяволята»

Он был наказан одиночеством. Сам знал, что это случилось по его вине, из-за характера, когда-то жесткого и властолюбивого. Глядя на его лицо, всегда будто растерянное, желтоватое, на слабую согнутую фигуру, трудно было представить, что когда-то он выгнал из дома дочку. Выгнал напрочь, потому что она связала жизнь с сыном неприятного ему человека.

Старый Грахольский занимал узкую, с теневой стороны комнату в шумной коммунальной квартире. Лепные украшения под потолком и большая печка с амурами и психеями делали это жилище похожим на музей. И, как в плохом музее, здесь царили холод и тишина. Только шарканье старческих ног и шуршанье кота Мура, падкого на хозяйскую валерьянку, свидетельствовали, что в этой комнате живут.

На кухне старика видели нечасто. В углу, под столом, стоял его примус, изъеденный ржавчиной, и хлопотливые хозяйки, по очереди моя пол, стирали с него пыль.

Питался Грахольский в институтской столовой, а утром и вечером на электрической плитке готовил чай.

Соседи заходили к Грахольскому только одолжить спичек или соли. Иной раз просили «напрокат» Мура.

Единственной гостьей, которая часто заглядывала в комнату, была шестилетняя Люция. Добрая, слегка беспомощная улыбка появлялась на лице старика, когда к нему заходила маленькая девочка с глазами цвета спелой вишни. Слабыми руками в синих венах он прижимал девочку к себе и, кто знает, о чем при этом думал, – может, о том, что мог вынянчить на своем веку не одного внука и что единственная непоправимая ошибка изувечила всю его жизнь.

Люсянё, как называл старик девочку, росла без отца. Мать ее, Фаина Германовна, работала медсестрой в больнице и часто дежурила по ночам. Как-то, когда Фаина Германовна оставила Люсянё ночевать одной, девочка попросилась к старику. С того времени она часто перебиралась к нему. И Грахольский внимательно следил, чтобы ночью с нее не съехало одеяло.

– Люсянё, – шептал он тихо. – Люсянё. – И, улыбаясь, добавлял: – Революция!

Такое громкое имя стояло у девочки в метрике.

Был в году один день, когда комната Грахольского превращалась в самый шумный угол коммунальной квартиры. Соседи знали: старик пригласил своих студентов отметить защиту дипломов. Тогда Мур бродил по коридорам, недовольный и хмурый, как будто боялся, что от разговоров и шума разбегутся все квартирные мыши.

Старика же было не узнать. Он выпрямлялся, его глаза становились по-мальчишески озорными.

– Георгий Иванович! – гремело на всю квартиру. – Почему мне тройку поставили? Я же такой проект отгрохал. Сельская больница на двести мест!

– Слишком много больных хотите, за это и тройку получили…

– Нет, вы только подумайте! Лида Савина защитила проект на пятерку!

– Что удивительного! Красавица родила красавца!..

И так до ночи.

Праздник по случаю защиты студенческих дипломов! Каждый год старик ждал его с нетерпением.

И в тот год тоже ждал…

Около двенадцати Грахольский угощал Люсянё чаем с рафинадом и вареной колбасой-фаширкой. А несколько часов спустя они были уже в убежище. Двое суток старик ни на шаг не отпускал от себя Люсянё, все ждал, что приедет мать и решит: уходить из города или нет. Но на третьи сутки прибежала соседка и сказала: город горит. Старик схватил Люсянё и побежал домой.

Дом еще не тронуло пламя. Грахольский лихорадочно открыл двери, накинул на девочку свой пиджак и потом растерянно присел, не зная, что хватать.

…Они еле выбрались на шоссе и с сотнями других беженцев потянулись на восток. Измученная и перепуганная, Люсянё еле топала за стариком.

– Мама назвала тебя Революцией, – подбадривал ее Грахольский. – Ты должна быть мужественной девочкой!.. Будешь?

Они тянулись от деревни к деревне. Женщины приглашали их в хаты. Отдохнув, старик с девочкой плелся с беженцами дальше. Вместе с ними шел на восток белобрысый парень лет девятнадцати. Когда старику было невмоготу тянуть Люсянё, парень садил девочку себе на плечи. Вообще, это не очень нравилось парню. Но он не бросал спутников. Только изредка раздраженно говорил старику:

– Да брось ты свой чемодан! Что в нем, золото?!

Грахольский не отвечал.

Время от времени слышался гул самолетов. Тогда люди разбегались, ложились на обочины, прижимались к земле. Стрекотали пулеметы… Когда самолеты исчезали, с земли поднимались не все. Один раз не поднялся Грахольский, хоть Люсянё кричала, дергала его за рукав…

Белобрысый взял девочку за руки, подхватил чемодан Грахольского и двинул вперед.

Где-то под вечер они присели отдохнуть. Белобрысый открыл чемодан. Думал, может, там найдется какая еда. Но в чемодане были только пара рубашек и чертежи. Удивленно, недоуменно белобрысый начал читать:

– Аркадий Савченко. Дипломная работа. «Проект детского кинотеатра „Красные дьяволята“». Маргарита Макарова: «Проект жилого дома по улице Советской». Константин Орехво – …жилой дом… Осип Магидов – …школа.

* * *

Аркадий Савченко – мой отец. Он так и не защитил свой диплом. Точнее, защитил, построив в армии свой первый мост и погибнув на нем под обстрелом.

Рита Макарова тоже защитила свой диплом. В бою под Переволоками. Там, в партизанском лесу, ее могила.

А диплом отца теперь у меня. Его прислала моей матери женщина из Кургана – Людмила Николаевна Вересаева, бывшая Люсянё-Революция. Через десятки лет отыскала она нашу семью и передала единственное, что осталось от отца и отцова учителя. Она же и рассказала в письме часть этой истории…

Я смотрю на проект отца, на эскизы рельефов. Каждый из них – это кадр любимого им с малых лет кинофильма «Красные дьяволята». Во дворе, обсаженном деревцами, перед входом в кинотеатр скульптуры дьяволят – мальчиков в шинелях и буденовках. На обложке проекта пометка старого Грахольского: «Поздравляю, мечтатель! Отлично!»

Мать говорит: отец мечтал построить свой кинотеатр в родных Шатилках, чтобы вся детвора в округе здесь собиралась.

Мне очень жаль: я не архитектор. Я только могу рассказать о незаметной и тоскливой жизни учителя моего отца, который в свои последние дни думал не о себе.

А вот архитекторов очень прошу: постройте в Шатилках юношескую мечту моего отца – детский кинотеатр «Красные дьяволята».

Ей будет сорок

Мы встречались почти каждый день в театре на утренних спектаклях. Меня проводила соседка-билетер, а Нилу – ее двоюродный брат, который работал здесь художником-декоратором. Мы всегда сидели на галерке, неподалеку от ложи осветителей. Наше знакомство ограничивалось этими встречами в театре, но оно уже стало глубокой и сердечной привязанностью. На некоторые спектакли мы ходили по нескольку раз и, хотя хорошо знали их содержание, отдельные мизансцены и реплики, всегда волновались, ждали чего-то нового.

После спектакля временами прогуливались у театра. Перебивая друг друга, читали на память монолог Незнамова из пьесы «Без вины виноватые», повторяли реплики мольеровского Гарпагона, пробовали копировать неповторимые жесты и интонации портного из «Очной ставки» и, понятно, удивительную походку и движения Дианы из «Глупая для других, умная для себя».

В то время в нашем сознании актеры сливались с ролями. Если, например, актриса исполняла роль тети Кати в «Хто смяецца апошнім», нам хотелось улыбнуться ей при встрече. Но когда мы вспоминали, что она же пани Вашемирская в «Соловье», улыбка исчезала с лица.

В начале лета театр поехал на гастроли. Мы даже не договаривались с Нилой о встрече после его возвращения. Это понималось само собой…

Но нам довелось встретиться не скоро, только в тяжелую зиму сорок второго года…

…Облава была неожиданной. Я успела спрятаться в склепе. По мне стреляли, но – повезло – промахнулись.

Вырвавшись из облавы, я добежала до минской окраины – Ляховки. И там, у реки, увидела Нилу. Мы бросились друг к другу, прислонились к стене дома и, торопясь, заговорили. Я узнала, что Нила с родителями уезжает куда-то в деревню.

* * *

Помню, как после освобождения нашего города я впервые пришла в театр. Все было родным и знакомым: вестибюль, лестницы, зрительный зал, галерка. Шла пьеса про подпольщиков, про убийство гауляйтера. Давно любимый актер играл заместителя фюрера. Играл так, что, несмотря на внешнюю непохожесть, был именно тем палачом, которого я своими глазами видела в войну.

В тот момент, когда должна была состояться казнь гауляйтера, я невольно наклонилась влево и приткнулась к плечу соседки, как некогда к плечу Нилы. И в то же мгновение встретилась с удивленным взглядом незнакомой женщины. Я остро почувствовала, как не хватает мне Нилы.

…Я уже знала ту невероятную, хотя и естественную для времен войны историю, происшедшую с ней.

Как только театр вернулся в город, я зашла в дирекцию и спросила про двоюродного брата Нилы.

– Он погиб под Белградом, – сказали мне. – Может, вам дать адрес его матери?

Я долго не шла на ту Кожевенную улицу. Когда же, наконец, отважилась постучать в двери, меня встретила невысокая седая женщина.

С тяжелым чувством зашла я в комнату. Это чувство исчезло не скоро. Наверное, после того, как женщина, наплакавшись, сказала, что очень благодарна мне за это посещение. Она говорила про сына, которого я никогда не видела, показывала фотокарточки, которые собрала по знакомым. А потом я услышала про Нилу…

* * *

Деревня, куда переехала семья Нилы, была небольшой. Все знали друг друга. И приезд людей из города, в голодуху, никого не удивил. Отец Нилы, Федор Павлович, жил здесь у своего брата, занимался хозяйством. Нила помогала ему. Временами она отлучалась из деревни менять картошку на вещи.

На самом деле Нила шла на связь с отрядом.

Мать Нилы, которая до войны была учительницей рисования, часто собирала у себя детей. Те уроки были светлым лучом в жизни деревенской детворы. Единственное, о чем просила мать Нилы, – не писать войну. И дети рисовали деревенскую улицу, поле, лес, делали смешные автопортреты. Особенно любила она Витю Осаенко и не раз говорила, что у мальчика потрясающие способности.

…Это случилось перед самым отходом семьи Нилы в партизаны. Каратели ранили брата Вити Осаенко, который возвращался из разведки в отряд. Он так и умер в полиции, никого не выдав на допросе. Каратели сделали обыск в хате Осаенко. Ничего, кроме Витиных рисунков, не нашли. Но именно рисунки навели на след. Потому что среди них был портрет человека в кубанке с красной лентой. Лицо человека напоминало лицо Федора Павловича…

Полицаи схватили Витю и отца Нилы. Мальчик, захлебываясь слезами, кричал, что схожесть случайная. Федор Павлович успокаивал его. Он говорил, что недоразумение выяснится, что детский рисунок – не основание для расправы. Но, видимо, у карателей были другие доводы…

Нила бежала за отцом и мальчиком до самого леса. Она умоляла карателей, чтобы отпустили, но ее оттолкнули.

Люди похоронили Федора Павловича и Витю. А Нилу – ни живую, ни убитую – так и не нашли.

* * *

Прошли десятилетия. Как-то художница нашей детской редакции, в которой я работала, подала на увольнение. Вместо себя она порекомендовала женщину, которая уже была на пенсии, но согласилась поработать месяца два.

Лицо Марии Карловны, новой художницы, было нервным, нездоровым, со сжатыми губами, и мы удивлялись, когда неожиданно оно делалось открытым и ясным. Мы не знали, есть ли у Марии Карловны близкие, – она никогда не говорила о них. Однажды наша сотрудница рассказала, как мило произносит первые слова ее внук. Мария Карловна легко, открыто засмеялась.

Я спросила:

– У вас тоже есть внуки?

– Дочка, – ответила Мария Карловна и, повернувшись к окну, начала поправлять рисунок.

Она поработала у нас, как и договаривалась, ровно два месяца. На прощание оставила свой адрес и с некоторой неловкостью пригласила заходить.

* * *

Приближалось очередное празднование Дня Победы. На летучке у нас долго обсуждался план номера. На первой странице решили поместить романтический рисунок. Редактор предложил мне обратиться к Марии Карловне.

…Комната как комната. Стол с кистями и красками. Стеллаж с книгами, никелированная кровать, застланная бело-голубым покрывалом. И все же что-то встревожило меня, как только я зашла сюда. Постепенно я осмыслила причину этого беспокойства. На стенах – портреты. Одно и то же женское лицо, только в разных возрастах. Я сидела за столом рядом с Марией Карловной, рассказывала ей о редакционной задумке, а сама время от времени поднимала взгляд на портреты.

Вот девушка с разбросанными по плечам кудряшками. Вот она же двадцати двух лет…

И вдруг я рванулась с места и будто остолбенела у небольшой картины, которая висела слева. Длинная каштановая коса, тонкие руки, что заплетают ее, почти детское лицо с глазами цвета незабудок.

– Нила! Она ваша дочка? Живая?

Я умоляюще посмотрела на Марию Карловну.

Побелевшее лицо, тихий и твердый ответ:

– В сентябре ей будет сорок.

Звенит тишина…

Телефонный звонок разбудил ее. Она вздрогнула, спустила ноги с кровати, долго надевала тапочки. Звонок не умолкал. Нетвердыми шагами подошла к аппарату:

– Слушаю…

– Раиса Адамовна! Привет! Слышите нас?

Голос был низкий, слегка сипящий. Очень знакомый.

Раиса Адамовна напряглась, но вспомнить, чей это голос, не могла.

– Не узнаете? Это я, Виктор… Со Слободы приехал. Мы здесь собрались… Праздник отмечать…

Было слышно – там, на другом конце провода, шумели, пели.

– Виктор? Когда приехал? Где вы собрались? У кого? Видишь – не узнала тебя…

– Мы вас поздравляем. Всем отрядом, всем обществом. Вот послушайте.

В трубке наперебой зазвучали голоса:

– Раиса Адамовна! Поздравляем!

– Спасибо, спасибо… Подождите, не все вместе… Виктор? Витечка!

Больше всего ей хотелось поговорить с ним. Затуманенная память проснулась, возбудилась. Это уже тридцать третье лето, как нет Наташи, как похоронили ее, обессиленную от ран. Она – дочку, он, командир, – жену.

– Витя, родненький, как живешь?

– Я? Ничего… Хотел заглянуть к вам, но не получилось… А как вы, здоровы ли?

Ответа не дослушал.

– Здесь все рвут трубку…

Ей не хотелось прощаться с ним. Но у него таки выхватили трубку.

– Доктор, миленькая, поздравляю!

– Спасибо… И вас поздравляю. А кто же это?

– Не узнали? А ногу мою, наверное, узнали бы…

– Рацевич? Алеша? Ты?

– Ага, я!

Несколько лет назад, в то счастливое время, когда она могла ездить на эти ни с чем не сравнимые встречи, Раиса Адамовна не узнала в лицо своего бывшего пациента. Тогда – он оттянул штанину и показал ногу. Увидев шрам от залеченной раны, она воскликнула: «Это же Алеша! Вот те на: по ноге узнала, по лицу – нет!»

– Как твои дела, Алеша? Как Маша?

Вспомнилась партизанская свадьба Рацевичей.

– Маша тоже здесь. Топает у телефона. Хочет с вами поговорить, но не дает москвичка одна – хватает трубку.

Ворвался звонкий женский голос:

– Раиса Адамовна! Это я, Дина!

– Диночка! Вы что, из Москвы? А, из Могилева… И Казачок с вами?

Почему она подумала, что Дина и Казачок приехали из Москвы? Она же знает, что они живут в Могилеве. Это Рацевич запутал. Сказал: «Москвичка…» А! Может, потому, что Дину, когда-то беременную, отправляли на Большую землю, в Москву. Как еще заботилась тогда о ней Зинка Соколик!

Следующий голос Раиса Адамовна узнала сразу. До смерти его не забудет. Да и вообще человек этот часто звонит ей, напоминает о себе, ею интересуются. Слепой Петро… Навсегда благодарный ей слепой Петро… И еще… он когда-то любил Наташу. У нее перехватило дыхание. Тихонько заплакала. На той стороне провода смолкли. Потом Петро сказал:

– Не надо, Раиса Адамовна. Такой праздник… Тридцать лет свободы.

