Громов. Хозяин теней. 5

Глава 1

У благонравных и умных детей черты лица приобретают поразительную прелесть, и вся физиономия получает невыразимую приятность и привлекательность, особенно в то время, когда они сделают что-то доброе, похвальное, или когда рассказывают что-нибудь умное, занимательное.

«Руководство к воспитанию, образованию и сохранению здоровья детей», Кондратий Иванович Грум-Гржимайло [1]

Дом, милый дом…

Ладно, ни хрена не милый. Я, по правде говоря, вообще помню его весьма смутно, отрывочно.

Вот запахи.

И просто ощущение покоя и тишины. Тепло. Подоконник какой-то. Кот опять же. Кот — это хорошо, но сомневаюсь, что он нас ждёт.

Да и от дома остались обгоревшие стены да крыша. На самом деле странно, что остались. Я вообще думал, что на развалины приедем. А он ничего так, только почерневший, заброшенный.

— Если тебе тяжко, то можно и не идти, — сказал Мишка, глядя на меня с тревогой.

— Да нет, не тяжко. Скорее странно.

Городок этот.

И тихая улочка, убаюканная июльской жарой. Запах… такой вот характерный запах лета на переломе. В нём многие мешаются. Дыма. Сена, копны которого высятся во дворах, готовые убраться под крыши сараев. Навоза. Свежескошенной травы, что вялится и ароматит так, что голова идёт кругом.

Белого налива.

И карамельного, плавящегося сахара.

Варенья варили во дворах и летних кухнях. На плитах, печах или вот просто кострах, над которыми ставили огроменные кастрюли. И поднимались к небу сахарные дымы, растекались по улице, переплетаясь друг с другом. И тяжёлый жаркий воздух дрожал зыбью.

Мамка Савкина тоже варила варенье.

Самолично.

Она почему-то полагала, что кухарка не справится с этим тонким делом, и позволяла ей выполнять разве что подсобную работу. И всё одно ворчала, что не так та делает. Что сперва с яблок надо шкурку снимать, а после уж разделять на части. И нарезать тонкими ломтиками, и укладывать в тазу слоями, каждый слой пересыпая сахаром, но так, чтоб без избытку.

И воду в варенье лить никак нельзя. А кухарка, та тоже ворчала, что ничего-то матушка не понимает и наоборот, если воды не налить, то сахар пригорит, почернеет, и всё варенье выйдет прогорклым.

Как я это помню?

Откуда?

Но помню же. И то, что варить начинали ещё в конце июня. Вишнёвое. Или вот из красной смородины. Из чёрной тоже было неплохое. И матушка как-то однажды задумала сделать княжеское, по журнальному рецепту, обещавшему великолепный вкус. Вот только надо было у каждой ягодки косточки удалить. Гусиным пером. Что-то аж смешно стало. Она сидела, удаляла, ругалась, укладывая в банку ягодку к ягодке, и заливала сахарным сиропом. А ягоды всё равно расползлись кашей и вышел обычный джем.

Я помотал головой, отгоняя чужие воспоминания.

Надеюсь, там, в новом ли мире, в новой ли жизни, но эта женщина будет счастлива. Как и Савка. Удачи им. От чистого сердца.

А я… я толкаю калитку. Забор покосился. И трава во дворе по пояс поднялась. Почти заросла дорожка. А у самой ограды крапива колосится. Странно тоже вот. Не то, что дом сгорел. Это случается и в нынешнем мире явление вполне обыкновенное. Дома-то большей частью деревянные. И топятся печками. А в иных электричества нет, потому керосиновые лампы, свечи и даже лучина — тоже часть обычного бытия.

Так что…

Странно другое. Место ведь хорошее. Участок большой. И соседи мирные. И тут бы его прибрать к рукам, а никто и не позарился. Да и с домом не всё так печально. Чем ближе подхожу, тем яснее, что гореть горел, но не так, чтоб дотла.

— Ты тут жил? — Метелька втиснулся вслед за мной. Калитка на обвисших петлях чуть приоткрылась, да и застряла, зацепившись краем за землю.

— Жил. Только я помню мало… что до болезни было, так почти и вообще не помню.

Опять что-то мутное.

Лавка.

Мячик.

И голос:

— Савушка, не бегай, взопреешь…

Ну да… а дальше вон сад. Яблони имелись и даже груша, которую матушка особо обихаживала. И белила по осени, и подкармливала золой. Груши, помню, та давала небольшие, но много и сладкие до приторности.

Савка любил.

— Эй, — окрик вырвал из воспоминаний. — Вы чего там? А?

Хороший вопрос.

Мы чего тут?

— Доброго дня, — Мишка приподнял кепку, приветствуя толстую женщину в буром платье с закатанными по локти рукавами.

Это…

Как её…

Соседка. Точно, соседка. И я поспешно отвернулся, ссутулился.

— Доброго, доброго, — лицо у женщины было круглым и красным, то ли от жары, то ли само по себе. Седые волосы она убрала под косынку, и хвостом её отирала пот со лба. Глядела она с любопытством.

— Вот, дом думаем прикупить. Сказали, что можно глянуть, — Мишка поднял связку ключей, которую нам выдали в агентстве, заверивши, что эта сделка — именно то, что нам надобно.

И лучшего варианта мы не найдём.

Ну да…

— Это вы зазря, — соседка опёрлась на забор, разделявший участки. — Проклятое место.

— Так уж и проклятое?

Я дёрнул поводок, вытащив Тьму и Призрака. От дома воняло гарью. Этот запах ни осенние дожди не вымыли, ни зимние ветра не выстудили. Намертво он въелся в чёрные, подкопченные стены. Но сами стены вполне крепкие. Оконные провалы заколочены. Дверь перетянута железною полосой, на которой висит замок. Замок свежий, а вот полоса успела покрыться ржавым налётом.

— Как есть проклятое, — соседка широко перекрестилось. — Колдун тут жил.

— Да неужели?

— Не веришь? — выцветшие до белизны брови сошлись над переносицей.

— Скорее любопытно. Нам сказали, что жила женщина с сыном, но он заболел и она уехала. А дом сгорел…

— Так-то оно так, — женщина оглянулась и поманила Мишку. — Да только это не просто…

Дверь поставили уже после пожара. Она выделялась цветом и отсутствием копоти. Под порогом виднелись щели. Их хватило, чтобы Тьма просочилась внутрь. Призрака я отправил за дом. Там, вроде сарай имелся. Тут при каждом доме сарай, и пусть коровы матушка не держала, потому что хлопотно это, но куры были.

— …это ж полюбовница колдуна, спаси, Господи, душу её. Жила с ним во грехе, невенчанная…

Всегда удивляло, откуда соседи узнают подробности о чужой жизни.

— …дитё прижила. Так нет бы в храм снести, батюшке поклониться, чтоб спас душу невинную…

В доме пусто.

В сенях огромный сундук, но крышка треснула. Дальше… комната. Печь, которая половину этой комнаты занимает. Стены в потёках сажи, но каких-то неровных, что ли?

Шкаф.

Стол.

Стулья, но всё сдвинуто к стене, будто обгоревшую эту мебель готовились убрать.

Ковров нет, как и дорожек. И лезет очередное воспоминание, где Савка за дорожку цепляется, падает и громко воет не столько от боли, сколько от обиды. И матушка, охнув, вскакивает, летит к нему, чтобы на руки подхватить. А девку, которую в няньки наняли, ругает…

— Хватит его нянчить, — сухой голос обрывает гневную матушкину тираду. И та лишь крепче прижимает меня…

Савелия.

Чтоб, воспоминания, как понимаю, остаточные, тела, но я-то — не он.

Или всё-таки?

— А ты прекращая реветь, — отец раздражён. И Савелий, чувствуя это, замирает. Слёзы высыхают сами, сменяясь страхом, что сейчас будет хуже.

— Он ведь маленький, — робко говорит матушка, по-прежнему не выпуская Савелия. — Ему больно.

— Что с того? Будет и больнее. Если он не научится терпеть боль и неудобства, то ничего-то из него не выйдет.

Он произносит это уже не зло, устало.

— Этот мир не для слабых. А ты его именно таким и делаешь.

— Я…

— Ты не сможешь защищать его всегда и ото всех. Просто не сможешь. И если он не научится делать это сам…

Он был прав, этот человек, которого Савелий боялся до немоты.

Она не смогла.

А Савелий не научился.

— …да вы что! — Мишкин голос был полон участия. — И что, частенько тут бывал?

— А то, — соседка, кажется, окончательно успокоилась.

Мишку любят.

Не знаю, как у него получается, дар такой, что ли. Он со всеми находит общий язык. И теперь вот слушает тётку превнимательно, кивает даже.

А я…

Тьма осматривает комнату за комнатой. Их в доме всего четыре, но и это много. Обычно тут дома простые — кухонька с земляным полом и дальше уж комната, которую часто делили на две шкафами да ширмой на веревке. И потому в глазах местных Савелий с матушкой жили роскошно.

Я-то вижу, что комнатушки в этом доме махонькие, но ведь свои же. С настоящими стенам. Вот и та, которая считалась Савелия. Сюда влезала лишь кровать, хорошая, железная, да сундук. Стол, за которым Савелий учился, стоял в другой.

Ещё одна — отцовская. И Савелию строго-настрого запрещалось заглядывать туда. Но мы — не он. Мы заглянули.

И снова — разочарование.

Странно, эта комната почти не обгорела. Разве что по обоям расползлись жёлтые пятна следами жара.

Кровать.

Узкая такая.

Стол у окна. Шкаф.

Стол хороший, но его даже не попытались сдвинуть с места. А вот дверцы со шкафа сняли, явно готовясь выносить. И понятно. По местным меркам шкаф роскошный. На резных ножках в виде звериных лап, с высокою короной и медными блестящими ручками.

Замки под ними имеются.

И сделан из дуба. Такой и подарить не стыдно. А если в доме поставить, так ещё и детям со внуками послужит. Так что странно не то, что дверцы сняли. Странно то, что они до сих пор тут стоят.

Как и кровать.

Белья, к слову, нет. И матраца. Одна лишь голая панцирная сетка.

На полках шкафа тоже пустота.

— …и шастает. Днём-то не приходил. Только ночью. И главное, хитро так, тихонечко. У меня на что кобели нюхавые да голосистые, а ни один не взбрехнет. А утром, бывало, выйдешь, он уж во дворе сидит, на лавочке, с кофиём своим.

Тьма остановилась.

Так, если логически думать, то нормальный человек устроил бы тайник в собственной комнате. Это удобно. И внимания точно не привлечёт. Дверь закрыл и вперёд, столы там двигай, стены колупай, упрятывая сейф. Конечно, не уверен, что папенька пошёл бы по простому пути. Но поглядеть надобно.

— …так-то он не дюже приветливый. Ты с ним, бывало, поздороваешься, поклонишься, как с соседом-то. А он в ответку только глянет и так, что у коров молоко прям вовнутрях скисало… да. Потому уж она-то сказала, что он, дескать, из благородных. И значится, не по чину ему с обыкновенными людями ручкаться. Нет, сама-то ничего баба была. Хозяйственная. Спрытная, рухавая такая. Ну, знаете, вроде и не носится, что оглашенная, как невестушка моя, а всё одно везде поспевает.

Тени увидят больше человека. Тьма соглашается и, рассыпавшись туманом, заполняет комнату. А ведь отцу здесь должно было быть сложно.

Тесно.

В особняке Громовых и у слуг помещения побольше были.

— …так-то я к ним не захаживала. А вот она ко мне случалось. То вареньица принесёт, то сыра попробовать. Она у меня молоко брала. У меня-то коровы хорошие, голштинской породы, — сказано это было с немалой гордостью. — И молоко жирнючее! Почти сливки чистые, а не молоко!

Тогда почему?

Дом этот?

Почему именно дом? На окраине, которая сама собой почти село? Можно было снять квартиру в центре. Многие так делают. Чтоб комнат пяток или даже больше. Чтоб обстановка, швейцар у входа. Прислуга.

Денег не хватило?

Хватило бы. Папенька матушке прилично оставил. Значит, не в деньгах дело.

— …и вот она мне сыр помогла сделать. Сказывала, что у матушки ейной тоже хозяйство имелось. Сыры делали. Так-то и я могла, но всё ж не такие. А у ней…

Квартира — это соседи. Не за забором, а буквально за стеной.

Швейцар, мимо которого придётся пробираться, если тебе не нужно лишнее внимание. Да и, полагаю, эксперименты в доме проводить проще. А вот с тем, чтобы купить дом побольше… нет, наверняка, в округе имелись особняки, чтоб нормальные такие, приличествующие статусу дворянина. Но и стоили бы они приличествующе.

Плюс содержание.

Плюс прислуга, которая жила бы на месте, заодно приглядывая и за хозяевами.

— …и угораздило ж её влюбиться. Дуры мы, бабы… ох дуры, — соседка продолжала изливать душу. — Нам бы о себе думать, а мы… она говорила, что родители жениха уж отыскали. Пусть и не знатного, но из своих. А я так скажу, что каждый так и должный, за своих идти.

— Всяк сверчок знай свой шесток? — поддакнул Мишка.

— Вот-вот… а иначе чего? Ни порядку, ни понимания. Иначе тяжко придётся. Вона, сынок мой старшой привёл в дом девку. Из городских. Папенька у ней в чиновниках, маменька — на пианинах учит. Сама-то тощая, одни глазья, и безрукая — страх. На пианине она могёт, но где тут у нас пианина? И с собою притащила сумку одну, ни подушек, ни одеял. Всего приданого — пара книжек, да и те не на нашемском. Я раз глянула, думала, может, хорошее чего, так ни словечка прочитать не сумела. А она смеётся, мол, на латинском это. На кой нам латинский? Так и спрашиваю. А она лишь вздохнёт и носом шмыгает, в слёзы… чуть что, так прямо реветь. По первости каждый день ревела. Ни коровы подоить не способная, ни огорода ополоть. Гусей боится. Петух её клюнул, так аж затряслася…

— Сочувствую.

— Да чего уж тут… чай, невелико умение. Научилася вон. Только суетливая больно, прям аж перед глазами мельтешит, как она носится. Но так-то не злая. И с приданым не беда. Одёжку мы ей справили. И ботинки, и сапожки сафьяновые, и шубу бобрячью, чтоб не мёрзла… худлявая вся. Я уж и так, и этак, и молочка ей поутру налью, и сметанки пожирней, и сальца дам, а всё одно напросвет видать. Ажно перед соседями стыдно было. Небось, Мельтешиха, баба дурная, трепалась, что мы девку голодом морим да работою мучим…

Этот говор не мешал смотреть.

Тьма ощупывала стены и пол, просачиваясь в щели меж досок. Она окутала шкаф. И стол.

И уловила лишь эхо силы.

Знакомой такой силы.

Папенька здесь бывал. Но вот только и бывал. Да, за столом можно писать, фиксируя для вечности премудрые свои мысли. В шкафу хранить банки со зловещим содержимым, но что-то подсказывает, что лежало там бельё да одежда.

Нет, это не то место, в котором он устроил бы лабораторию.

Но проверяем.

И мою комнату.

И матушкину. Последняя близ отцовской. Здесь и стекло уцелело, и обои почти не тронуты огнём, видны крупные розы на зеленом фоне. Ковёр остался. Кровать… и снова воспоминание.

Савкино.

На этой кровати мягко и спокойно. И шорохи под кроватью не страшны. И ничего-то не страшно…

— …хватит тащить его в постель! — отцовский голос разрушает идиллию. — Он уже взрослый! Он мальчишка! А ты делаешь из него…

— Но он боится!

— Побоится и перестанет.

— Это потому что он некрещёный, — мама редко ему возражала, но теперь её голос звучал твёрдо. — Тьма тянется к его душе…

— Это не тьма. Это дар родовой. К сожалению, слишком ничтожный, чтобы от него был толк. Но ничего, попробуем и с таким поработать. Если получится, это… впрочем, неважно.

Для него — возможно.

Для Савки…

Тьма уходит, не обнаружив ничего интересного. Кухня пострадала сильнее прочего. Я не особо разбираюсь в пожарах, но сдаётся, что начался он тут.

Тёмные стены.

Чёрная печь. И потолок тоже чёрный. Поневоле вспоминаешь детскую страшилку о «чёрной-чёрной комнате». Вряд ли здесь найдётся хоть что-то, всё же кухня — на редкость неудачное место для тайника. Тут и кухарка наткнуться может, и маменька в каком-нибудь припадке хозяйственной активности.

Но проверяю.

Из находок — махонькая дверца и кладовая, тоже выгоревшая дотла. Сохранились остовы полок и стекло на полу. Банки?

— …и жалела меня, что, мол, бестолковую девку взяли. А она-то на Пасху как достала салфетку красивую, шитую. И золотом! Мамоньки мои родныя, я такой красоты отродясь не видывала. Спрашиваю у ней, откудова? А она, мол, баловалась прежде. Вышивала. Спрашиваю, чего ж ты, дурёха-то, молчала? Вздыхает только. Я и дальше спрашиваю. А она и кружево плесть обученная, значится, и шить умеет. Да не руками, а машинкою! Сваты-то, пущай и из городских, но не больно шиковали, вот матушка и научила одёжку-то строчить. Я и покумекала, что на огороде-то и сама управлюся…

Странно.

Не помнил Савелий эту женщину. И невестку её не помнил.

— …дом им поставили хороший. Двор, правда, махонький, не развернуться, даже сарай толком-то не влезет, ну да на кой им, когда скотины нету. Зато машинку мой прикупил самую наилучшую…

Но должен быть где-то и подвал. Тот, в который маменька за книгой лазила.

И вход в него в доме.

На кухне?

Тьма расползлась, ощупывая каждый сантиметр пола, пусть тот и покрыт слоем мусора и сажи, но для тени это не преграда.

— …и теперь вон даже из городу ходят, с заказами…

— Хорошо, что так получилось.

— А то… а мы уж им подсобляем. И мяском, и молочком, и яишками, — сказала женщина. — Я-то чего хотела-то сказать. Старшой-то, когда отделяться решил, тоже на энтот дом поглядывал. Узнавать даже ходил, что задёшево его отдать готовы. Оно и понятно, что задёшево. Кому он надобен-то, с-под колдуна-то?

Квадратный люк обнаружился в сенях. И снова же, заваленный какими-то обломками, мелким мусором, он был почти не различим глазом.

Человеческим.

А вот Тьма заметила. И свистнула. И потом замерла, будто принюхиваясь к чему-то.

Глава 2

«Болезнь, распространившаяся среди рабочих лудильной фабрики купеческого товарищества Ватутиных, по заключению целителя Виолковского, является новой и весьма агрессивной формой коклюша, поражающей в том числе и тех, кто болел им ранее. Болезнь поражает не только лёгочную, но и мозговую ткань, вызывая яркие галлюцинации, вспышки беспричинной агрессии, а в ряде случаев — истерические припадки и даже ступор, когда больной застывает и не реагирует на раздражители. Теория о существовании прорыва подтвердилась, однако был тот слишком мал, чтобы представлять прямую опасность, а потому на наш взгляд, причиной болезни не является кромешная тварь. Однако вместе с тем наиболее вероятен вариант воздействия энергии кромешного мира не только на людей, что давно доказано, но и на существ меньшего размера, к которым и относится возбудитель коклюша. И данный случай представляет интерес не только с научной точки зрения, но и как явное доказательство грядущей опасности…»

Из доклада фабричного инспектора Л., проводившего расследование на фабрике.

Призрак рявкнул. Вот в хозпристройках было пусто и пыльно, если там что-то и хранилось, то было это давно. Похоже, страх перед колдуном на сараи не распространялся, потому и вынесли из них всё-то, что представляло хоть какую-то ценность, оставив лишь корзину со разодранным днищем да расколотый кувшин.

— …я ему-то сразу сказала, что место это проклятое. Но нет же ж. И мой, главное, вот на что мужик толковый, а тоже впёрся. Дёшево мол. И сын вот рядом будет, и землицы тут тоже поболей, чем на Юшкиной слободе…

Тьма расползлась по грязному полу, просачиваясь в щели люка. И теперь уже я ощущал характерный такой запах, пробивавшийся сквозь иные — гари, пыли и тлена. Но эта вонь, вонь иного мира, вызывала зуд в носу и желание чихать.

Аллергия, что ли, развивается?

Смешно будет.

— Ещё вон в дом подбил лезти, смотреть… ну, вроде как оценивать. Там-то оно вовнутрях ничего. Целое. Вот тоже, разве ж оно не колдовство? Полыхало так, что зарево на всю улицу! Я помню распрекрасно! И жар стоял, у меня вон вся малина пожухла, наново пришлось сажать. Мы тогда страху натерпелися. Господь, спаси и помилуй… всю ночь воду таскали, поливали вон, и забор, и дом, чтоб не перекинулось. Пожарные приехали! Стали тут и воду давай лить! Две машины вылили, а оно всё никак! Ясно же, что колдовское пламя!

Магическое скорее уж.

Тьма просочилась внутрь.

В подвале Савелий… а ведь бывал. Точно бывал. Спускался с отцом. И воспоминание это резануло и так, что прям будто иглу в башку вставили. Я аж дёрнулся, не столько от боли, сколько от неожиданности.

— Савка?

— Ничего… вспоминаю вот…

Лестница.

Страх. И матушка, которая руки заламывает, в глазах её слёзы, но она из последних сил сдерживает их, не смея не перечить отцу. И Савка старается не оборачиваться. Это злит отца. А Савка очень боится его разозлить.

— Чего ты там копошишься? — отец и без того раздражён. Он стоит внизу, задирает голову. И Савка сжимается. Лестница кажется ужасающе высокой. Она сколочена из узеньких досок, на которые и ногу-то толком не поставишь, а перил нет.

Отец сдергивает Савку, и тот сжимает зубы, чтобы не крикнуть…

Сейчас в подвале темно. Но тогда горел свет и яркий. Память Савки сохранила отдельные картинки. Полки какие-то. Банки. Свисающие с потолка мотки веревки. Провода? Я заставил Тьму посмотреть наверх. В серо-сизом спектре это тоже походило на верёвку, но зачем кому-то выкладывать из веревки узоры на потолке?

Риторический вопрос. А запах иного мира стал ещё более отчётливым. Да что там, он напрочь перебивал все остальные запахи. Он пропитал этот подвальчик, въелся и в стены, и в пол. Пыль и та хранила его. Но вот откуда он здесь взялся?

Тьма крутанулась.

Помещение было не таким и большим. Узкий коридор, который упирался в стену. Полки с одной стороны. С другой — шкафы. Интересно, что здесь следов пожара нет, хотя по ощущениям этот подвал располагался прямо под кухней. И стало быть, если не от огня, то от жара должен был бы пострадать.

Но нет.

Банки и те не потрескались. И о чём это говорит? А о том, что кто-то позаботился о подвале.

Но…

Почему?

— …а после оно само собою улеглось, — тётка не умолкала. — И вот диво дивное. Так горело, а дом целый. С чего бы? Колдовство! Так я ему и сказала, муженьку своему. И сыну…

А ведь права тётка. Только не колдовство, а магия.

За коридором — квадратное помещение. Комнатой его назвать язык не повернётся. Но я её помню. Точнее Савка помнит. Правда, немного иною. На полу лежал ковёр. А у стены, сбоку, стол имелся, длинный такой. У второй — будто шкаф, но не с резными дверцами, а со многими ящичками, трогать которые строго-настрого запрещалось.

Савка и не стремился.

Была б его воля, он бы из этого подвала сбежал.

— Садись, — отец указывал на низкую лавочку, и Савка садился, уже зная, что произойдёт. Он закрывал глаза, потому что так было нужно, и на шею падала тяжеленная капля-камень. Веревка сразу начинала впиваться в кожу, а та отзывалась зудом, но чесать было нельзя.

Вообще ничего нельзя. Даже шевелиться. И дышать нужно было не просто так. Отец ставил у ног какую-то штуку, которая щёлкала…

Метроном?

И четыре щелчка вдох, а потом — четыре выдох. Главное — не отвлекаться…

Интересно.

— …потом уж приходили люди, стало быть, вроде как покупатели. Ага, морды у них чисто разбойные. Я так нашему-то городовому и сказала. Мол, куда глядишь, когда так-то оно? А он мне, мол, это ты не в своё дело нос суёшь. А как не моё, когда прям под боком, считай…

Память Савкина отказалась работать дальше. То ли то, что происходило, было слишком странным и непонятным, то ли…

Внутрь надо, это однозначно. И я поглядел на Мишку. Поторопить бы его, да… подходить не хочется. Я-то тётку не помню, а вот она вполне возможно помнит Савелия Громова.

Точнее колдунского сына.

— …тогда ж в дом полезли. Вон, дверь новую поставили, чтоб, значится, никто больше не сунулся. Из наших-то никто б и не сунулся. Кому это в охотку, чтоб в свою хату какую заразу приволочь? Аль ещё какую беду? То-то и оно… эти же никого и слухать не захотели. Сперва один заявился, с чумоданами. И вон туточки, прям во дворе…

А вот это уже интересно.

Я предполагал, что старый Савкин дом будет не только мне интересен, но вот чтоб так.

Тьма продолжала обнюхивать углы. Она тоже чуяла знакомый аромат, но понять, откуда тот просачивался, не могла. Не уверен, что и у меня получится. Всё же папенька был артефактором.

Хорошим.

И мозги у него имелись. Жаль, работали не в ту сторону.