Голос задрожал, умолк.

– Раиса Адамовна! Это я, Зинаида… Целую вас, обнимаю, поздравляю!

Показалось, что в комнату пробились, обняли хозяйку солнечные лучи. Тысячи теплых нежных лучей.

– Боже мой, Зинка! Смотри ты, Зинаида… Как Наташка твоя? Как Печурка?

Раиса Адамовна знала, что свою дочку Зинка Соколик назвала Наташкой в память о ее Наташе.

Зинка затрещала:

– Наташка сына родила. Сегодня вечером из роддома заберем. А Печурка толстый, как и полагается председателю райисполкома… А вы как? Получили от нас письмо? Наш автобус через час отходит, а то мы к вам заехали бы…

Да, да, Зинка заехала бы. Она обязательно заехала бы, если бы не спешка. В прошлом году она сидела вот здесь, в этом кресле, щебетуха такая, веселая, розовенькая. Милая, забавная Зинка, которая всегда попадала в самые смешные обстоятельства!

Кто-то снова приветствовал ее по телефону. Называл свои имя, фамилию, говорил, с чем лежал в санчасти. Но вспомнить его Раиса Адамовна не могла.

– Так чего вы там выстроились у телефона? Взяли бы, собрались да зашли, – с надеждой сказала она. – И позовите еще Витю.

– Обязательно зайдем, Раиса Адамовна! Как-нибудь зайдем… Вот слышите, все здесь с вами хотят поговорить, хватают трубку.

На том конце провода действительно была канитель.

И неожиданно – короткие гудки. Раиса Адамовна почувствовала страшную усталость. Будто за десять минут разговора вновь пережила те три года своей жизни. Три – из семидесяти шести…

Да, может когда-нибудь и в самом деле соберутся, приедут. Только когда?..

Она подождала – а вдруг еще позвонят… Телефон молчал. В доме звенела тишина. Почему она так звенит, тишина?

Нужно включить телевизор…

Невзорванные мины

Мать вошла в дом, помолодевшим взглядом осмотрела комнату, подошла к стене и сказала:

– Вот здесь мы поставим пианино…

В сорок четвертом мы жили в полуразрушенном доме. Крыша вздрагивала при сильных порывах ветра и протекала от дождя и снега. В комнате еще не было кроватей. Мы ложились спать на матрасе, устроенном на козлах, и видели на нем все еще чуткие, дрожащие военные сны.

Я бежала в институт в дубленом партизанском кожушке, в пилотке, подаренной раненым десантником, в сношенных ботинках, которые мне когда-то сшил отрядный сапожник дед Макар.

На матери тоже болталась гимнастерка, которую она туго стягивала ремнем. На работе в больнице ее спасал белый медицинский халат, который придавал вид, полный достоинства и притягательности.

И вдруг… пианино. Мать купила его, отдала многострадальный почетный заработок, деньги, которые она получила за годы партизанской службы, где возглавляла партизанский госпиталь. К ним она приложила первые сбережения – от зарплат в больнице.

Старое, цвета ореха, пианино с полусохранившимися золотистыми канделябрами, со стертыми буквами, по которым раньше можно было узнать, какой оно фирмы, – это пианино вошло в наш дом не как предмет роскоши, а как знак новой жизни, надежд и ожиданий.

С замиранием подняла я крышку инструмента, но долго не решалась дотронуться до клавишей. Не только из-за боязни, что разучилась играть. Нет! Больше из-за того, что сознательно и даже одержимо выбирала мелодию, которая первая прозвучит в доме. Казалось, содержание и настроение выбранной вещи должны были определить всю судьбу нашей дальнейшей жизни.

И вскоре я начала играть штраусовскую «Сказку Венского леса». Сначала тихо, несмело, почти деревянными пальцами, а потом громче, увереннее, счастливо, радостно, вдохновенно.

Нахлынули воспоминания недавнего мирного детства, околдованного фильмом «Большой вальс». Вспомнилась печальная горемычная «сказка» партизанских лесов с тревожными соловьиными рассветами и тихим пением друзей в землянках.

А может… Душа так стремилась, так неслась к чему-то светлому, легкому, возвышенному…

Мама всхлипнула, вздрогнула. Я знала, что она не умела плакать, что этот всхлип и был ее плачем. Но сейчас она вздрогнула от счастья, хотя до него было ой как далеко!

Наш город был освобожден, он просыпался после долгой нестерпимой ночи. Но на западе все еще гремели пушки, и в ящике стола лежал узенький стандартный листок, на который мать смотрела то с отчаянием, то с надеждой: «Пропал без вести…»

Я не вытирала своих слез. Я продолжала играть, но уже то устало, то надрывно.

Вдруг в окно постучали. Я глянула и отшатнулась. У окна стоял немец…

* * *

Что он говорит?

«Вир бауэн… Вир бауэн…» – «Мы строим… Мы строим…» Я перевела. И по его взгляду, по драной шинели, по закутанной шарфом шее догадалась, что он из пленных.

«Вир бауэн… Вир бауэн…» – неотступно стучало в висках. Это же было одно из первых предложений, которые мы хором повторяли в пятом классе на уроке немецкого языка. «Вир бауэн машинен» – «Мы строим машины»…

Он приподнял штанину, и мы увидели, что нога у него в крови. Теперь мы поняли, откуда он. Совсем рядом пленные немцы работали на стройке. Наверное, произошел несчастный случай, и конвоир разрешил немцу зайти в ближайший дом, чтобы скорее сделать перевязку.

Мать сразу же бросилась к аптечке. Я с удивлением посмотрела на нее. Но вдруг поймала себя на мысли, что не чувствую к пленному ничего, кроме жалости.

Его колотило. Мать поставила градусник. Видимо, он промерз, заболел, потому что температура была высокая. Попросил пить.

Мы дали ему чая с сахаром. Он проглотил его сразу. Потом взгляд его остановился на нашем старом пианино…

– Кароший дом. Штраус. Нихт война…

– Будьте вы прокляты! – закричала я. – Бабушку расстреляли в Тучинке. Отец пошел на фронт и пропал без вести. А ты говоришь, что нет войны!

Будто все поняв, немец опустил голову. Сам он встать не мог. Мать помогла ему. Он оперся на нее, и она повела его на стройку. Убедила конвоира, что пленный болен и что его нужно немедленно направить в госпиталь.

* * *

– У вас первая группа крови, – сказал доктор.

– Значит, самая лучшая? – радостно спросила я.

Доктор улыбнулся:

– Отличная!

А Люська рядом плакала. В ее вены никак не могли попасть иголкой. А она тоже мечтала стать донором.

«Кому же на фронте поможет моя кровь? Вот бы интересно узнать», – думала я по дороге домой. Шла неторопливо, потому что чувствовала слабость в ногах. Но была такая гордая и счастливая.

Мыслей в голове уйма. Во-первых, вспомнила Бахилу. Он вчера приходил к нам в гости. Я дала ему целый концерт. А когда кончила играть, услышала вопрос:

– А сколько стоит эта штука?

Он постучал по пианино.

Я ответила.

– Ого! Так за эти деньги можно корову купить!

Ах, Бахила, Бахила, каким был, таким ты и остался. Хорошо, что хоть выдержал, не перебивал, когда играла.

Вспомнился и сегодняшний институтский день. Холодная аудитория, где мы, не раздеваясь, жались друг к другу. Студенты у нас – кто с фронта пришел, кто из партизан, кто из эвакуации вернулся. И по виду, по одежде, мы разные. Кто в деревенской плюшевой куртке, кто в кожухе, кто в зипуне с чужого плеча. На лекциях все сидели с жадными глазами, глотая каждое слово преподавателей. Наш декан, немолодой человек, которого мы по-настоящему успели полюбить, говорил, что никогда не видел такой аудитории.

– Они готовы плакать над каждым существительным, – рассказывал он как-то в деканате. – Вот, бедолаги, соскучились по учебе…

А сегодня к нам пришел новенький. Наконец определился со своим призванием, перевелся из технического вуза. Когда он появился, замерли даже те, кто видел уже всякое на своем веку. На новеньком – шинель, а на ней – портупея с кобурой. Был в кобуре наган или нет, не знал никто, но стало не по себе.

– Это вы – товарищ Шутько? – спросил декан.

– Ага, я.

– Так вот что, миленький… Очень прошу вас, снимите эту штуку. А то здесь все или обстрелянные, или испуганные… Если же у вас там что есть, – декан показал на кобуру, – так отдайте это государству…

Шутько смущенно оглядел нас, снял кобуру и засунул ее в карман.

Аудитория хохотала.

Вот и мама посмеется. И я представила, как потеплеет ее лицо, как она обязательно начнет мне рассказывать о своих делах в больнице.

Что это? Я услышала свист. И тут заметила, что подошла к стройке, где работали пленные немцы. Свист был не простой. Кто-то высвистывал «Сказку Венского леса».

Я увидела, что к конвоиру подбежал немец. Я узнала его. Тот самый пленный, которому мама перевязывала ногу. Немец показывал в мою сторону. Наверное, просил разрешения подойти ко мне. Скоро он оказался рядом.

– Медхен, спасибо, нога… Спасибо Штраус. А это мутер, спасибо.

Немец протянул мне какую-то вещь в футляре. Я локтем оттолкнула его…

* * *

Он появился у нас еще раз. Из его объяснений мы поняли, что ему разрешили зайти, что он пришел попрощаться, потому что его отпускают домой, в Лейпциг.

– Это вам, гуте фрау. Дас ист нихт филь, абер фон герцен, от сердца, – сказал он и, раскрыв футляр, поставил на стол часы. – Надо мастер. Контузия, – он показал на себя и на часы. – Будет мастер, будет тик-так. Я Вилли Деппе. Помни, я вам спасибо.

Мать отрицательно покачала головой. Она закрыла футляр и протянула часы немцу. Но была в глазах пленного такая тоска, глаза молили, что она, подумав, сказала:

– Хорошо. Только знайте, что я их у вас купила.

Она завернула пленному в газету буханку хлеба, кусочек сала и банку консервов.

Немец не уходил. Мы не понимали, что ему еще нужно.

– Я могу играй? – спросил он, показывая на пианино.

Мы кивнули. Он несмело, правой рукой сыграл «Сказку Венского леса»…

Когда немец ушел, я долго рассматривала часы. Маленький будильник с красивым, бронзового цвета циферблатом. Коричневый кожаный футляр. Старинная вещь. Наверное, семейная реликвия…

* * *

Часы стоят в моем доме, на шкафу. Я как-то уже и не замечаю этого будильника. Он не работает. «Контузия» оказалась очень уж тяжелой. Не знаю, как для Вилли Деппе…

Бывает, вытирая пыль или переставляя вещи, я дотрагиваюсь до будильника, и он начинает звенеть заливисто, тоненько, долго. И будто взрывом пушки или мины отзывается в сердце этот звоночек.

И пробуждаются, встают в памяти воспоминания – невзорванные мины, как сказал один хороший поэт.

В обретенной Германии

Очерк

Тройсдорф. Райнхильд и Вальтер

Райнхильд… Женщина, нареченная этим певучим именем, стала для меня олицетворением милосердия и мужества, чуткости и справедливости. Она наделена глубоким умом, добрым сердцем, редкой музыкальностью. Я почувствовала взаимопонимание и, если можно так выразиться, однокровность (хотя мы ох каких разных кровей!) с первых наших встреч. Пожалуй, с того дня, когда она, учительница гимназии из города Тройсдорф, что неподалеку от Бонна, вместе с переводчиком Уве Гартеншлегером и издателем Альфом Зайппелем появились в нашем доме с предложением перевести на немецкий язык и издать в Германии опубликованную в Минске на белорусском языке книгу «Пісьмы маёй памяці». Издание книги, услышала я, берет на себя евангелическая община Кельна.

Каково же было мое изумление, когда через несколько месяцев нас известили, что книга уже издана и что я вместе с мужем, писателем Владимиром Меховым, приглашена на ее презентацию в Тройсдорф, Бонн и Кельн. Так в мае 1991 года мы впервые оказались в Германии.

Сложные чувства обуревали меня. С этой земли на мою землю пришли смерть, унижения, горе. Но теперь я знала, слава богу, что еду к людям другой Германии, ненавидящей фашизм, как и я.

Всюду мы слышали: «Простите нас!»

Прекрасным подарком судьбы оказался переводчик Марк Зак, поэт и актер. Он помогал Райнхильд изучать русский язык, и мы с удовольствием вслушивались в милое, старательное произнесение ею выученных слов. Наше взаимопонимание шло от сердца к сердцу. Я уже много знала о Райнхильд Фишбах. О том, что она подняла учеников гимназии на благородное дело. Ее питомцы занялись установлением имен жертв фашизма. Они знают уже имена членов семнадцати еврейских семей, увезенных из Тройсдорфа во время войны в Минское зондергетто для уничтожения. В год нашего знакомства Райнхильд привезла своих учеников в Минск. Ее гимназисты подружились с ребятами одной из школ нашего города. Вместе возложили мы цветы к памятнику мучеников Минского гетто. Вместе побывали в детском гематологическом центре, куда она доставила для задетых черным крылом Чернобыля мальчиков и девочек медикаменты и подарки. Я видела также, как интересуют ее минские архивы, в которых она хотела узнать побольше про зверства нацистов.

Была у нас и вторая встреча с ней и ее мужем Вальтером на немецкой земле. В ноябре того же 1991 года мы были приглашены туда на торжественно-траурные дни: Германия отмечала 50-летие начала депортации немецких евреев в лагеря смерти Восточной Европы.

Райнхильд, безусловно, к этому времени сделала успехи в освоении русского языка. А некоторые слова произносила уже и на белорусском.

Дом Райнхильд… Огромная библиотека, стеллажи с книгами и пластинками почти во всех комнатах. Вы входите из прихожей в комнату и сразу видите пюпитры с нотами, стулья перед ними, старинные музыкальные инструменты: чембало, гамба, дульциан, поммер, шалмей, флейты. Признаюсь, названия некоторых я услышала впервые. Домашний оркестр. Приходят близкие, друзья, отнюдь не профессиональные музыканты, чтобы поиграть старинную музыку, духовную и светскую.

Нам посчастливилось услышать это чудо. Вместе с недавним директором гимназии Карлом Вефельмейером Райнхильд и Вальтер окунули нас в таинственную и, к сожалению, незнаемую дотоле старину. Репертуар удивителен. Мы познакомились лишь с небольшой его частью: немецкая музыка XIII века, древнееврейские песни, мелодии танцев с торжественными, экзотическими названиями – гальярда, павана… Робко прикоснулась и я к клавишам чембало и почувствовала, как задрожала душа. Но главный музыкальный сюрприз был впереди. Райнхильд и Вальтер пригласили нас в евангелический храм на воскресную службу. Мы познакомились с прихожанами, услышали дивную музыку, которую исполнял на органе наш Вальтер. Мы знали, что он инженер, но оказалось – и прекрасный органист!

По окончании службы Вальтер неожиданно спросил меня:

– Хочешь поиграть на органе?

Я опешила. Разве можно? Мне такое и присниться не могло. Взяв за руку, Вальтер повел наверх. Мы поднялись по крутой винтовой лестнице и подошли к инструменту.

– Играй так, как на пианино.

Не очень соображая, прикоснулась к клавишам. Не знаю, почему взяла первые ноты бесконечно любимой в нашей семье мелодии Георгия Свиридова из его знаменитого цикла, навеянного пушкинской «Метелью». И уже не могла остановиться. Необыкновенные звуки заполнили огромное пространство храма и понеслись ввысь, вливаясь во что-то бесконечное, не имеющее предела, границ. Куда же, куда? Может быть, в космос? А может, не смею сказать, к богу?

Потрясенная, не могла снять рук с клавиатуры. Звук последних нот еще царил в пространстве. Я взглянула на Вальтера, на своего Володю. Лица их были взволнованны.

– Как хорошо, – сказал Вальтер. – Что ты играла?

Я не могла принять похвалу на свой счет.

– Это играл орган.

А Володя сказал:

– «Романс» Свиридова. – И, промолчав, добавил: – Интересно, слышал ли композитор звучание этой своей вещи в кирхе?