— …вытащил какие-то штуковины и с ними всё в дом лазал. Запрёт и потом обратно. И чегой-то чёркает в блокнотике чёрном. Я уж вдругорядь к городовому пошла, чтоб, значится, документы проверил, потому как оно ж крепко боязно! А вдруг этия вон, вдруг тоже колдуны? Или против царя-батюшки умышляют?

Тайник есть.

И где-то там… и даже, думаю, не банальная ямина в стене, прикрытая кирпичом. Нет, тут что-то куда более сложное и завязанное не мир кромешный. Ибо запах…

Именно, в запахе дело.

Он… свежий? Если можно так сказать про вонь тухлятины. В том смысле, что будь этот запах после отца, он бы давно выветрился. Тем паче, что папеньки по официальной версии не стало задолго до пожара. Нет, запах вот такой, будто где-то там, внизу, есть…

А почему бы и нет?

Или, будь там полынья, твари бы воспользовались ею? Матушка Савкина даром не обладала, как и сам Савка. Точнее с ним вопрос, конечно, может, дар бы и имелся, но не такой, которого бы хватило, чтобы защитить дом от тварей.

Стало быть, это не полынья.

Не полноценная.

А… а если её закрывать и открывать? Если… если он сумел найти способ? Ведь устраивают же прорывы. И технология отработанная. Правда, сомнительно, чтоб тут, в подвале, папенька каждый раз жертвоприношение устраивал. Он, конечно, ещё та зараза, но не настолько же отмороженная.

И соседи заметили бы.

— …он мне, мол, окстись, Иванка… это меня так зовут.

— Очень приятно. А по-батюшке?

— Ай, давно уж отвыкшая я по батюшке… тоже мне… невестка вон всё порывается величать, будто бы чужие люди мы. А мы ж родня…

— Так что городовой? — уточнил Мишка, сообразивши, что этак он до вечера не дослушает.

— А… сказал, что приличные люди. Учёные. Что тут это… возгорание… которое с артефакту защитного. Что, мол, хранился тот неправильно, оттого и полыхнуло. Вот. Я ж говорю, колдун… а они, стало быть, дальше ищут. А то вдруг артефакта этая не одна была. Оно-то верно и правильно даже. Многое беды прийти может, но… не нравились они мне. Крутились, крутились да и уехали ни с чем. После уж другие тоже шмыгали. Сперва по дворам пошли, выспрашивать начали, чего тут приключилось и куда хозяйка уехала.

— А вы?

— А что я? Сказала, что знать не знаю. Она ж и вправду скоренько так. Вроде и не собиралася… Савка у ней крепко заболел. Ох, тихий был хлопчик. Мои-то, что сыны, глаз отвесть не можно, потому как прям всё в руках горит. А этот ни рыбу ловить, ни до лесу сбегать, никуда вовсе его мамка со двора не пускала. И с другими не велела гулять. Он, бедолажный, выйдет бывало, сядет на лавку да сидит, пялится на улицу и вздыхает, прям как дед старый, я ей…

— И вы не знали, куда она уехала? — опять перебил Мишка. — Извините, просто там, в доме, нам сказали, что вещи остались. Чужое всё-таким. Нам чужого не надобно…

— Спалите, — посоветовала Иванка. — От как есть, так и спалите. Лучше б сразу и с домом этим проклятущим…

Она снова перекрестилась.

— …я ж говорю чего. Одного дня Савка сбёг. Ну понятно же, что хлопчик, ему гулять в охотку, бегать вон, а она от юбки ни на шаг. Не выдержал. На ярмарку… я ещё тогда предлагала, чтоб с моими пошёл бы, чай, гуртом веселее. Да и приглянули б по-соседски. Но нет, не пустила. Мол, людно и опасно. Так он где-то взял да и сам сбёг. Ну и напоролся, видать, на кого-то. Его и побили. И крепко так побили, что прям дохтура приглашать пришлось. Тот сперва сказал, что поправится малец. Ан нет… не поправился. Мозговая горячка началася. Беда-беда… жалко мне её было. Сперва мужик сгинул, а где, не понять… но оно-то и к лучшему. Не было ей счастия с колдуном. И в жёны он её не взял, и так-то не особо жаловал. Одного разу и вовсе кинул, что обрыдла она ему, спасу нет. Ну, слова-то другие, я-то по-благородственному и не помню. Она после плакала, что по-за сына терпит. Что, ежель она уйти захочет, то сына он ей не отдаст.

Если не полынья, а…

Дед ведь говорил, что там, в подвале, был проход за кромку. И почему бы отцу не повторить его? Ладно, не проход, но лаз. такой, чтоб закрывать и открывать по мере надобности?

Тень бы не пролезла, а запах — тот да… и тогда… тогда надо спускаться.

— Она аж расцвела, когда его не стало-то… а тут разом и с малым беда. Его она любила крепко. Аж с перебором-то любила…

Странные слова, но понимаю эту женщину.

И соглашаюсь.

С перебором.

— И вот этакое-то горе… она, как поняла, что доктор не поможет, побежала куда-то. А вернулась не одна…

— А с кем?

— С полиции? — уточнила Иванка, хитро прищурившись.

Мишка вздохнул. И тихо пояснил:

— Кузина это моя…

— Чего?

— Моя мамка и её мамка сёстрами были.

Опасно. Мало ли, что матушка Савки могла этой вот рассказать.

— Так-то она славною была, да встретила этого. Он и заморочил девке голову. Из дому свёл… вот. Батька её тогда крепко обозлился. Она ж всех опозорила. После в наших-то пальцами тыкали. Моей сестрице едва свадьба не порушилась, хотя уж всё сговорено было. Ну да сами понимаете…

Иванка покивала головой, мол, всё как есть понимает.

— Так что запретил даже имя упоминать, чтоб… ну… такое вот. А тут вот батька её помер зимою. Матушка же, тётка моя родная, слегла. Болеет крепко.

Врёт, как дышит. И главное, верят. Вон выражение на лице у Иванки сочувственное.

— Мамка и попросила. Сказала, возьми вон, съезди, поглянь, что да как. Может, и выйдет помириться, облегчение будет. Так-то адресок у неё был. Я и приехал вот. Выходит, что зазря…

— Горе, горе, — Иванка головой покачала. — Так-то не скажу, куда уехали. Просто одного вечера постучалась она ко мне. Сама бледная, трясётся вся. Говорит, срочно ей уехать надобно. Сына увезть. Что будто бы в Петербурх. Будто бы там дохтур есть, который мозговую горячку излечить способный. И для того дом она продала. Так-то дом же ж хороший, крепкий. Просторный. Вот… а меня попросила кур забрать. Хозяевам они не нужны, а у ней добрые были. Я и забрала. Чего б нет…

— И с кем уехали, вы не видели?

— Не видела.

— А дом…

— А вот седмицы не прошло, как полыхнул. Я ещё подумала, что вовремя она. Так-то снаружи ничего-то, целый, но вот во внутрях там жар был крепким. Останься кто живой, то и косточек не нашли бы.

Охотно верю.

— В Петербург, значит…

— Думаю, — вздохнула Иванка, — нету тебе смысла туда ехать.

— Отчего ж?

— Оттого, что в Петербург другою дорогой едут. Их же машина на Колчино повезла. А там скорее на Москву сподручно будет. Если и вовсе… доехали, — она огляделась и, наклонившись, тихо, как ей показалось, произнесла: — Он их забрал.

— Кто?

— Колдун.

— Так он же сгинул.

— Ну… колдуны, они как коты. У них жизнь не одна. Сгинуть сгинул, а после ожил. Небось, он и хворобу эту наслал. И дружка своего отправил. Так что всё, померла твоя своячница. Она-то колдуну без надобности. А сына он утянул. Может, для обряду какого. Сменял на новую жизнь там.

И сказано было это с уверенностью.

— А дом?

— Чего дом?

— Почему он проклятый? Ну, помимо того, что колдун в нём жил?

— А тебе мало? — и взгляд с прищуром.

— Ну… так-то… дёшево просят в самом-то деле. Прям грешно не взять за такие-то…

— Грешно… ох, и дурные вы, молодые-то. Кто ж хорошее чего задёшево отдаст? То-то и оно, что, ежели цена низкая, стало быть, не всё-то ладно. Оно как на рынке. Или молоко брызглое, или сливки — не сливки, а молоко с жиром топлёным мешаное… нет, тут-то, говорю, в доме самом дело. Я ж пошла-то. Со своими-то. Ну как их одних отпустить? Кухня-то крепко погоревшая, а дальше ничего. Я ещё вспомнила тогда, что соседка сказывала, будто у ней защита такая, особая, от пожаров. Видать и помогла. Всё-то там на месте. И кровати хорошие. И шкапа такая, резная целёхонькая. Только петли чутка покоробило. Но муж у меня рукастый, новые б навесил. Дверцы сняли, чтоб не обвалилися… мы ж купить хотели, — спешно произнесла Иванка, будто боясь, что её обвинят в мародерстве.

— Понимаю. Если б купили, оно б всё одно вашим стало. А так чего хорошей вещи пропадать.

— И я об том! Там бы чутка поверху пройтись, лак снять и новым покрыть, так вовсе загляденье… я ажно и подумала, что неправая была. Да только… — она ненадолго смолкла. — Только… такое от… прямо… сперва будто холодочком по спине протянуло. И не простым, а прям могильным, что до самых костей пробрал. И главное, не одна я его почуяла. А там уж и вздохнул кто-то тягостно, человечьим голосом. Я к мужу. А тот тоже слыхал. И вдруг тягостно стало, прям руки и ноги неподъёмными сделалися. Дышу и то едва-едва. В голове ж мысля, что жизнь этая, что она плохая, и что всё-то плохо, что надобно в петлю лезть. Как сейчас помню, что…

Стало быть, про тварей я поспешил.

Что-то в этом доме пряталось.

Я дёрнул Тьму и та, отвлекшись от подвала, призадумалась.

— И гляжу, муженек мой идёт. Прям на меня. Глаза красные, кровью налитые, будто с перепою. А он же ж у меня трезвёхонек! Он же ж у меня только по праздникам и позволяет стопочку. Да и то меру ведает. Тут прям перекосило всего! И руки вперед тянет, пальцами шевелит. Хрипит, что придушу, что… страх меня взял такой, прям словами и не передать. Оттого и отмерла, и кинулася прочь. И он за мной. Во дворе уж догнал. В горло вцепился и давай трясти. Трясёт, а я только и думаю, что, не приведи Господь, удавит. Его ж на каторгу сошлют. А детишки с кем тогда? Ан нет, недодавил, солнышко выглянуло, и он в розум пришёл. Стоит, глазьями лыпает и понять не может, чего приключилось. А как вспомнил, так сбелел весь и за сердце схватился. И так крепко, что дохтура пришлось звать. Три рубля отдали!

Сказано это было даже с вызовом, будто женщина хвасталась этакими тратами.

— Дохтор капель ему дал, сердешных. И ещё такую амулету, которую на шее надобно носить. Но помогло. Уж не знаю, капли или амулета… а сыночку — это… которое для нервов. Он из дому-то выбрался, а во дворе сомлел. И потом две седмицы спать не мог, схватывался с криком. А чего орёт — сам не ведает. Мол, во сне ему чегой-то видится. Чего именно — не помнит, но жуткое, страшное… вот тогда-то мы и не стали дом брать. И всё-то, что из него вынесли, прям до ниточки последнее, на костре и спалили. И батюшку позвали, чтоб освятил тут и землю, и стены. И к нам опять же ж… тогда-то всё и приспокоилось. Так что не лезьте вы. Не надо оно вам.

Мы б и не полезли, но, видать, придётся.

И не права тётка. Надо оно нам. Судя по всему, очень даже надо. Просто жизненно необходимо.

Глава 3

Революционер презирает всякое доктринерство и отказался от мирной науки, предоставляя ее будущим поколениям. Он знает только одну науку, науку разрушения. Для этого и только для этого, он изучает теперь механику, физику, химию, пожалуй медицину. Для этого изучает он денно и нощно живую науку людей, характеров, положений и всех условий настоящего общественного строя, во всех возможных слоях. Цель же одна — наискорейшее и наивернейшее разрушение этого поганого строя.

Катехизис революционера.

Дверь отворилась с протяжным скрипом. С потолка посыпалась мелкая труха, а в нос шибанула запахом гари. Мишка поморщился.

— Уверен? — уточнил он, глядя на темноту впереди с явным сомнением.

Я кивнул.

Ещё как уверен. Если тайник и был, то там, в подвале. Вот только я не тень, в щёлку не просочусь. А стало быть, придётся как-то люк расчищать.

— Чтоб… надо было Еремея отправить, — проворчал Мишка, бочком втискиваясь в щель. Дверь повесили наспех, и петли успели провиснуть, а сама дверь осела, накренилась. — Нет же, дурак, любопытно мне стало.

Это ворчание было привычным и, как ни странно, успокаивало. А мне надо было успокоиться? По ходу, надо. Пусть Савкина душа давно ушла, но тело сохранило память и теперь отзывалось на возвращение холодным потом да суматошным стуком сердца.

— Ничего так жили, — оценил Метелька. — А дом хороший. Вон, брёвна какие. И венцы целые. Туточки если поскоблить чутка, окны поставить…

Пыль. Гарь.

Мусор.

Откуда он появляется в заброшенных домах — само по себе загадка. Но вот появляется же ж. Что-то похрустывает под подошвой. К запахам гари добавляются иные, плесени и гнили. И Метелька крутит головой, пытаясь понять, что это так воняет.

— Нам туда, — я останавливаюсь и указываю на пол. — Тут подвал.

— Подпол, — поправляет Метелька. — Но да, дом такой. Добре ставили. С размахом. В нашем тоже был, но маленький. А так-то ещё дед сделал холодную. От она глубокою была. Там даже летом молоко не кисло…

В этом подвале тоже было холодно.

— Погоди, — Мишка выставил руку. — Давай я…

— Там тихо. Пока. Тени проверили.

— А лестницу они тоже проверили? — проворчал братец. — Если ты сверзнешься и шею свернёшь, девочки расстроятся.

Ну да. Конечно. Девочек расстраивать нельзя. Даже когда эти девочки крепко так подзадолбали. Но Мишке возражать бессмысленно, потому просто киваю. Да и прав он. Тьма просто убедилась, что лестница есть, а вот в каком она состоянии — это большой вопрос. Но Мишка спустился и тотчас снизу донеслось:

— Давайте.

Первым полез Метелька, а следом и я. Ступени как-то вот поскрипывали и прогибались, но вроде держали.

— А вот о лампе стоило бы подумать, — Мишка зажёг спичку. И в темноте его лицо выглядело ещё более странным, чем обычно. — Или о фонаре.

— С фонарём — это мы да, не подумали, а вот лампа была, — память подкинула нужную информацию. — Керосиновая, вроде. Там, у входа должна стоять.

Так-то подвал освещали две лампочки, яркие, огромные, куда большего размера, чем в матушкиной или Савкиной комнатах. Но электричества не было, а лампа вот нашлась. Даже с керосином. Не скажу, что свет её полностью разогнал тьму, но…

— Чувствуешь? — спросил я Мишку, который крутил башкой, напряжённо прислушиваясь к чему-то.

— Не знаю. Такое… странное вот ощущение… не пойму, что не так. Но не так.

— Холодом шкрябает, — Метелька поёжился. — И воняет. Вот аккурат, как там воняет.

Именно. Этот запах и вправду был тягучим, густым. Он пронизывал всё, каждый камень, каждую песчинку. Он наверняка прицепится к одежде, и ту останется только выбросить.

Но…

Откуда он исходил?

— Видишь? — я указал на потолок. Здесь змеи проводов были покрыты толстым слоем белил, но всё одно выделялись этакими выступающими венами на камне.

— Провода? — Мишка поднял лампу.

— Куда они ведут?

— Туда, — он указал направление.

Именно, что туда. Но в то же время там, как он выразился, ничего нет. Ничего такого, для чего понадобилось бы электричество. Провода упирались в стену. И уходили в неё.

— Думаешь, тайник? — Мишка постучал по стене. Прислушался. Я тоже постучал. И тоже прислушался с умным видом. Смысла в этом было немного, потому что звук получился глухим, каменным. Слева. Справа… и чувствуешь себя полным идиотом. Но ведь куда-то ж они ведут?

— Может, — Мишка задрал голову. — Они просто в дом идут? В комнаты там? Вели отсюда и наверх?

Может. Схемы электропроводки у меня не было. Но вот…

— Нет, — я помотал головой. — Дома всё спрятано. А тут видишь, их прямо поверху тащили. Никто в каналы убирать не стал.

— Так подвал же. Тут не до красоты.

Резонно.

Но… думай, Громов. Думай. Тьма тоже не ощущает за стеной ничего такого… точнее полостей или щелей, в которые можно было бы просочиться, она не обнаружила. Но это не значит, что за стеной ничего нет. И если есть… провода отец не прятал. Почему? Если тайник там, то… то он надёжен. И даже если вдруг кто-то провода увидит, то это видение ему ничего не даст, как не дало вот нам.

Я прижался щекой к камню и закрыл глаза, сосредотачиваясь на ощущениях.

Артефактор… он был артефактором. Мог придумать что-то? Что-то такое… надёжное… но в то же время… да, тайник должен быть надёжным, но при этом таким, чтобы легко можно было добраться до его содержимого. Следовательно, и открываться он будет без лишних танцев.

Сомневаюсь, что отец использовал бы сложную схему с пентаграммами и десятком ключей…

Стоп.

Ключ.

К любой двери должен быть ключ. И надо лишь найти его. Если допустить, что саму дверь мы отыскали, то… ключ будет простой, но в то же время такой, который нельзя потерять или подделать. А ещё он всегда должен быть под рукой. А это…

Я вытащил нож из голенища.

— Сав?

— Погоди, — я проколол ладонь и прижал её к стене. Кровь — самое простое, что приходит в голову. Но… ничего? Или… нет, что-то изменилось. Запах. Стал сильнее. Ярче. И такое вот, будто сквозняком из форточки потянуло. Иномирным сквозняком из иномирной же форточки.

Но стена не исчезла.

Чтоб тебя!

А если… кровь — это хорошо, но одна кровь — не надёжно, потому что её и сцедить можно, а потом спуститься с баночкой и хоть всю стену изукрасить. Значит, это лишь часть. А вторая? Что было у отца такого… ну да, конечно!

Я выпустил силу, толкнул её к стене, и кровь моя слабо засветилась, а потом от капли её по камню поползли тонкие жилки. Они, подпитываемые силой, завивались, складываясь в узоры. Части их я узнавал, я уже видел похожие рисунки там, в поместье. Руны… и ещё руны. Целые цепочки, узоры рун, переходящие один в другой, и всё это вместе складывалось в… арку?

Дверь?

Как правильно?

— Что это? — Мишка сглотнул.

— По ходу, папенька не стал размениваться на мелочи, — прозвучало нервозно. Хотя да, я определённо нервничал. А как не понервничаешь, если часть стены вот была, а теперь её нет. Свечение поугасло, а перед нами открылась ещё одна комната.

Или правильнее сказать, помещение? Понятия не имею, как это называть, но… отец и вправду был чёртовым гением. Я не знаю, как он это сделал, но ведь сделал же, совместил обе части мира. И то, что получилось, я шкурой чувствовал неправильность этого место, его чуждость и в то же время не мог не оценить задумку.

Шаг.

Здесь вокруг камень. Не тот, странный, которым была вымощена лаборатория в поместье Громовых. Этот чёрный, гладкий, будто отполированный. Он и на полу, и на стенах. И на потолке тоже. Провода, кстати, обнаружились, вон они, тянутся к центру, а оттуда уже, на жгуте, свисает колба лампы. Здесь и электричество работало? Как… хотя, когда заперто, то вряд ли. А вот когда дверь открыта и миры совмещены, то почему бы и нет?

Я оглянулся. Сердце кольнуло. А если эта дверь закроется? Если… спокойно. Отец тоже не дурак. Если она открывалась снаружи, то и изнутри будет. Он вряд ли планировал уединяться тут на веки вечные. Да и в целом-то проход вполне стабилен. Руны исчезли, арка осталась. И выглядела так, словно всегда тут была.

— Метелька, — начал было я, но Метелька упрямо качнул башкой:

— Я с вами, — сказал он и руки в карманы сунул.

— И я, — Мишка переложил лампу в другую руку, а после и поднял повыше. — Это лаборатория?

Помещение было довольно просторным, если не сказать огромным. Вдоль дальней стены вытянулись ряды шкафов. Свет отражался в тёмных стёклах витрин, а что внутри — не разглядеть. Книги? Мы подошли ближе. И да, книги тоже имелись. А ещё тетради. Я взял в руки ближайшую, открыл.

Нервный почерк. Буквы скачут, то поднимаясь над строками, то волной уходя ниже. И ни хрена не понятно. Не в том смысле, что нечитабельно. Но какие-то низкоуровневые потоки, градации, коэффициенты. Рисуночки вот тоже имеются. Графики отношения чего-то к чему-то, явно на глаз составленные. Ага, а вот и пара рун каких-то, карандашом обведены участки соединения. В общем, это явно не личный дневник, в котором папенька рассказывает печальную историю своей жизни, заодно называя имена всех злодеев.

Во второй — то же самое. И в третьей. Скорее уж на рабочие заметки похоже. И разбираться в них точно не мне. Прям ощущаю, что умом для столь высоких материй не вышел.

Книги под стать тетрадям. “Основы прикладного зельеварения”. “Фактор комплиментарности в составлении схем третьего уровня”. И “Практическое применение математических моделей в артефакторной схематронике”

Это вообще что-то на сильно умном.

Но Мишка книги разглядывал внимательно. А потом, открыв одну, печать показал:

— Это из библиотеки имперского университета, — пояснил он. — Видишь, двойную отметку? Закрытая секция.

То есть, папенька книгу скоммуниздил? Нехорошо, однако.

В остальных шкафах какие-то банки, склянки, посуда лабораторная. А спиртовку я даже узнал. Коробки и коробочки. Я заглянул в одну. Зерно какое-то из мутного стекла.

— Алмазы, — сказал Мишка. — Неогранённые.

Охренеть.

То есть, поместьице папенька при желании приобрёл бы без особого напряга. Алмазы я вернул в коробочку и сунул нос в другие. Красненькие стекляшки оказались рубинами. А вот зеленых камушка было только два.

Надо будет прибрать.

Мишка нахмурился, когда я ему эту мысль озвучил.

— Это как-то… неправильно, — произнёс он. — Одно дело бандитов грабить…

— Мы не грабили, — я поправил братца. — Мы проводили реэкспроприацию.

Ещё по прошлому миру помню, что чем сложнее звучит термин, тем большее почтение внушает.

— А тут тоже? — Мишка вернул коробочку на полку.

— Тут? Тут, между прочим, наше с тобой законное наследство. Нам ещё род восстанавливать. Так что, пригодятся… хотя, можно и оставить. Но тогда дом придётся выкупить.

А что, хороший тайник. Вот прям отличный. Столько лет всё в сохранности пролежало.

— А если он всё-таки жив? — уточнил Мишка. — Отец.

— Тогда алименты.

— Что?

А, здешний мир до этого понятия не доразвился.

— Содержание, — поправляюсь. — Твоё и моё, и Танюшкино. Отец ведь должен содержать своих детей, так?

— Естественно.

— Вот. А он не содержал. И значит, на нём долг.

— Я никак не могу привыкнуть к твоему цинизму. Хотя… в этом действительно что-то да есть, — Мишка поднял крышку очередной коробки, но в ней обнаружился сыпучий белый порошок. В следующей — пробирки с пылью, которая при прикосновении слабо засветилась.

— Это чего? — я поглядел на братца.

Точно не скажу. Я всё-таки не получил образования. Но почему-то мне кажется, что здесь собраны весьма ценные ингредиенты.

Наследство с каждой минутой нравилось мне всё больше. Вот книжку в библиотеку надо будет вернуть. Передам через Карпа Евстратовича. А то нехорошо как-то библиотеки грабить.

Приборы тоже имелись, на другой половине лаборатории. Я туда только глянул, и замутило сразу, потому что вон тот паук, подобравший лапы, был почти точной копией уже виденного нами. И крестовина имелась. И тонкие золочёные провода, скатанные аккуратными клубочками. Из каждого выглядывала длинная игла.

— Это… — Мишка остановился и лампой поводил. Металл бликовал, отражая свет. — Это ведь… похоже, да?

— Да.

А что тут ещё скажешь. Не просто похоже, а прямо копия вон.

Или прототип?

Но важно не это. Важно другое. Что он в подвале делает? Или папенька ставил эксперименты… тут? Прямо вот тут? Нет. Это ж в голове не укладывается… тут люди. Точнее там, наверху. Соседи. И они бы заметили… что? Что кто-то тащит в подвал сопротивляющуюся жертву? При этом демонически хохоча и рассказывая на всю улицу, что станет с нею делать?

Вот-вот… если кого и доставляли, то тихо. Но… ведь кроме соседей была матушка. И прислуга… ладно, матушка Савки боялась за себя и сына. Она бы предпочла сделать вид, что ничего не знает и не понимает. Прислуга? Та не жила постоянно. Можно было бы и тихую ночь подобрать, когда прислуга к себе убралась. Но всё одно, без помощи было не обойтись. Та же лестница вон, по ней и одному спуститься тяжко, а с жертвой на горбу и вовсе…

Я потряс головой.

Хрень это всё. Но зато понятно, что папенька с Алхимиком как минимум тесно связан. По крайней мере этой вот машиной. Кто её придумал, когда… или по одним чертежам строили?