Я же подумала: боже, до чего мы все в жизни связаны! В немецкой лютеранской кирхе гостья-еврейка играет музыку замечательного русского композитора…

А на следующий день Райнхильд пригласила нас на собрание тройсдорфского комитета помощи беженцам-иностранцам. Здесь нас ожидало еще одно открытие. Оказывается, Райнхильд – президент этого благородного комитета. До того мы знали, что она великолепный педагог, преподающий в гимназии английский и историю, активистка движения искупления вины немцев за содеянное нацистской Германией в годы Второй мировой войны, в частности, за содеянное над евреями, инициатор дружбы тройсдорфских школьников с минскими, друг детей, пострадавших от чернобыльской катастрофы, мать, спортсменка, музыкант…

Собрание проходило в небольшом уютном зале. На столах лежали стопки книг, брошюр, документов. Много молодежи. Поговорить о своих проблемах пришли люди, бежавшие из Ирака, Сомали, Нижней Вольты. Ведь неонацисты травят их, гонят из Германии. Вот Райнхильд со своими единомышленниками по комитету и борется с этим злом.

Призванная комитетом немецкая молодежь Тройсдорфа дежурит по ночам у домов, где живут иммигранты, договаривается о телефонных «цепочках», по которым в случае необходимости из этих домов можно передать зов о помощи.

Бремен. Моника

Они заехали за нами в отель «Крона». Маленький частный отель, каких в Бремене, по-видимому, немало. Я сразу узнала и Монику, и Ульфа. Помнились по встрече в Минске в октябре 1991-го. Они были в составе группы бременской евангелической общины, которой руководил пастор Луис-Фердинанд фон Цобельтитц. Группа привезла в Минск мемориальную доску в память о погибших здесь в зондергетто земляках – евреях из Бремена. (Позднее этот памятный знак был установлен на территории бывшего зондергетто, на здании, выросшем после войны на углу улиц Республиканской и Сухой.)

В прохладный ветреный день мы стояли тогда у памятника жертвам погрома 2 марта 1942 года, и я рассказывала, какое это страшное место. Сюда пригоняли людей, расстреливали и сбрасывали в яму. Живыми были сброшены дети – сироты из геттовского детского дома. Их засыпали землей, а потом эсэсовцы и полицаи в шевелящуюся землю стреляли.

– Что он наделал, Гитлер! – произнес очень пожилой человек с седой окладистой бородой. – Я был здесь солдатом, кажется, все знал, а такого не представлял. Какое проклятие!

Тогда-то я с ними и познакомилась. И с Моникой Фогт, и с Ульфом Бушманом, и с этим бородачом, недавним учителем, теперь пенсионером Робертом Вирбелауером.

И вот встреча в Бремене. Мы уже выступали в евангелических общинах, в гимназиях, в театрально-литературном кафе «Амбьенте», в университете… Был уже незабываемый вечер 18 ноября, когда ландтаг и магистрат провели торжественно-траурное заседание, посвященное горькой дате – 50-летию с начала депортации бременских евреев в Минск. Один взволнованнее другого, говорили представители местных властей, общественных организаций, молодежи.

Осталось в памяти пронзительное выступление бременского раввина:

– Почему вы молчали? Как могли молчать? Ведь они, увозимые, были вашими соседями, друзьями. Вы вместе работали, делились радостями и горестями. Они были хорошими гражданами этого города…

Казалось, сузилось пространство огромного зала старинной ратуши. Звучали скорбные еврейские и немецкие мелодии, вздрагивали плечи молодой гитаристки. Пожилые и молодые немцы клялись: «Это не повторится!» О судьбе бывших узников Минского гетто довелось говорить и мне.

Назавтра сотни людей присутствовали при открытии на одной из вокзальных стен мемориальной доски, идентичной той, что привезена была в Минск.

– А теперь, – объявили Моника и Ульф, – вы в гостях не у Бремена, а конкретно у нас.

И помчали нас в машине – Ульф за рулем, Моника рядом с ним. Я видела ее профиль с мило вздернутым носиком, а когда она к нам оборачивалась, чувствовала: что-то с ней происходит…

По дороге мы остановились, увидели ожидающего нас Роберта Вирбелауера. Моника предложила выйти из машины и повела нас, держа в руках цветы, к окруженному кустарником мосту. Положила цветы и низко поклонилась.

– Здесь когда-то стояла синагога. Нацисты сожгли ее на глазах у верующих.

Мы поехали дальше. И то, что увидели, вызвало боль и ужас. Моника повела нас к памятнику. Глыба, из которой торчат руки, головы, искореженные тела. Надпись на многих языках, в том числе по-русски, о том, что с 1943 по 1945 год здесь содержались в заключении и уничтожались узники разных стран. «Сопротивляясь национал-социалистическому гнету, они боролись за свободу и уважение человеческого достоинства», – переписала я в блокнот.

Потом подошли к огромному бункеру. Внутри на одной из стен – белыми буквами: «Здесь погибли 4 тысячи человек».

Моника прошептала:

– Здесь был мой отец.

Я увидела ее расширившиеся глаза, слезами залитые щеки.

– Знаешь, я счастлива, что познакомилась с тобой. Я слушала тебя и в Минске, и в Бремене. Ты мне очень помогла. Теперь я могу спокойно жить.

Очевидно, я смотрела на нее с недоумением. Вытирая слезы, она сказала:

– Отойдем. Я тебе все объясню.

И она рассказала – будто исповедовалась:

– Понимаешь, я полуфранцуженка. По матери немка, по отцу француженка. Во время войны отец попал к немцам в плен и здесь неподалеку работал. Случилось так, что он познакомился с моей матерью, они полюбили друг друга. А потом произошло ужасное. Его отправили в этот бункер. Здесь была база субмарин. Пленные работали на износ, голодали. Падали замертво, прямо во время работы, гибли от болезней. Отец остался жив и после освобождения поначалу к маме вернулся. Но, она говорила, вернулся уже совсем другим человеком. «Того, что пережил, я немцам простить не могу», – сказал он маме через некоторое время и уехал во Францию. Я узнала обо всем, когда подросла. И не могла отца понять, простить ему, что он уехал. Ты мне помогла.

– Чем?

– Когда я услышала, сколько всего ты перенесла в гетто, я лучше поняла, какой ужас довелось пережить отцу в этом бункере. Такое действительно простить немцам он не мог. И не мог оставаться в Германии. И еще… я никогда не забуду твоих слов, – Моника приостановилась, держа меня за локоть. – На одной из встреч тебе сказали: «Вы должны нас ненавидеть». А ты ответила: «Я ненавижу немецко-фашистскую машину, а не немцев». Знаешь, ты сняла камень с моей души. Мне стало легче жить. Спасибо.

Мы остановились у кладбища. После того как в 1945-м в Бремен вошли англичане, здешней евангелической общиной был открыт госпиталь. На лечение первыми поступили бывшие узники бункера. Спасти удалось немногих. Каторжные работы довели людей до полного истощения. И тех, кто кончил свои дни в госпитале, похоронили на этом кладбище.

Последняя обитель павших, оно тщательно ухожено. Потрясенные, ходили мы с мужем от могилы к могиле. Моника, Ульф и Роберт вместе с нами склонялись над плитами, читали выбитые имена мужчин и женщин самых разных национальностей, с разных концов планеты. Вальтер Зингельман – немец, Иосиф Тенцер – поляк, Настя Сезанчук – украинка, Виктор Щербина – белорус. Югославы, голландцы, русские, опять немец, опять поляк… Плита на общей могиле: «Здесь лежат русские рабочие, которые работали в бункере». Сколько их? Кто они? Еще один общий памятник: «Здесь покоятся погибшие в войну 1939–1945 годов. Живые не забудут вас».

Да, живые не забывают. Часто приходит сюда и Моника с цветами – для тех, кто в страшные годы был рядом с ее отцом.

А старый Роберт, наклоняясь к плитам, все шепчет слова, которые я уже слышала в Минске:

– Что он наделал, Гитлер!

В деревне, в которой живет Моника, ее семья владеет высоким ладным домом. Моника с сыном Гансом быстро поставили еду. Горячий, вкусно пахнущий бобовый суп и тушеное мясо с овощами. Кстати, Моника к мясу не притронулась. Ганс приготовил специально для нее луковый суп.

Я всматривалась в картины, книги. Обратила внимание на… пуанты. Розовые, изящные, с длинными шнурками-завязками.

– Ты танцуешь, Моника?

– Это из детства, – ответила она с грустной улыбкой.

Приоткрылась одна из дверей, и в комнату ворвался странный здесь и такой знакомый мне запах. Он встревожил меня: лошади. Где-то рядом лошади! Память рванулась на полвека назад. Лошади были в моей партизанской кавалерийской бригаде. Я распахнула дверь и увидела… конюшню! Оказывается, у семьи две лошади – горные, с белыми гривами и белыми хвостами. Моника объяснила: одну лошадь держать нельзя. Она от тоски умрет. Они обязательно должны касаться друг друга. Моника с нежностью говорила о повадках своих лошадей, о том, какие они разные по характеру.

Я уже знала о том, что муж Моники адвокат, что у него свое бюро и Моника работает в этом бюро секретарем. Она активистка евангелической общины. Занимается организацией помощи нашим чернобыльцам. Управляется с большим хозяйством и, вот, с лошадьми.

Пора возвращаться в Бремен. Моника с мужем проводили нас к машине. Мы обнялись, и Моника крепко прижалась к моему плечу.

Франкфурт-на-Майне. Лизелотта

Фрау Лизелотта пришла немного раньше назначенного времени. Мы удивились, потому что уже успели привыкнуть к немецкой пунктуальности. Она извинилась, объяснив, что в ее режиме неожиданно произошли изменения, ей надо выйти на работу, во вторую смену.

– Вы еще работаете? – спросила я.

– Да, медсестрой. Пенсии не хватает. Я еще к тому же вынуждена сдавать одну из своих комнат.

– А сколько их у вас?

– Две.

Перед нами худенькая, подвижная, пожилая женщина. Лицо испещрено мелкими морщинами. Руки перебирают концы косынки. Быстрая, нервная речь.

Мы остановились в доме пастора Рудольфа Дормана, рядом с кирхой, в которой днем раньше выступали перед прихожанами. Прочитав мою книгу, фрау Лизелотта попросила пастора познакомить ее с автором.

Она говорила, и на меня обрушились слова из мрачного прошлого: «эсэс», «Равенсбрюк», «озеро слез». Я уже не только понимала фрау Лизелотту, но и чувствовала ток в ее крови. Было жутко: я опять оказалась отрезанной от живого мира, опять в концлагере, окруженной проволокой, слышала ненавистное «хальт!», лай собак, стрельбу по живым мишеням. Не только слышала, но и видела. Я получила в ранней юности эту «исключительную привилегию» на страдания за то, что принадлежу к «низшей расе».

Но она-то, фрау Лизелотта – немка!..

…До войны Лизелотта работала в детском доме. Время трудное, дети были ослабленные, тяжело болели. И вот все чаще сюда стали приходить эсэсовцы, забирать куда-то больных детей. Те, кого они уводили, не возвращались.

Фрау Лизелотта тогда еще не знала, что существует указание Гитлера умерщвлять больных и слабых детей. Но уже поняла, что происходит нечто чудовищное.

Она стала прятать несчастных сирот. А когда эсэсовцы заставали ее врасплох, вырывала их у палачей.

Как ясно я представляю эту картину. Тоненькая, хрупкая медсестричка перед душегубами. Вижу, как они обыскивают дом, шарят по углам. Слышу ее решительный голос: «Больных нет!» Но однажды они обнаружили обман, нашли спрятанных. Последовала кара: защитницу обреченных уволили, послали на восточный фронт – к тому времени вермахт уже рвался в глубины нашей страны.

В госпитале, где она очутилась, лежали не только раненые немецкие солдаты, но и советские военнопленные. И кто-то заметил: сестра Лизелотта русским тоже приносит еду. Хоть это было строго запрещено. Опять ею занялось гестапо. Теперь уже как враг рейха она была отправлена в концлагерь. В страшный Равенсбрюк.

Равенсбрюк живет в ней, как во мне – гетто. Здесь у нас общность судьбы. Равенсбрюк идет за нею всю жизнь. Фрау Лизелотта – член комитета бывших узников лагеря. Она среди тех, кто заботится о судьбе всех переживших концлагерный ад. Больные, изувеченные фашистами люди нуждаются в повышении пенсий, в специальном медицинском лечении. Сама Лизелотта после всего перенесенного страдает туберкулезом. Иногда и ей приходится обращаться за помощью.

– Дайте справку, что заболели в концлагере, – не раз отвечали на ее обращение чиновники.

Я словно слышу их голоса. Как знакомо! Ведь у нас до недавнего времени гетто вообще не считалось концлагерем. В чиновничьих формулярах оно значилось как «учреждение дискриминации». Додуматься до такого! И сейчас, к сожалению, хватает унизительного. Обращается за помощью в соответствующие инстанции бывший геттовский смертник. Представляет кипу свидетельских подтверждений, что пребывал некогда в таком качестве. А ему в ответ равнодушно-казенное:

– Дайте документ из гетто.

– Но Гитлер нам документов не давал! – повисает в воздухе возмущенно-отчаянное.

Как я понимаю вас, Лизелотта. Давайте успокоимся, помолчим.

Нет, не может она молчать.

– Вы слыхали про «озеро слез»? Оно в Равенсбрюке. В это озеро сбрасывали пепел сожженных в крематории. Поэтому его так назвали. Теперь там творится невероятное. На этом скорбном месте хотят построить порт для яхт. И еще на территории самого лагеря – супермаркет, кафе. Весь прогрессивный мир протестует. Со всего света съехались бывшие узники, чтобы выразить возмущение. Но, знаете, странно, даже местное население готово уступить дельцам. Многие стали забывать о прошлом. О том, чего нельзя, непростительно забыть!

Мне больно, как и ей…

– Но я ведь пришла не за тем, – спохватывается вдруг Лизелотта. – Я ищу вашу Ингрид.

Боже мой, она говорит о девочке из моей книги. Девочке из Франкфурта-на-Майне, которую привезли на насильственную смерть в Минск и которая во время облавы укрыла меня от погромщиков на территории зондергетто. Она ее ищет, зная только имя – Ингрид. Одно лишь имя.

– Пастор Дорман тоже хотел бы найти какие-нибудь следы.

Пастор и его сын Урс, тоже пастор, не раз бывали в Беларуси, в Минске, они оказывают помощь жертвам чернобыльской катастрофы. Вся эта семья – гостеприимная, духовная, интеллигентная. Жена Рудольфа Рита, женщина из Индии, роскошно носящая сари. Младший сын Иона. Их тоже волнует горькая судьба еврейской девочки, вывезенной в войну из родного города в мой город на смерть – от пули в зондергетто или от газа душегубки по дороге в Тростенец.

Фрау Лизелотта прерывает мои мысли.

– Мы, немцы, должны восстановить в памяти имена несчастных, которым Гитлер уготовил такую участь. Это наш долг.

На всех встречах в Германии я слышала такие слова.

– Я ведь уже начала поиск, – продолжает она. – В еврейском музее, который у нас тут, во Франкфурте-на-Майне, мы вместе с директором изучаем списки людей, увезенных в Минск. Просмотрели состав транспорта, отправленного в сорок первом. Но там записаны только фамилии. Имен нет. Ингрид нет.

Не так давно немецкий писатель и публицист Пауль Коль подарил мне свою книгу «Я удивляюсь, что еще живу». Там говорится о том, что первый транспорт с евреями из Франкфурта-на-Майне пригнан в Минск 11 ноября 1941 года. В нем находились 1042 человека. Значит, фрау Лизелотта просмотрела 1042 фамилии!

– А в минских архивах можно что-нибудь узнать? – спрашивает она.

Я отрицательно качаю головой и молчу. Мне больно и стыдно говорить о том, что тема уничтожения еврейства у нас в СССР была преступно проигнорирована, забыта.

Фрау Лизелотта принимает мое молчание за воспоминания и просит:

– Расскажите подробнее про Ингрид. Может быть, она из транспорта, отправленного в сорок втором? Я поеду в государственный архив в Кобленце и просмотрю остальные списки…

Мне хочется обнять эту женщину. Разве можно восстановить фамилию девочки, не зная ничего, кроме ее имени?

– Я не теряю надежды, – говорит Лизелотта. – Ведь узнали же фамилию женщины, автора песни, которую пели узники в Равенсбрюке! А тоже казалось невозможным.

Она заторопилась. Ей – на работу во вторую смену. Вместе с пастором Дорманом мы проводили Лизелотту до дверей, попрощались.