— Сав, — окликнул Мишка сдавленным голосом. И я обернулся. Надо же, завис, похоже, в думах и не заметил, как братец отошёл. Он стоял в дальнем углу, над огромным ящиком, крышку которого придерживал одной рукой. А второй — лампу керосиновую.

Я подошёл.

Вот прям не хотелось, но подошёл, потому что Мишка в этот ящик пялился. И вид у него был… ну такой… мрачный? Ошалевший? Недоверчивый? Всё и сразу. От этого ящика хотя бы не воняло. Точнее воняло, но не разлагающейся плотью, а миром кромешным. И запах этот снова вызвал свербение в носу. И от него, от запаха, я расчихался.

— Это… что? — спросил Мишка, хотя как по мне ответ был очевиден.

— Кости, — я сунул руку внутрь и подхватил череп.

— Ч-человеческие?

Кости, к слову, были чистыми, что тоже странно. Ни иссохшейся плоти, ни пергаментной кожи, которая к ним прилипла. Желтоватая поверхность, гладенькая такая. В какой-то момент мне даже показалось, что это подделка. Из пластмассы. Правда, я вспомнил, что пластмассы в этом мире ещё нет. А череп очень даже настоящий. Вот только… не спец я по человеческим черепам, но конкретно от этого разило тьмой. Точнее она пропитала кость. Да и сам череп… странноватый. Не округлый, скорее приплюснутый, вытянутый какой-то. И челюсти тяжелые. А клыки крупные, выдающиеся.

— Нет, — я повернул его другой стороной. — На человеческий не похоже. Скорее… обезьяна?

— Уф, — Мишка выдохнул с явным облегчением. — Подержи… знаешь, у обезьян они поменьше. И более плоские.

— А ты откуда знаешь?

— Ходил на открытые лекции в Университет. Там иногда проводят, для всех желающих. Тогда выступал профессор Кальен. Он сам француз, но переехал к нам… его теории на родине не приняли. Признали потенциально опасными для веры. А там это серьёзное обвинение.

Он взял череп.

Поднял его.

— Профессор показывал картинки. Плакаты. Слышал про теорию Дарвина?

— Что человек произошёл от обезьяны?

— Почти так, если упрощённо. Святой Престол её не одобряет.

Я думаю.

— Профессор проводил раскопки. В Африке. И обнаружил некоторые весьма любопытные останки, которые подтверждали эту теорию. Они не принадлежали людям, поскольку имели другое строение черепа, но и не были в полной мере обезьянними… — Мишка повернул череп, потом вовсе перевернул.

— Вроде этого?

— Похоже на то… но он говорил, что существа эти жили миллионы лет тому. И что кости, конечно, сохранились, но в очень плохом состоянии… а тут идеально… вот, видишь?

— Дыру?

Это не совсем дыра, — Мишка перевернул череп. — Это место крепления позвоночника. Тут спинной мозг восходит и соединяется с головным.

Ещё один естествопытатель на мою голову.

— У обезьян это отверстие расположено сзади, там, где затылок. Это потому что они ходят на четырёх ногах и голову держат под наклоном. А вот у человеческого черепа эта дыра расположена…

— Внизу, — встрял Метелька.

— Именно.

— Значит… значит, это человек? Был человек? Древний? — Метелька глядел на череп с восторгом. — Савка, твой отец нашёл где-то древнего человека и…

Он замолчал.

— Договаривай уже, — хмыкнул я. — Замучил его до смерти.

Потому что всё начинало складываться.

— Только где он его здесь нашёл? — произнёс Мишка, возвращая череп в ящик.

Ответ я знал.

— Не здесь, — я оглянулся. — Он нашёл его не здесь.

Глава 4

Именно разум выделяет человека средь прочих творений Господа, возвышая его над ними и целым миром. Искра света его, однажды зажжённая во тьме по воле Всевышнего, год от года, век от века разгорается лишь ярче. И во времена нынешние свет разума, окончательно растопив тьму невежества, озаряет путь для всего человечества — путь истинного познания, который…

Из выступления князя Романова пред студиозусами Петербургской академии.

А что? Всё вставало на свои места. Ну, не совсем всё, но многое прояснилось.

Папенька оборудовал себе лабораторию под домом. Оно-то понятно, надо же человеку где-то работать. Только работа, как подозреваю, была не той, которую людям показать можно с гордостью. Вот лабораторию и сделал тайную, чтоб никто ненароком не сунулся.

И хитро ведь.

Ни тебе подсвечников, которые поворачивать надо. Ни книжного шкафа с книгами, чтоб вытягивать особым порядком, ни камушков для нажатия. Только хардкор — кровь и сила. Но это ладно. Как человек опытный, я к чужой паранойе с уважением отношусь. Но вот дело не только в ней.

Там, дома, папенька эксперименты ведь не на людях проводил.

Эксперименты на людях дед бы точно не одобрил. А он из тех, принципиальных, которых ни обещанием будущих богатств, величия или блага всеобщего, не проймёшь. Чую, первым бы сыночка Синодникам сдал. Ну или, что гораздо вероятней, лично шею свернул бы.

А вот тени — дело другое.

— О чём задумался? — спросил Мишка, который вполне сноровисто выдвигал один ящик стола за другим. Но судя по тому, что задвигал их обратно, ничего интересного не находил.

А жаль.

Инструкция к этой хренотени крепко бы пригодилась. Даже не нам. Передал бы Карпу Евстратовичу, пусть разбираются, как оно работает.

— Да… знаешь, он там, в поместье, ставил опыты на тенях. И такие, что Призрак эхо их через годы почуял.

Я потянулся к Призраку. И тот угукнул.

Тьма… молчала.

Настороженно так. Опасливо.

Да я не он. Я вас не дам ни на какие опыты. И, пожалуй, поспешил я чутка. Нельзя это вот показывать. Никому. Не стоит обманываться тем, что Алексей Михайлович человек благородный. Нет, он благородный. Но государственная целесообразность и не таких пережёвывала. Тем паче там, на верхах, и помимо Слышнева люди имеются. И как знать, не взбредет ли кому гениальная идея использовать установочку уже в государственных интересах.

А что, вместо каторги пойдут люди на пополнение госэнергетического запасу.

От такой мысли прям дурно стало.

Или не от мысли, а от осознания, что в нынешних реалиях эту мысль и не сочтут такой уж уродливой. Так что забыть. И уничтожить. Всё, до чего доберемся, чтоб и следа не осталось.

— А там ставили опыты на людях, — понимающе кивнул Мишка. — Тень… знаешь, беспокоится.

— Имя так и не придумал?

— Да как-то не придумывается, — признался он. — Хотел наречь Демоном, чтоб сильно так. Внушающе. А с другой стороны, ну какой это демон? Так, мелкий бес. Ещё и обижается.

— Чувствуешь?

— Как ни странно, да.

Его тень стала больше за прошедшие месяцы. Плотнее. Но по-прежнему не пыталась обрести форму. И это уже было как-то связано не с питанием, которое благодаря Тьме было регулярным. Нет, дело было именно в их с Мишкой связи.

И в том, что он никак не мог эту связь толком наладить.

— И что сейчас?

— Сейчас… ему тут не нравится. Или ей. Кто оно вообще?

— Вот кто захочешь, тем и будешь. А что не нравится, так понятно. Если тут и вправду эксперименты были… хотя, погоди, можешь света дать?

Мишка подхватил лампу.

В поместье Громовых пол был исчерчен рунами. А здесь он выглядит гладким. Но только выглядит. Стоило присмотреться, и вот они. Не высечены, как дома, а… нарисованы? Я присел на корточки. Руны шли по кругу, в центре которого и располагалась установка. Три кольца, соединённые отдельными цепочками. И это не мел. Я послюнявил палец и потёр, убеждаясь, что стереть эту фигню не выйдет.

Ну или не слюной.

Правильно. Если я что-то понимаю, то процесс нанесения — долгий, да и сама эта схема должна была быть стабильной…

— Влей силы, — Мишка поставил светильник на пол. — Я бы сам, но… у тебя больше.

Это признание далось ему непросто. Но я кивнул. Так и есть. У меня точно больше. Я поставил ладонь на пол, растопырив пальцы, накрывая узел из туго переплетенных рун, больше похожих на змеиный клубок. И силу выпустил. Несколько мгновений она висела этаким маревом, а потом вдруг впиталась. И руны засветились.

— Это… что? Оно работает? — я мысленно проклял себя за косноязычие. — А почему тут так? Чем это намалёвано?

— Специальная краска. Я просто слышал, что артефакторы давно уже не высекают руны на камне там или дереве. Это долго, сложно и далеко не все умеют.

Ну да, они ж из аристократии большею частью, а не потомственные камнерезы.

— Вместо этого придумали разного рода составы на основе энергопоглощающих элементов.

— Каких?

— Большей частью кости тварей. Или кровь. В общем, там целая градация. В том числе от силы твари, из которой материал был получен. Методика довольно сложная, потому что изначально требует очистки сырья от силы, чтобы он мог поглощать новую, стабилизации, измельчения…

Я думаю.

— Туда добавляют и драгоценную пыль. Когда серебро или золото, а когда и алмазы тёртые, но это уже по необходимости. Бывает, что нужно усилить проводимость, или наоборот, отделить дорожки друг от друга, чтобы силовые потоки не пересекались.

— Изолировать?

— Именно. Так что работать с красками, конечно, проще, даже в том плане, что если ты неправильно что-то сделал, то переделать нарисованное возможно.

В отличие от того, что вырублено.

— Но это дорого. Очень. Краски с высокой степенью проводимости мы закупали для индивидуальных амулетов. И то… махонький флакончик мог потянуть на двести рублей.

А тут, судя по росписи, не одно ведро ушло.

Только что-то подсказывает, папенька не на рынке закупался.

Причём не только из соображений экономии. Что-то подсказывает, что за такими вещами надзор ведётся негласный. И одно дело, когда ты берешь пару тюбиков при наличии своего специализированного производства, и другое — пару вёдер для домашнего пользования. Оно, конечно, законом не запрещено, но всё одно заставляет задуматься.

— Хотя… — Мишка тоже дошёл до логичного вывода. — Если он их сам делал… толковый артефактор и в алхимии разбирается.

— Он у нас вообще гений, — буркнул я, глядя как расползается сияние. — На всю голову.

Силы я дал побольше. Не столько в надежде установку запустить, сколько чтобы света прибавилось. А вот должно быть здесь и другое освещение, от электричества независящее. Или на худой конец генератор. Но ставлю на артефакт.

И я оказался прав. Когда свечение добралось до края, я увидел чёрную треногу, что стояла у самой стены и с ней сливалась. И круглый камушек на ней.

Стоило влить в него каплю силы, и он засветился. Причём хорошо так, ярко. А вон ещё одна… и ещё. Мишка тоже сообразил, что делать. Его способностей хватило, чтобы камни зажечь. Вот теперь стало видно получше.

К примеру, явное разделение комнаты на две части. И по полу, для особо одарённых, проходила широкая такая рунная линия. На чистой стороне находились шкафы с ингредиентами, стол, и даже запрятанный в дальнем углу топчан. А вот сундук, установка-паук и ещё пара весьма странно выглядевших приборов расположились на другой половине. И приборы, в отличие от сундука, были окружены вязью из рун.

А вот к стене уже крепился не топчан, а серебряное полотнище.

Зеркало?

— Погоди, это, кажется, так, — Мишка что-то нажал или, наоборот, дёрнул, и полотнище опустилось, превращаясь в стол. Такой вот весьма характерный стальной стол. Со стальными же крепежами по периметру. И тонкими желобками, по которым должно было что-то… чтоб, и думать не хочу, кого он тут разделывал.

— Плохо. Больно, — Тьма внутри заворочалась. — Плохо, плохо…

— Тише, ты что-то вспомнила?

— Нет. Плохо. Здесь. Нет. Убить!

Ну вариант решения проблем она выбирала стабильно-определённый. Хотя, глядя на эту вот фигню, я готов был с нею согласиться. Некоторым гениям лучше не выходить из подвалов.

Но меня интересовало другое.

— Где-то здесь должен быть проход, — я медленно поворачивался, стараясь не упустить ничего.

Порядок.

Здесь всё находилось на своих местах. Тетради с записями. Книги. Склянки, банки, шкатулки. Белья на топчане нет, матрас имеется, как и одеяло с подушкой. Всё это добро прикрыто стёганым покрывалом. Рядом, на вешалке, старая куртка висит. Но не похоже, что забыта. Другой одежды или обуви я не вижу. Хотя тут понятно. Скорее всего поднимался и отдавал в стирку.

Что матушка думала?

А вряд ли его интересовало, что она там думала.

Но… проход должен быть.

— На ту сторону? — Мишка тоже осматривался и лампу не выпускал. Понятно. Артефакты артефактами, но лаборатория чужая. И как понять, не сработает ли тут ловушка…

Хотя, надеюсь, папаня не настолько параноик.

— Ну да… он ведь откуда-то притаскивал подопытный материал.

А судя по тому, что сундук был заполнен костями до верха, материала этого хватало.

— Метелька! — окликнул я Метельку, который эти кости разглядывал. Череп поставил на пол, рядом — второй, поменьше, но по очертаниям такой же.

Зачем ему кости?

Хотя… это ведь тот самый материал, из которого можно сделать краску. Или не краску, но что-нибудь ещё, полезное в артефакторном деле. О том, почему они такие чистые, лучше не думать.

— Метелька, может, ты наверх? Если проход…

— Я с вами, — Метелька черепа оставил. — С вами оно как-то… привычней. А то и вправду, вдруг там какая тварюга, которая с ума сведёт? Ну, как эта тётка говорила.

Разумно.

Тварей Тьма не обнаружила, но я не настолько самонадеян, чтобы решить, будто их вовсе нет. Скорее уж, если что-то и было, то оно могло спрятаться, ощутив силу Тьмы. Поищем.

Обязательно поищем.

Хотя бы для понимания, насколько оно опасно для окружающих и можно ли оставить этаким сторожем.

— Найдёшь? — поинтересовался я у Тьмы, которая точно не желала вылезать. И нежелание её было щедро приправлено страхом.

Вот что он такого делал, что настолько мощная тварюга до сих пор дрожит?

— Выход. Та сторона. Ведь дует же.

Сказал и понял, что и вправду дует, что энергия кромешного мира просачивается, пусть и не трогая руны, верно, этот момент отец тоже продумал.

Но вот…

А если… я в кино видел, как пламя свечи указывало направление. Свеча нам тут не поможет, но это если обычная. Но сама идея…

— Мишка, Метелька, давайте в центр.

Комната разделена… так, думай. Руны… руны я читать не умею. Мишка, судя по тому, как долго он на них пялится, почесывая подбородок, тоже не особо втыкает, что там написано. Подозреваю, тут нужен или ещё один гений, или хотя бы человек с университетским образованием.

У Тимохи образование было, но…

В общем, потом прочтём.

Может, я после гимназии в университет поступлю, хотя, конечно, я всё-таки не по научной части. Ладно. Руны рунами, а сила силой. И я вытянул руку, создав на ладони бледную тень-свечу с ещё более бледным венцом призрачного пламени.

Моя сила откликается на ту, иную, и значит, что-то… может, что-то и покажет.

Пламя качнулось. Присело.

Не знаю, как это работает, но свечка вышла вполне натуральной, кривоватой, с восковыми потёками. Огонёк потрескивал и то приседал, то вытягивался. Ага, я медленно повёл рукой вправо, и пламя, словно возражая, вытянулось влево. Прям нитью легло.

И если влево? Так, стало больше… и нить тоже больше.

— Что ты делаешь? — поинтересовался Мишка.

— Понятия не имею, — я старался своим не врать. — В теории ищу, откуда сквозит. Там и должен быть проход.

Только сумеем ли мы его открыть?

Нить силы тянулась и я сделал шаг.

Второй.

И ещё… по чистому полу. К стене. И стена эта выглядит вполне цельной. Но теперь я явственно ощущал, что сквозит именно оттуда. Огонёк силы разгорался, и вот уже не одна, но целый пучок нитей потянулся к этому камню.

Метелька, хмыкнув, вытащил револьвер.

Камень гладкий.

Тут ни краски, ни вообще каких-либо следов, вот только нити силы расползаются по нему, что вьюнок, обнимают, сплетаясь в единое полотно.

— Сим-сим откройся, — буркнул я, увеличивая поток силы. Кровь? Да нет, вряд ли. Дырявить себя — так себе удовольствие. И если там, в подвале, была нужна защита, то здесь отец вряд ли кого опасался.

А если так, то зачем оно?

И да, сквознячок усилился. И Мишка, поёжившись, буркнул:

— Ты и вправду собираешься вот прямо сейчас туда сунуться?

— А есть варианты?

— Закрыть. И вернуться позже. Подготовиться.

Логично, если так-то.

— Боюсь, я… не уверен, что смогу это закрыть. А потом — открыть. И как готовиться? За Еремеем съездить? Значит, и Таньку со Светкой придётся. И в гостинице где-нибудь они точно не усидят. А мы… так-то… вон, Призрак есть.

Тьма.

Будет кто на той стороне, скажут. Если опасный, то не полезем. Если мелкий — подкормятся.

Тьма уже видела трещину и, позабыв о страхе, замерла перед ней, принюхиваясь. Невидимый ветер шевелил туман в её гриве, и Тьма щурилась, вдыхая его.

— Чтоб тебя… — буркнул Мишка.

И дверь открылась.

Глава 5

И принёс ворон воды живой да воды мёртвой. Полил он тело богатыря мёртвою водой, и затянулись раны его. Полил живою — и открыл богатырь глаза.

Сказ об Иване-богатыре и Море Моревне, проклятой царевне.

Ладно, не дверь.

Полынья.

Только здесь она выглядела, как мутное зеркальное полотнище, выступившее из стены. И поверхность полыньи была гладкой, мёртвой. Я протянул руку, касаясь. Силу тянет. И значит, живая вполне.

Как у отца получилось?

Может, он искал дом, а в подвале обнаружил это вот? И потом уже использовал по своему разумению? Но… нет, он же как-то закрывал, чтобы твари не лезли.

Лаборатория опять же.

— Вперёд, — я уступил место теням. И Тьма с готовностью нырнула в проход.

Плёнка рвётся с лёгким хлопком и сквозняк усиливается, а границы полыньи тают. Она становится шире и больше, пока не упирается в тончайшую светящуюся рамку.

Значит, есть ограничение.

И значит, даже если полынья возникла естественным путём, то дальше отец её доработал.

Я прислушиваюсь к теням. Тревоги нет, одно лишь любопытство и… снова страх?

— Что там? — Мишка изо всех сил вглядывается в поблескивающую поверхность.

— Без понятия. Идём?

И я делаю шаг.

Переход… переход почти и не ощущается. Так, легкая дезориентация и головокружение, которое проходит почти сразу. И я отступаю. Будем надеяться, что дверца не захлопнется за спиной. Приходит запоздалая мыслишка, что надо было бы оставить кого на той стороне.

Лучше всего — Мишку. Он тоже Охотник и если вдруг, дверь открыл бы. Но Мишка уже здесь.

И Метелька.

И… надо что-то с этим делать. В смысле, с моей внезапной порывистостью. То ли тело молодое на мозгах сказывается, то ли башку мне всё-таки слегка отбили.

— Воняет, — Метелька вскидывает руку, зажимая нос. — Чем тут так…

Запах стоит и вправду своеобразный.

Место…

Здесь сумрачно. Не темно, но именно сумрачно. Слева стена. Сизая, неровная, изрезанная светящимися прожилками. Чуть выше они собираются вместе, образуя этакие восковые наплывы.

— Пещера? — Мишка оглядывается. — Не знал, что там есть пещеры…

— Думаю, тут много чего есть.

Я тоже смотрю.

И вправду пещера. Большая. Я бы даже сказал, огромная. Стены уходили в стороны и ввысь, выгибаясь куполом, с которого свисали всё те же светящиеся наплывы. Одни короче, другие длиннее. Похожие поднимались и с пола, вытягиваясь навстречу сталактитам.

— На пасть похожа, — сказал Метелька.

И вправду, похожа.

Местами сталактиты и сталагмиты смыкаются кривыми белесыми зубами. И… и дальше-то что? Отец просто сюда приходил… значит, должны остаться следы его присутствия.

Какие?

Тьма свистнула.

Нашла?

Что-то определённо нашла. И вот снова этот страх. И чувствую, что находка мне не понравится.

Что ж, я оказался прав.

Пещера была частью комплекса. Она сужалась, выводя в узкий и длинный коридор, что протискивался в каменном теле горы. В какой-то момент я буквально всею шкурой своей ощутил тонны камня там, снаружи. И то, как давит он, как…

Ощутил и отвесил себе пощёчину.

Мысленно.

Не хватало ещё истерику устроить. Да, подземелий, похоже, не люблю. Но это ж не повод вот… стоило пройти чуть дальше, и коридор выплюнул развилку.

Снова пещера. На сей раз махонькая. И в ней ничего-то особенного, кроме, пожалуй, гладкой чаши в полу. Над чашей завис огромный клык сталактита, с которого свисала полупрозрачная светящаяся капля. Капля дрожала, готовая сорваться, и сорвалась-таки, беззвучно нырнув в плотную с виду белую жижу, что наполняла чашу. Причём поверхность жижи даже не шелохнулась.

— Стой, — я перехватил Мишкину руку. — Не трогай. Мало ли. Вдруг отрава.

Уж больно оно на воду не похоже. Какое-то вязкое, тягучее даже.

— Да. Извини. Не подумал, — руку Мишка убрал.

И мы двинулись дальше.

Ещё закуток.

И поворот.

И Призрак, усевшийся на этом повороте, явно не по своей инициативе. Он раскрыл клюв и издал тонкий мяв, в котором послышалось возмущение. Мол, где вы ходите?

Тут ходим.

А вот следующая пещера была большой. Не настолько, как та, в которой оставалась полынья, но вполне приличной. Ага, сталактиты убрали. Сталагмиты тоже.

Следы?

Я хотел следы? Они тут имелись.

Узкий стол, правда, не блестящий — металл потемнел и местами обзавёлся россыпью мелких дыр. Ржавчина? Но почему чёрная? Я коснулся края и под пальцами хрустнуло.

Хрупкое всё.

А главное, что здесь — почти как там. В смысле, в лаборатории.

Шкафы вытянулись вдоль стены, пусть и покрытые пушистым сизоватым мхом. Стёкла давно осыпались, и этот тускло светящийся живой ковёр забрался внутрь, спеша обжить новое пространство. Он затянул и полки, и склянки…

Это нормально вообще?

Моховые потёки на стенах. И наше появление явно нарушает покой этого места. Воздух приходит в движение, и над потёками появляются облачка слабо светящейся пыли?

Пепла?

Спор?

— Платки надо завязать, — я вытаскиваю из кармана. Благо, стараниями сестрицы, платков у нас хватает. Может, не лучшая защита, но что-то не хочется мне дышать этой перламутровой дрянью.

Мишка следует моему примеру.

А Метелька чешет нос и бормочет:

— Давно пора было. Но воняет тут…

Запах и вправду стал сильнее.

Я иду. Не на него — на нить, что связала нас с Тьмой. Та ждёт. Она явно хочет что-то показать. А я вот не очень хочу смотреть, но придётся.

Мох и на полу.

Он мягкий и сухой. И ноги проваливаются в него, что в ковёр. Мох похрустывает рисовой бумагой, но следы затягивает почти мгновенно. А пещера тянется. Она длинная и чуть загибается вправо. Пол идёт под уклон, и моховой ковёр становится плотнее. Он полностью укрывает камень, но то тут, то там изо мха выглядывают тонкие ножки грибов. Шляпки их несуразно огромны. И надо будет взять с собой, вдруг да что-то ценное…

С хрустом что-то ломается под ногой. И я останавливаюсь. Это не мох. Это что-то крупнее…

Кость.

Длинная и чуть изогнутая, с характерными выпуклостями по обе стороны. Чья? Человеческая? Тварей? Не знаю. Но папенька мог бы и убраться.

Хотя…

Он убирался.

Пещера делала поворот, выплёвывая очередной отнорок. И здесь уже вонь становилась практически невыносимой.

— Что там?

Тьма волновалась. Она перетекала из одной формы в другую, будто не способная определиться.

— Плохо. Там. Плохо. Плохо-плохо…

Она рассыпалась туманом, который завис над землёй.

— Я посмотрю.

— Плохо!

— Опасно?

— Нет, — моё присутствие, кажется, её успокаивало. — Там… там плохо.

— Савелий, что там? — Мишка с Метелькой-таки пошли за мной.

— Пока не знаю, но ей это не нравится.

— Моей тоже. Спряталась.

— Меня сейчас стошнит, — буркнул Метелька. — Я вас тут… в стороночке… ладно? Сдаётся мне, я не хочу видеть, чего там будет.

И правильно.

В этой пещере свет тоже имелся, тот же белесый, рождённый непонятными прожилками то ли металла, то ли чего-то другого. Главное, что света хватало, чтобы разглядеть.

Ещё одна пещера.

Круг на полу. И в центре его — каменный столб, что уходит в потолок.

Руны вокруг.

И эти уже не нарисованы — вырезаны. Краска в этом мире не держится? Или в другом дело? Главное, что вездесущий мох остановился на пороге этого места, не смея пересечь вырубленную в камне границу.

Вонь…

Вонь пробирала до самого нутра. И мне приходилось часто сглатывать, чтобы и самого не вывернуло.