Удивительный Человек…

Два послесловия

Скорбь

Боль от того, что ее нет в живых, не оставляет меня ни на день. Который год живу с камнем на сердце. С того черного майского утра, когда истребованный мною и сыном врач скорой помощи (бригада все-таки приехала, хоть от принимавшей вызов диспетчерши я услышал недовольное: «Ну зачем нам ехать? Были у вас уже ночью, ничем помочь ведь не сможем!»), присев возле умиравшей, произнес содрогнувшее меня: «Всё». И однако же, бывают моменты, в которые боль особенно остра.

Через десять недель после того чернопамятного мне утра траурно-торжественно открывался в Минске мемориал на печально известной в городе «Яме». Обелиск, поставленный здесь еврейской общиной по окончании войны, дополнился выразительной скульптурной композицией. Там, влившись в собравшееся многолюдье, я почувствовал, что не справляюсь с подступившим к горлу комком.

На проводившиеся у обелиска митинги в День Победы, в годовщины освобождения от оккупантов Минска, сборы бывших невольников гетто по случаю мрачных дат из летописи трехгодичного существования этого обиталища смерти мы всегда приходили прежде вместе. И к ней, моей жене Анне Краснопёрко, бросались десятки знакомых, полузнакомых, совсем незнакомых. Сама пережившая в юности геттовский ад, написавшая о пережитом пронзительную книгу «Пісьмы маёй памяці», что принесла ей широкую известность, контактная, обаятельная, по-женски привлекательная, она, как правило, вообще оказывалась в центре внимания общества, в котором появлялась, а уж тем более среди собиравшихся здесь.

Ясное дело, будь она и в этот раз со мной, то стала бы одной из первоочередно причастных к происходящему. Спустилась бы в группке немногих, кому посчастливилось некогда вырваться из смертных когтей гетто, на свободную в тот высокий час от другого люда площадку между обелиском и вставшими у ступеней спуска бронзовыми изваяниями (собравшееся многолюдье окружило пространство мемориала сверху). Наверняка, как здесь часто случалось ранее, кто-либо из телерепортеров попросил бы ее сказать слово перед видеокамерой. В царившей атмосфере разволновалась бы, у нее подскочило бы подводившее в последние годы кровяное давление. Но было бы это хорошее, возвышающее чувства волнение.

Придя же без нее, я ощутил неприкаянность. И хоть, увидев меня, Михаил Трейстер, глава ассоциации бывших узников гетто, и Михаил Бурштейн, председатель объединения евреев-участников Отечественной войны, сказали, чтобы я присоединился к спускавшимся на площадку во впадине мемориала – ты, мол, в глазах всех наших уже и сам как из геттовского братства, – я отмахнулся. Не было в моей жизни кошмара гетто, не было по возрасту участия в Отечественной.

В не лучшем настроении натолкнулся в людском столпотворении на Павла Якубовича, главного редактора «Советской Белоруссии». Знакомы мы давно. Якубович выразил мне соболезнование. Сказал:

– Напишите нам об Анне Давыдовне.

Я ответил, что, по-видимому, не ко мне с этим надо обращаться. Удобно ли мужу писать в печати о жене?

– Почему? – пожал Якубович плечами. – Не вижу для вас неудобного.

Отрывая в последнем месяце 2000 года очередной листок календаря, увидел число 6 декабря. И защемило сердце. Была бы она жива, отметили бы в этот день пятидесятилетие жизни вместе. 6 декабря полувеком ранее она приехала в Минск из Барановичей, где после окончания университета работала в редакции областной газеты (Барановичи тогда были областным центром), и мы в загсе на Интернациональной зарегистрировали брак. В пролетевшие без семи месяцев пятьдесят лет не обходилось без того, чтобы не возникали легкие претензии друг к другу. Но по знаменитой строке Есенина, на расстоянии видится большое. В остающемся все дальше прошлом мелкое в памяти размывается, исчезает. Видится большое: дарованное мне долгое счастье совместной дороги по жизни с достойнейшим человеком, о котором решил обязательно написать.

К пятидесятилетней этой дороге нужно добавить предварявшие ее пять лет нашей неразрывной дружбы до того, как поженились. Началось все в 1946-м. Аня училась на втором курсе отделения журналистики БГУ, я был первокурсником и одновременно работал в редакции газеты «Лiтаратура i мастацтва». Был в непосредственном подчинении у заведующего отделом информации Григория Смоляра – личности (тогда я этого не знал) удивительной судьбы, в частности, организатора действовавшего в Минском гетто антифашистского подполья. И Смоляр дал как-то мне задание переговорить в университете с такой студенткой – Анной Краснопёрко. Она, сказал, активистка родившегося при ЦК комсомола объединения начинающих литераторов, избрана в бюро объединения, так надо поинтересоваться, функционирует ли оно, работает ли. Или, как чаще бывает, продекларировало свое появление и на том существование прекратило. По не очень распространенному тогда еще определению, я должен был взять у этой Краснопёрко интервью.

Мог ли я предвидеть, что интервьюировать друг друга нам с ней предстоит в последующем каждодневно на протяжении пятидесяти пяти лет!

И еще. Смоляр в те дни писал книгу «Мстители гетто» – первое повествование о трагедии и героике созданного гитлеровцами в Минске лагеря уничтожения евреев. Девушке же, к которой он меня направил, предначертано было вырасти в талантливую журналистку и в ту пору, когда «Мстители гетто» будут у нас запрещены, написать «Пiсьмы маёй памяцi» – после долгого замалчивания этой темы вторую по очередности из появившихся в Советском Союзе книгу о Холокосте в Минске. Как бы подхватить из рук автора «Мстителей гетто» эстафету. Очерненному, оклеветанному у нас, жившему в Израиле Смоляру, как нам рассказывали, «Пiсьмы…» попали, и он по-доброму о книге отзывался.

Но раньше книги о гетто у Ани вышел небольшой сборник партизанских рассказов. Гетто и партизанство были главами ее жизни, к которым обращалась память с одинаковым трепетом. Всякий раз 9 мая и 3 июля – в праздник Победы и в праздник освобождения Минска от оккупантов, когда надо было решить, куда идти – на площадь Победы, где по таким дням традиционно встречалось бывшее партизанское побратимство, или к обелиску в «Яме», где собирались породненные пережитым в гетто, у нее начинались сердечные метания. Как можно не постоять в общей скорби с теми, с кем объединена воспоминаниями о геттовской преисподней? Однако как можно в часы святого торжества не повидаться с людьми, вернувшими ее после преисподней к свету?

Немало послевоенных лет – и до того, как мы поженились, и когда были уже семьей, – к Аниной маме и к ней любил забрести в гости Владимир Андреевич Тихомиров, Герой Советского Союза, бывший командир партизанской бригады, которая приняла их, убежавших в морозные дни самого конца 1942-го из гетто, и поставила в боевой строй. (Позднее они узнали: Тихомиров прослышал, что по лесу бродят беглянки-еврейки – женщина-врач с двумя дочерьми. Врач бригаде был нужен, и комбриг послал разведку разыскать их.)

Старшая Краснопёрко, Рахиль Ароновна, организовала в бригаде медчасть. Невропатолог по узкой специальности, она в лесных землянках и оперировала как хирург (не имея ни инструментария, ни анестезирующих средств, ни бинтов), и боролась как эпидемиолог с распространением тифа, и становилась при надобности терапевтом, педиатром, кем требовалось. Семнадцатилетняя же Аня, дитя интеллигентных родителей, учившаяся девочкой кроме общеобразовательной еще и в музыкальной школе, мечтательница-книжница, стала в мамином лазарете санитаркой, не боящейся никакой тяжелой работы по уходу за ранеными и больными.

Завела дневник боевых действий бригады. На популярнейшую в предвоенные годы мелодию «Каховки» Дунаевского сочинила текст бригадной песни. К двадцатидвухлетнему Тихомирову воспылала романтическим девчоночьим чувством, от всех, разумеется, скрываемым. Чертами рыцарей без страха и упрека наделила в полном благодарности воображении партизанское воинство. И зрелой уже женщиной, матерью двух сыновей, газетчиком с добрым профессиональным именем (возвратившись в 1951-м из Барановичей в Минск, начала работать в редакции детской газеты «Пiянер Беларусi» и проработала там тридцать лет) опубликовала в журнале «Маладосць» и других изданиях серию сложивших потом книгу новеллок, навеянных партизанской памятью. Сохранила в них свежей когдатошнюю свою романтичность восприятия новой после гетто яви. Яви суровой, опасной, но какой же в сравнении с оставшимся позади замечательной.

…В апреле 1993 года в составе группы, делегированной Союзом еврейских общественных организаций и общин Беларуси, мы побывали в Варшаве в дни, когда мир отмечал пятидесятую годовщину героического восстания Варшавского гетто. Написал потом большое эссе «Варшавой всколыхнутое». Оно напечатано в журнале «Полымя», и откликом пришло мне доброе письмо из Гомеля от Григория Львовича Каплана, во время войны редактора газеты полесских партизан. Делясь размышлениями, вызванными прочитанным эссе, он также вспомнил эпизодик из своей военной давности. Поскольку в эссе встретил несколько слов об Ане, рассказал, что 17 мая 1944 года улетал самолетом, прибывшим к партизанам, на Большую землю. При посадке в самолет пилот зачитал для сверки список отправлявшихся с ним в обратный рейс. Среди других назвал фамилию Краснопёрко. Отозвалась девушка. Достаточно редкая фамилия Каплану запомнилась, и он спросил в письме, не та ли самая девушка стала моей женой.

Да, то была Аня. Она сопровождала раненых из тихомировской бригады, переправляемых для госпитального лечения за линию фронта. Конечно, ей хватало с сопровождаемыми забот. Но предстояло прилететь в Москву, а советские войска уже гнали фашистов из Беларуси. И только что на глаза попался гитлеровец, плененный партизанами. Совсем не бравый у него был вид, не такой, с каким его одноратники заявлялись в Минске в гетто. И по-весеннему пьяняще пахли сосны вокруг расчищенной в лесном массиве посадочной площадки для самолетов. И ей шел девятнадцатый год. Как было не чувствовать себя счастливой!

Среди писем, полученных мною, когда ее не стало, было письмо из Израиля от Давида Таубкина, мальчиком спрятанного в Минске благородными людьми в негеттовском детском доме. С измененным, естественно, именем и фальшивой метрикой. В том письме есть строки: «Я помню Аню девушкой в 1944 году, в пионерском лагере на ст. Чкаловская под Москвой, куда меня поместили после освобождения Минска. Сколько ей пришлось пережить, перестрадать, а помню ее задорной, веселой вожатой, которую все любили».

И – про горестное совпадение. В лесном лазарете Ане долго довелось ухаживать за Костей Сушкевичем, тяжело искалеченным юношей-подрывником. Когда он колдовал в расположении бригады над найденным снарядом, извлекая взрывчатку для готовившейся диверсии, снаряд разорвался. Костя лишился глаз. Вдобавок вскоре началась гангрена. Спасая его от сепсиса, и, значит, смерти, Рахиль Ароновна прокипяченной слесарной пилкой ампутировала ему раздробленную кисть руки. Аня не отходила от него днями и ночами. С Костей, с годами ставшим Константином Антоновичем, остались навсегда они друзьями. Так, в день, когда она скончалась, на верставшиеся региональные белорусские страницы московской газеты «Труд» ставился очерк о мужестве и достоинстве, сохраненными этим человеком в драматической судьбе. В очерке упоминалась и смотревшая за ним, лежавшим, понимающая, каких усилий стоит ему не стонать, не жаловаться, Аня. Узнав скорбную весть, журналисты «Труда» подверстали к очерку проникновенное сообщение, что бывшей санитарки Анечки, журналистки и писательницы Анны Давыдовны Краснопёрко, накануне не стало.

Еще одно совпадение: Аня скончалась в День Холокоста. В отмечаемый во всем мире день памяти жертв невиданного в истории человечества геноцида. Будто выждала это число, 2 мая, чтобы кончиной присоединиться к миллионам поминаемых. К миллионам, выпавшее которым полувеком ранее не разделила. Кому скромным, но достойным памятником стала и ее книга «Пісьмы маёй памяці».

Была она написана по-белорусски, издана в 1984 году. Через четыре года в сокращенном виде появилась в переводе на идиш (перевел Григорий Релес) в журнале «Советиш Геймланд». А еще через год в сокращенном варианте с предисловием прославленного белорусского писателя Василя Быкова напечатана была на русском языке (перевела Галина Куренева) в московском журнале «Дружба народов», выходившем тогда более чем миллионным тиражом.

Теперь, когда еврейская тема для печати свободна, равноправна со всякой другой (впрочем, антисемитская тоже), кому-то из читающих то, что вспоминаю, я должен объяснить причину тогдашней сенсационности появления Аниной книги. Старшее поколение знает: с послевоенного времени по годы горбачевской перестройки эта тема оставалась не то чтобы запрещенной, но очень уж нежелательной, вызывающей острую настороженность. От близкой к погромам атмосферы антисемитских страстей периода последних лет жизни Сталина страна, безусловно, отошла. Но особое (не в лучшем смысле слова) отношение государства к евреям продолжало, как говорится, иметь место. И как следствие – отношение к писавшемуся о евреях вообще, о Холокосте, о том, что он собой представлял на оккупированных гитлеровской Германией территориях СССР, в частности. Если в сталинские времена не разрешена была к выпуску собранная Ильей Эренбургом и Василием Гроссманом, набранная уже в типографии «Черная книга» – собрание свидетельств о содеянном гитлеровцами с евреями в захваченных советских местностях, то и во времена хрущевские и брежневские подобного куда как хватало. У того же Эренбурга из-за эпизодов с «акцентом на еврейском вопросе» (так это формулировалось в бумагах партийного олимпа) раз за разом возникали сложности при публикации мемуаров «Люди, годы, жизнь». Тот же Гроссман не смог при жизни опубликовать свой пронзительный очерк об Армении «Добро вам!», так как цензура требовала изъятия из текста возникающих по ходу повествования рассуждений о схожести перенесенного на путях истории армянами и евреями. А что до «Бабьего Яра» Евгения Евтушенко, то вскипевшая вокруг этого замечательного декларативного стихотворения буря была не литературной дискуссией, а схваткой человеческой высоты и чистоты с поддерживаемым государством остервенелым черносотенством.

Трезво сознавая положение, я считал маловероятным, что упорно пишущаяся Аней с конца 1970-х вещь (она, работая, не знала, как обозначит ее жанрово: определение «непридуманная повесть» было найдено нами вместе позднее) имеет перспективу увидеть свет. Последнюю точку в рукописи она поставила осенью, уже точно не помню, то ли 1979-го, то ли даже 1980-го в Трускавце, куда мы приехали лечиться. Прочитав «горячую» еще рукопись, я ей так и сказал: вряд ли написанное будет напечатано. Но что такая рукопись родилась – благодаря богу. В доме будет храниться для внуков-правнуков бабушкин-прабабушкин рассказ о том, что должны обязательно знать и они, потомки.

Пессимистом относительно перспективы превращения этой рукописи в книгу был не только я. Буквально назавтра после того, как Аня отнесла ее в издательство «Мастацкая лiтаратура», нам позвонил редактор издательства, давний наш приятель, ко всему еврей. Телефонную трубку снял я, и между нами состоялся такой примерно разговор.

Он: Володя, я всю ночь не спал. За вчерашний вечер проглотил Анину рукопись. Какая она молодчина, Аня! Читал – думал сердце разорвется. Но ведь ты прекрасно понимаешь, издано это быть не может.

Я (действительно великолепно его понимая, но притворяясь наивным): Почему? Какие идеологические претензии могут быть к книге предъявлены? Она патриотична. Страшное видится глазами юной девушки с пионерским воспитанием, вчерашней красногалстучной советской школьницы.

Он: Да что ты говоришь, ей-богу! У меня в повести два небольших абзаца были: описание расправы полицаев с местечковыми евреями. Так мне сказали, что я за эмиграцию в Израиль агитирую. Беспрекословно заставили вычеркнуть.

Я: Тем не менее пусть все идет как положено. Зарегистрируйте поступление рукописи, отдайте на внутреннюю рецензию. Словом, не хороните заведомо, на корню.

Это было обещано.

Однако месяц пошел за месяцем, изрядно за год, по-моему, перевалило, а рукопись неподвижно лежала в издательстве в столе. В нарушение существовавшего порядка. Ставить вопрос о какой-нибудь работе с ней представлялось приятелю-редактору делом безнадежным, и он, похоже, не решался запускать рукопись в предварявшую выход или невыход книги издательскую круговерть. Сказать о том Ане стеснялся тоже, и она изводилась в терпеливом, но стоившем, конечно, нервов ожидании: да? нет?

Не торопилась с ясным ответом – берут к печати, не берут – и редакция журнала «Маладосць», куда также был занесен экземпляр рукописи. Следуя установленному тогда указанию верхов литературным изданиям – представлять принимаемые документальные и мемуарные произведения тематики прошедшей войны на предварительную цензуру в институт истории партии, да и попросту перестраховываясь, редакция отдала рукопись туда. Из института поступила положительная рецензия, замечания были мелкие, касались отдельных формулировок. И все-таки слывший смелым, принципиальным главный редактор «Маладосцi» так и не отважился «Пісьмы маёй памяці» напечатать, хоть потом, когда книга вызвала широкий резонанс, не раз говорил Ане и мне, что сожалеет об этом.

Всякая неопределенность когда-нибудь заканчивается, изменилась и ситуация в издательстве. После того, как Аня не выдержала, настойчиво попросила не играть с ней в кошки-мышки, а дать, как полагается, ответ с изложением претензий к произведению, издательство передало, наконец, рукопись на требуемое заключение рецензенту. Разумеется, блюдя издательскую тайну, не назвав Ане имени того, от чьего мнения зависело (пусть на первом этапе) быть ли ее творению изданным.

И через какое-то время нам опять позвонил редактор-пессимист, наш приятель. Только радостный и несколько растерянный.

– Аня, сколько лет здесь работаю, а не помню такой рецензии.

Рецензентом, получившим на отзыв залежавшуюся рукопись, оказался прозаик и критик Евгений Лецко. Считавшийся литератором с обостренным белорусским национальным чувством, на языке недоброжелателей – белорусским националистом, он охарактеризовал прочитанное как потрясающий художественный документ о голгофе минского еврейства. Не помню всего на страницах рецензии сказанного – Аней она читалась-перечитывалась, но резюме было четкое: книгу следует издать обязательно, издательство совершит преступление, если откажется.

По речению, ставшему позднее распространенным, процесс пошел: включение в планы, редактирование, внесение исправлений по списку замечаний издательского главка. Рукопись на стадии редактирования запрашивалась и туда, тема заявленной в планах книги продолжала пугать чиновников руководящих инстанций. И наступил, в конце концов, день, когда одетые в черную обложку с выразительным фотоизображением «Пісьмы маёй памяці» поступили в продажу. И сметенные в магазинах с полок в два-три дня сделали автора, не боюсь этого слова, знаменитой в Минске и во всей Беларуси.

Правда, амплитуда оттенков у поднявшегося вокруг книги ажиотажа была широкой – от доброго до злобного чувства к автору. Никогда я Ане о том не рассказывал, не хотел расстраивать, но как-то в те дни дошло до меня, что муссируется некоторыми мерзавцами по поводу книги слушок, скажем так, «определенного свойства». Ехал я куда-то в поезде и встретил знакомого фотокорреспондента. Совершенно серьезно он спросил меня, правда ли, что за выпуск «Пісем маёй памяці» издательству уплачена некоей американской сионистской организацией солидная сумма. «О времена, о нравы!» – воскликнул некогда в древнем Риме Цицерон. Впору было воскликнуть то же про время, в которое происходил разговор.

…На весть об Аниной кончине с печалью откликнулось немало газет. В Беларуси, Германии, США. И в одном из некрологов наткнулся я на ранее не встречавшееся относительно нее определение: общественный деятель, что поначалу чуть озадачило. Такое определение привычно в отношении персон, нечто возглавляющих, постоянно, как модно теперь говорить, тусующихся на презентациях-демонстрациях, выступающих с политическими заявлениями. А здесь это было сказано про не занимавшую никаких постов, далекую от политических игр, по-домохозяйски внимательно следившую за развитием действия в мыльных телесериалах женщину, про мою жену, тревожившуюся при простуде взрослого сына, при не лучших школьных отметках внука, при долгом отсутствии звонка от кого-либо из подруг.

Но поразмыслил: есть основания для этого определения и – немалые. Говоря, в частности, о дружеских контактах, установившихся у Ани с рядом демократических организаций Германии, другая газета справедливо отметила, что «по наведению мостов между немецким и белорусским народами» она «на общественных началах сделала столько, сколько сделал какой-нибудь хорошо финансируемый фонд».

Начались эти контакты, эта дружба после опубликования «Пісем…» в несколько сокращенном виде в переводе на русский язык в журнале «Дружба народов». Огромный тираж – и число прочитавших повесть многократно умножилось. Редакция пересылала Ане пачки читательских откликов. Неисповедимым путем узнавая наш домашний адрес, иные читатели писали автору напрямую. Ну и, как говорится, в один прекрасный день к нам пришли трое туристов из Германии: знающий русский язык, тогда еще дипломник Кельнского университета Уве Гартеншлегер, учительница гимназии из города Тройсдорф Райнхильд Фишбах и служащий земельного правления евангелической церкви из Дортмунда Альф Зайппель. Кто-то в Москве порекомендовал им познакомиться с напечатанным в «Дружбе народов» повествованием о страстотерпии Минского гетто. Познакомились, и вот пришли к автору (естественно, тронутому, но и растерявшемуся) за разрешением перевести на немецкий и издать произведение в Германии.

Издательская система в Советском Союзе была многоэтапной, длительной, изматывающей автора. Не знавшие другой, мы поражены были быстротой, с какой книга вышла по-немецки. Буквально через считанные месяцы после разговора об этом в Минске нас вдвоем пригласили в Германию в связи с ее выходом. Уве книгу перевел, Райнхильд написала предисловие, Альф взял на себя заботы по изданию. Все трое навсегда стали нашими друзьями.

Та первая поездка в Германию, состоявшаяся в мае 1991-го, положила начало дальнейшим. Приглашали общественные организации, региональные советы евангелической церкви, учебные заведения, библиотеки… Нам довелось побывать в Берлине, Кельне, Бонне, Дортмунде, Франкфурте-на-Майне, Гамбурге, Бремене, Ганновере, Нинбурге, Мюнстере, Тройсдорфе, Ахене, Дюссельдорфе, на острове Балтрум, в городках и деревнях, названий которых уже и не помню. Анна Краснопёрко приобрела в Германии известность. «Пісьмы маёй памяці» были переизданы здесь во второй, третий, четвертый раз. Стало правилом, что группами и в одиночку приезжающие в Минск немцы через координаторов их пребывания в Беларуси или лично договариваются о встрече с ней, о ее выступлении перед ними, часто о возможности побывать у нас дома. То студенты – будущие политологи, практикующиеся в белорусских архивах. То активисты помощи Беларуси в чернобыльской беде. То «альтернативники» – юноши, которые предпочли службе в армии альтернативную трудовую миссию: работу по уходу за тяжелобольными в минских больницах. То старики – бывшие солдаты вермахта, надумавшие увидеть места, из которых некогда молодыми запросто могли не вернуться домой. Сколько таких встреч и бесед состоялось! Сносно ли, неважно ли было со здоровьем, отказываться от них она себе не позволяла. Считала долгом перед памятью замученных в гетто рассказывать о страшном, что знала не понаслышке.

После ее смерти я получил из Германии много писем с выражением соболезнования. Писатель Пауль Коль написал: «Я был очень опечален, узнав от господина Шлоотца, что ваша жена умерла. Слово „умерла“ по отношению к ней непроизносимо. Для меня Анна Краснопёрко – живое воспоминание. Я хорошо помню, как в 1988, 1989, 1990 и 1991-м годах водил туристские группы по Минску, и Анна незабываемо описывала нам, что собой представляло Минское гетто и что выпало пережить самой. Я зримо вспоминаю еще, как Анна выступала здесь, в Берлине, рассказывала переполненному залу то, чего никто не знал. И еще, как горячо возражала тем из публики, кто был не согласен с поведанным в прочитанной мной главе из писавшегося романа „Добрый привет из Минска“. За то, что начал писать этот роман, я благодарен также и Анне. Насколько зримо после ее рассказов виделось гетто, что я услышанное записывал. И выстраивалась глава за главой о немецкой оккупации Минска и о лагере уничтожения Малый Тростенец…»

Конечно же, и она была благодарна судьбе за обретение множества друзей в Германии. За появление посвященного ей стенда в Музее Второй мировой войны «Берлин-Карлсхорст», рассказывающего о пройденном гитлеровским рейхом пути от притязания на мировое господство до тяжелейшей катастрофы. За вершинные в жизни часы – Анна выступила перед журналистскими телекамерами и диктофонами, когда в Мюнстере была удостоена чести поставить свою подпись в книге почетных гостей этого города, Золотой книге, в которой до нее еще как представители Советского Союза расписывались Михаил Горбачев и Эдуард Шеварднадзе. За наше путешествие по Израилю в составе группы, сформированной социал-демократической партией Германии. За четыре дня в Париже, подаренные нам берлинским Свободным университетом. Могу назвать еще и еще проявлявшиеся со стороны обретенных друзей знаки сердечного к ней отношения.

А уже когда оставалось ей жить несколько недель, я пришел к ней в больницу с письмом от ставшего нам очень близким человеком – профессора Иоханнеса Шлоотца, берлинского политолога. От имени созданной им Рабочей группы белорусско-немецких встреч он сообщил о намерении учредить для молодых историков и политологов, занимающихся тематикой Второй мировой войны, премию имени Анны Краснопёрко. Просил дать на это согласие.

Аня разволновалась, заплакала, несколько раз произнесла:

– Это венец жизни!

…Она смотрит на меня с фотографий на стенах, на стеллажах, под стеклом письменного стола. В ящиках стола, в книжных шкафах так, как они разложены были ею, лежат разноязычные журналы, другие издания с фрагментами из «Пісем маёй памяці», рассказами и газетными очерками, написанными ею, с публикациями о ней. Словом, все в квартире, как было при ней.

Но нет – все иначе! Пусто, неуютно, холодно мне в моем жилище!

Однажды вспомнилось: мальчишкой до войны читал принесенную родителями книжечку с поэмой и стихами Семена Кирсанова, написанными поэтом в потрясении после смерти жены. Очень они, как теперь понимаю, были тогда «пошедшими» у читателей. В библиотеке поднял том Кирсанова, нашел то давнее – насколько же оно про меня!

Я всю ночь

писал письмо.

Все

сказал

в письме.

Не писать его

не смог,

а послать —

не смел.

Я писал письмо

всю ночь.

В строки всматривался,

только

нет на свете

почт

для такого адреса.

Если б я

письмо послал —

что слова на ветер.

Той,

которой

я писал,

нет на свете.

Владимир Мехов

(Опубликовано в журнале «Мишпоха» (Беларусь), № 9, 2001)

Подробности судьбы и времени

Дополняя сказанное

Анна Давыдовна Краснопёрко – моя мать. Владимир Львович Мехов (Нехамкин), автор очерка «Скорбь», посвященного матери, – отец. Обоих уже нет на свете.

Отец писал «Скорбь» по свежим следам, кровью сердца, и, наверное, все основные моменты, связанные с жизнью матери, рассказал. Но, кроме основных, есть и такие, которые сегодня требуют отдельных разъяснений.

Приведу пример. В 2020 году «Письма моей памяти» вышли во Франции. На французский их переводила белорусская парижанка Елена Лопатнева. Человек удивительно добросовестный, она во время работы постоянно забрасывала меня по электронной почте уточняющими вопросами. Что такое упоминаемая в повести «фабрика-кухня на Свердлова»? «Газоубежище» – это то же самое, что бомбоубежище или не совсем? Как вышло, что руководство БССР в июне 1941-го успело эвакуироваться, а столько народу – нет? Иногда я, грешным делом, пожимал плечами: ну что же она спрашивает о вещах, которые всем известны. А потом думал: нет. Не всем. Это тебе уже за шестьдесят, ты что-то успел застать в детстве, что-то услышать от старших. А здесь другое поколение. То, что для тебя – вещи сами собой разумеющиеся, для нынешних – ветхая непонятная старина, представимая лишь теоретически…

Кроме того, есть вопросы, скажем так, личные, их часто слышишь именно от молодых читателей. А почему ваша мать не уехала в Израиль? А книга действительно с самого начала писалась на белорусском? А почему то?.. А почему это?..

Словом, есть множество деталей эпохи и частной жизни нашей семьи, заслуживающих отдельного разговора. Что ж – пойдем по порядку и начнем с первых страниц.

Ее отец, мой дед

В самом начале повести юная Аня Краснопёрко и ее маленькая сестра Инна провожают на фронт отца – моего деда. Он уходит в военкомат сам, не дожидаясь повестки.

Деда звали Давид Маркович Краснопёрко. Из-за давней ошибки писаря в документах он значился «Краснопюрко». (Уточню, что и мать – то ли из-за такой же писарской ошибки, то ли по принципу «так сложилось» – всегда писалась и произносилась как «Анна Давыдовна», а не «Анна Давидовна».) Начавшаяся война была в жизни деда уже четвертой. А то и пятой – тут как считать.

Год его рождения – 1898. Помню, он рассказывал мне, мальчишке, как в Первую мировую служил на Румынском фронте в саперном батальоне (даже напел строевую песню). Дальше – Гражданская. Дед – у красных (а к кому еще в ту бешеную пору мог податься еврейский парень с солдатским опытом, если прочие – сплошь погромщики?). Когда все закончилось, поступил на рабфак, потом в институт. Стал химиком. Работал перед войной на минском заводе «Большевик», пропадал в своей лаборатории целыми днями.

Но дипломированный химик – это по тем временам и весьма дефицитная воинская специальность! После Первой мировой все были уверены, что в грядущих войнах боевые отравляющие газы вновь будут применены (потому, в частности, и строились в 1920—1930-е годы в советских городах те самые газоубежища – герметичные укрытия для населения с фильтрами для очистки воздуха; дед в Минске их тоже готовил). В армии же в каждом полку по штату полагался начхим, химвзвод, командир химвзвода – в общем, химспециалисты. В итоге деда, человека зрелого, семейного, абсолютно мирного, не просто без конца забирали на сборы – его призывали каждый раз, как только трубила в советской стране военная труба.

До Халхин-Гола он не доехал, зато на «освободительный поход» в Западную Белоруссию угодил. Следом – Финская, которую оттянул по полной. И в июне 1941-го пошел в военкомат сам, хотя было ему, на минутку, уже 43 года! Но знал, что все равно вызовут. К тому же не забывайте психологию того поколения. Война пришла – значит, мужчине надо становиться в строй. Мой дед по другой, отцовской, линии тоже ушел на фронт добровольцем и – погиб.

Однако до химоружия на Второй мировой дело как-то не дошло, так что старшего лейтенанта Краснопёрко по ходу службы постоянно переназначали на всякие «не химические» должности. Последняя, согласно выставленным на сайте «Подвиг народа» наградным документам 1945 года, – помкомандира разведроты. Почему попал в разведроту – не знаю. Ему было уже под пятьдесят, очкастый, особой физической силой не отличался. Может потому, что знал немецкий? В общем, сказать не могу: сам дед, подобно многим фронтовикам, войну вспоминать не любил.

В 1944-м со своей частью он освобождал Минск. Естественно, кинулся искать семью. На Комсомольской жили друзья-белорусы, они деду сказали, что, по слухам, его жена и дочери погибли, даже рассказали, как именно: повешены за попытку уйти к партизанам. Понятно, в каком состоянии дед отправился воевать дальше. Дошел до Кенигсберга, участвовал в его штурме и закончил службу, судя по опубликованным сегодня данным Министерства обороны, 09.10.1945. Демобилизовавшись, вернулся в родной город, первым делом пошел к тем же друзьям и услышал: Давид, мы перед тобой виноваты – твои живы. Бабушка тогда работала во 2-й больнице, при больнице и жили – в подвале им выгородили комнатку. Мать всегда помнила, как в один замечательный день издалека увидела среди уличных развалин спешащего к ним отца в форме…

Он работал в Комитете госконтроля. Во время борьбы с космополитизмом был уволен, после чего пошел на радиозавод (позже ставший ПО «Горизонт») – сначала мастером цеха, потом до самой пенсии возглавлял химлабораторию. Трудно сказать, каким дед был в молодости, у меня в памяти – лысый старик в очках, вечно с очередной книжкой, с неизменной сигаретой в уголке рта, педантичный, немногословный, погруженный в свои мысли.