Взгляд выхватывал какие-то отдельные элементы. Малые круги, словно бусины на ожерелье, центром которого и была игла. В каждом — груды чего-то… я не сразу понимаю, что это что-то определённо чуждое окружающему камню было живым. Раньше. А теперь живое стало грудой плоти. Вот… вот неправильно это. Что бы тут ни случилось, любая плоть должна была бы разложиться. А это… Как будто только вчера… или нет, позавчера, потому что разлагаться плоть явно начала, но потом отчего-то передумала.

Я зажал нос пальцами. Если дышать ртом, то оно как-то полегче получается.

Вдох.

Выдох.

И снова вдох. И шаг. Ступать на рунный круг страшновато, вдруг эта хрень ещё работает, но… нет, ничего не произошло. Точнее вот ощущение, что я преодолел невидимую стену. Такое сходное, как в лесу, когда вдруг влетаешь мордой в липкую паутину, и она облепляет щёки и нос, и к волосам привязывается намертво.

— Сав…

— Миш, не лезь пока. Если что, будешь вытаскивать.

Братец кивает. И хмурится. Ну да, он старший, он должен рисковать и вообще о нас с Метелькой заботится. А мы вот сами всё, бестолковые.

Тьма ворчит.

Она тоже не хочет сюда входить, но идёт за мной. И отряхивается. Липкое — это какая-то защита. Подозреваю, что не столько от неожиданных гостей, сколько от мха и в целом этого мира. Внутри вонь становится более… терпимой, что ли? Или это я просто пообвыкся?

Может, и так.

А защитная пелена изнутри видится этакой мутью, как стекло во время дождя. И за стеклом этим проступают силуэты Мишки и Метельки. Я помахал им.

— Всё в порядке… только, похоже, тут он ставил какие-то эксперименты.

Экспериментатор хренов.

Рунная вязь плотна. А круги теперь выделяются даже чётче, потому что по краям каждого вбиты скобы, от которых отходят цепи. И металл на них отливает прозеленью.

Изменённый?

Похоже на то.

Стало быть, в кругах этих кого-то привязывали… хотя почему «кого-то». Я даже вижу, кого. Существо ещё не настолько разложилось, чтобы превратиться в груду плоти.

И я склонился над телом… обезьяны?

Или всё-таки человека?

Мишка с черепом угадал.

— Что там? — ему явно не терпелось.

— Заходи, — всё-таки опасности я не чувствовал. Тьма и та успокоилась, теперь ходила по кругу, что-то ворча. — Только тут трупы.

Они были пониже человека, эти существа. Крепко так. Коротконогие, широкоплечие. И плечи, и руки покрывали густые волосы, но именно, что волосы, а не шерсть.

Вытянутые головы, плоские какие-то, с выдающимися челюстями и приплюснутым носом. Но это не так и важно. Каким бы ни было лицо, но на нём застыло выражение ярости.

— Это… это… кто? — Мишка склонился над ближайшим телом.

— Люди, — я принял решение. Я ни хрена не учёный, чтоб аргументировать свою точку зрения. Да никто и не требует. — Это люди…

Примитивные до крайности.

Древние.

Такие, которые, быть может, отметились когда-то в бесконечной веренице моих собственных предков. Но всё равно ведь люди. Вот у этого на руках какая-то штуковина из сухих травинок и кривобокой бусины. Браслет? А следующая и вовсе женщина. Уродливая, как по мне, но закутанная в кусок шкуры. И на шее её ожерелье из чьих-то клыков.

— Чтоб… — Мишка, оказывается, умеет ругаться.

Я и сам не отказался бы.

— Тьма, — я сажусь ещё у одного мертвеца. Этот смотрит в потолок мутными глазами. И с виду — совсем ребенок. Пусть чужой, но… — Ты знаешь их?

— Да, — Тьма замедляет бег. — Есть. Там. Много. Вкусные. Но злые.

И я получаю картинку, в которой стая этих созданий с уханьем и визгом отмахивалось от тени. Они швыряли камни и какие-то самодельные копьеца, но главное не это.

Главное, что каждый камень, каждое копьецо окутывалось довольно плотным пологом силы.

Они одарённые?

Все они — одарённые?!

Так, это логично, Громов. Про Дарвина ты слышал. Организмы приспосабливаются к условиям среды и выживает сильнейший. Среда здесь своеобразная, а стало быть, и приспособления к ней тоже будут отличаться. И если кругом твари магические, то защищаться от них следует магией.

— Он… он их… — Мишка разогнулся и вытер рот ладонью. — Он их ловил?

— Скорее всего, да.

— Зачем?

— Думаешь, я знаю? — я поглядел на то, что являлось центром этой конструкции. — Вряд ли для развлечения…

Об отце говорили всякое, но все говорившие сходились на мысли, что в первую очередь он был учёным. Был да сплыл, чтоб…

Ладно, не важно. Главное, что во всём этом должен быть смысл.

Стаей люди опасны. Вон, даже Тьма не считала их лёгкой добычей. Но вот по одиночке человек, да ещё Охотник, мог бы справиться.

Пожалуй.

Или вот ловушки. Артефакторные? Почему бы и нет.

— А там клетки стоят! — крикнул Метелька. — В другой стороне. И ещё покойники…

— Погоди, — я почти поймал мысль. — Миш, смотри, оно идёт оттуда туда.

Я пошёл вдоль линии, что вела к центральному столбу. Точнее — стеле. Четырёгранная игла широкая у основания постепенно сужалась. У подножия её виднелся тот же рунный узор, который поднимался и выше, обживаясь на гранях. И да, дно канавок, которые вели к центру, было покрыто серебром или чем-то вроде. А вот приводили канавки не к основанию стелы, но к широкой такой канаве. Я присел. Воняло и отсюда. И… да, бурая слизь на дне. И бурые же сухие чешуйки.

Кровь?

Он привязывал этих людей. Затем пускал им кровь. Кровь текла сюда. Я двинулся по кругу, внимательно вглядываясь в основание.

— Это концентратор, — Мишка тоже подошёл. — Или стабилизатор. Или и то, и другое… в сложных артефактах часто используют разные источники питания. И вот даже в идеально подобранных энергия всё равно будет отличаться. Внутренняя пульсация потока, насыщенность. Там с десяток факторов. И эти различия могут давать разного рода негативные эффекты. Поэтому энергия направляется в концентратор, общий элемент, откуда проходит через стабилизирующие руны. Конечно, это приводит к потерям. И чем больше разница в питающих источниках, тем выше потери. В сложносоставных артефактах на них приходится до тридцати процентов суммарного заряда, но многое зависит от изначального сродства питающих элементов…

Энергия.

Отец выкачивал из жертв кровь и энергию… вместе? Как-то одно было связано с другим. Взгляд зацепился за… на первый взгляд это походило просто на выступ.

Наплыв?

Неровность на идеально ровной поверхности.

— Миш? — я прервал брата. — Это что?

— Погоди, — тот оттеснил меня и, перешагнув через канаву, присел. — Это… сейчас… тут… ага, да. Поворот… это крышку не до конца закрутили.

Крышку?

Мишка потянул, и от основания стелы отделился кусок. То есть, я сперва решил, что это кусок, но…

— Интересно придумано, — Мишка поднял добычу.

— В ухо дать?

— Да я теоретически! — спохватился он. — Я его не одобряю, но… просто вот… интересно же придумано!

А то. С фантазией у бати проблем не было, это точно.

— Смотри, с одной стороны крышка является частью основной конструкции, — Мишка перехватил что-то и повернул ко мне, показывая эту белую крышку, на которой виднелись части рун. — Вот здесь контакт проводящих элементов, скрытых под камнем. Как он это сделал, не знаю… надо разбирать. Но зазор сверхмалый, тоньше волоса.

Надо.

Разбирать.

А лучше разнести эту богомерзкую конструкцию к чертям собачьим.

— Но вот сюда заливался матричный раствор, который поглощал входящий поток энергии…

Склянка.

И Мишка лёгким поворотом снимает её, встряхивая. Не знаю, как раствор, но внутри была тягучая белесая жижа, чем-то похожая на ту, уже виденную ранее.

— Что это? — жижа слабо светилась, но я и на расстоянии ощущал исходящую от неё энергию.

— Это… это, Сав, если я правильно понял, то, из-за чего Громовых и вырезали… ты что-нибудь слышал о мёртвой воде?

Глава 6

Сложность излечения ран, нанесённых существами кромешного мира, в первую очередь состоит в отравлении организма силой их. И здесь нельзя с полной уверенностью говорить сугубо о материи, ибо в первую очередь страдают энергетические каналы, особенно, если пациент является дарником. На наш взгляд, столкновение столь разных энергий приводит к угнетению врождённого дара с последующим ослаблением всего организма. При этом усвоение внешней, целительской энергии, затруднено. Однако куда опаснее случаи, когда собственный дар пациента под влиянием кромешной силы, дестабилизируется и обращается против своего носителя, видя в нём опасность. К счастью, подобные ситуации крайне редки, однако вероятность их возникновения статистически достоверно возрастает по мере усиления собственного…

«Медицинский вестник»

Можно считать, что я в сказку попал?

Правда, сказка такая… с необязательным хэппи-эндом.

— Это та, которая любые раны зарастить способна? — уточняю, вспомнив, что у меня в целом с мёртвой водой ассоциируется.

Реально, только сказки.

— По слухам… — Мишка держит склянку осторожно. Кажется, он и дышать в её сторону опасается. — Точнее я думал, что это всё слухи и только…

— А оно не только.

— Выходит, что не только.

— Так…

— Слышал про Евсеевых?

— Не-а, — признался я.

— Весьма богатый род. И сильный. С немалыми связями. Даже государь к их мнению прислушивался.

— И?

— Дар у них яркий. Землю чуют. Камень. Породу. Не Демидовы, но тоже с камнем дело имеют. Шахты держат. И года три тому аккурат новую вели. Тут мнения расходятся. То ли серебряная, то ли золото. То ли и вовсе… иной металл, — это Мишка произнёс после заминки. — Случается такое, если пробой был или полынья долго держалась. Сила меняет мир.

Это я уже не единожды слышал.

— И шахта обрушилась?

— Именно. Как и почему — это уж самим Евсеевым известно. Там изначально сложно всё было, если наследник самолично на выработки явился. И шахту он вёл. И засыпало их крепко. Откопать откопали. Его даже живым, но вот поломало крепко. Его в Петербург везли, не чаяли, что доедет, хотя четвёрка целителей сопровождала. А после уж личный, государев, занялся. Но…

Целители не всемогущи, это я тоже слышал. Хотя здешние могут куда больше тех, оставшихся в прежнем моём мире.

— Умереть Евсеев не умер, но и излечиться не излечился… там… верно и вправду непростая порода была, потому что раны его то и дело открывались. Слухи ходили, что того и гляди о смерти объявят. А потом вдруг он объявился на императорском балу.

Воскресши из мёртвых. Хотя… я одного такого, воскресшего, лично знаю. И мёртвая вода не при чём.

— Как понимаешь, меня там не было. Не вышел я положением, — Мишка наклонил банку, и сияющая жижа медленно, как-то округло, поползла к краю её. — Меня тогда, если честно, и вовсе в доме быть не должно было. Чуть раньше прибыл, чем оно планировалось, но это не важно. Помню, как дед отчитывал моего кузена. Тот, кажется, вновь позволил себе лишнего. И в отношении людей, которых дед надеялся видеть союзниками. Выговаривал так… резко довольно. А кузен и ответил, что Евсеевы не первые и не последние, кому может мёртвая вода понадобится.

Свечение было неравномерным, оно то становилось тише, отчего вода в колбе делалась похожей на жидкое серебро, то вдруг вспыхивала, будто выплёвывая скопившуюся силу. Мишка повернул склянку в одну сторону, потом в другую. И, ухватив за крышку-камень, крутанул. Та и отделилась.

Логично, если подумать.

На горловине банки была резьба, которая и позволяла крепить её к каменной части стелы.

— Дед спросил, что за она. А кузен рассмеялся ему в лицо. Он снова набрался, поэтому и не понимал, что и кому говорит. Выкрикнул, что дед такой умный, а на самом деле старый остолоп, который ничего-то не видит и не понимает. Трясётся над понятиями своими, а мир меняется. И что в нынешнем нужны не пафосные слова о чести и приличиях, а умение договариваться. Что Евсеевы, которых он в пример ставит, явно договорились, потому и наследничек получил свою воду. Погоди…

Мишка зажмурился.

— Как он тогда… на чёрной стороне да белая. Сила тёмная, а сама светлая… что течёт, как вода, но тяжелее железа. И что капли её хватит, чтоб дурные раны исцелить, да только эту каплю поди выжми…

Отец нашёл способ.

— И что для одного она исцеление, для другого — совсем наоборот. Дед его оборвал. Велел заткнуться и не нести чушь. И да, тогда это звучало…

— Бредовато?

— Скорее уж как очередная фантазия увлёкшегося выпивкой человека.

Вот только теперь Мишка держал эту фантазию в руках.

— А Громовы при чём? В целом-то… дед такого точно не делал.

Душу готов об заклад поставить. Старик не из тех, кто рискнул бы связываться с подобной дрянью.

— Громовы… если кто-то узнал, что один из Громовых… способен, — Мишка поднял банку. — Способен добыть эту мёртвую воду.

Которая исцеляет чудесным образом раны, возвращая потенциальных покойников к жизни…

— …а этот Громов взял и исчез, — продолжил я Мишкину мысль. — То логично предположить, что и остальным чего-то да известно. Хотя всё равно в этом случае смысл вырезать род? Тут уж проще подмять и выяснить технологию…

Если, конечно, её ещё не выяснили. А если выяснили, то зачем оставлять потенциальных конкурентов? Ладно. Опять эти высокородные игрища.

— Эй, — Метелька появился на пороге. — Вы там чего застряли? Я тут такое нашёл…

Мы с Мишкой переглянулись.

— Надо чем-то заткнуть, — я огляделся, но запаса крышек не обнаружил. Они бы должны быть, эта вот махина ведь построена, как я понял, именно для того, чтобы получать светящуюся жижу повышенной ценности. А стало быть, крышки должны иметься.

Но не здесь.

— Не лезь, — крикнул я Метельке и, вытащив из кармана ещё один платок, сложил его в несколько раз, а потом скатал пробку и протянул Мишке. Благо, горловина банки была узкой, да и сама она — небольшой, полстакана если влезет, то и ладно. — На, заткни им. Слушай, а ею не отравишься?

— Понятия не имею.

Пробка получилась не особо тугой, ну да жижа была плотнее воды. Авось и не выплеснется. Мишка аккуратно поставил склянку в карман.

Нет, это не дело, но…

— Погоди, — я осмотрелся и, обнаружив пару камней, поставил их рядом. — Сюда давай.

— Но…

— Давай. А то мало ли. Во-первых, может, эту погань надо хранить строго запечатанной. Во-вторых… а вдруг тварь какая? Ты же вместо драки будешь думать, как бы склянку не побить.

— Ворчишь, как дед, — Мишка склянку поставил аккуратно.

— Чего это там? — Метелька не рисковал пересекать барьер.

— Да, кое-что нашли. Пойдём. Да я Мишке. Смотри, эта хреновина…

— Концентратор.

— Плевать. Она видишь какая?

— Здоровая?

— Это тоже. Симметричная. В нескольких плоскостях. И если с одной стороны эту банку вкручивали, то, может, и с другой будет? Если поискать?

Нет, ну раз она такая ценная, то надо брать. А то вдруг она не хранится? Или хранится, но только в закрученных банках? Или ещё что…

В общем, мы с Мишкой вернулись к стеле и, присев на корточки, поползли вдоль основания, ощупывая гладкий холодный край. Метки должны быть… и да.

— Есть! Смотри. Тут руна, — Мишка нажал на что-то. — Для открытия.

Вторая банка была пустой. Да и в той, которую я обнаружил с другой стороны, жидкость поблескивала на дне, собираясь этакими ртутными шариками, чей вид окончательно меня убедил, что трогать эту погань руками — плохая идея. А вот последняя, до которой Мишка добрался раньше — азартный он всё-таки — полна на две трети. Части стелы мы не стали закреплять, а вот банки отправили к первой.

— Ух ты, — Метелька присел на корточки, разглядывая жижу с интересом. — Это что?

— То, что осталось от людей.

— Я не думаю, что их стоит считать в полной мере людьми, — Мишка вытер пальцы о куртку. — Это дикие существа, которые только похожи на человека. И вряд ли они действительно разумны.

Чтоб тебя.

— Очень даже разумны.

Мишка чуть хмурится…

— У них есть оружие…

Я помнил, что мне показала Тьма.

— И украшения, пусть и примитивные. Пусть они не строят городов и не умеют водить машину, но это ведь не значит, что их можно использовать… так.

— Да. Пожалуй, ты прав, — Мишка поворачивается туда, где лежат остовы. — Надо будет как-то… убрать.

Надо.

И ещё развалить эту хреновину, пока её никто не нашёл. Пока не решил, что идея-то отличная. Это ведь не люди. Дикари. Ненужные, а то и опасные, если уж кто-то там носится с идеей колонизации кромешного мира. Дикари всегда стояли на пути цивилизации. А стало быть, их изничтожение — логично.

Закономерно даже.

Если же ещё и с пользой, так на этом и бизнес построить можно.

— Меня другое беспокоит, — я смотрел на белоснежную каменную громадину стелы, которая была и отвратительна, и вместе с тем совершенна в каждой линии своей.

— Ещё и другое? — съязвил Мишка.

— Он бы не справился в одиночку.

— Что?

— Смотри. Там, в подвале дома, там краска. И в теории один человек способен расписать подвал краской, хоть вдоль, хоть поперёк. Но вот уже на этой стене хардкор…

— Что?

— Камень. Руны вырезаны на камне. Сколько у одного человека на это ушло бы времени?

— Это смотря, что за человек, — у Метельки свой взгляд. Он чешет переносицу. — И чего умеет. Если умелый, то не так и много, за год-другой управился бы. У нас в деревне один умелец сапоги тачал. Так насобачился, что даже мерки не снимал, глянет и раз…

— Ладно, допустим, руку папенька набил, с рунами-то. Но вот эта штука. Она ж здоровущая. И как он её тут вырезал? Или тащил камень откуда-то? Но тоже, он ведь артефактор, а не скульптор…

— Камень можно резать не только инструментом, — заметил Мишка. — Скорее даже я бы сказал… сейчас.

Он бодрым шагом двинулся к стеле.

А ведь почти и не морщится. Привык и к запаху, и к останкам.

— Определённо… сама стела, во всяком случае внешняя её форма — это результат воздействия силы. Очень точного, очень…

Значит, тут был маг, который умел управляться с камнем.

— И руны… на нижней части определённо маг работал. Скорее всего изначально была нанесена разметка, к примеру, той же краской, металлосодержащей. А потом их просто выдавили на нужную глубину. Кстати, амулеты так и печатают. При том, что старые артефакторы не признают подобного, но получается быстрее, чем вручную. И точнее. Хороший маг обеспечит нужную глубину на всей протяжённости рисунка.

Высокие технологии, чтоб их.

— Значит, — говорю, — здесь помимо папеньки был по крайней мере ещё один маг.

— Или не один, — Мишка отступает. — Плавка камня — это одно умение, тут сила нужна… допускаю, к слову, что части сделали не здесь. Здесь магам сложно. А вот взять и где-то там, дома…

Он почесал шею.

— А потом перенести сюда…

Незаметненько? Через подвал? Или… или, кто сказал, что выход только один? Если мы один нашли, то это не значит, что другого не было.

— …и соединить. Точность, конечно, потребуется высочайшая, но в целом… если мастера опытные… в нашем поместье… то есть, у деда… у Воротынцевых… защита родовой сокровищницы так и возводилась. Создавались отдельные листы с рунным узором, которые потом наслаивались и стыковались. И не только Воротынцевых. В Зимнем, я слышал, внутренняя защита вообще составлена из нескольких тысяч элементов.

То есть, этакое лего для взрослых в принципе не такая уж и новость?

— Так что даже можно было бы и отдельно. Скажем, части стелы вытесать из основной породы, пусть и гранита там или ещё какого камня с низкой энергопроводимостью. Сердечник? Вот не берусь сказать. Иногда его ставят, иногда нет. Это уже в зависимости от задачи… но если ставят, то чаще всего металлический. И да, тоже вполне возможно собрать. Точности не требуется. А вот пластины с облицовкой — дело другое. Если сделать чертежи, потом перенести их на платы, а уже затем выплавить по камню… как вариант. Или без плат, а как я говорил, изначально расписать и уже маг выплавит. Другое дело, что работа всё равно сложная и требует определённого опыта… и силы тоже… и тут, после… закрепить облицовку, соединить её, чтобы точка в точку, чтобы рисунок ни на волос не поплыл. Охотник, даже если талантливый артефактор, не справился бы в одиночку, тут ты прав.

Мишка отступал, не сводя взгляда с белой иглы.

— Тогда ещё вопрос, куда этот маг подевался, — озвучил я ещё один вопрос. — Что? Миш, ну вот реально. Может, он бы и не был гением в артефакторике, но работёнка своеобразная. Неужто стал бы молчать? А уж если здесь работал…

— Тут и остался, — Метелька сложил руки за спиной. — Я там, говорю же, нашёл кое-что…

Пещеру.

Вот потихоньку моя неприязнь к норам под землёй перестаёт быть беспричинною. Эта пещера была разделена на две части. И решёткой. Причём уже из знакомого, отливающего прозеленью металла, который не спешил рассыпаться прахом. Из него были сделаны и кандалы, что уходили в стену.

Ну а кости…

Ладно, не совсем, чтобы кости. Так, очередная мумия.

— Знаешь, — произнёс Мишка, опускаясь на корточки у того, что когда-то было человеком. — Я вот думаю, может, не стоит мне отца менять? В документах? Воротынцев был, если так-то, неплохим человеком…

— Хрена, — сказал я.

Покойников было трое. Двое лежали в дальнем углу, причём судя по юбкам и черной туфле с длинным каблуком, одна точно была женщиной.

— Официального заключения всё равно нет…

— А неофициальное?

Дверь была заперта, замотана цепью, на которой висел солидного вида замок. Я подёргал, понимая, что содрать не выйдет.

Хотя…

— Миш, отойди, — попросил я, потянувшись к силе. Сабля появилась сразу, и пусть фехтовальщик из меня так себе, но по замку попал.

Тень вошла в металл, и отдачу я ощутил в полной мере. А главное, что клинок застрял. И понадобилась ещё пара ударов, чтобы перерубить дужку.

— Так что там с неофициальным?

А то как-то упустил я этот момент.

— Или вы всё-таки не рискнули выяснять?

— Николай Степанович подтвердил твоё предположение, — произнёс Мишка с неудовольствием.

— Даже так?

— Мне кажется, он проявляет интерес к Татьяне…

Ага, заметил, наконец.

Танька-таки пошла в сёстры милосердия, правда, не к Роберту, как собиралась изначально, но к Николаю Степановичу. Причём, как-то вот по-женски хитро всё обустроила. Сначала добровольная помощь в восстановлении госпиталя, что логично, потому как отчасти в его разрушении мы и виноваты. И да, Светочка тоже помогала, хотя больше занималась школой. Туда потом и перешла. А вот Татьяна в госпитале осталась. Оказалось, что ей нужны дополнительные сеансы и особые занятия, ведь процесс восстановления тканей прерывать нельзя.

И вот, она уже в штате.

Корочки ей Николай Степанович самолично выправил. А жандармерия, чувствуя свою глубокую вину перед госпиталем и целителем, поставила штемпсель о благонадёжности.

И второй — на солидной бумаге, дозволявшей нам открыть народную школу первой ступени.

Хотя, конечно, может, и не в чувстве вины дело, а в Карпе Евстратовиче, благородная физия которого на страницах газет мелькала едва ли не чаще, чем морда Слышнева.

— И что, тебе это не по вкусу? — уточнил я, разматывая цепь. А металл непростой. Надо будет забрать, в хозяйстве пригодится.

— Что именно?

— А я откуда знаю? К примеру, что она из невесты перешла в разряд сестёр.

— Это… скорее хорошо, — Мишка дёрнул дверь и та отворилась с тяжелым скрежетом. — Но в любом ином случае я не отступил бы…

— Ага, верю.

И не отступил бы. И благородство проявил бы. Да только боком бы оно вышло. Может, я и не верю в великую любовь до гробовой доски, но и на голом благородстве много не наживёшь.

Сложно всё.

С людьми.

— Так, значит, Николай Степанович постановил?

— У него есть необходимые знания. А ещё…

— А ещё он умеет молчать и не задаёт неудобных вопросов, — договорил я. — Ну что, заходим?

Женщина лежала, свернувшись клубком, обнимая себя за колени. Перчатки почти истлели, и теперь в прорехи проглядывали тёмные пальцы, словно из дерева выточенные.

Такие же запястья.

И широкие полосы браслетов. Металлических.

А ещё ошейник.

— Она была одарённой, — Мишка присел и очень осторожно убрал прядку, прилипшую к коже. — И довольно молодой… посмотри.

Смотреть не хотелось.

Я повидал прилично мертвецов. Я не боюсь их. Но мне дико не хочется смотреть в это вот лицо, которое и на лицо-то не похоже, скорее уж уродливую деревянную маску, которая ко всему от времени рассохлась и покрылась узкими продольными трещинами.

Возраст? Как он понял?

От платья остались отдельные лоскуты.

— Это форма. Высшие женские курсы. Видишь?

Не вижу. Но киваю, уточнив:

— А что за цепи?

— Блокиратор. Полагаю, чтобы не могла воспользоваться даром. И он тоже.