Ибо на пенсии дед, наконец, занялся тем, о чем, видимо, мечтал всю жизнь, – языками.

О, эти языки! Сколько он их знал на самом деле – сказать не могу. Славянские – это понятно. Само собой идиш и, полагаю, немножко иврит (по крайней мере, журнал «Советиш Геймланд» дед выписывал). Раз идиш – значит, и немецкий (поскольку схожи). О прочих европейских тоже имел представление – помню, например, как дед читал книгу на румынском. Но ведь были языки и совсем диковинные! Суахили… бирманский… амхарский… санскрит… еще чего-то в том же роде… У меня до сих пор стоят на полке оставшиеся от деда словари – он их заказывал по почте в Москве в специализированных издательствах. Мне-то не нужны, однако выбрасывать рука не поднимается.

И только не спрашивайте, зачем ему это было нужно! Естественно, на суахили или на бирманском поболтать деду в Минске было не с кем. Думаю, просто нравилось осваивать новые знания, сличать слова, находить общие корни, разбирать непривычные литеры. Кто-то на пенсии с удочкой целыми днями сидит, а тут…

В общем, вот такой был человек. Тихий. Сосредоточенный. Возможно, даже не от мира сего. Но учтите – четыре войны (или пять?) он на своем веку отпахал. И в июне 1941-го сказал своим девочкам: «Вот вам, дочушки, ключ от квартиры, а я – на фронт».

Ее мать, моя бабушка

Из книги: «Где теперь мама? Две недели назад она поехала в командировку». И еще через четыре главки: «Это чудо! Мама пришла. Увидела нас на улице возле бывшего дома. Она шла из Волковыска с раненой ногой! Невероятно!»

«Мама» – это моя бабушка, Рахиль Ароновна Краснопёрко. Дальше про нее говорить мне придется очень много и подробно.

Я по привычке буду постоянно употреблять слово «бабушка» с тем же шлейфом ассоциаций, что у каждого из нас, – пожилая, добрая, ласковая, уютная… Но будем помнить: в 1941 году «бабушке» было 39 лет. Нестарая еще женщина. Как уже сказано не раз – врач-невропатолог. Причем явно высокой квалификации – вела научные исследования в белорусском ГИФОНе (тогдашний Государственный институт физиотерапии, ортопедии и неврологии), писала диссертацию, в 1930-е стажировалась в Москве у великого Бурденко. В 1940-м ее перевели в Минский облздравотдел и перед самой войной командировали в недавно присоединенную Западную Белоруссию, где развертывалась новая система здравоохранения.

Люди, помнившие Рахиль Ароновну по войне, вообще по работе, в один голос говорили: это была «железная женщина». «Человеком удивительной воли и энергии» назвал ее в своих партизанских мемуарах «Когда опасность рядом» Сергей Иванович Мальцев, в войну – командир одного из отрядов 12-й бригады. И вдобавок она была врачом – снова и снова данное обстоятельство подчеркиваю. По сути, я пишу эти строки только потому, что бабушка умела лечить людей. Тезис нуждается в пояснении. Что ж, попробую…

Побег

Книга матери заканчивается на том, что юная Аня, Рахиль Ароновна и маленькая Инна решают бежать из гетто – благо, какой-то «человек в гимнастерке» сказал, что может вывести их к партизанам. Шанс на спасение! «Мы идем к своим».

Только дальше события развивались вот как.

…Они сорвали геттовские желтые «латы»-нашивки, дождались, когда полицай-охранник отойдет подальше, проползли под проволокой. Озираясь, боясь нарваться на патруль, пошли по указанному адресу – благо было недалеко. Дошли. И оказалось: человек, пообещавший помочь, мертвецки пьян. Пьян настолько, что лишь мычит с кровати что-то невнятное, отмахивается, никого никуда вести не собирается, поскольку просто не может.

И стало ясно: все сорвалось.

Но жена этого пьяного вдруг сказала: «Подождите во дворе». Через пару минут вышла на крыльцо сама – в пальто, в платке. Пояснила: идем на вокзал. Я впереди, вы на расстоянии сзади. Друг друга мы не знаем. Ко мне не подходить, тем более – не заговаривать. На вокзале сядем на поезд. Я пройду в вагон, а вы тихо стойте в тамбуре. Когда будет Руденск – я выйду, вы за мной.

Даже не знаю – был это еще день или уже вечер, ночь, однако время по-зимнему сумрачное и холодное. В любом случае других вариантов не оставалось – не в гетто же возвращаться! Пошли, натянув по-деревенски платки по самые брови. На вокзале сели на какой-то поезд. Женщина прошла в вагон. Мать украдкой глянула вслед – и ей стало не по себе: вагон был забит немцами. Часть – в черной форме (эсэсовской?). По счастью, у немцев полным ходом шла своя гулянка – пили, хохотали, галдели, пели (мать запомнила «Лили Марлен»). Что оставалось? Отвернуться к стенке тамбура и, не поднимая глаз, жаться к ней. По дороге какой-то совершенно пьяный немец в тамбур вышел – может, чтобы подышать, охладиться. Но лишь скользнул мутным взглядом, постоял, покачиваясь – и вернулся к своим.

Наконец Руденск. Женщина сошла. Рахиль Ароновна с дочерьми – следом. Женщина махнула рукой: «Идите в ту сторону, ищите деревню Русаковичи, она партизанская».

Пошли искать Русаковичи.

Скитания

В автобиографии матери сказано: «С декабря 1942 г. по март 1943 г. находилась в распоряжении 12-й партизанской кавалерийской бригады им. Сталина в партизанской зоне в деревне Зененполье Червеньского района».

Все, в целом, верно, только существенны подробности. Первое: зона – да, была партизанская. В том смысле, что контролировалась партизанами. Однако партизанами не только 12-й бригады (тогда – отряда имени Сталина), но и других отрядов и бригад. Второе: в Зененполье попали не сразу.

Этот период мать никогда не хотела вспоминать, а если вспоминала, то глухо, изредка, какие-то конкретные эпизоды к слову. Поэтому точной цепочки событий я не восстановлю, элементарно не знаю. Но суть проста. Теперь матери, бабушке и Инне предстояли скитания по лесам и вёскам[46] – период не менее страшный, чем минский. Мало было вырваться из-за колючей проволоки гетто. Дальше-то что? Беглая еврейка с двумя дочками никому не нужна.

И дело не в том, что здешний деревенский народ такой уж – ах! – плохой. Народ – это конкретные люди, кто-то плохой, кто-то хороший. Только взгляните на ситуацию глазами местных. Жизнь и без того голодная, а тут стучатся в окно и просят о помощи три… Кто? Человека? Нет! Три лишних рта. Евреи? Еще хуже! Их прими, а завтра кто-то стукнет немцам или полицаям – просто за вознаграждение, за какой-нибудь стакан соли! Те приедут, расстреляют и самих незваных гостей, и всю семью «укрывателей», и соседей за то, что знали да молчали. Мать вспоминала: еврейство свое они таили, деревенским говорили, что сами из России, из Великих Лук, что их в Германию угоняли, а по пути из эшелона сбежали. Кто-то верил, кто-то нет, кто-то делал вид, что верит.

Конечно, главная надежда была на партизан. Но и с ними все обстояло, мягко говоря, непросто. Каждый раз, когда в той или иной деревне появлялся тот или иной отряд, мать и Рахиль Ароновна чуть ли не на коленях умоляли, чтобы приняли. Естественно, тут уж о себе рассказывали все открыто. И каждый раз получали отказ. Разговоры начинались беспощадные. Как вы вообще сумели из вашего еврейского гетто выбраться? А может, вас немцы специально заслали? Каждому ведь известно – евреи по округе ходят и колодцы травят! Но даже если и без таких разговоров… Зачем партизанскому командиру в отряде городская тетка с двумя девчонками? Это ж балласт – слово, которое мать помнила до конца дней. Причем не срабатывали даже доводы, что бабушка – врач. Ну, врач… Все равно – вы балласт, балласт, неужели не понятно!

Раз какой-то отряд все же присоединил Краснопёрок к нескольким таким же скитавшимся по лесам сбежавшим женщинам-еврейкам с детьми. Сказали: вас поведут к линии фронта, чтобы переправить на советскую территорию. То есть, если сегодняшними глазами, – прямо сюжет из фильма «Праведник», где в основе подлинная история спасения большой группы беглецов из гетто партизаном Николаем Киселевым. Но, увы, тут во главе группы оказался совсем не праведник Киселев. После долгого мучительного перехода (по зимним лесам женщины шли без теплой одежды, в расползающейся обуви) ведший их парень с винтовкой у какой-то деревни велел остановиться и ждать. Сам ушел вперед. Донеслось несколько выстрелов. Парень вернулся, сказал, что впереди полицаи, надо разбегаться. Так не так – поди проверь! Разбежались. И парень куда-то делся. Только много позже, при обстоятельствах, требующих отдельного разъяснения, мать случайно узнала, что ему просто неохота была тащиться невесть куда по морозу с непонятным бабьем. Так что дошел до родной деревни, придумал, как от спутниц хитро избавиться – и отправился спать в родительскую хату.

А для матери, Инны и Рахили Ароновны скитания продолжились.

Как они выживали в те дни – мать потом и сама толком не могла рассказать. Как-то выживали. Часто ночевали в стогах сена, бабушка ложилась на дочерей, согревала своим телом и дыханием. Иногда везло… Мир все-таки не без добрых людей. Кто-то пустит на ночь в хату. Еще кто-то сжалится и покормит. Могу предположить, что порой выручали бабушкины врачебные знания. Жизнь есть жизнь, люди и в войну болеют, приключаются несчастные случаи, женщины беременеют, рожают. Немцы что ли белорусских крестьян лечить будут? А тут настоящая врачиха – человек полезный.

И опять же – всякое бывало. Раз одна баба принесла вареную курицу: «Гэта вам!» Курица! Людям, которые забыли, что такая еда вообще бывает! Естественно, через пару минут и косточек не осталось. Наутро баба прибегает снова. «Людцы мае, вы як – жывыя? I здаровыя? А то ж я грэх на душу ўзяла: у мяне куры дохнуць сталi, i я ўсё думала, цi можна iх есцi? Вырашыла адну дохлую вам згатаваць. А вы ў парадку… Ой, добра ж як, ой, добра…»

Мать вспоминала, что беспокоилась эта женщина совершенно искренне.

В деревне Х.

Здесь произошла история совсем страшная. Я название этой деревни не привожу полностью, потому что мать его, спустя годы, точно не помнила (память словно отторгла). Хатынцы?.. Хатунки?.. Как-то так.

Не приведу полностью и фамилию главного персонажа – назову просто Ю. Фамилию мать, естественно, никогда не могла забыть и мне называла. Однако сама же не считала нужным обнародовать – по причине, которая будет ясна ниже.

Итак, в этой деревне располагалась застава одной из партизанских бригад. Замечу, что, по воспоминаниям матери, чем глубже в партизанской зоне находилась очередная вёска, тем более открыто местные говорили о связях с партизанами. Вот и сейчас беглянкам было прямым текстом сказано: «Хадзiце ў Х.! Можа там прымуць!»

И они пошли в Х. И поначалу показалось, что судьба, наконец, улыбнулась. Их приютил очень хороший старик, дядька Александр: отнесся сочувственно, накормил, уложил спать в бане. Партизаны с заставы тоже вполне доброжелательно сказали, что пошлют донесение командиру: мол, пришла женщина-еврейка, по ее словам – доктор…

А ночью приехал на подводе этот самый командир отряда Ю. – большой, толстый, красномордый и совершенно пьяный. Вывел мать, бабушку и Инну, поставил у амбара. Заорал: «Евреи, говорите? Так я щас проверю, какие вы, евреи, храбрые!» И начал стрелять из пистолета поверх голов.

Мать закричала: «Не смейте! У меня папа в Красной армии!» А дальше – не из героизма какого-то, просто от ужаса и отчаяния – подбежала к Ю. и растопыренными ладонями пихнула его со всей силы в живот. Невысокая, худенькая, измученная девчушка-подросток – здоровенного мужика. Однако, видимо, это было так неожиданно, что Ю. упал, выронив пистолет. Мать опрометью кинулась в огород, бабушка с Инной следом. Вдогонку прозвучал выстрел, другой – мимо. Как потом выяснилось, прибежавшие на крики и звуки пальбы партизаны своего командира как-то успокоили. Еще через какое-то время он уехал.

…Вы уже прочитали «Письма моей памяти». Можете прикинуть, сколько раз мать должна была погибнуть от гитлеровской пули. Теперь добавьте еще и этот расстрел – партизанский.

Но жизнь порой выстраивает такие сюжеты, что… Примерно через год Рахиль Ароновна уже возглавляла санмедслужбу 12-й бригады. Слава о замечательной докторше ходила по всей округе. И вот однажды командование попросило ее срочно подъехать в соседнюю бригаду – там раненому требовалась операция, а своего врача у них не имелось. Добавили: из их лагеря уже и подводу прислали. Бабушка, конечно, поехала. По дороге партизан-возчик, несколько раз внимательно глянув на нее, спросил:

– А это не вы с дочками в Х. были?

– Я.

– Так это вас наш Ю. стрельнуть хотел? Я его тогда в Х. привез, он еще спьяну приказывал, чтобы я тоже стрелял. Но я отвертелся, а Ю. от того совсем завелся…

Потом добавил:

– Это ему наш комбриг приказал вас кончить.

Помолчали. Бабушка спросила:

– Ну и где Ю. сейчас?

Возчик махнул рукой:

– Да погиб… На засаду немецкую нарвался.

Собственно, потому мать и не хотела обнародования фамилии. Человек пал в бою, чего уж…

Фамилию комбрига, велевшего их расстрелять, мать и бабушка, естественно, тоже знали. Почему он отдал этот приказ? Не знаю. Допускаю, что не из какого-то голого антисемитизма, мог и из соображений, так сказать, практических: непонятные чужие люди появились в расположении бригады, возиться с ними, выяснять кто, как, с какой целью – долго и муторно. Проще шлепнуть! Добавлю: поскольку санмедслужба 12-й бригады постоянно выручала соседние бригады и отряды, бабушка потом запросто могла с этим комбригом пересекаться. Знал ли он, кто она? Не знал? А если и знал – то что? Война… Лес… Партизаны… Как сейчас говорится – ничего личного. Воюем дальше.

Тихомиров

И все же черная полоса однажды сменяется белой. При этом никогда не знаешь, от чего зависит твоя судьба.

Пока с Краснопёрко-старшей и с ее дочерьми происходили все описываемые события, где-то в стороне (извините, уж не буду углубляться в подробности топографии) из тисков немецкой блокады с тяжелыми боями прорывалась бригада Алексея Флегонтова «За Родину». Дальнейшие обстоятельства потребовали ее разделения на несколько самостоятельных боевых единиц. Одной из них стал отряд (пока лишь отряд!) имени Сталина, командование над которым принял молодой, отчаянный Владимир Тихомиров, бывший лейтенант-танкист. Тихомировцы действовали дерзко и лихо, постоянно перемещаясь, громя то один вражеский гарнизон, то другой. Понятно, несли и потери. В частности, в бою под Осиповичами погиб отрядный доктор Петр Дударев, бежавший из плена военврач. В санчасти остались без медицинского наблюдения раненые и обмороженные.

О дальнейшем пишет в очерке мой отец. Тихомиров, узнав, что где-то в районе Зененполья бродит врачиха-еврейка с дочерьми, послал конного разведчика с заданием: отыскать и доставить в отряд. Разведчик задание выполнил. Мать до конца дней помнила, как звали этого веселого, похожего на цыгана парня – Жора Рябцев. А Владимира Андреевича Тихомирова всегда называла своим спасителем, его портрет у нас дома висел на видном месте.

…Сказать об этом человеке несколько слов просто необходимо. Среди партизан, как вы поняли, люди попадались разные, и хорошие, и плохие. Но Тихомиров для матери всегда оставался фигурой не просто светлой, а почти что культовой. Нет, она его не идеализировала – однако ко всем минусам относилась с прощающим пониманием. Впрочем, как, наверное, и прочие партизаны-тихомировцы.