Следующий мертвец лежал на спине, сложив руки на груди. У него сохранилась и одежда — тёмный добротный костюм с поблескивавшими металлом пуговицами. На руках и шее те же браслеты.

— Ткань изменённая, — Мишка пощупал край штанины. — И ботинки. Обрати внимание.

Обратил.

Тёмная кожа. Каблук. И вид такой, солидный вид. Приличного господина.

— А этот ребенок, — Мишка перешёл к третьему мертвецу. — Видишь?

— Нет, — я покачал головой.

— Он в гимназической форме…

Не знаю, как он понял, что эти зелёные лохмотья — гимназическая форма.

— Они умерли не сразу. Смотри, мальчик пытался выбраться. Возможно, он был худым, надеялся, что сумеет протиснуться через прутья.

Он так и лежал, застряв в них. И…

Чтоб тебе…

Я надеюсь, что хозяйка этого места ведет свой счёт, который и предъявит ублюдку. Я тоже не хочу признавать его отцом, потому что…

— Не понятно, что они делали тут.

— Понятно, — я распрямился. — Как раз это и понятно. Смотри, парень-гимназист, молодая девушка и солидный мужчина в дорогой одежде из изменённых тканей. Полагаю, она с особыми свойствами. К примеру, не страдает от каменной пыли…

— Маг?

— Маг. Тот маг, который должен был сделать работу.

И судя по стеле, он её сделал.

— А…

— А это — его стимул сделать работу быстро и хорошо, — у меня дёрнулась щека, потому что я увидел на месте этой девчушки Татьяну. И Метельку. Он теперь тоже гимназист. И потому представилось очень даже легко. — Он взял в заложники его семью. Одно дело, когда части, но собирая… маг ведь не идиот, он бы понял, что это — что-то запрещённое. Что-то нехорошее… в здешнем мире, в… и там, помнишь? Там тоже были цепи. А значит, был бы тот, кого в этих цепях держали. Нормальный человек отказался бы от такой работы.

— А его заставили.

Мишка буквально почернел.

— Именно. Или… смотри, ту штуку поставили не сразу. Скорее всего. Сперва были бы какие-то пробы, маленькие эксперименты. Никто ж не будет вбухивать столько сил в сугубо теоретическую фиговину. Так что сначала маленькие башни, потом эта здоровая.

Я замолчал, формулируя мысль.

— Она не в один день встала. Но ведь заработала же. Зачем тогда мага держать? Его семью вот? Он ведь держал.

Я огляделся. Теперь, когда я оказался внутри камеры, стали видны детали. Длинные деревянные настилы. Нары? Мусор какой-то на них. Труха. Значит, были матрасы, одеяла.

А вон и стол.

И ведро.

— Пленники — это ещё та морока. Их и кормить надо, убирать надо. Вон, ведро выносить каждый день. Плюс ещё и напасть могут. Даже самый слабый человек напасть может. Или заболеют да помрут. Ну и тени. Для них маги — лакомый кусок, то есть ещё и защищать их приходилось. Зачем?

Мишка поглядел на останки.

— Хотя бы… хотя бы затем, чтобы убедиться, что всё работает, как должно. Смотри, проект и вправду большой. Новый. И пусть даже расчёты проводили… не могли не проводить, но всегда остаётся вероятность ошибки. Или необходимость что-то подправить, усовершенствовать.

А найти того, кто сможет подправить и усовершенствовать не так и просто.

— Вспомни, — Мишка оглядывался. — Банки. Они заполнялись неравномерно. Значит, и потоки энергетически тоже шли неравномерно. А дисбаланс опасен. Он может привести к саморазрушению системы. Любой системы… тонкая же настройка может длится месяцами, если не годами.

— И закончена она, судя по всему, не была.

В противном случае, мертвецов убрали бы.

— Да, — согласился Мишка. — Твой отец… ощущение, что он просто ушёл. Собирался вернуться. Но не вернулся…

И отнюдь не по собственной воле.

Глава 7

Городовой есть блюститель порядка и благочиния и страж, оберегающий личность и собственность каждаго. Чтобы оправдать на деле столь высокое назначение, всякому городовому необходимо:

а) Питая в душе своей непоколебимую преданность ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ, исполнять службу ЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА по совести, заботясь постоянно о том, чтобы находиться при деле не для виду только, а для действительной пользы.

б) Вести жизнь честную, ни в чем не зазорную, воздерживаться от пьянства, соблюдать опрятность и быть всегда одетым по форме… [2]

Инструкция городовым

Мертвецов мы потащили к выходу. Мишка решительно заявил, что, мол, не дело это, и после смерти воли не давать. А я не стал возражать.

Иногда с братцем лучше было не спорить.

Он, стянув куртку, завернул в неё останки девчонки, и понёс бережно, будто бы ей было уже не всё равно. А может, и не всё равно.

Не знаю.

Я… я осматривался. Я вышел из клетки. Честно, даже мне, даже с открытой настежь дверью в ней было неуютно. Я не мог отделаться от ощущения, что эта дверь того и гляди захлопнется.

И что я сам останусь здесь.

И что буду подыхать так вот, долго, мучительно, понимая, что выхода нет. Они ведь не одновременно умерли. Старик — во сне, уж больно поза расслабленная. Девчонка? Думаю, что вряд ли сильно позже. А может, даже вместе. Уснула и не проснулась. А вот паренек, судя по всему, ушёл последним. Иначе его бы вытащили, помогли бы освободиться.

— Сав, ты как? — Метелька тоже держался стены.

— Да… погано. Знаешь, одно дело, когда просто вот убивать. Мы ведь убивали.

И в поезде.

И в поместье Громовых. И я убивал. Что в том мире, что в нынешнем. И не всегда — защищаясь. Порой вот… случалось. Но ведь это — другое. Совсем другое. Я даже грёбаных революционеров понять могу. У них ведь идея. И движет ими именно эта идея. И ненависть ещё. Да многие вполне себе имеют право ненавидеть, потому что на самом деле всё погано. Но убивать в бою, да даже бомбами убивать — это… это всё одно не так вот, прикрутив живое существо к машине, выкачивая из него силы, чтобы сотворить какую-то хренотень, пусть даже невероятной ценности.

Или семью запереть да бросить.

Сколько они провели тут? Тут ведь людям тяжело. Мир давит. А магов ещё сильнее. А отец их держал. Кормил… я следом за Метелькой отвернулся от клетки, чтобы не видеть.

Вон, полки.

И шкаф, почти не различимый, настолько он со стеной слился. А на полках шкафа — банки. Консервы? Точно. Правда, сталь истончилась, она ведь тонкая на банках. Содержимое и того раньше обратилось в прах.

А вот бутыли с водой уцелели.

Стекло? Ну да, инертный материал. Потом, может, ещё археологи его отыщут. Местные. Через сотни миллионов лет, когда древние люди построят свою цивилизацию. И будут гадать, откуда оно взялось. От этикеток почти ничего не осталось, но я похожие видел.

«Нарзан»

А вот и колбочки. Что там? Тоже что-то для содержания. Может, витамины. Говорю же, заложники — ещё та морока. Но вот это всё говорило, что отец собирался вернуться.

Иначе…

Что-то подсказывало, что ту штуковину он бы не бросил. И тварей прикованных. Они ж воняют. Это потом замаешься убираться. Да и не в них дело, а в банках. Их поставили. Запустили процесс… а потом? Процесс наверняка длился не пять минут. Ждать муторно. Или какие другие дела имелись. Вот папенька и решил, что твари никуда не денутся, людям тем паче без вариантов, можно и прогуляться.

И прогулялся. В одну сторону.

Тогда он… мёртв?

Всё-таки мёртв?

И всё-то теорию подтверждает? Лаборатория вон тоже заброшена. Машины. Материалы. Да даже записи. Но главное — всё те же банки с мёртвой водой. Стоило запускать процесс, если за результатом никто не пришёл?

Разберемся.

Других вариантов нет.

— Может, всё-таки… — Мишка с сомнением посмотрел на покойников, которых сложил у стены. — Как-то неправильно оставлять их здесь.

Неправильно.

Только забирать их ещё более неправильно.

И я, преодолев брезгливость, — прикасаться не хотелось вот совершенно, опустился на колени рядом с мужчиной.

— Что ты делаешь?!

— Ищу, — в карманах пиджака было пусто, а вот пуговицы — приметные. Здесь пуговицы о многом сказать могут. На военных кителях одни, у гражданских — другие, но если есть тиснение, то оно что-то да значит. И пуговку я оторвал. Попытался. Даже тронутые тленом нити держали крепко. Логично, что если ткань изменённая, то и нитки будут такие же. Пришлось срезать.

— Как их опознавать станем? — задал я вопрос Мишке, который хмурился всё сильней, никак заподозрив меня в мародёрстве. — Надо ведь понять, кто это. И как пропали. И значит, понадобятся какие-то вещи. Личные. Отец — не грабитель.

Так, скотина-экспериментатор, но по карманам шарить не стал бы.

— А что до них, — я расстегнул пиджак и потянул за цепочку, что выглядывала из нагрудного кармана жилета. И снова же, чистенькая, стало быть или серебро, или сплав с ним. Часы? Круглые. Старинные. И с гравировкой.

Просто отлично.

— Они подождут, — я хотел сказать, что покойникам всё равно, где лежать, но передумал. Потому что Мишка не поймёт, да и не совсем это правда, если так-то. — Ещё немного подождут.

— Но…

— Миш, включи голову. Вот вынесешь их ты туда. А потом? В машину? Да соседка, небось, с нас глаз не сводит, если уже не побежала городовому докладывать о подозрительных гостях. Он, может, и притомился от неё, но проверить обязан. Придёт, а тут ты с покойником на руках.

И запонки приметные, с синими камушками. Их тоже снимем.

— Вещи вернём. Найдём родственников, если они есть, и вернём. А если нет, то когда хоронить будем нормально, тогда и отдадим, — пообещал я, убирая добычу в карман. — Но это потом. Сейчас даже если городовой не объявится, то нам ехать прилично. В любой момент остановить могут. Машина у тебя, извини, не того вида, который бы намекал, что не надобно её трогать…

— Хорошая у меня машина.

— Хорошая, — согласился я. — Просто отличная. Ты реально мастер…

— Не подлизывайся.

— И не пытаюсь. Я про другое. Тут ведь часто, как с людьми, смотрят не на то, что внутри, а на то, каким выглядит…

Мишка хмыкнул.

— Это вот добро, — я и у гимназиста пуговку срезал. Здесь шансов меньше, потому как форма гимназическая стандартна, но вот частные заведения порой позволяют себе от стандартов отойти. — Мы передадим нашему другу, Карпу Евстратовичу. Пусть он и поищет…

И найдёт.

Хотя… нет, должен найти. Всё-таки не один человек исчез, а целая семья. Причём как минимум отец был одарённым, и судя по одежде — не из бедных.

Или мастер.

Или наследство имел… и вот так сгинуть?

Пока не знаю, что это даст и даст ли хоть что-то.

— А как объяснять станем?

— Как-нибудь…

— Хорошее объяснение, — Мишка и сам опустился рядом с девушкой. Вздохнул. И сказал: — У неё цепочка на шее. Выскользнула, когда…

На цепочке — медальон-сердечко, с чеканкой поверху. Мишка надавил как-то и сердечко открылось.

Фото?

Точно. Вот мужчина и женщина. Мужчина определённо знаком, пусть смерть и перекроила черты лица… а вот на второй части — двое детей. Фото явно старые, девочке там лет семь, мальчишка и того меньше, но уже есть с чем работать. Вроде как даже надпись, но крохотная, не разглядеть.

— Мы возьмём, — сказал Мишка покойнице. — На время. Чтобы найти вас. Чтобы…

— Чтобы похоронить, как должно, — я понял, что нужно сказать. — Под своим именем, а не как неопознанных лиц. Мы постараемся отыскать вашу семью. И рассказать им, что случилось. И вещи… вещи передадим.

А ещё отыщем папеньку, если он жив, или того, кто начал эту вот игру.

Соседка и вправду следила. И не одна. Про городового я как в воду глядел. Стоит вон у ограды, папироску смалит и на соседку поглядывает пренедовольно. Понять человека можно. Время полуденное, он, быть может, отобедать изволил, чаю испил да и устроился на отдых. А тут вот сигнал от бдящей общественности. И от кого другого отмахнёшься, но эта же после до смерти поминать станет, а то и вовсе жалобу сочинит вышестоящему начальству, в которой все-то прегрешения, что настоящие, что придуманные, изложит. Вот и пришлось уважаемому человеку откладывать отдых и тянуться по самой жаре с проверкой. И потому на нас он поглядывал едва ли не более раздражённо, нежели на соседку. Ну да, она ж — зло известное, привычное. А мы, непонятные, взяли и припёрлись тут.

— Доброго дня, — Мишка приподнял кепку и поклон изобразил. — Руки не протягиваю, уж простите. Испачкался. Там грязно довольно-таки. Гарь, сажа. Сами понимаете. Михаил.

— Гавриил Соломонович, — произнёс городовой, сигаретку прикусывая. Подозрительности в его взгляде не убавилось. — Паспорту покажите.

— Да, конечно. В машине документы. Вон…

Машина за пару месяцев преобразилась. Не то, чтобы прямо радикально, для этого срок понадобится больший, но вот пятна ржавчины исчезли, вмятины выправились, а свежая краска скрыла мелкие огрехи. И гляделась она, если не новою, то вполне себе солидной. Такой, которую может позволить себе человек, пусть не состоятельный, но и не голодранец. И потому городовой мрачно уставился на соседку.

— Ваша?

— Моя, — Мишка отёр руки тряпкою, как по мне, не сильно чище тех самых рук. — Сам собрал. Я из Петербурга. В мастерских работаю. Вот, ремонтом занимаюсь…

— Серьёзное дело, — протянул городовой и уже с уважением. — Вы уж извините… тут у нас кое-кто… переживает сильно. Хорошая баба, но беспокойная. Язык, что помело. И главное, везде-то ей страсти мерещатся. Мол, разбойники приехали…

Но паспорт Мишкин он взял, полистал страницы, почитал, покивал. На нас глянул.

— Родственники. Отдали для пригляду, да и учу помаленьку. Сами понимаете, в наше время руки кормят.

Руки у Мишки давно уж утратили налёт аристократизма. Кожа, пропитавшись машинным маслом и соляркой, задубела и украсилась сложным узором царапин.

Это тоже не ускользнуло от взгляда Гавриила Соломоновича. А непростой дядька. Вон, сопостовляет облик Мишки с легендою. И прямо-таки ощупывает глазёнками.

— Это да… тем паче, если машины…

— А то, — согласился Мишка. — Машин с каждым годом всё больше. Толковый механик всяко голодным не останется. К нам вот в гараж и купцы свои привозят, и даже родовитые случаются. Дело-то хорошее. Всё не на фабрике, не в цеху…

Паспорт вернули.

И Мишка убрал его на место.

— А к нам чего?

— Родственницу искал, — Мишка решил повторить то, что сказал однажды. И правильно. Не сомневаюсь, что легенду эту до городового донесли. И спрашивает он не из голого любопытства. — Но, верно, уже и не найду…

— Это так, — согласился городовой, вытаскивая ещё одну папироску. — Её и без вас тут искали.

— Кто?

— Тоже баили, что родственники… да не похоже.

— Отчего ж? Родни у нас много. Так-то, со стороны моей матушки, семья вовсе большая, у ней и своих сестёр есть, и братьев. А ещё дальняя… хотя, конечно, этим-то на кой?

Городовой слушал, кивал.

Вот и чего не уходит-то? Выяснить выяснил. Паспорт проверил. Что ему ещё надобно-то?

— Погоди, — я перехватил Метельку, который хотел было к машине сунуться. — Не лезь. Какой-то он… неправильный.

А ведь лабораторию папенькину искали. Должны были. Вот хотя бы те, что с аппаратами вокруг лазили, но уехали ни с чем. И этот, который книгою интересовался. И те, что помогали похищать мага… а помогать должны были бы. Не справился бы папенька один.

Профиль не тот. Навыки.

И что?

И не нашли. Но свернули бы поиски? Возможно. Дело дорогое, муторное. И куда проще заплатить кому-то, чтобы этот кто-то приглядывал за домом. И за теми, кому вдруг до дома дело появится.

— А дом, как я поглядел, справный. Крепкий. Внутри-то, конечно, пострадал, особенно кухня, но если с умом подойти… главное же ж стены. А стены крепкие. И крыша хорошая. Пока ещё, — Мишкин голос был весел. — Но тут тоже надо бы заниматься. Протапливать, просушивать. За зиму да весну сырости поднакопилось. Ещё год-другой и совсем развалится.

— А колдуна не забоишься?

— Колдуна? Да не боюсь я колдунов. К нам так-то и маги заглядывают, — доверительно произнёс Мишка. — Иные вовсе нормальные ребята. Конечно, кто из сильно родовитых, так нет-то. У них, небось, свои мастера. А те, что попроще, так им самим в моторах копаться не с руки. Машины же, даже самые хорошие, ломаются. У нас-то репутация имеется, вот и везут. Порой и поговорить могут. Это вон, дурные бабы всякого, ко не такой, за колдуна принимают. Что сестрицу мою маг свёл, это я и без неё ведал. А вот в байки про проклятья, про то, что он сюда вернётся за своим добром, так не верю. Если и вернётся, то нехай себе. Добро его мне без надобности. Вон, в сараюшку снесу, пускай стоит.

Городовой кивал, щурился и глазом косил. На нас с Метелькой. Хоть ты в дом возвращайся.

— Эй, хлопцы, — окликнул он нас. — Ходьте сюды.

И не возразишь.

Я бочком двинулся, матеря себя за беспечность. Пусть тело и изменилось, но… знал ли этот тип Савку? И если знал, то сумеет ли опознать? Тело крепко переменилось, но вот черты лица не перекроишь.

— Боязливые они у тебя, — хохотнул городой и сунул руку в карман шинельки. — Нате от карамельков.

Сыпанул горсть в подставленные Метелькою руки. — Ешьте вон… а этот второй чего не идёт?

— Этот? А, он совсем уж того. Нет, так-то парень крепкий. И спокойный. А что не сильно мозговитый, так бывает же ж.

— Да?

Я сгорбился и поглядел искоса.

— Когой-то он мне напоминает…

— Так, ясное дело. Сестрицу мою, небось.

Городовой поглядел на Мишку скептически.

— Вы на меня не глядите. Я в папаню пошёл. Он не отселева.

— Кхитаец, что ль?

— Бурят.

— А, всё едино, — отмахнулся городовой. — Нерусь.

— Обижаете. Веру он принял. И с матушкою венчался, как положено… матушка, правда, тоже всё печалилась. И дед ворчал, сколько помню, что кровь попортила. Дескать, их была самою крепкой, а я вот… так-то родня у нас с лица такая, что порой и не понять, где и чей…

— Ясно. Стало быть, дом купишь?

— Собираюсь.

— Ну гляди, — сказал городовой и, развернувшись, неспешным шагом двинулся прочь. Соседка, выглянувшая было во двор, тоже хлопнула дверь и скрылась.

— Чтоб, — Мишка открыл дверь машины. — Давайте. Ехать надо.

— А дом?

— А чего с ним сделается? Купим. Но и так… если кто в подвал и сунется, то…

То обнаружит стену.

И провода, в неё уходящие. И пусть хоть оближет эту стену, но ничего-то у него не выйдет. Если, конечно, он не из рода Громовых.

Мы и сами намаялись, проход закрывая. Сперва тот, который отделял буферную зону с лабораторией от пещер. А потом и каменную стену. Её вовсе удалось вернуть не с первого раза. Оказывается, что не срабатывает оно по-отдельности, чтобы или сила, или кровь.

И то, и другое.

И мысленный приказ вдобавок. Но в итоге получилось. Стену мы потом втроём и осматривали, и обнюхивали, и простукивали, но без толку. Подозреваю, что если камень и додумаются долбить, то просто додолбят до земли.

В общем, было над чем подумать.

— Фу-у-ух, — Метелька высыпал карамельки на сиденье. — Жарень.

И вправду, машина раскалилась изнутри. И обычная вонь — бензина, солярки, металла и ещё чего-то — сделалась столь резкой, что перекрыла остатки запахов с той стороны.

— Мишка, как домой соберешься, езжай другой дорогой, — я забрался на заднее сиденье.

Метелька давно уж облюбовал переднее, рядом с водителем.

— С чего вдруг?

— Не знаю. Тип этот… он странный.

— Обычный городовой, — Мишка не спешил трогаться. Он распахнул все двери, надеясь, что ветерок хоть как-то охладит внутренности машины.

— Не скажи… любопытный больно. Чтоб…

Уехать бы прямо сейчас, пока дяденька городовой до телефона не добрался, но дом надо выкупать. И что-то подсказывало, что прямо сейчас.

— К адвокату возвращаемся, — я прикрыл глаза, пытаясь сложить в голове разрозненные факты. — Задаток оставить, чтобы дом не ушёл. А лучше сразу и купчую.

— Согласен, — Мишка захлопнул дверь и сразу стало жарче. — Плохо, что налички я не брал.

— Чек выпишешь.

С новыми документами, выправленными Карпом Евстратовичем, жить стало проще. Во всяком случае, в банке, где Мишка открыл счёт, их приняли.

И книжку выдали чековую, пухлую, с желтыми рыхлыми страницами, которые Мишка долго щупал и хмыкал. Верно, предыдущая крепко от нынешней отличалась. Но уж как есть. На счёт отправили две тысячи, чтоб не слишком много, если кто интересоваться станет. Вполне себе объяснить остатками наследства можно. Или заработанное честным трудом хорошего автомеханика. Так они там и лежали. И вот, пригодились.

До адвокатской конторы, что занимала крохотную комнатушку на первом этаже доходного дома, мы добрались быстро. Дальше — и того проще.

Бумаги.

Договор.

И нескрываемая радость круглолицего поверенного.

— Чудесный, просто чудесный выбор… — повторял он, смахивая со лба испарину. — Документы будут готовы в самое ближайшее время. Могу и почтою отправить, если адрес…

Я отвернулся к окну.

— Сав? — Метелька тоже у него застыл. — Мне ж не кажется?

— Не кажется, — шёпотом ответил я.

У Мишкиной машины крутились пацаны. Оно, конечно, ничего удивительного. В городке этом автомобили пусть и не были совсем уж дивом дивным, но внимание привлекали. И стайка мальчишек, окружившая Мишкину колымагу, вполне вписывалась в реалии. Вон, под днище заглядывают, зеркала крутят, что-то говорят, размахивая руками. Кто-то даже фигурку на носу подёргал, прочность проверяя.

— Может…

— Не может. Вон, глянь… у гостиницы, — я кивнул. — Видишь, какая стоит? А они тут крутятся…

Ярко-красный «Руссо-Балт» выглядел куда роскошней и интересней нашей старушки. И шофёра, который отпугнул бы шпану, поблизости нет. Но его словно и не видят.

Странно.

Не люблю странности.

— Миш, мы на улицу, — сказал я, потянув Метельку за собой. — Пойдём, пока колёса не открутили…

Наблюдатель обнаружился там же, чуть в стороне, в тени старого тополя, ветви которого опустились под собственной тяжестью этаким шатром. И парень в широких штанах да кепке, на самые глаза надвинутой, прислонился к стволу, почти неразличимый в этой зелени.

Нас он заметил сразу, коротко свистнул. И дворовые мальчишки россыпью бросились в разные стороны. Интересно. Очень интересно и…

— Как за город выберемся, — сказал я довольному Мишке. — Готовься.

— Сдаётся, ты преувеличиваешь…

Если бы.

Глава 8

На Всехсвятской улице в дом Калинина забрался неизвестный, где похитил 6 кусков холста и несколько кусков шелковой и шерстяной материи. Преступник был задержан с поличным на той же улице. Это — лишенный всех прав тульский мещанин Николай Андреев Корнилов, 24 лет, известный в воровском мире под кличкой «Лютый». Корнилов был доставлен в первую часть, а потом в сыскное отделение, для дальнейшего расследования и регистрации.

После долгого запирательства Корнилов сознался в краже. Своими «художествами» он хорошо известен сыскной полиции по части воровства со взломом.

Тульское утро [3]

Машина заглохла.

Нам позволили убраться из города, что правильно, потому как в городе нас брать — шумно и муторно, и на кой привлекать излишнее внимание? Городишко, в котором жил Савка, оказался не таким и маленьким. Тихим. Провинциальным. Вполне себе благополучным.

Площадь, окружённая каменными особняками. И улочки, протиснувшиеся мимо них же, разрезающие каменное кольцо центра на отдельные сегменты.

Городской сад.

Рынок.

И окраины, где в кипящей зелени садов скрывались домишки попроще. Здесь, на окраинах, и пахло сеном, навозом да дымами. И сами эти окраины всё тянулись и тянулись, липли к широкой полосе дороги, не способные расстаться с нею.

Но потом и они исчезли, сменившись пустотой полей. Я даже подумал было, что и вправду ошибся, что начинаю бояться собственной тени, когда потом машина заглохла.

Мотор чихнул.

Кашлянул. И заработал как-то с хрипом, стуком

— Чтоб, — Мишка матюкнулся, подёргав рычаги. — Что-то… не знаю, там как-то… сейчас гляну.

— Револьвер, — я выпустил тени, на всякий случай напомнив, что люди, конечно, это вкусно и питательно, но без разрешения никого жрать нельзя.

Хотя, чуялось, до разрешения осталось недалече.

Из машины тоже выбрался.