Даты жизни Тихомирова – 1921–1976. Россиянин, деревенский, из-под Мурома. Как понимаю – типаж стихийного самородка, без особого образования, но со здравым народным умом, со множеством раскрывшихся и нераскрывшихся талантов. Абсолютно русский человек – во всех своих проявлениях, добрых и не очень. Все в нем было. Какая-то невероятная, неимоверная, фантастическая отвага. Лихая воинская умелость. Вдруг проявляющаяся душевность, любовь к Есенину, многие стихи которого знал наизусть. При этом необузданность, своенравие, резкость решений. Склонность к пресловутой «русской болезни», начавшаяся после войны и помешавшая жизненной карьере…

Конечно, ангелом Тихомиров не был. Мать, например, всегда помнила, как он с бешеными глазами лично, из пистолета в затылок, перед строем показательно приводил в исполнение скорые приговоры тем, кто струсил или тяжело провинился. Но, видимо, эти моменты, другие подобные эпизоды молодости Тихомиров потом до конца дней мучительно переживал. В 1970-е они с матерью регулярно перезванивались – поздравляли друг друга с праздниками, обсуждали всякие события. Каждый раз беседы затягивались. После одного такого разговора мать повторила сказанные ей Тихомировым слова: «Анечка! Почему никто не хочет понять – мне же было 22 года! Мальчишка! И мозги такие же. А под началом люди. И надо воевать, при этом каждого из вас обуть, одеть, накормить и обеспечить конский припас!» Диковинное выражение «конский припас» мне особо запало в память.

Отмечу еще один момент, в данной книге принципиальный. Мать подчеркивала – в тихомировской бригаде не было антисемитизма. То есть, может, у кого-то и был. Но мать не сталкивалась. Конечно – она была дочкой всеми почитаемой «докторши Ароновны». Конечно – тянула лямку абсолютно честно, наравне с другими, люди это видели. Но ведь те женщины-еврейки, с которыми мать, бабушка и Инна тогда были вынуждены отправиться в кем-то придуманный тяжелейший, дурацкий и лживый «марш к линии фронта», тоже в итоге оказались в тихомировской бригаде! Командир их принял – откинув доводы «нужны – не нужны», просто потому, что люди были в беде. И кстати, выяснилось, что никакой это не балласт! Что всем нашлось место! Кто-то встал в строй, кого-то определили на кухню, кого-то в хозвзвод, одна из женщин стала машинисткой в штабе – но остались живы, сберегли детей.

В партизанской войне все зависит от конкретного командира. Тихомиров был хорошим командиром и хорошим человеком. Повторяю – не святым (а кто из нас святой?). Но хорошим. Добавлю, что комиссаром бригады был умный и доброжелательный Иосиф Андреевич Теплинский, о котором мать тоже всегда говорила с огромным уважением и симпатией.

В партизанах

Отряд имени Сталина со временем вырос в 12-ю кавалерийскую партизанскую бригаду имени Сталина. Владимир Андреевич Тихомиров в 1944-м стал Героем Советского Союза. Бригада (три отряда, численный состав к моменту освобождения Беларуси – 579 человек) действовала в Минской и Могилевской областях. Доктор Краснопёрко в ней очень скоро превратилась в человека особо авторитетного.

Но ведь и понятно почему! Молодой белорусский историк О. Лашицкий недавно переслал мне найденные в архиве документы – отчет о проделанной работе начальника санмедслужбы 12-й бригады Р. Краснопёрко для Центрального штаба партизанского движения (от 11.8.1944 г.), а также текст ее выступления на Минском съезде врачей-партизан (проходил 12–14 мая 1945 г.). Кое-что процитирую.

«За период 1943 г. и январь – июль 1944 г. по 12-й кав. бригаде им. Сталина (прошли лечение. – Авт.): раненых – 69; больных – 208; количество продел. хирург. операций – 13; обслужено раненых и больных из других бригад – 386; вернулось в строй из числа раненых по 12 п/б – 55; отправлены в советский тыл инвалиды после ранений и тяжелораненые – 12; смертных случаев среди раненых – 2 (оба раза это были бойцы с ранениями в живот, доставленные в госпиталь уже с перитонитом. – Авт.); среди больных – нет; обслужено мирного населения – 578».

Надо понимать, что стоит за этими цифрами. Бригадный «лесной госпиталь» доктора Краснопёрко – это или землянки, или укрытые лапником палатки. Операционные – такие же землянки или палатки. Все медоборудование – пяток зажимов-пеанов, два пинцета и скальпель. Анестезия при операциях – самогон. Лекарства? Редко и немного что-то удавалось получить с Большой земли, что-то добывалось любыми путями, в дело шли травы, самопальные средства (мать, например, вспоминала, что заболевших чесоткой лечили каким-то раствором железнодорожного креозота). Если кровоток из раны не стихал, ее заливали расплавленным пчелиным воском. Главной восстановительной физиопроцедурой являлось прогревание торфяными аппликациями (своего рода ноу-хау Рахили Ароновны, кстати, оказавшееся вполне эффективным). Из выступления начальника санмедслужбы 12-й бригады на съезде врачей-партизан: «Тяжелые условия работы, постоянное окружение врагами, отсутствие инструментария и медикаментов, оторванность от научного мира, положение, когда ты должен быть универсалом, а, главное, стремление спасти жизнь каждому раненому командиру и бойцу и поскорее вернуть его в строй заставляло идти на необыкновенные с точки зрения науки приемы». И дальше – конкретные примеры этих самых приемов.

Ну а дочери? Маленькая Инна в конце концов оказалась в крестьянской семье в одной из контролируемых бригадой деревень (но про это еще поговорим). Мать же стала санитаркой бригадной санчасти.

В партизанах она пробыла с марта 1943-го по май 1944-го – больше года. Немалый срок! В эту книгу включены партизанские новеллы из сборника Анны Краснопёрко «Сузор’е» (Мн., «Мастацкая лiтаратура», 1976) в переводе на русский язык. Фантазий там нет – за каждым рассказом стоит или личное воспоминание матери, или эпизод из жизни ее тогдашних подруг, товарищей.

В характеристике-представлении к медали «Партизану Великой Отечественной войны» II степени руководство бригады отмечало участие тов. Краснопёрко А. Д. в боевых операциях. Сама Анна Давыдовна, что называется, лишнего себе не приписывала. Процитирую несколько фрагментов ее интервью минской газете «Семья» (1993 год).

«…Кто я была тогда? Семнадцатилетняя девчонка. Мать научила меня делать уколы, перевязки, компрессы. Комбриг Тихомиров усадил в седло, обучил джигитовке. Жили в землянках, спали на нарах. Боролись за жизнь раненых. Боролись с эпидемиями – сыпным тифом, трихиниллезом. Если надо – чистили картошку. Стояли на посту, охраняли бригаду. Окровавленные бинты стирали пеплом – мыло было, как золото. Если приводили пленного или брали „языка“, я, несмотря на свой минимум немецкого, становилась переводчицей. Для раненых и больных была „говорящей библиотекой“, пересказывала сюжеты книг. Сама писала стихи, сложила песню о бригаде – ее пели на мотив „Каховки“».

«…Истерзанные в Минском гетто, мы оказались здесь, в лесу, НА СВОБОДЕ. Среди своих. Главный человек в бригаде, Владимир Тихомиров, безмерно уважал мою маму. Я нашла в бригаде много друзей. Это и медсестры, и бойцы, мои подруги Валя Прокопович, Ольга Савицкая, Елена Мальцева (Гурецкая), Галя Гилицкая, Вера Борисевич, Мария Алисимчик, Женя Вишнева, те раненые, которые лежали в нашем госпитале. Со многими мы перезваниваемся до сих пор».

«…Когда меня спрашивают, какой самый важный период в моей жизни, я отвечаю: партизанский».

Национальный вопрос

В отцовском очерке подробно рассказано, как мать после партизанских лесов оказалась в мае 1944-го на Большой земле в Москве, как после освобождения Беларуси вернулась в Минск и поступила в университет, как они познакомились… Повторяться смысла нет, лучше расскажу о моментах, отцом опущенных, но характерных для того послевоенного времени.

Мать вспоминала: и в Москве, и в Минске несколько раз всякие серьезные люди, по-доброму относившиеся к веселой юной девушке с партизанской медалью на груди, говорили: «Анечка, хочешь, мы в документах запишем тебя белоруской? И паспорт такой же получишь. Честное слово, легче жить будет!»

И ведь впрямь – знаю ряд случаев, когда евреи в силу разных обстоятельств тогда оказывались записаны совсем не евреями. А у Анечки ко всему и наружность была вполне славянская, и фамилия звучала нейтрально. Отчество? Да ладно! Сплошь и рядом среди самых природных белорусов встречаются «Давыдовичи», «Наумовичи», «Моисеевичи». Белорусский же язык у матери вообще был, по сути, таким же родным, как и русский…

Она отказывалась. Не из-за какой-то проникнутости национальным духом. Тут, скорее, другое. Родители росли в советской стране советскими людьми, абсолютными интернационалистами в лучшем смысле этого слова. Помню, в детстве мать устроила мне выволочку за то, что про кого-то из приятелей сказал «хохол»: «Как ты смеешь пренебрежительно называть украинцев!» Но интернационализм – он же для всех интернационализм? Тогда почему надо стыдиться своего происхождения, кривить душой?

Из этого врожденного интернационализма произрастало многое. Характерно: несмотря на все пережитое в войну, у матери не было ненависти к немцам. Нацизм – одно, конкретные люди – другое. Разве Отто Шмидт, который уберег от расстрела их рабочую колонну и тем самым спас ее, юную Аню, не был немцем?

Думаю, от того же интернационализма шло и столь уважительное отношение у отца и матери к белорусскому языку. Тут, правда, еще и своя, местная особенность. Они родились в конце 1920-х, росли в 1930-е. Это период, когда в Беларуси проводилась так называемая коренизация, проще говоря – белорусизация. Несомненно, она была «политикой сверху». Но ведь охотно принималась и «снизу»! Я спрашивал отца, на каком языке в 1930-е говорила минская улица? Он пожимал плечами: конечно, на трасянцы! Полурусский, полубелорусский. Вспоминал: мальчишкой, выскакивая во двор, тут же машинально переходил на трасянку, потому что это была речь друзей-пацанов – русских, белорусов, поляков. Правильная русская речь в городе широко зазвучала потом, уже после войны, а тогда она была, скорее, особенностью людей, приехавших из России. Местные же изъяснялись по-местному. И, предположу, поэтому ими, этими местными, опять же вне зависимости от национальности, белорусская культура – газеты, литература, театры – воспринималась легко, ведь элементарно была привычнее. Моего отца его родители перед войной отдали именно в белорусскую школу без всякой задней мысли – просто эта школа считалась одной из лучших в городе, а к мове ребенок был привычен, хоть и еврей. В итоге отец на белорусском учился, на нем же читал Янку Мавра или Михася Лынькова. Уже потом, в войну, в эвакуации в Казани взял как-то в библиотеке «Овода» Войнич и с удивлением обнаружил, что это тот же «Авадзень», давным-давно читанный в Минске по-белорусски.

Никогда на сей счет не расспрашивал мать, но, думаю, она могла бы рассказать нечто подобное.

А потом отец с матерью выросли, стали журналистами, работали в белорусскоязычной прессе, по-белорусски писали, если надо – сходу переходили на белорусский при разговоре. У мовы имелась, так сказать, своя ниша. Дома и где угодно говорили по-русски. Но белорусский был языком для творчества. Так что вопрос, на каком языке писать свою книгу, для матери даже не стоял. Естественно, на белорусском!

Новая реальность

Еще о новых временах.

Родители говорили, что до войны практически не сталкивались с антисемитизмом. Нет, он, конечно, имел место и не случайно вновь моментально возник после нападения немцев – но как-то таился. Однако после войны ситуация ощутимо поменялась.

Не скажу, что нашей семье «новая реальность» сломала судьбу. Выражусь иначе: она на их судьбы повлияла.

Как уже говорил, где-то году в 1947-м или в 1948-м Давида Марковича демонстративно выперли из Комитета госконтроля. Что ж – пошел, как и до войны, на завод, вернулся к привычному делу. Не смертельно. Но унизительно. Щелчок по носу.

С бабушкой вышло вот как. Сразу после войны она, известный партизанский врач, всюду привечалась, в воссозданной 2-й Минской больнице тут же стала завотделением. Преподавала в мединституте. Вернулась и к научной работе – занималась полиомиелитом, очень острой тогда медицинской проблемой. Но был у Рахили Ароновны брат, когда-то давно, сразу после революции уехавший в Америку. В 1930-е они переписывались, причем, вопреки современным представлениям, к коммунистке Краснопёрко в те годы (в те годы!) за это претензий не предъявлялось. Потом война, освобождение, возвращение в Минск… Бабушка понимала, что где-то в далеких Штатах брат сходит с ума, не зная, жива ли родня. Адрес его, понятно, за время всех военных потрясений затерялся. В ту пору в Москве работал известный американский журналист Генри Шапиро, корреспондент, кажется, Ассошиэйтед Пресс… Его имя знали все, Шапиро брал интервью у Сталина. Бабушка, будучи в Москве, вышла на этого Шапиро, попросила, чтобы помог отыскать в США брата, передал, что сестра, ее дочери и муж живы. Шапиро, тронутый всей этой ситуацией, согласился. Действительно через какое-то время из Нью-Йорка в Минск пришло счастливое письмо. Затем – одна за другой – пара посылок. О них никто американского брата не просил, человек просто проявил свою личную радостную инициативу. И ничего «ах, такого!» в тех посылках не было – какие-то бытовые вещи типа платьица для Инны. Но…

Уже начиналась холодная война, и все случившееся стало грозно именоваться «связью с заграницей». Последовали оргвыводы. Рахиль Ароновну сняли с должности завотделением, выгнали из мединститута, исключили из партии (позже восстановили со строгим выговором), таскали по инстанциям, ей пришлось пройти через многочасовые унизительные объяснения и проработки. Вопрос о защите уже почти готовой диссертации отпал сам собой: помню, родители глухо упоминали, что бабушка тогда просто отдала собранные материалы одной из своих учениц. Был ли это нервный срыв или что-то еще – не знаю. Может, и срыв. По воспоминаниям матери, Рахиль Ароновна в те дни испытала настоящее потрясение, очень переживала, что вся эта история отразится на судьбе дочерей.

Далее до пенсии она работала уже простым врачом.

«Восемь суток»

С 1948 годом в нашей семье связано еще одно событие.

Оглянемся чуть назад. Когда Рахиль Ароновна с дочерьми попали к тихомировцам, Инне было восемь лет. Таких ребят в силу разных обстоятельств в бригаде оказалось шестеро – дети бойцов плюс подобранные сироты из спаленных немцами деревень. Перед командованием встал вопрос – что с ними делать? Постановили: с небольшой группой сопровождения детей и пятерых тяжелораненых отправят на партизанский лесной аэродром, чтобы на Большую землю их вывез очередной прилетевший из-за линии фронта самолет. Аэродром, правда, находился далеко от расположения бригады, как до него добирались – отдельная история. Но добрались.

Прилетевший самолет, однако, всех принять не смог – выходил перегруз. Летчики решили забрать в первую очередь раненых, а за детьми прилететь завтра. Только назавтра на аэродром налетела уже гитлеровская авиация. Вслед за страшной бомбежкой фашисты начали облаву. Партизаны, подхватив детей и отстреливаясь, уходили через болота. Партизанка «тетя Вера», которая тащила Инну за руку, была убита. Инна и еще две малышки оказались среди огромного леса одни. Несколько дней блуждали по чаще, ели ягоды и заячью капусту, в конце концов попались немцам. В ближайшей деревне их допрашивал власовский полковник Головинкин. (Инна запомнила фамилию, и сейчас, готовя этот текст, я проверил по интернету – да, был такой). Головинкин чуял, что перед ним дети партизан, выспрашивал, где родители, говорил сначала ласково, потом угрожал, запугивал. Девочки, однако, твердили то, о чем договорились заранее: мы из таких-то деревень (дальних, не проверишь), были с мамами в лесу, попали под бомбежку, потерялись.

Ночью им удалось ускользнуть от немцев. Вновь начались блуждания по лесам, хождение от деревни к деревне, пока, наконец, девочек чудом не отыскала тихомировская разведка. После этого Инну передали в крестьянскую семью Запрудских в подконтрольной бригаде деревне Мирославке. Там она пробыла до освобождения БССР.