Дорога.

Слева — поле. И зерно наливается, клонится к земле. Пора убирать, но пока вот ветер играет колосьями. Справа… справа лесок, скорее даже перелесок узкою полосой, которую напросвет видать.

— А от города мы сколько отъехали? — я обернулся.

— Версты две, — Мишка откинул капот и замахал рукой, разгоняя пар. — Да чтоб… я же только… да быть того не может…

Тьма метнулась к леску, а Призрак нырнул в золотое море зерна. Но пусто. В округе было спокойно. Пока было спокойно. Тьма ощущала мелкие искры жизни. Зайцы, птицы и вон, кружит над желтым пшеничным морем тень сокола.

Или ястреба?

Хрен их разберёшь.

Главное, что вокруг ни души.

— Твою же ж… — а материться Мишка умеет.

Я притянул тени поближе и прищурился.

— Миш, а ты можешь снизу глянуть?

— Что?

— Пацаны крутились. Внутрь они не лезли, но вот под днище заглядывали.

И если чего-то прикрепили, то там. Братец тоже умел соображать, когда оно ему надо было. И под машину заглянул. И по тому, как выматерился, я понял, что угадал.

— Вот п-падлы, — Мишка выполз, вытащив какую-то хреновину, больше похожую на гайку, правда, от гайки тянуло силой и руны на ней поблескивали. — Это же…

Мишка перекинул гайку с руки на руку.

— Теперь поедем?

— Нет. Она… в общем, из-за этой хрени мотор перегрелся. Надо ждать, чтоб остыл… хотя толково. Особых повреждений нет, а машина встанет. Причём не сразу. Чего делать будем?

— Ждать, — я опустился на обочину.

— А потом?

— По ситуации. Верни эту хрень на место.

— Зачем?

— А чтоб не заподозрили. Если я правильно понял, нам сейчас помогать приедут.

— Возьмут на буксир и отвезут в тихое место? — Мишка покачал головой, но хреновину поставил туда, где она была. Правильно. А то если уберём, то сюрприза не получится. — Сав, вот почему, когда ты рядом, вечно какая-то ерунда приключается, а?

— Не знаю. Талант, наверное…

Ждать пришлось недолго. И облачко пыли на дороге первым увидел Метелька. Он же на дорогу и выскочил, радостно размахивая руками.

— Эй! — вопль его разнёсся по окрестностям, распугивая мелких птах. — Люди! Эй! Помогите!

Пылил грузовичок того непритязательного вида, который намекал на жизнь трудную и полную невзгод. Старый, заляпанный грязью, он был слегка кособок и в то же время обыкновенен для сельской дороги настолько, насколько это возможно.

Вот замедлил ход.

Остановился.

— Чего случилось, малой? — из кабины вышел мужичонка столь же обычный, как и грузовик. Даже у меня шевельнулись сомнения, потому как мало ли, кто ехать мог. В конце концов, бывают и накладки. Вон, не успели, не…

Но Тьма, крутанувшись у ног, доложила, что чует ещё четверых. И от одного ощутимо тянет силой.

Вряд ли это косцы с артефакторными косами.

— Да вот, стали чего-то, — Мишка протянул руку, которую пожали. — Закипели, а как, понять не могу. Вроде ж всё добре было.

— Бывает, — покивал мужичок. — Давай, зацеплю. Туточки недалече у кума хутор. При ём и мастерские, и сам он в этом деле…

— Так и я разбираюсь, да…

Разговор шёл неспешный, душевный разговор. А Тьма, нырнув под брезентовый полог, ещё раз пересчитала попутчиков.

Здоровые.

И с револьверами, которые не прячут даже. Но силой несёт не от них, а от ящичка, который держит при себе тощий лопоухий тип. Главное, прочие обыкновенные, а этот вон в костюмчике. И ещё нервничает, то и дело вздрагивает да порывается встать. Но потом спохватывается и плюхается на грязный ящик, поверх которого кожушок накинули.

— Да там, вона, прям сразу лежит… — мужик указал на грузовик. — Только ты уж сам. Я тут давече спину сорвал, то и ноги поднять не могу. Или вон, скажи своим, пущай подадут. Молодые, чай. Юркие.

Я Мишке кивнул.

И решительно двинулся к кабине, пытаясь для себя понять, сейчас сопровождающих упокоить или таки дождаться, пока на место прибудем? Что-то подсказывало, что тут большею частью исполнители, которые вряд ли в курсе, кому и на кой мы понадобились.

Хотя, может, и не мы.

Может, машина?

Машина — это ведь небольшое состояние. Я ведь сам с машин начинал, а чем тутошний дорожный промысел тамошнего хуже?

В кузов меня втащили и, сдавив шею, тихо сказали:

— Сиди, не дёргайся…

— Сав, — Метелька сунулся следом, и мрачный бугай ловко ухватил его за шею. А я замер. И Тьма замерла, то ли в ожидании, то ли в предвкушении. Если он решит, что Метелька не слишком нужен, то…

— Только дёрнися, — буркнул бугай, подталкивая Метельку куда-то вглубь, где его перехватили уже другие заботливые руки и усадили на ящик. Впрочем, меня тотчас впихнули рядом. А для полноты ощущений отвесили затрещину.

Превентивно, так сказать.

— Тихо мне…

— Сав? Ты что там… Савелий! — крикнул Мишка.

— Туточки они, — крикнули ему. — И ты, мил господин, тоже давай-ка сюдашечки…

— А… машина как? — отыграть растерянность у Мишки получилось.

— А за машину не бойся. Найдётся, кому за руль сесть. Ты ж давай сюда, пойдём, прокатимся недалече. Разговор к тебе имеется.

Минуты не прошло, как Мишка сел рядом. Спокойно так. А вот лопоухий вскочил и, открыв ящичек, вытянул из него наручники.

— Это же… — возмутился Мишка.

— Сиди, — велел громила и рученьку на Мишкино плечо возложил. — Это чтоб ты не магичил…

Наручники защёлкнулись на запястьях.

— От так…

— Что вам надо? — Мишка вытянулся. — Машину?

Это вряд ли. Точнее, машиной они тоже не побрезгуют, но будь дело в ней, нас бы тут, на обочине, и оставили бы. Возможно, даже живыми. А вот наручники, перевозка — это всё сложно.

По себе знаю, что бандиты — народ в целом практичный. И морочиться без причины не будет. А тут реально ведь заморочились.

Интересно.

— Чего как? — задал животрепещущий вопрос водитель грузовика.

— Нормаль. Как Сивый и сказал, пацаньё.

— Ну тогда с хера ли вы расселись? Кто эту колымагу цеплять будет?

Дальше пошёл разговор деловой, но для нас мало интересный. И людей поубавилось. Лопоухий благорозумно отодвинулся в сторону, а напротив уселся громила с мутным взглядом. От него разило перегаром и мочой, и ещё самую малость — лилиями.

Значит, миром не разойдёмся.

Тьма радостно согласилась и предложила убрать этого, мутноглазого, прямо сейчас.

— Миш, ты как? — шёпотом поинтересовался я.

— Да… норм… оно как-то… не мешает, — Мишка пошевелил запястьями. И мутноглазый вздрогнул, а потом, отмерши, отвесил Мишке оплеуху.

— Сиди! — рявкнул.

Вот, с-скотина.

Но я стиснул зубы. Рано… ещё рано. Убери его сейчас, так и остальных придётся. А как мы узнаем, куда ехать? Мишка шмыгнул носом и, подняв руку, попытался вытереть кровь с лопнувшей губы.

А ведь даже не обыскали.

Ни меня. Ни Метельку. Не воспринимают всерьёз? И хорошо.

— Да что ты тут… криворукая… чтоб тебя… и поверху… куда цепляешь! Ты ему так всю…

Мишка напрягся. Кажется, за целостность автомобиля он волновался куда сильнее, чем за собственную.

— Как поедем, — так же шёпотом сказал я. — Водитель дорогу знать будет…

А остальные нам не сильно и нужны.

Совесть, очнувшаяся было, — верно, душеспасительные Светочкины беседы о важности решения проблем мирным путём как-то всё-таки действовали — послушно заткнулась, когда я ей намекнул, что, судя по обкатанности схемы, используют её не в первый раз. А поскольку о грабежах на местных дорогах нам никто ничего не говорил, то и в городе о них не знают. А почему? Как по мне, исключительно потому, что жаловаться на грабежи было некому.

Так что…

В машину снова заглянул водитель.

— Ща поедем, — сказал он. — Гляди в оба, Мутный.

Громила кивнул башкой.

— И вы, оглоеды… — это уже донеслось снаружи. — Пискля, ты за руль, а ты, Шкеря, приглянь, чтоб Мутного не накрыло. И давайте, шибче, шибче. И закройте тамочки, чтоб, если чего…

Брезентовые шторы затянули и закрепили, избавляя нас от ненужного внимания. И Метелька прищурился, пытаясь привыкнуть к полумраку. Не он один. Заворчал мотор грузовика. И сам он затрясся, отчего рожа Мутного исказилась. В болящей его голове дрожь и тряска наверняка отзывались болью.

— Во, — вернувшийся в кузов Шкеря вытащил из-под ящика флягу. — Бушь?

— Давай…

Машина дёрнулась.

И покатили. Мутный сделал глоток из фляги и зажмурился счастливо. Да так, счастливым, и помер. Тьма одним глотком осушила огромное это тело, и оно, покачнувшись, начало заваливаться на бок. А я поморщился, потому что сила потекла грязная, какая-то… как болотная тухлая вода.

— Мутный, ты чего…

Рёв мотора усилился, и грузовик прибавил ходу, а ещё один урод завалился на спину, грохнувшись о пол. Икнул удивлённо.

И уткнулся носом в грязный, чуть присыпанный соломенной трухой пол.

— Что… — мужичок со шкатулкой попытался привстать, но машину тряхнуло и он снова плюхнулся на зад.

— Сядь, — сказал я этому лопоухому. — Сними эту дрянь.

— Я… я… — тот поднял шкатулочку. — Закричу.

— И тогда умрёшь, как они, — я поглядел на человека. В сумраке его лицо казалось неестественно длинным. — А ты хочешь жить?

— Я… я…

— Снимай. Или я сам? Но тогда ты на кой?

— Есть, — ответила Тень со свойственной ею прямотой. Вот и сложно не согласиться. Некоторые только для того и годны. Но сначала всё-таки поговорим.

Человек, всхлипнув, прижал к груди шкатулку.

— Я… не м-могу!

— Почему?

— Ключа нет!

— А где есть?

— Т-там… у К-казимира…

— Хорошо, успокойся. Казимир… кто он такой, этот Казимир? И на кой ему мы?

— Н-не знаю. Мне… мне приказывают… я так…

— Ты вообще кто?

— В-вася.

— Василий? Хорошее имя. А я вот Савелий. Это — Мишка… Миш, ты как?

— Да нормально. Погоди, сейчас, — братец что-то такое сделал, отчего браслетики щёлкнули и раскрыли.

— Это… к-как? — удивился Василий, да и не один он.

Я вот тоже удивился.

— Не знаю. Малыш сказал, что сила вкусная. Попросил разрешения вытянуть. Я и разрешил. А оно вот, — Мишка снял браслеты. — По ходу, он полностью заряд выпил…

— В-вы кто?! — Василий сглотнул.

— Охотники мы, — я выдернул Тьму, позволив ей на миг воплотиться в мире яви. Фокус этот, показанный Татьяной, у меня получался через раз, да и сил жрал немеряно.

Но оно того стоило.

Василий посерел.

Побелел.

И начал заваливаться на бок.

— Стоять, — уйти в бессознанку я ему не позволил. — Позже помрёшь. Если сотрудничать не будешь.

Я дёрнул за лацкан пиджака, возвращая Василия в состояние физического равновесия. И пару пощёчин отвесил, для ментальной стабильности.

— Рассказывай. Давно таким промышляете?

Давно.

Четвёртый год уж пошёл.

Причём промысел этот был… своеобразным. Машины? Дело не только в них, хотя, конечно, и они шли в работу, как я и предположил. Но основная добыча — люди.

Люди, которых нужно было доставить на хутор.

А куда они потом с хутора пропадали, об этом Василий знать не знал и ведать не ведал. Его задача вовсе была простой — доставить шкатулку с подавителем силы и нацепить оный на мага, одновременно активировав. Собственно, если бы не необходимость переводить артефакт из спящего состояния в рабочее, то и нужды в Василии не было бы.

На большее искры его дара не хватало.

— А откуда они узнали, что Мишка — маг?

— Так… Сивый сказал. Что поедет маг и при нём — двое пацанов. Чужаки. Тут никогошечки. И гербов нету. Стало быть, надо брать… маг слабый, но для дела сгодится.

Мишка насупился.

Не нравится ему быть слабым магом. Но мне другое интересно. Кто такой Сивый? И вариантов ведь немного. Точнее два всего, потому как соседку я, подумавши, исключил. Вот не похожа она на вражеского агента. А вот городовой, тот вполне себе. И главное, Мишка ведь и руку ему жал, и документы показывал, и стоял куда ближе, чем к соседке.

Как и к поверенному.

И кто?

А главное, на кой?

— Для чего сгодится? — уточнил мой братец. Но Василий только головой затряс, потом в плечи втянул и жалобно проныл:

— Не знаю! Меня вот… меня заставили! я играл! Проигрался! Долги были! Большие! И всё. Думал, что конец. Сивый, он ведь не нянькается. Он, если чего, то сразу и вот!

Сразу и вот.

— И когда привезли, я… я на всё готовый был! А он мне ручку пожал и глянул, и так, мол, дарник? А я чего? Я кивнул. Только ж дара этого — три капли. Я ж ничего-то так и не умею! Ну, силу сливать только… и ещё по-малости. А он мне, мол, с артефактами дело имел? А я чего? Я ж имел! Я ж даже в подмастерьях ходил одно время… — Василий шмыгнул носом. — Мамка думала, что выучуся, мастером стану… а я вот…

— Играть полез, — я сопоставил факты.

— Ага… я ж не сам! Это ж оно вот! Прям… вот ажно руки крутит, — произнёс он, кажется, успокоившись. Верно, осознал, что убивать его не будут.

Прямо сейчас, конечно, и не будут, а там посмотрим. Хотя… решение я уже принял.

— Я б выиграл и всё! И мамке б дом справил! И долги бы… с долгами как? А тут вот…

— И что ты делаешь? — прервал поток слов Мишка.

— Ничего!

— Так уж и ничего?

— Ну… в камушки силу заливаю. Ну, в те, которые в артефактах.

— А артефакты откуда?

— Не знаю! Сивый привозит.

— И что за они?

— Ну… так-то… глушак, который на машину кидают. Там, конечно, помаятся надо. Он здоровый. И залить с одного разу ну никак. Я прямо так Сивому и сказал, что на него дня три надо.

Маг из Василия и вправду был никудышный. Сомневаюсь, чтоб нам под капот поставили что-то действительно мощное.

— Ещё в перстенечки…

— Какие?

— Ну, такие… ну, чтоб силу показвали. Сивый их своим людям даёт. А те, стало быть, с человеком поручкаются и видно, дарник он или чего ещё. Только видно не особо, там слабенький сам перстенек. И раза на три перезаливки хватит, а потом камень сыплется. Но Сивый новые приносит.

— И много их?

— Да не, дюжина обыкновенно. Думаю, ему почтою присылают. Так-то он, конечно, мне не говорил…

И правильно. Я бы этому тоже ничего не сказал бы.

— …но вот каждого третьего числа он новую коробку приносит, чтоб я, стало быть, заряжал. А сам старые собирает и тоже, видать, отправляет куда, потому как по пересчёту. Понимаете?

— Не очень, — ответил Метелька.

— Ну, там, как-то одного разу Вихрастый… это из возчиков один, который на Сивого работает, он перстенек-то потерял. Ну как потерял, шлюха спёрла. Вихрастый перебрал где-то и вот… а она спёрла, значится. И дело-то житейское. Бывает. И сам-то перстенек — не бог весть какой артефакт. Я ж знаю. Я ж три года в лавке горбатился! Научился худо-бедно разбираться… — это уже было сказано с гордостью. — А Сивый прям с лица сбледнул! И орать стал. И за кнут. Вихрастого отходил, а потом полетели шлюху искать. Ну, нашли, само собою… вот…

— И чего сделали.

— Не знаю! — а глаза-то забегали, стало быть, врёт.

— Врёт, — сказал я тихо.

— Да пришиб её Сивый! Сперва выпытывал, кто заказ дал на Вихрастого. Небось, боялся, что не просто так перстенёк она стянула. Она и верещала. А меня смотреть заставил! И прочих! За науку. Вихрастый с той поры и не пьёт. Ну, почти. А девку там, на хуторе, и прикопали. С остальными…

Сказал и осёкся, сообразив, что сболтнул лишнего.

— Я… я так-то… не знаю ничего! Моё дело малое. Ехать, куда велено… делать, чего сказано! Я ж так… это всё он… это Сивый. Вы у него спросите… вы…

— Спросим, — пообещал я и, переглянувшись с Мишкой, дал разрешение Тьме.

Может, не очень человеколюбиво, но это дерьмо в живых оставлять не стоит. Сдаст ведь.

— Может, просто уедем? — спросил Мишка, глядя, как заваливается на спину Васька. — Водителя остановим. Мотор уже остыть должен бы. Этих подчистим и уедем?

Мысль была, конечно, привлекательная, но…

— Не, — качнул я головой. — Если у этого Сивого связи, то твои данные он вытащит. И сам к нам явится. А оно нам надо?

Паспорт-то Мишкин переписали, для оформления дома. А там и адресок значился, пусть не дома, но отделения, при котором мы все числились. Так что найти нас чуть сложнее, чем там, где всем компьютеры заправляют, но тоже вполне реально.

Мишка подумал и согласился, что не надо.

Вот и я о том же.

Чистота — залог здоровья. Так что сперва на хуторе этом уберемся, а потом и дальше поедем.

Глава 9

Не единожды уже доводилось мне слышать жалостливые истории о тяготах жизни, что толкнули обвиняемого на преступный путь. Нам говорили о слезах его матери и сестёр, предлагая разделить с ними горе. Однако разве не большее горе испытывают иные матери и сёстры, жёны и дети? Родичи тех, кто стал жертвой этого сильного и здорового молодого человека, из всех дорог, открывавшихся перед ним, волею своей выбравшего разбойную…

Из обвинительной речи прокурора на открытом процессе.

А ехали долгёхонько. И по ощущениям заложили приличного такого круга, верно, хутор, на который нам нужно было попасть, расположился в другом направлении. Возвращаться через город разбойнички не рискнули, что верно: грузовик с машиной на буксире внимание точно привлечёт. А там, если родня явится пропавших искать, то расспросы последуют.

И вспомнит кто-нибудь чего-нибудь не такого.

И в целом-то просёлочными оно спокойнее.

И нам тоже.

Тела мы отволокли в сторону. Мишка убрал наручники в коробку, которую спрятал за ящик, а вот в ящики и заглянули, так, порядку ради. Нашли пару мешков, полупустую бутылку с мутной вонючей жижей и свёрток с бутербродами.

— А ничего, — Метелька разлепил куски хлеба и принюхался. — Сальце… вроде не порченое. С чесночком.

— Вот как вы можете это есть? — Мишка поморщился.

— С аппетитом, — я принял кусок и Мишке предложил. — Будешь?

— Тут покойники, между прочим, — пробурчал он, но от доли не отказался. — Господи, до чего я докатился!

— Это, братец, жизнь, — хлеб был чуть влажным, сало определённо пересолили, но в целом всё складывалось неплохо. — Обычная жизнь обычного человека… ещё скажи, что не нравится.

— Да как бы… не знаю, — Мишка сел к покойникам спиной. — С одной стороны наличие титула и рода за спиной даёт ощущение… стабильности, что ли? И согласись, что у аристократов есть свои преимущества.

— Эт да… будь на машине герб, хрена бы два сунулись, — говорил Метелька с набитым ртом, но вполне понятно.

— Зато сунулись бы другие, — отозвался я.

Не, ну а чего? Везти везут, а ехать молча как-то не интересно. Там, в кабине, вряд ли услышат. И грузовичок дребезжит, и мотор рычит. Не до подслушивания.

— Тоже верно, — вздохнул Мишка. — Мне порой начинает казаться, что той, прошлой жизни, и не было вовсе. Что выдумал я её. Или вот примерещилась. Слышал, что с людьми бывает, особенно после серьёзных травм. Что начинают они воображать, а то и вовсе погружаются в фантазии, в них и обитают.

— Это ты у Николя проконсультируйся, — Метелька подхватил крошки. — А чесноку не пожалели, однако…

— Боюсь, тогда слишком многое придётся открыть…

— Скучаешь? — я как-то прежде не особо интересовался. Да и в целом чужие душевные терзания — это скорее к Светочке, которая и выслушает, и утешит, и светом своим обнимет, от депрессии излечивая. А я что? Я только и могу, что соврать, будто всё наладится.

И то не слишком правдоподобно.

— По матушке, — он помрачнел.

А ведь Мишке тяжко.

Может, даже тяжелее, чем нам всем. Он ведь к совсем другой жизни привык. Пусть не любимый, но всё одно признанный.

Он с малых лет знал, что он не просто так, а аристократ. Жил в достатке.

Слуги там.

Охрана.

Положение какое-никакое. Жизненные перспективы опять же. А потом выясняется, что ни положение, ни перспектив, и вообще всё будущее пошло по…

— Карп… не говорил ничего? — знаю, что мой братец имел с ним беседу. И была мысль подслушать, но как-то… не решился, что ли?

Неправильным показалось.

Будто бы я ему то ли не доверяю, то ли ещё что.

— Ничего нового. Полицию… скажем так. Полиция предпочитает не вмешиваться во внутренние дела родов. Карп Евстратович сумел добыть заключение врача, но…

— Есть сомнения, что в нём правда?

— Да.

— А сам как думаешь?

— На сердце она не жаловалась. Да и знала бы, что я жив. Она была сильнее меня. В плане способностей. И связь нашу ощущала. У неё не было причин уходить.

А вот у нынешнего главы рода Воротынцевых причины избавиться от Мишкиной матушки имелись. Пусть даже с призрачными шансами на власть, но потенциальный раскол в ослабевшем роду — это не то, с чем новоявленный глава смирится.

— Мстить будешь?

— Сначала думал, что всем… вырежу под корень, — Мишка вцепился во влажный хлеб. — Почему мы перед отъездом не поели?

— Потому что спешили, — напомнил я. — А теперь?

— Теперь… знаешь, я ведь понимаю, почему они так. И это разумно. С точки зрения сохранения целостности рода. Власти. Воротынцевы за последние месяцы и так лишились нескольких предприятий.

— Не знал.

— Я присматриваю. Читаю газеты. В биржевых сводках чего только не напишут. Как понимаю, у рода не хватает сил удержать всё. Кое-что отдают новым союзникам. Кое-что теряют. Но это мелочи. А случись раскол, всё было бы куда серьёзней.

Киваю.

Власть, она такая, в ней без сантиментов надобно.

— Но не прощу. Можно было бы иначе. В монастырь. За границу… даже в закрытое поместье. Можно было бы иначе!

— Найдём, — обещаю.

— И убьём?

— Ну… сам решишь.

— Боюсь, что духу не хватит. Честно… Сав, а тебя не пугает?

— Что?

— То, что ты настолько легко к этому относишься.

— К чему?

— К людям. Вон, троих убил. И не говори, что это не ты. Ты в том числе. Я теперь больше понимаю, но… ты убил и спокоен. Сидишь вот. Хлеб кушаешь. Нас везут куда-то. И там тоже будут люди, которых ты убьёшь.

— И тебя это волнует?

— Меня волнует, что тебя это почти не волнует! — Мишка всё-таки не сдержал эмоции. — Это… это не нормально. Мне случалось убивать, но каждый раз это тяжело. А поначалу я и вовсе… ощущение такое, будто душу наизнанку. А ты вот…

— А я вот… — сижу и думаю, что ж ему-то сказать, чтоб не слишком врать. Мишкина логика понятно. Он, конечно, не трепетная барышня и судя по тому, как на болотах работал, знает, с какой стороны за ножа взяться. Но то ли благородная натура мешает относится к этим делам проще, то ли сам он от рождения нежный.

— А он просто по голове удареный, — влез Метелька. — И мозговая горячка была. Так что едва не померши. И потом ещё… там… ну… то одно, то другое… мне ещё когда бабка говорила, что когда человека смерть поцелует, тогда он вроде как её бояться перестаёт. Что своей, что чужой. У нас жил на деревне один. Тихий был мужик. Но бабка не велела к нему подходить. Он, мол, из таких вот, целованных. И стало быть, ему что помирать, что убивать — разницы нету. Тогда-то не особо поверил. Бабка ж такая, она про каждого найдёт, чего сказать. А потом уже… когда и сам… Ну, когда там, в деревне, мёрли, тогда страшно было. Особенно по-первости. А после пообвыкся. Думал, что тоже сгину, а нет… когда ещё своих хоронил, то внутрях всё прям переворачивалось. Попереворачивалось и облеглося как-то. Злость вот оставалась, но это уж потом, на тётку мою… вспомнить-то смешно. А теперь вона… мертвяки? Что мертвяки. От них беды нету… и убить? Ну убили этих. Так сами виноватыя. Другия будут? Ну так тоже не с гостинцами встретят. Как они к нам, так и мы к ним. А маяться? На кой оно?

— Пожалуй. А я тогда… я ведь тоже едва не погиб. Хотя… наверное, это всё-таки другое.

И Мишка задумался.

Умный он. Оттого и беды все. А теория хорошая. Вот её в дальнейшем и будем придерживаться.

— По ходу, приехали, — заметил Метелька, облизывая пальцы. А грузовик и вправду замедлил ход. — Или нет…

— Свернули куда-то, — я опустился на пол. Машину потряхивало, и дребезжание усилилось. — Дорога не особо. Вона, колдобины…

И подтверждая мои слова, грузовик подпрыгнул.

Заскрипел.

И ещё сильнее сбросил скорость. Вот мотор фыркнул, останавливаясь.

— Погоди, — я придержал Мишку, который напрягся. — Сейчас… посмотрим.

Призрак просочился под брезент, чтобы ловко забраться на крышу. С крыши ему виднее. А вот Тьма растеклась под днищем. Мельком подумалось, что зря люди думают, будто теням дневной свет вреден. Вполне себе вон неплохо чувствуют.

Хутор?

О да, ощущение, что донельзя знакомый хутор. Я уже бывал на похожем. Вон, частокол высится, и такой, добротный, из крепких брёвен выложенный. Ворота, которые за нами закрывали, тоже не из фанерки. Этакие и тараном с ходу не возьмёшь. У охранника, который створку тянет, ворота прикрывая, за плечом ружьишко, а на поясе — кобура. Рядом второй крутится.

И наш знакомец тут же.

— Проблемы? Да какие проблемы… — он потянулся, упёршись ладонями в спину. — Ох ты ж, никак взаправду застудил. Вчерась прихватило, я на ночь скипидаром, думал, отпустит, а оно вона… надо будет баню опосля растопить, а то ж спасу нет, ноет и ноет. Сивый приехал?

Из Мишкиной колымаги выбрался усатый тип в клетчатой рубашке.

— А ничего машинка, — сказал он. — Даром, что неказистая, но идёт ровненько…

— Сивый к ночи будет, — откликнулся охранник и тоже к машине подошёл. Поглядел, поцокал языком. С умным видом и под днище заглянул. — Ржавая она…

— Да это поверху, а так-то ничего. Пороги вот чуть, но пороги — ерунда, главное, что внутри, а там…

— Мутный! Чего вы там… выходите!

— Небось, опять нажрались, — хмыкнул второй охранник, который у ворот остался. И главное, обрез свой тоже под рукою держал.

Сторожится.

Чует?

— Сейчас полезут, — сказал я Мишке. — Во дворе…

Тьма метнулась к сараю.

Скотина.

И толстая оплывшая женщина, которая елозила граблями по проходу. Дом… дом стоял за спиной. Тоже крепкий, добротный. Но к нему позже пойдём.

— Мутный… чтоб тебя! Опять? Я предупреждал. Если ты опять нажрался, то будешь с Сивым объясняться…

Полог зашевелился, стало быть, сейчас полезут.

Я дёрнул Призрака. Встречу надо подготовить. Вот того, что за главного тут, убивать пока не надо. Чуется, знает он куда больше покойного ныне Васеньки.

— Мутный, падла ты…

Человек щурился, пытаясь разглядеть хоть что-то, но после яркого солнца полумрак, царивший в кабине, казался непроницаемым. И человек, подтянувшись, влез внутрь.

— Нажрались… вот что за люди… эй, — он пнул ближайшее тело и потом, словно вдруг заподозривши неладное, открыл было рот, чтобы закричать.

Не успел.

Мишка умел двигаться очень быстро. И бил точно, аккуратно. Тело он попридержал, не позволив грохнуться на пол. Уложил со всем почтением и проворчал:

— Вот с чем приходится возиться, а?

Вопрос сей остался без ответа.

— Петрович? — охранник, который у ворот, явно что-то чуял, если обрез переместил. — Петрович, ты…

Умер он в одно мгновенье, так и не успев нажать на спусковой крючок. Несколько мгновений он ещё держался на ногах, и этих мгновений хватило, чтобы убрать второго, который вместе с усатым склонился над мотором Мишкиной машины, что-то обсуждая.

Впрочем, и усатый протянул не дольше.

— Раз-два-три-четыре-пять… — пробормотал я.

— Чего? — Мишка перевернул лежащего.

— Ничего. Связать бы надо, чтоб не ушёл. И дальше идти, пока тревогу не подняли.

Не подняли.

Не успели.

Раз-два-три… в голове всё крутилась дурацкая детская считалочка. И не то, чтобы она имела смысл, но эти вот, раз-два-три…

Раз. И обычный сон становится вечным для четвёрки, что устроилась в сарае, на копне душистого сена. Только револьвер выпал из ослабевших пальцев — какой идиот вообще спит на сене с оружием? — и покатился, чтобы нырнуть в копну.

Два.

И ещё один, что на кухонном столе разобрал старую винтовку и что-то там пытался сделать. Я так и не понял, что. Но явно же — не мирный обыватель.

А если так, то и совесть мучить не станет.

Три.

Тени выбираются на задний двор. Здесь тоже крылечко. А ещё люди. Кто-то на крылечко оперся. Кто-то привалился к стене, смалит сигаретку, пуская сизый дым и переговариваясь с соседом. Мирная картина.

Почти.

Я придерживаю Тьму, потому что в происходящем надо разобраться. На пятачке утоптанной земли крутится мальчишка, пытаясь уйти от удара. Он скачет то влево, то вправо, судя по всему — давно. Он вспотел, и пот, смешавшись с пылью, облепил и лицо, и драную рубаху, и волосы.

— Танцуй! — приказ отдаёт низкий человечек с характерным разрезом глаз. И змеёю вьётся кнут в смуглых пальцах его, играет, касаясь босых ног мальчишки, заставляя того шипеть и прыгать.

— Шибче! Шибче! Горыныч, что-то он у тебя слабо пляшет! — хохочет тип с сигареткой. И Горыныч тоже скалится, позволяя пленнику перевести дух

Он явно опытен.

Он знает, что загнать человека легко, но тогда и забава закончится. А ему охота веселья. И не только ему. Здесь, на пятачке между сараями, я насчитал пятерых. Ну, кроме паренька.

Или это амбары?

Никогда не понимал разницы. Главное, что пятачок этот тих и далёк от глаз начальства. И потому никто не помешает забаве.

Ну, разве что мы.

Мальчишка останавливается.

— Эй, благородие… вы б в ножки поклонилися, чтоб по-вашему, по-вежливому…

А мальчишка непростой. Пусть в пыли и грязный донельзя, дышит тяжко, но выражение лица такое, упрямое. Главное, даже не это. Главное, что я вижу зеленоватый туман, что окутывает тощую эту фигуру.

Дарник?

Целитель, если не ошибаюсь?

— Или вон пляши… пляши, давай! Горыныч! Дай жару!

И змея хлыста устремляется к ногам, чтобы ужалить. Не опасно, но болезненно, а ещё с обманчивой неспешностью, которая даёт пленнику надежду уйти от удара.

Он отскакивает в сторону, вызывая взрывы смеха. А хлыст ползёт следом.

— Что вы тут… — на крыльце появляется ещё один персонаж. — Устроили?

— Хорус, мы ж с пониманием, — один из стоявших у стены поднимает руки. — Мы ж так, чутка… веселья только. Вона, целый, живой…

Кнут опускается.

— …а что попрыгает чутка, так с него, чай, не убудет…

И я принимаю решение.

Раз-два-три-четыре… привязалось же, однако. Мальчишка вздрагивает и глаза его расширяются, словно он видит что-то. Или не словно? Что-то он и вправду видит.

Губы его растягиваются в улыбке.

Нехорошей такой.

Только остальным не до улыбок. И не до пацана. Выскальзывает рукоять кнута, беззвучно падая не песок, а следом за нею — и Горыныч. Его Тьме на полглотка хватает. Замирает в развороте и оседает тот, говорливый. И остальные за ним. А вот Хорус успевает выкинуть руку с зажатой в ней иконкой.

Дурак, что сказать.

Святые таким, как он, не помогают. Но убивать я не велел. Так, слегка придавить, чтоб не дёргался. Чем больше источников информации, тем лучше.

— Эй, — мальчишка переступал с ноги на ногу. — Эй… ты… кто? Я… вижу их… и значит, ты… тебя отец послал, да?

И столько надежды было в голосе, что прям совестно стало.

— Миш, — я дёрнул братца за рукав. — Там это… мы, похоже, опять спасли кого-то.

Карма. Не иначе.

Глава 10

Куча детей у них родилась: Мийккул, затем Настуой, затем Анни и Мари были. Всех их родители отправили в Питер, там и жили. Видишь ли, раньше бедные родители часто продавали своих детей в прислуги к богачам в Питер. Так отправили в Питер и детей Мярян…

Откровения сельского жителя [4]

— Елизар, — спасённый парень протянул руку, которую Мишка пожал. — Елизар Витальевич Нагорный.

Ни о чём не говорит.

Мальчишка сухопарый, изящный какой-то. Кудри светлые. Лицо кукольное. Вот реально платьице на такого напяль, от девчонки и не отличишь. Правда, судя по тому, что я увидел, характер у него имелся. И сейчас вот он держался спокойно, с достоинством.

— Нагорные? Слышал, — Мишка руку принял.

— Я бастард. Но признанный, — уточнил парень. — А вы…

— Михаил, — ответил Михаил.

И больше ничего уточнять не стал.

— Вас отец отправил, да?

А мы с Метелькой и вовсе сделали вид, что присутствуем так, исключительно фоном.

— Миш, — я привлёк внимание братца. — Может, в дом пойдём? Чего тут на улице-то…

— Там может быть опасно, — произнёс Елизар. — Я не знаю, какое количество людей находится в доме…

Находилось.

Тьма вот одиннадцать насчитала. Правда, после этого пересчёта остался лишь один, тощий мужичонка в красной шёлковой рубахе. Он как раз вот за столом устроился, подвинул в стороночку пухлую тетрадь, чернильницу, отложил резной ножичек для писем и сами письма, а вот перед собой поставил коробочку. Из неё уже извлёк пухлую пачку купюр, которые и принялся пересчитывать, шевеля при том губами. В общем, я решил, что если он с казною местной дело имеет, то и нам пригодится.

— Разберемся, — сказал Мишка важно.

— Вы охотник, — Елизар щурился. — Я видел… что-то видел.

— Показалось.

— Вы…

— Парень. Я тут случайный человек. Ехал мимо, а машина заглохла. И тут добрые люди предложили подвезти. И так предложили, что прямо отказаться никак.

— А умерли они…

— От избытка доброты, наверное. Ты сам-то как?

— Я? Я… неплохо. Есть небольшие повреждения. Ссадины. И пить хочется. И… и что вы собираетесь делать? Если вы поможете, мой отец… он нас с братом любит.

Мы с Метелькой переглянулись.

Ну всё, теперь Мишка точно не пройдёт мимо. В общем, надо бы по этому теремку пробежаться, а заодно определиться, где беседы беседовать будем.

Единс

— А Боже ж ты мой… — раздался вой со двора. Женский голос был полон ужаса. — А что ж это деется… а мамочки мои родныя…

— Придуши, — попросил я Тьму, и вой стих.

Забыли.

Вот всё-таки не то что-то у меня с головой. Старуха бойцом не выглядит, но мало ли. В здешнем мире никому нельзя верить. И надо было её хотя бы запереть в том же сарае. Ай, ладно, запрём сейчас. Вот с мертвяками пока не ясно. Во дворе-то точно убирать придётся, потому что полный двор покойников — это не то, что ожидаешь увидеть, домой возвращаясь.

Блин, ненавижу трупы таскать.

Вот просто ненавижу и всё.

Главное, тяжёлые такие… которые в кузове грузовика, то пусть лежат. Жарко, конечно, но, авось, к вечеру не сильно завоняются. А в теми, у ворот придётся повозиться.

— Погоди, — Метелька, кажется, тоже не проникся. — Давай этого здорового к стеночке. И бутылку рядом кинем, типа нажрался. Ещё надо бы каких тут покидать. Тогда, если кто и сунется, то решит, что напились в хлам.

Надолго такой обманки не хватит, но в целом — почему бы и нет. Тем более не факт, что мы вообще этого Сивого дожидаться станем.

В доме было прохладно и чисто.

Плетеные дорожки на полу. Шторы на окнах да с вышивкою. Добротная мебель. И да, на первый взгляд — хороший дом. Досмотренный.

А вот кто в нём живёт…

— Нас с братом привезли вчера, — Елизар осматривался с интересом. Его на кухню притащил Мишка, а с ним и пухлого мальчонку лет шести. Причём его-то Мишка держал на руках, осторожно так. Я даже в первую минуту испугался, что парень уже того, но потом понял — спит. — Матушка получила письмо… понимаете, она любит отца, но у того другая семья.

Ещё одна обычная жизненная история.

— Жена. И две мои сестры. Но вы не подумайте, он о нас заботился. У нас и дом хороший, и в целом-то никогда не бедствовали. Учителей отец присылал. И меня в гимназию устроил. А когда дар появился, то и в род принял…

Покойников с кухни мы отволокли в подсобную комнатушку. Но ноздри Елизара дрогнули.

— Вы всех убили? — уточнил он у Мишки.

На нас с Метелькой Елизар поглядывал искоса, явно не способный определиться с нашим статусом и с тем, как себя с нами вести.

— Почти, — Метелька смахнул тряпкой крошки. — Слушайте, а щи ничего так. Ещё теплые. Будете?

— Наливай, — согласился я, потому что запас сил Тьма пополнила, привычно поделившись и со мной, и с Призраком, но вот нормальной еды всё одно хотелось.

В животе заурчало.

— О, — Метелька ловко вытащил котелок. — Сав, там и колбаска будет… хлебушка поищи. И сметанки ещё. Я не люблю, чтоб без сметанки… значит, ты этот…

— Бастард, — Елизар поджал губы.

— Тебе наливать?

— Это как-то… тут… тут ведь… люди…

— Наливать?

— Наливай. Я бы Евсея разбудил, если можно. Он давно не ел. Но… он маленький ещё. Или испугается, или… увидит лишнего.

Типа покойников? Это да, это для ребенка точно лишнее.

— Вроде убрались, — я огляделся, убеждаясь, что ничего-то этакого, лишнего, на кухне нет. — Если по дому бегать не станет, то и буди.

— Я правильно понимаю, что вы путешествуете инкогнито? И разбойники просто ошиблись, приняв вас за простого… человека.

И вновь он к Мишке обращается. Аж обидно даже. Немного. С другой стороны логично же. Мишка старший. Ему и воевать. А мы с Метелькой так, рядышком. И вот на стол накрываем. И вообще, не понятно, то ли прислуга, то ли родичи.

Колбас в той комнатушке, куда мы покойников впихнули, нашлось. И сало, заботливо уложенное в ящик. Надо будет прихватить, а то ехать далеко и, чуется, попрёмся мы ночью, когда приличные трактиры закрыты.

Обнаружилась и сметана.

И сыры.

И, в общем, хозяйство тут действительно держали. В том числе и хозяйство.

— Мой отец — действительный статский советник[5]. И я понимаю, что такое секретность, — Елизар усадил братишку рядом с собой. — Я его сейчас разбужу. Евся маленький, он болтает много… извините, если что-то не так. Он поест и я снова погружу его в сон. Так будет проще. Поверьте, мой отец будет вам благодарен за помощь… когда узнает, кому эту благодарность выразить.

Интересно, однако.

Табель о рангах мы изучали в числе прочего, ибо Татьяну моё вящее невежество в вопросах столь значительных приводило в ужас. А я что? Я учился. Пытался. Ну чужды мне местные чины.

Ранги.

Но вот помню, что действительный статский советник — фигура довольно серьёзная. Не всякий и родовитый до этаких высот поднимется.

— Зар… Зар, а мы где…

— На постоялом дворе, — не моргнув глазом, соврал Елизар. — Ехать долго. Тебя сморило. Вот, решили немного перекусить. Хочешь есть?

— Я?

Сонные глазёнки, и зевает во весь рост.

— А это кто? — взгляд останавливается на мне, на Метельке.

— Попутчики. Евся, ты кушай давай, а то ведь опять уснёшь. Ты ж у нас вечно, как куда ехать, так спишь…

Мальчонка кивнул и, подавив очередной зевок, склонился над миской.

— А вы тоже в Петербург? Да? — он всё-таки просыпался. — Мы вот в Петербург. Так-то у нас поместье рядом, но тут зачем-то к тётке в Выжму поехали. И зачем? Я её и не помню. А мама говорила, что надо…

— Евся…

Интересно.

То есть, жили они близ столицы, но затем почему-то переехали в какую-то Выжму. А теперь вовсе здесь оказались. Выжмы я не помню, надо будет глянуть на карте, так, для ориентации в пространстве.

— И далеко эта Выжма? — поинтересовался Метелька.

— Ага… не, я сало не люблю…

— А колбаску?

— Колбаску люблю. Мама говорит, что хорошо, что я мужчина. Это вот женщинам надо любить утончённое, — Евсей подтянул к себе ломоть хлеба. — Там профитроли… или эклеры вот. А колбаску любить неизящно. А я мужчина, мне можно не изящно.

— Зато сытно, — Метелька подвинул к нему доску с нарезанною колбасой. — Сыру ещё возьми.

— Ага… два дня ехали. На поезде. А потом ещё извозчик был. Я прям притомился, — сыр Евсей взял. — А тётка злая…

— Евсей!

— Чего? Или, думаешь, я не понимаю? — он отломил кусочек сыр и отправила в рот. — Маму обзывает. И тебя тоже. И меня…

Нос сморщила.

— Назвала приблудышами. И мама с нею ругается.

То есть, гостям в этой их Выжме рады не были? Тоже интересно. И похоже, что поездка эта случилась вовсе не по причине внезапного обострения родственных чувств.

— А потом приехал нарочный от папеньки и велел собираться обратно. Только не поездом, а машиною…

Очень интересно.

И судя по хмурому лицу Елизара, у него было что сказать. Правда, вряд ли он собирался делиться, но…

— Ох, — Евсей погладил себя по животу. — А уборная тут есть?

— Есть, — Метелька вскочил. — Пойдём, проведу.

Елизар дёрнулся было.

— Сиди. Никого опасного тут не осталось.

— А если…

— А если кто и сунется к воротам, — ответил Мишка. — Нас предупредят.

Тьма у ворот и устроилась, растянулась чёрной лужей, недовольная тем, что я не позволил её впитать тела. Нет, убить — это одно, а вот такой характерный след оставлять, как чёрные мумии, это совсем-совсем другое. Оно нам точно не надо.

— Значит, — Мишка ел неспешно. — Вас выкрали? Отец вас спрятал, но кто-то узнал, где? И послал человека, якобы от имени отца?

— Да, — Елизар насупился. — Отец… у него новое назначение… я там не всё знаю, но он говорил, что времена меняются. Что реформы готовятся, которые многим не по нраву будут. И что скоро снова начнётся. Правда, не говорил, что именно, но… он поэтому и в род меня ввёл, чтобы… ну… если вдруг, то мы бы не остались сами… у меня две сестры. Законные. Но дар у них слабый, а ещё девочки наследовать не могут. И получается, что я наследник…

А это многое меняет.

Хотя… может, дело не в назначении, а в том, что законной жене этакая рокировка не по нраву пришлась?

— Отец при цесаревиче состоит, потому и получилось быстро, с документами. Легко получилось… даже при том, что дед был не согласен, но вот… как-то так. А теперь… что теперь будет? С нами?

— С вами? — Мишка вздохнул, как-то обречённо, явно осознавая, что избавиться от этой парочки не получится. — Если вам в Петербург, то подкинем.

— Благодарю, — Елизар склонил голову.

В общем, в отличие от некоторых, хорошим манерам паренька явно обучали.

— Только вы пока отдохните. Вон, умойся, одежду поищи какую, чтоб не лохмотья. Вряд ли ваш размер, но если покопаться, что-то да найдём. Метелька сейчас вернётся и поможет.

— Я вполне способен и сам, — Елизар вытянулся и плечи расправил, стараясь казаться больше и важнее. — Тут где-то должен быть чемодан с нашими вещами. Матушка собирала…

— Вот и отлично, — Мишка хлопнул ладонями по столу, обрывая поток возражений. И Елизар, как положено воспитанному в уважении перед старшими юноше, замолчал да вытянулся. — Тогда вперёд. И ещё в дорогу еды соберите, чтоб не останавливаться. И так запаздываем.

Елизар кивнул и уточнил:

— А вы? Уйдёте?

Кажется, подобная перспектива Елизара не слишком радовала.

— Недалече. Пойдём… порасспрашиваем, что тут да как… и какой дорогой ехать, чтоб не напороться ненароком.

— Т-тварь! — мужичонка, когда в лицо ему водицей плеснули, очнулся, и головой затряс. Взгляд его заметался по комнате, пытаясь найти кого-то знакомого.

И руками вон задёргал.

Зря. Вязать узлы Мишка умел. Вот не знаю, было ли это частью общего курса воспитания благородного наследника, или же частною инициативой, а может, вовсе талант раскрылся недавно, в новых обстоятельствах бытия, но скрутил этого типа братец легко и с немалою сноровкой.

А потом водицею в лицо плеснул.

По щекам похлопал.

Да и усадил в уголок. Сам же подвинул стул и на нём устроился, вид загораживая.

— Ну здравствуй, паскуда, — сказал Мишка мягко, всем видом своим демонстрируя дружелюбие и готовность к диалогу.

— Т-ты кто? — мужичок подобрался.

— Мишка. А ты кто?

— К-казимир.

— Красивое имя. Поляк?

— Православный! — возмутился Казимир. — А чего ты тут?

— Я? Да вот… в гости пригласили. Настойчиво так. Прям никак отказаться не выходило. Пришлось вот ехать.

Я устроился в уголке, в тени, откуда комнатушку и разглядывал. Что сказать. Богато. Ковёр на полу. И ещё — на стенах, кроме той, которая с окном. На окне занавесочки с лиловыми розами. Покрывала вон тоже с узорами. Стол солидный, резной. Шкаф не хуже.

Сразу видно, приличные люди тут обретаются. Состоятельные даже.

— Т-ты за пацанами? — соображал Казимир быстро, явно сложивши в голове две простых цифры и пришедши к выводу, что играть в непонимание, конечно, можно, но вряд ли получится.

И тогда будет грустно и больно.

Больно он не хотел.

— Если так, то забирай. Это не мы их притащили. Просто вот приказ передали, принять. Мы и приняли. Ничего личного.

— От кого приказ?

— Из города. Через Сивого. Мы так… мы вот просто… надобно принять, подержать чутка и передать дальше. Обычным путём, — Казимир поёрзал и попросил: — Развяжи, мил человек. Я ж так… я вон… не опасный… с циферками сижу. За домом гляжу.

— А нож в сапоге, стало быть, чтоб хлебушек нарезать? — Мишка этот самый нож и продемонстрировал. Хлебушек таким резать затруднительно. Уж больно клинок махонький да узенький. А вот кому в бочину вогнать, так самое оно.

— Все мы люди, все мы человеки, — пожал плечами Казимир. — И всяк защищает себя, как умеет. Чего ты хочешь? Денег? Скажу, где взять.

— Так уж и скажешь?

— А чего молчать. Ты меня пытать начнёшь. Я ж боли боюсь. Я тут так… малым… делом занимаюсь.

— Ещё скажи, что не по своей воле.

— Сперва-то да, не по своей. Проигрался сильно. Вот и предложили, или так отрабатывать, или… иначе. Я ж грамотный. Грамотные, небось, всем нужны.

И бандитам тоже. Кадровый голод, он такой.

— Я и согласился. Первый год страшно было. Всё ждал, что жандармские придут, что… или свои же… они же ж тоже, такие вот свои, как… — он махнул бы рукой, если б мог. — С волками жить, как говорится… я вот и сумел. И прижился.

— И давно тут?

— Тут? Третий год.

— А раньше?

— Так… были под Серпуховым. Но мало. Год всего. Тамошний боярин — не чета местному, как слухи прошли, что люди пропадают, всех поднял, дружину, жандармов позвал, мелкою гребенкой по землям пошёл. Еле ноги унесли.

Хороший, наверное, человек.

На своём месте.

— После под Тверью. Но тоже недолго вышло. А потом уж сюда перевели.

— Кто перевёл?

— Не моего ума дело, — Казимир покачал головой. — Ты уж, мил человек, извиняй. Чего не знаю, того не знаю… силой клянусь.

И над макушкой искорка блеснула, клятву подтверждая. Дарник выходит?

— Слабенький, — признался Казимир. — Так-то толку от этого дара никакого… клятву вот принесть могу. Потому и жить дозволено… и работать вот… нет, не обижают. Хозяйство есть. Кормят-поят. В город езжу вот, коль надобность. Свинок продаю. Свинки тут хорошо растут…

И замер, губу прикусивши.

— Занимаетесь чем? — Мишка наклонился, вглядываясь в узкое нервное лицо.

— Я… я вот дом держу. Моё дело, чтоб было место, где люди свои передохнуть могут. Товар оставить. И я его другим передам. Деньги приму. Посчитаю да сложу, пока Сивый не явится. Если вдруг привезут кого, то…

— Вроде мальчишки?

— По-всякому. Мальчишки — особый заказец, как я понял… про них не со мной говорите. А так всё больше простое. Девок там всяких. Когда сводни привозят, когда вона… людишки какие. Иное что. Я не вникал. Говорю ж, моё дело — приглядвать, чтоб порядок был.

— Приглядывал?