В 1948 году в Минске начал создаваться сборник «Ніколі не забудзем. Расказы беларускіх дзяцей аб днях Вялікай Айчыннай вайны». Мальчишкам и девчонкам, недавно пережившим войну, предложили написать в редакцию республиканской пионерской газеты о том, что они видели, испытали. Инне, уже минской школьнице, тоже было о чем рассказать. Сама, без влияния мамы или старшей сестры, она отправила письмо в газету. Так в сборнике появилась новелла «Восем сутак», одновременно бесхитростная и драматичная, способная по напряжению стать сюжетом для голливудского фильма (впрочем, в этом сборнике любая история – потрясение). Книга «Нiколi не забудзем» пользовалась бешеной популярностью, потом бесчисленное количество раз переиздавалась – и каждое новое поколение белорусских детей писало письма восхищения и поддержки маленькой Инне Краснопёрко, не подозревая, что это уже давно солидная, взрослая женщина, у которой своя семья, дочь, внуки.

Инесса Давыдовна Эпштейн (Краснопёрко) закончила консерваторию, работала преподавателем музыки. Скончалась в 2005-м.

Торговая и Волгоградская

Под рассказом «Восем сутак» ниже фамилии Инны стоит трогательная для меня пометка: «ул. Торговая, 26». Это адрес, по которому жила после войны семья Краснопёрок. Крошечный домик неподалеку от 2-й больницы выделили Рахили Ароновне как заведующей отделением. Рядом текла Свислочь, ее берега еще не взяли в бетон. Весной река разливалась, грунтовые воды поднимались, подтапливали двор, погреб, пол в домике, ходить приходилось в резиновых сапогах. Но хоть какое-то жилье в разбитом послевоенном Минске! Сегодня бывшая Торговая – часть Зыбицкой, улицы веселой, тусовочной. Оказываясь там, я неизменно ловлю себя на мысли: какой бар сейчас стоит на месте нашего домишки?

Но шли годы, Рахиль Ароновна и Давид Маркович старели. Уже невмоготу становилось возиться с этой полуразвалюхой, где вечно текла крыша, где надо было топить печку, запасаться дровами. И вот однажды появилась возможность переехать в нормальную квартиру. Старики сняли с книжки небогатые сбережения, дочери с зятьями тоже скинулись – в итоге дед с бабушкой в середине 1960-х оказались в маленькой кооперативной однушке на почти окраинной тогда улице Волгоградской. Я помню эту скромную квартирку на первом этаже, помню, что у бабушки с дедом (ветераны войны!) стоял единственный на весь дом телефон, и соседи бегали к ним звонить, помню приезжавших посоветоваться с бабушкой по медицинским и прочим заботам бывших партизан – давно уже не удальцов с пожелтевших фото, а грузных, седеющих дядек.

Давид Маркович умер в 1973-м. Рахиль Ароновна – в 1976-м.

Да, не забыть бы сказать: точную дату своего рождения бабушка за время войны забыла. В семье ее день рождения отмечали 2 марта, в день страшного погрома в Минском гетто, при котором она с дочерьми сумела уцелеть…

Вскоре после ее похорон – очень многолюдных, с живыми слезами, на которые пришли все жившие тогда в Минске бывшие партизаны 12-й бригады – у нас дома раздался звонок. Женский голос с деревенским выговором кричал в трубке: «А чего ж вы не сообщили, что наша Ароновна померла? Мы бы в колхозе автобус снарядили, всей деревней приехали проститься. Она ж нас от тифа в войну спасала, ее знаете, как помнят!» Наверное, это звонили из Мозолей или Малого Рожана, или еще из каких-то мест, где бабушка в войну по заданию командования ликвидировала эпидемии.

«Задание партии»

Но, пожалуй, пора вернуться к судьбе матери.

В 1944-м она поступила на журфак БГУ (точнее, на тогдашнее соответствующее отделение филфака). Училась на отлично, была старостой группы, вступила в партию (совершенно искренне!). Время учебы совпало с проблемами у бабушки, вообще с борьбой с космополитами, с другими схожими кампаниями, с шумным изгнанием из университета авторитетных профессоров-евреев. Естественно, мать это все переживала болезненно. Но она была молода, рядом учились подружки-однокурсницы, уже состоялось знакомство с моим отцом – в общем, не политикой единой жив человек!

Университет закончила с красным дипломом. Это давало право выбора при распределении. Поступило предложение идти в аспирантуру, писать диссертацию на кафедре логики и психологии. Но неожиданно вызвали в ЦК. Завотделом пропаганды Коновалов сухо заметил: «Мы из вас готовили работника большевистской печати, а не научного сотрудника. Никаких диссертаций! Отправляйтесь в газету – это задание партии». Уточнил: «Куда предпочтете ехать – в Витебск или в Барановичи?» «В Витебск!» – сказала мать. «Отлично! Значит, поедете в Барановичи».

Оставалось закусить губу и ехать в Барановичи (тогда областной центр). Впрочем, мать хорошо вспоминала и время работы в тамошней газете, и редактора Г. Будая, бывшего партизанского комиссара, и новых подруг. А через полтора года, в конце 1950-го, Аня Краснопёрко и Володя Нехамкин поженились, и мать вернулась в Минск.

С тех пор жизнь, в общем, шла ровно. Работа в детской газете «Пiянер Беларусi», любящий муж, двое детей…

Добавлю, что мой отец, Владимир Львович Мехов (Нехамкин) был тоже журналистом, писателем, кинодокументалистом, лауреатом Государственной премии БССР. Посмеивался: когда-то Аня была «женой Мехова», а после выхода «Писем моей памяти» уже он стал «мужем Краснопёрко».

Что еще… Мой старший брат Леня, к несчастью, в раннем детстве заболел и до конца своих дней оставался тяжелым инвалидом. Жил с нами, потом содержался в соответствующей клинике. Это, помимо всего прочего, к вопросу о том, почему наша семья не уехала за границу – Леню же не бросишь! Хотя по большому счету у родителей и мыслей об отъезде не было. Нет, уезжавших друзей не осуждали. Но сами всегда оставались абсолютно советскими людьми, эдакими типичными интеллигентами-шестидесятниками. Всё они понимали про Советский Союз – однако это была страна, за которую в 1941-м добровольно пошли воевать их отцы, страна, где на каждого мерзавца Ю. находился свой Тихомиров, где некогда были провозглашены идеалы, всю жизнь остававшиеся для родителей очень важными. О шестидесятниках сегодня принято говорить с чуть насмешливой улыбкой, корить за наивность, однако – видит бог! – не худшие это были люди в ту эпоху.

При этом всегда жившая в душе у матери память о пережитом в войну заставила однажды взяться за перо всерьез. Так появились «Письма моей памяти».

Эхо книги

Мать умерла в 2000-м. Отец в 2017-м.

Повторюсь: его публикуемый здесь очерк «Скорбь» избавляет меня от необходимости проговаривать многие вещи – вспоминать, как писались «Письма…», как они увидели свет, рассказывать про общественную деятельность матери, про посмертное учреждение премии имени Анны Краснопёрко (насколько знаю, это единственный подобный случай в нашей стране – мне больше неизвестны факты, когда именем гражданина Беларуси была бы названа премия за рубежом). Только в Германии книга издавалась четырежды, в Берлинском свободном университете вошла в список обязательной для чтения студентами литературы, выходила во Франции, в других странах…

Но я в данном случае расскажу другое – о самостоятельной жизни «Писем…», когда матери уже не стало. Отец свой текст писал вскоре после ее кончины – но ведь дальше жизнь продолжалась, и события шли своим чередом.

В 2003 году в Берлине на белорусском и немецком языках вышла книга минской журналистки Ирины Толстик «Ганна Краснапёрка: жыццё ў iмя прымiрэння». Родители Ирины были давними друзьями моих родителей, сама она много беседовала с матерью, потом с отцом. Канву материнской биографии Ирина восстановила, возможно, даже точнее, чем я сейчас – ведь я опираюсь больше на обрывочные личные воспоминания и семейные легенды, а она работала скрупулезно, по всем правилам журналистского исследования. И заслуженно, что Ирина Толстик стала первым лауреатом премии имени Анны Краснопёрко.

Важный момент: «Письма моей памяти», как уже сказано, писались и впервые были изданы на белорусском. То есть тогда книгу прочитали люди, владеющие в той или иной степени мовай. Выход к более широкому, русскоязычному читателю состоялся лишь с началом перестройки, после публикации во всесоюзном журнале «Дружба народов» в 1989-м.

Распался Союз, и Россия с Беларусью стали уже разными странами. После смерти матери, в начале нулевых, я поехал работать в Москву. И там мало-помалу стала выясняться масса интересных вещей. Например, узнал, что в журнал «Дружба народов» незадолго до моего приезда в Россию кто-то передал перевод «Писем…». Первой моей реакцией было удивление: какой перевод? Ведь именно «Дружба народов» когда-то опубликовала повесть матери в переводе Галины Васильевны Куреневой! Что – еще один? Новый? Выяснилось: да. Просто человек, его сделавший, не знал, что русский перевод «Писем…» уже существует и что публиковался как раз в этом журнале.

Мне, конечно же, захотелось выяснить – кто это? Узнал координаты, позвонил, договорился о встрече. Оказалась милая, интеллигентная женщина, бывший инженер-строитель, действительно абсолютно далекая от дел литературных. Минчанка родом – отсюда знание белорусского. Кто-то из ее родни был в гетто, и когда в 1984-м этой женщине книгу, вышедшую в Минске, переслали, она, прочитав, была поражена. Решила, что с таким произведением обязательно надо познакомить российского читателя. И, выйдя на пенсию, взялась за перевод…

Помню, эта встреча подтолкнула меня к шагу, который, конечно же, надо было сделать давно.

Поскольку со времени первого, минского, издания книги на тот момент прошло почти двадцать лет и почти пятнадцать со времени журнальной публикации на русском, я решил пробить по интернету упоминания о «Письмах…», посмотреть, где и как повесть «засвечена» в Сети. Родители ведь, люди немолодые, от всяческих технических новшеств были далеки, о ЖЖ, соцсетях, блогах представления не имели. Я же все эти годы был погружен в свои дела – забот в 1990-е хватало.

В общем, на поиски потратил вечер – и не зря. Узнал, что, оказывается, текст книги давно в интернете выставлен – причем разными людьми на разных сайтах. Более того, есть аудиовариант, очень хорошо начитанный Владимиром Самойловым.

Еще выяснил, что «Письма…» в Москве еще в 1990-е были инсценированы. Причем спектакль по книге, поставленный каким-то театром-студией, на каком-то конкурсе занял первое место (извиняюсь, что употребляю неопределенные выражения – ведь об этом событии узнал через много лет; думаю, что давно уже и театра-студии того нет, и конкурсы не проводятся. Вычитал еще, что «мотором» той постановки была киноактриса Людмила Потапова – так что выражу ей сейчас свою запоздалую благодарность).

В Москве я работал, в частности, в «Известиях». Одна из тем, которыми тогда там занимался как журналист – признание Германией бывших советских военнопленных отдельной категорией жертв нацизма. В этом случае старики, некогда пережившие кошмар гитлеровского плена, получили бы право на какую-то материальную компенсацию – наравне с мучениками Холокоста, с бывшими остарбайтерами (замечу, что соответствующий закон позднее был принят бундестагом). Того же в те годы в Германии добивался и ряд общественных организаций, в частности «Kontakte-Контакты» – небольшое объединение немецких интеллектуалов. Один из его руководителей, Эберхард Раджувайт, приезжал в Москву, я брал у него интервью. Слово за слово – упомянул фамилию матери. В ответ – восклицание: «Анхен?!» Оказалось, он знал и саму мать (встречались в Германии), и ее непридуманную повесть.

И так далее. Добавить можно многое. Важно, однако, вот что.

Книга, написанная матерью, названа «Письма моей памяти». Эти письма, посланные ею, идут к людям до сих пор. И люди мать помнят.

А ведь не зря говорится, что мы живы, пока живем в чьей-то памяти.

Сергей Нехамкин

Семья Краснопёрко. Минск. Середина 1930-х

Слева направо: Аня, Инна и Рахиль Ароновна Краснопёрко во дворе дома в Подгорном переулке, где они жили. Минск. 1940 год

Гетто в Минске стало в годы Второй мировой войны одним из крупнейших лагерей уничтожения людей в Европе.

Трагическая хроника Минского гетто длилась два года и четыре месяца.

Через Минское гетто прошло около 120 000 евреев – из них более 100 000 погибли.

Доктор Рахиль Краснопёрко после возвращения из партизан. Минск. 1944 год

Старший лейтенант Давид Краснопёрко. На фронте.

Анна Краснопёрко. 1945 год

Мемориал «Яма» в Минске.

Митинг с участием белорусских писателей, в том числе Василя Быкова, Рыгора Бородулина. У микрофона – Анна Краснопёрко. Минск. 9 мая 1989 года

Музей Второй мировой войны «Берлин-Карлсхорст» включил в экспозицию историю жизни Анны Краснопёрко в документах и фото. На снимке – Анна Краснопёрко в музее у стенда, посвященного ей и ее матери. Германия. 1996 год

Анна Краснопёрко и Владимир Нехамкин (Мехов) на встрече с читателями. Германия. 1997 год

Первая книга Анны Краснопёрко – сборник рассказов «Сузор’е». Минск. 1976 год

Первое издание книги Анны Краснопёрко «Пiсьмы маёй памяцi». Минск. 1984 год

Издания «Пiсем маёй памяцi» в Германии и Франции в 1990—2020-х годах.

Анна Краснопёрко. Минск. Середина 1970-х

Анна Краснопёрко. Минск. Конец 1990-х

О Минском гетто

Гитлеровские танки достигли предместий Минска 26 июня 1941 года. 19 июля 1941-го появилось распоряжение оккупационных немецких властей о создании в городе особого района – гетто. Все еврейское население Минска обязано было переселиться в отведенные ему два квадратных километра. Гетто строго ограничивалось рекой Свислочь, 2-м Опанским переулком, улицами Заславской, Коллекторной, Немигой. Всего – около четырех десятков улиц и переулков. В центре – Юбилейная площадь. Так возник один из крупнейших лагерей уничтожения людей в Европе.

На оккупированной территории СССР Минское гетто по количеству узников – на втором месте после Львовского.

Через Минское гетто прошло более 120 000 евреев – из них более 100 000 погибли. Погромы… пытки… голод… эпидемии… ядовитый газ в душегубках… Трагическая хроника Минского гетто длилась два года и четыре месяца. Только несколько человек дождались в самодельных схронах освобождения в 1944-м…

Сноски

1

С нами бог (здесь и далее перевод с немецкого. – Ред.).

2

Уважаемый господин, это мой брат…

3

Золото! Золото!

4

Назад!

5

Жизнь, смерть.

6

Кто ты? Еврейка?

7

Да, еврейка.

8

Где твоя мать?

9

Там, и сестра там.

10

– Где твой отец?

– В Красной армии.

11

Что ты делаешь здесь теперь?

12

Бедное дитя.

13

Твоя мать врач?

14

Небогатая аптечка.

15

Мародеры.

16

Вперед!

17

улица Победы.

18

Не бей маму! Она же человек!

19

Проклятые евреи!

20

Пожалуйста.

21

Милое дитя.

22

В гетто погром.

23

А в зондергетто тоже?

24

Нужно сказать Отто. В гетто нельзя идти. Всех перебьют…

25

Добрый день, девочки.

26

Выход воспрещен! Вход воспрещен!

27

Девочка! Девочка!

28

Сюда, скорей.

29

Скорей, скорей в дом.

30

Мама, папа, эта девочка из того гетто.

31

Спасибо, спасибо.

32

Нет, нет! Я пойду посмотрю.

33

С латками?

34

К стене! От стены!

35

Быстрее! Быстрее!

36

Стоять!

37

Это на том углу. Вот тебе пропуск.

38

Что случилось, Аня?

39

Перед ней извиняйся…

40

Я не немец… Я итальянец… Италия – понимаешь?

41

Ты.

42

Специалист, чернорабочий.

43

Родина…

44

Что она поет?

45

Отечество, никакой враг

Не должен тебе угрожать…

46

деревням (белорус.)

Content

Анна Краснопёрко
Письма моей памяти
Непридуманная повесть, рассказы, публицистика
Минское гетто глазами подростка

Предисловие

Письма моей памяти Непридуманная повесть

Рассказы

Митяй

Полицай

Степка

А может, и любит…

Созвездие

Средь шумного бала…

Зинка Соколик

«Красные дьяволята»

Ей будет сорок

Звенит тишина…

Невзорванные мины

В обретенной Германии Очерк

Два послесловия

Скорбь

Подробности судьбы и времени

О Минском гетто

Сноски