— А то как же. Приглядывал. Людишки-то всякие случались, иные были б горазды покуражится, особенно, когда выпьют, а тут рядышком девки… а что товару с того убыток приключается, так не думают же ж. Но я не дозволял, чтоб…

— А мальчишку? — уточнил я. — Зачем гоняли.

— Мальчишка? А… так там сам Сивый сказал, попугать чутка, чтоб сговорчивей был. Чтоб, когда кину писать станут, папенька проникся. Я и велел работать. Но аккуратно.

И ведь послушали же.

А стало быть, не так тих да безобиден Казимир, если слово его что-то да значило. Здесь народец простой, понимает большею частью язык силы. Елизара гонять гоняли, веселились, куражились, но и вправду весьма даже аккуратно.

— И потом куда?

— Не знаю, — Казимир покачал головой. — Об том мне не докладывали. Но сам понял, что переезжать будем. Вчерашним днём, почитай, что было, то со складов и повывезли.

Любопытно.

Очень.

И Мишке тоже.

— А к нам чего полезли?

— Того я не знаю. Я вовсе, мил человек, тебя в первый раз вижу. Откуда ж мне ведать, где ты Сивому дорожку перешёл? — Казимир чуть потянул руками и проныл: — Развяжи, а… я ж человек немолодой… тебе ли меня бояться?

— А я, — Мишка широко осклабился. — От рождения боязливый. Так что пока посиди…

Глава 11

В магазинах днем воруют изящные франты и франтихи с особо устроенными карманами в ротондах и шинелях. Щегольски одетые, они совершают кражи компаниями, выкрадывая бумажники в банках, театрах, на вокзалах, на выставках. Словом, там, где бывает большое стечение зажиточной публики.

Голос Москвы

Шофёр знал и того меньше.

Велено было отработать заказ. Он и отработал. Чай, не в первый раз. Так-то, конечно, городишко небольшой, но дорога через него идёт на столицу. А другая — к Москве. И дороги-то хорошие, крепкие. Вот и пользуются ими люди.

А в городишке частенько задерживаются, когда путешествуют.

Там-то Сивый и приглядывается.

Точнее за него. Сам-то Сивый мараться не любит, что понятно. У него дела другие. А вот указать, кому артефакту подсунуть, это он укажет. Дальше просто. Кинут бляшку под днище. Она на магните, намертво встанет. А там уж только и остаётся, что погодить чутка и следом двинуть. Людишки, вставши по-за городом, от помощи не отказываются.

Куда их потом?

Того шофёр не знал.

Знал только, что каждый раз приходилось с собой этого брать, который со шкатулкою. Маги? Может, и так. Не его дело. Ему куда важней, что за каждую поездку платили щедро. И ещё заплатят, потому что Сивый такого своевольства, которое мы учинили, не попустит…

В общем, умер человек всецело в своей правоте убеждённым.

Ну а с третьим и вовсе быстро получилось.

Как и предыдущие, знал он немного, в рамках поставленной задачи. А задача была проста. Явиться по указанному адресу, передать женщине конверт с письмом, якобы от её любовника, забрать детишек да и привезти сюда. Чего уж тут дальше планировалось, не его ума дело.

— Вот… что у тебя за привычка, людей убивать? — проворчал Мишка, переворачивая тело. — Его бы в Петербург доставить, чтоб там допросили…

— И выяснили на копейку больше, а возиться пришлось бы на червонец, — тут я был не согласен категорически. Ясно же, что исполнитель. Да, из числа тех, которые постарше, которые за более мелкими приглядывают, но всё одно знает он немного.

Мишка вот всё равно был не согласен.

А может, претит ему вот так, беззащитных людей убивать. Даже при том, что этот беззащитный самого Мишку упокоил и глазом не моргнул бы.

— Ну как ты его потащил бы, а? — я пнул покойника. — В багажнике? Нам до Петербурга сутки. И думаешь, лежал бы смирнёхонько…

— Да всё я понимаю, — Мишка повёл плечами. — Просто это… это…

— Неблагородно?

— Как будто я становлюсь одним из них.

— Ты? Нет. Ты не становишься.

— А ты?

А что отвечать? Что я уже давно один из них? Пусть не тут, не тот, но…

— Миш, они нас сюда не пряниками угощать везли. И в живых оставлять не планировали, — я вдохнул сыроватый воздух. Дождь, похоже, собирается. — И те, которые до нас… другие.

— Головой я понимаю, что они повинны во многих преступлениях.

— Но?

— Но решать их участь должен суд.

— Ага, честный и непредвзятый… Миш, вот что увидит полиция, которая сюда приедет? Не знаешь. А я скажу. Трупы увидит. Много-много трупов. А те, кто выжил, скоренько переменятся. И запоют, что они — мирные люди, на которых напал свихнувшийся охотник. Помочь ему хотели, а он, видать, совсем того… как думаешь, кому поверят?

— Но…

— Этот хуторок не сам собою возник. И промысел. Слышал же. Сперва в одном месте были, потом в другом. В третье вон собрались. А значит, что?

— Организация, — вздохнул Мишка. — И у неё наверняка свои люди будут. В том числе, в полиции. Может, не знающие, на кого работают… как-то это… это всё.

— Сложно?

— И мерзко.

А он думал. Оно всегда и сложно, и мерзко. Мы, когда делом занимались, тоже далеко не сразу привыкли. Оно ж одно дело, когда с коммерсов за безопасность берешь, а совсем другое — шлюхи. Точнее баньки, при которых те водятся. И оно не сразу складывается, что баньки-то по сути наши.

И шлюхи тоже.

И выходит, что ты не благородный воитель за перераспределение материальных благ, потрошитель жирных коммерсов и член братства, но ещё немного — сутенёр. Некоторые, конечно, не дошли вовсе. Но… тогда, в то время, идеи об избранности как-то вполне себе уживались не только со шлюхами, но и со многим иным дерьмом.

— Разберемся, — пообещал я Мишке. — Дождёмся этого Сиплого…

— Думаешь, надо?

— Надо. Чтоб понять, по случаю они решили нас прибрать, или всё немного сложнее.

И дело не в нас, но в доме папенькином.

Первым гостя увидел Призрак. Дёрнул за нить и заверещал, так, на всякий случай, а то вдруг я не услышу.

— Умница, — я мысленно почесал Призрака за ухом. Точнее, там, где на птичьей его башке по моему мнению должны были находиться уши. И он радостно ухнул.

Подросток, что с него взять.

Тьма же застыла у ворот, готовая ко встрече.

— Один, — сказал я, когда сумел различить искорку жизни. — На кого ставишь?

— Городовой, — Мишка подошёл к воротам. — Он паспорт едва ли не на зуб пробовал. Да и так, фигура заметная, при должности, авторитете. К тому же в полиции, там, если не сам, то другие подскажут, что интересного происходит.

Согласен.

Удобная фигура.

Приближающаяся машина почти растворилась в сумерках. Летние и поздние, они акварелью размывали пространство, смешивая воедино небо и землю, деревья с кустами, поля и эту чёрную старую «Волжанку», которая остановилась у ворот и нервно засигналила.

Метелька с готовностью дёрнул створку, Мишка — другую. В конце концов, почему бы и не впустить важного человека. А сумерки и нам на пользу. В них сложно понять, кто там, во дворе, особенно, если накинуть на плечи широкий халат, который смажет очертания фигуры.

«Волжанка» воняла бензином и коровьим дерьмом. Никак, проехала по свежей лепешке.

— Казимир, — раздался властный голос. — Опять масло бережёшь? Почему света нет?

Почему, почему… потому.

А Мишка ошибся-таки. Не знаю, замаран ли во всём городовой, но сейчас из машины выбрался совсем другой человек.

И да, логично же.

Кого поставить на страже, как не поверенного, который и будет продажей дома заниматься?

— Казимир…

— Я за него, — сказал Мишка за спиной у Сивого. И тот дёрнулся, рванул из кармана что-то, вот только Тьма успела раньше.

— Не сожри. Пока во всяком случае, — попросил я чуть запоздало. Тело ухнуло на землю, неловко, на бок, приминая весом правую руку. Пальцы её разжались, и на песок выкатилась кривобокая пластина.

Надо же. Не револьвер.

— Мишка, вот ты вроде умный-умный, а дурак, — сказал я, опускаясь на колено. Прижав пальцы к шее Сивого, я убедился, что тот жив.

— Почему это?

— А если б он пальнул? Или вот этой штукой кинул? На кой было рисковать?

— Да как-то… подумал, что смешно получится.

Ну да, а говорят, что это у меня чувство юмора странное.

— Что это? — Сивого я перевернул на другой бок, и руку его от штуковины отодвинул. В неё чувствовалась скрытая сила, вот только не совсем ясно было, что за она.

Нет, что ничего хорошего, так понятно. А конкретней?

— Это? Огненная волна, если я правильно понял, — Мишка огляделся и, подняв какую-то палку, подвинул пластину к себе. — Хотя… не совсем стандартный вариант. Полагаю, что-то из нового, усиленного… да, вот это — усиление… погоди…

Он растопырил пальцы и провёл над пластиной.

Потом ниже.

Потом и вовсе поднял её, аккуратненько, за края. Повернул влево. Потом вправо.

— А света мало…

— В дом?

— Нет. Тут явный самопал, а значит, вполне возможно, что артефакт не стабилен. Ещё выброс…

— Тогда оставь его.

— Погоди…

— Миша, брось каку!

— Сейчас… ага, так… тут стандартный контур дополнен. Точно. Несколько источников… но вместо нормального стабилизатора — рунные дорожки. И значит… так…

Пластину он всё-таки отложил.

— В стандартном исполнении артефакт высвобождает заключённую внутри энергию, придавая её форму огненной волны…

— Военный?

— Именно.

— А мне казалось, что дарники не воюют.

— Они и не воюют, — братец пластину осторожненько отодвинул. — Но артефакты — дело иное. Хотя, конечно, всё равно вызывают выбросы силы и стихийные возмущения, но не столь сильные, как прямое применение дара. Поэтому…

Поэтому нельзя, но если очень хочется, то можно.

— И пользоваться им может обычный человек?

— Да. Кстати, сейчас их заказывает полицейское управление. Пожары тушить.

— В смысле?

Как огненной волной можно затушить пожар?

— Встречный пал. Или стена. Говорят, очень эффективно. Поэтому и упор сейчас делают не на мощности заряда, но на управляемости или вот ещё на протяжённости стены. А здесь наоборот. Руны пространства узкие, я бы сказал, даже ограничивающие пламя в первые мгновенья, зато имеются дополнительные заряды. И основной, который даёт первую волну, заодно вызывает детонацию четырёх других… в общем, подозреваю, что и не всякий дарник от этого закрыться сможет.

А делали штучку в той же мастерской, что и прочие интересные новинки нынешнего года.

Что ж…

— Не бахнет? — уточнил я на всякий случай.

— Не знаю. Так-то он был неактивен, но этот успел пробудить первую фазу.

— Ясно. Тогда пусть лежит.

Тьма крутанулась рядом:

— Есть. Огонь.

То есть, сожрать она его может и даже совершенно не против.

— Погоди, — я покачал головой, в которую пришла одна интересная идея. С домом нам что-то да надо делать, как и с покойниками. Полицию вызывать желания никакого. Надеяться на чудесное появление ещё одного крылатого, который этот хутор зачистит, тоже не след. А вот устроить несчастный случай с незаконным артефактом…

В общем, пригодится.

Сиплый очнулся не сразу. Полведра вылить пришлось. Он затряс головой, замычал, задёргался, пытаясь высвободиться из веревок. Но как-то скоро понял, что не выйдет.

— Привет, дядя, — сказал я, устраиваясь напротив.

Сиплого обыскали, но в карманах пиджачишки обнаружили разве что потёртое портмоне с тремя рублями, да сложенные вчетверо бумаги.

Дарственная.

Кстати, от имени Мишки, который в приступе душевной щедрости дарил свежеприобретенный дом некой Калерии Игнатьевне Поршневой. Купчая на дом, к слову, была приложена.

— Спасибо, — её Мишка бережно разгладил и отложил в сторонку. — А говорили, что дней десять понадобится, чтобы выправить. Видите, раньше управились. Прям радует это…

Сиплый скривился.

— Ну и на кой оно надо было? — поинтересовался Мишка. — Почему нельзя было просто оформить? Деньги то всё одно через тебя шли?

Молчание.

Упрямое такое. Вот не люблю упёртых. Я ж не садист. Мне оно тоже без удовольствия допросы допрашивать. Но порой приходится. Утюги в нынешнем мире, конечно, уже имеются и местами даже электрические, но тут дом простой, деревенский. Так что, чую, придётся действовать по-простому, по-народному, кочергою.

— Купила бы эта ваша… кстати, кто она?

— Старуха одна, — Сивый моргнул и скривился. — Не губи! Заставили меня! Клянусь…

— Говорят, что для клятвоотступников в аду отдельный котёл приготовлен, — пробурчал я. — А почему, кстати, Сивый?

— Казимирка сдал?

— И он. И не только он, — Мишка подтянул стул поближе. — Другие вон тоже говорили… так чего вдруг?

— Так… по случаю. Если есть добро, то зачем пропадать? — Сивый пожал плечами.

— Значит, дело не в доме? — уточнил Мишка.

Молчание.

— А хочешь, я ему палец сломаю? — предложил я, прикинувши, что этак, душевными беседами, мы до утра говорить можем. И как знать, не явится ли утром по наши души грешные иной кто, из серьёзных. То, что у нас тут легко всё вышло, играючи даже, — чистой воды везение.

Не ждали они опасности.

Не готовились.

Годами работали по схеме и уверились, что та идеальна. Частое заблуждение. Но вот если Сивый исчезнет, то… то могут забеспокоиться те, кто за ним стоит. А уж они совсем иных спецов пришлют.

— А сумеешь? — Мишка повернулся ко мне.

— Чего там уметь-то? В косяк засунул и дави…

Глаз у братца дёрнулся. И не только у него.

— Вы… не посмеете… — произнёс Сивый несколько неуверенно.

— Ещё, слыхал, что кочергу можно раскалить и в жопу засунуть. Правда, говорили, что если сердце слабое, то не выдержит. А потому сперва лучше просто поприжигать. Ну, показать, как оно.

— Печка остыла уже.

— Это да, — я поскреб макушку. — Недорабатываем.

Взгляд Сивого метался. И всё-таки… всё-таки он губы поджал, видом показывая, что будет молчать. Хотя боится. Вон, побелел. И по виску капля ползёт. А губы прям синюшные.

Этак и вправду сердце не выдержит.

Но ведь боится он не только и не столько нас. И это тоже интересно.

— Миш… а может, проще? Давай ты его Тьме скормишь?

— Я? А… конечно… давай… сейчас вытяну.

Тьма вилась тут, ластилась к ногам, как кот, осознавший, что вот тут, поблизости, кусок свежей печёнки лежит. И если постараться, то хозяин поделится.

Не может же он весь кусок в одну харю сожрать.

И в явь Тьма вывалилась с немалою охотой. И вот теперь Сивого проняло. Он не побледнел — он посинел, когда тонкие щупальца Тьмы коснулись его лица.

— У-у… убери! — просипел Сивый, пытаясь откинуться на стуле, чтобы избежать прикосновения. — У-убери! Убери это!

Его голос сорвался на визг.

— Я… я скажу…

Тьма с неохотой отступила, вытянулась, принимая обличье крупного пса. Правда, получился тот довольно уродливым: тощим, горбатым и с непомерно крупною мордой, на которой огнём пылали глаза.

Целых восемь.

Два крупных и три помельче вдоль морды.

Пёс оскалился и меж зубов вывалился язык. Раздвоенный. А вот слюда капала с него очень даже реалистично. И взгляд был выразительным.

Просящим.

— Я… просто… осуществлял… помогал… — дышал Сивый сипло, не сводя с Тьмы взгляда. А у меня где-то там, на задворках, обиженно клекотал Призрак.

Ему тоже хотелось показаться людям. Он ведь тоже красивый. И человек определенно оценил бы.

Ничего. Этому уже хватит. А в следующий раз, как очередной ценитель найдётся, — обязательно.

— Моё дело… присматривать… принимать информацию… руководить… в городе… уберите её!

Я дёрнул Тьму, заставляя скрыться с глаз долой. Не хватало, чтоб допрос закончился ввиду скоропостижной смерти допрашиваемого.

Вот только Сивый не успокоился.

— Она ведь тут? Тут ведь… да, тут… я чую… чую её.

Тут, тут. Вон, вытянулась на полу, у самых ног, и играет, выталкивая из чёрной лужи себя то одно, то другое щупальце. Те игриво касаются одежды, а может, и тела. Сомневаюсь, что Сивый мог ощутить прикосновения. Но явно нервничал.

— Что ты делал? — Мишка щёлкнул перед носом, переключая внимание.

— Я… меня… меня прислали… контора… деньги… — он выдохнул. — Я… платил нужным людям.

— Городовым?

— Им тоже. Не всем. И не только… большею частью шпана. Ворьё. Разбойники… смотрел, чтоб в городе было спокойно. Чтоб не шалили. Не трогали, кого не надо. Купцам помогал. Проблемы… решать проблемы… шлюхи платили ещё. И с публичных домов тоже копеечка шла. Со всего понемногу… потихоньку… чужих не пускали. Своим не мешали.

В общем, вёл человек обычный теневой бизнес.

— А тут что?

— Тут? Тут… тут тоже… дело… товар возили. Туда-сюда.

— И обратно, — не утерпел я.

— И обратно, — послушно повторил Сивый. — Когда… заказ был… там девок… тут сводни… есть… ездят по окрестным деревням. Говорят, что в прислуги… городские… там и рады. Сами отдать готовы, если пообещать нормально.

Мишку прямо передёргивает. Нет, всё-таки странно, как он с этаким идеализмом в наследники-то вышел? Хотя, конечно, в бизнесе с какого-то момента всё куда как приличней становится.

Ну, на поверхности во всяком случае. А дальше можно и не вникать. Как это говорят, делегировать некоторые обязанности специально обученным людям.

— Собирали. Привозили. Кого сюда, кого… дальше… за красивых девок готовы платить. А если ещё и с даром…

— Как определяли?

— Артефакт. Колечко. Тронешь человека и видно, есть дар или нету. Камушек потемнел, стало быть, есть. А нет — то и нету, — Сивый облизал губы. — Хватает такого, чтоб с дюжину разочков поручкаться.

Мы с Мишкой переглянулись. А и вправду, руку ему пожимали.

И ничего-то он не почувствовал.

— И откуда брали?

— Присылали. Почтою. Там… для Поршневой…

— Кто такая?

— Старуха. Сводня. Из бывших. Надёжная. Живёт на отшибе… и получала… гостинцы, от внучка… она не местная… её дело посылки получать.

— И дом?

— Это… так-то… — он заёрзал. — Я не знаю! Я ничего не знаю…

— Сидеть, — рявкнул Мишка. — Если находили мага, то что дальше?

— Так-то… выясняли тишком, что за он. На всякий случай. С виду и так-то. Если подозрение было, что кто из родовитых, того не трогали… не велено… и вовсе, стеречься… больше для девок… среди девок срабатывали, случалось. Или по деревням когда. А в городе… ну из чужаков, чтоб видно было, что не особо такой… что, если кого искать… и когда много, то не брали.

Понятно.

У любой охоты свои правила. И дичь следует выбирать по силам. Мы показались подходящей. Троица. Мастеровой из Петербурга и пара мальчишек. Ни гербов, ни даже намёка на оные.

— Там… просто… если машиною, то кинуть другую артефакту… был запас. От старухи. Через неё… она письма отсылала. Племяннику. И посылки. Когда… ну, срок подходил… и взамен другие. По числу. Вот… машина становилась… и мы… отправляли помощь…

Ну да, помогали от всей широты души.

— И?

— Брали… за городом. Чтоб, если искать станут, сказать, что выехал человек. А дальше… дальше мало ли что… времена ныне неспокойные. То революционеры, то разбойники.

Вот за революционеров прям обидно стало.

— Машины… разбирали… перебирали… людишек… если баб, то всегда продать можно… мальчиков, когда смазливые, то… тоже… магу зелье давали… заставляли… он с этими, с артефактами, он слабый, ничего не может… а с зелья и вовсе вырубало.

Сивый выдохнул.

— А с теми, кто… не баба? И не смазливый? — Мишка ведь понял уже.

— Кто ненужный? Так… порой оставляли, чтоб по хозяйству подсобить, но вообще так-то… когда свиньям вот. А если не сезон, то тут овражек один есть… хороший такой овражек. Туда и хоронили, — произнёс Сивый уже совсем спокойно. Даже плечами пожал, мол, дело-то житейское.

Обыкновенное дело.

— Пропавших…

Мишка осёкся.

Искали. Пусть не всех, но кого-то — несомненно искали бы. И ладно, один-два выехавших в никуда, это вполне объяснимо. Но рано или поздно количество исчезнувших после посещения этого городка начало бы вызывать вопросы.

— Так… дело… ну… маги не часто встречаются на самом-то деле… случалось, что и месяц, и два-то никого… и… там… з-заказчик… он умел делать… чтоб не тут… чтоб дальше… отправляли кого на машине… бывало… дальше… п-по дороге, — речь замедлилась. — П-похожего, чтоб… к-комнаты снимал… или вот ещё что…

То есть, след уводили дальше? Умно.

— Открытки ещё заставляли писать. Своей рукой. Отправляли не отсюда.

И создавалось ощущение, что человек пропал где-то дальше. И позже означенного времени.

— Сам додумался?

— Нет. З-заказчик, — он снова запнулся. — Инструкции… он давал подробные инструкции, что делать, когда…

— Хорошо, как он узнавал, что у вас появился маг?

Если одного в месяц находили, а то и реже. То должен был быть канал связи.

— Отп… отпр-ляли… т-грамму… д-до встреб… ния…

Голова Сивого начала заваливаться на бок. Он сделал попытку удержать её, но не выходило.

— Куда?

Я уже понял, что осталось человеку немного.

— Куда отправляли?!

— В… Пт-р… рг…

— В Петербург?

— Д-да…

— На какой почтамт…

— Н-на… — взгляд вдруг прояснился, на долю мгновенья. Рот открылся и растянулся в уродливой, какой-то шутовской гримасе. А потом Сивый вдруг вывалил язык и вцепился в него зубами. Он замычал от боли.

— Мишка…

Большего я сказать не успел, да и сделать ничего не успел. Сивый затрясся, и изо рта его хлынула слюна, смешанная с кровью. Глаза закатились.

А Тень недовольно заворчала.

Упокоился Сивый без её помощи.

— Миш, а что это было-то? — я обошёл покойного стороной.

— Похоже, что ментальная закладка.

Братец поморщился, потому что от тела вдруг завоняло. Случается. К счастью, не всегда, но физиология — штука такая.

— Это вроде как внушение? — уточнил я, зажимая нос.

Вот не люблю покойников. А те, которые и при жизни в дерьме, и при смерти — подавно.

— Да. Думаю, ему запрещено говорить о заказчике.

И он знал, поэтому и испугался.

Но увидел Тьму и решил, что лучше уж умереть в процессе допроса, чем позволить, чтобы душу его сожрали. Ну и ладно. Думаю, что эту душу без внимания не оставят.

Глава 12

Строжайшая дисциплина есть необходимый элемент воспитания, ибо только она и страх перед неминуемым наказанием способны удержать взрослеющего отрока от дурных поступков. Воистину правы те, кто говорит, что жалея розгу, мы губим ребенка.

Педагогический вестник.

— Ну что там? Получается? — на заднее сиденье помимо одеял, я запихал пару подушек. Взял с собой и хлеба с салом, и колбас, сыра опять же.

Ехать далеко, а желания где-то задерживаться у меня не было.

И не только у меня.

Ночь на дворе.

Пёс в конуре… ну, уже не в конуре. С цепи мы его спустили, и здоровущий кобель презлобного вида спешно умчался куда-то в лес. Животные чуют теней. Ну, может, не всех, но моих пёс почуял, а потом поджал хвост и принял весьма разумное решение убраться. Сараи мы тоже открыли, ворота оставили распахнутыми настежь. Оно, конечно, недостоверненько, но оставлять скотину на погибель ради достоверности не хотелось. Коровы-то не виноваты, что у них хозяева померли.

Почти.

Скулила в дальнем углу старуха, то ли проклиная, то ли молясь. Её голос почти растворялся в визгливом похрюкивании свиней. И мы с Мишкой, переглянувшись, отступили.

Видела она не так и много. Так что пускай живёт. Не хочу мараться.

А вот хозяин этого хутора — дело другое.

— Надо стойла пооткрывать, — сказал Метелька, дергая хлипкую перегородку. — И сразу их. А то коровы дурноватые. Они, когда пугаются, то столбенеют. Слушай, может, подоить? Их ведь, небось, не доили ещё. Молока свежего наберем.

— Да… — Мишка явно сомневался.

— Это недолго. Я вон, сейчас… подойника глянь.

Я тихо отступил к выходу. Оставалось одно дело, на которое наши с Мишкой взгляды расходились.

Казимир.

Он был ещё жив. Сидел, где оставили, и молился. Это он, конечно, правильно, но запоздало. И на меня он глянул искоса. Сразу всё понял.

Вздохнул.

— Мальчишку послал? А сам чего? — уточнил зачем-то.

— Если ты про… старшего, так он тебя с собой потащить хочет, — сказал я, подойдя к окну. Мишка возился, пытаясь устроить спящего мальчишку на заднем сиденье. Устроит и сюда явится. А значит, надо бы поспешить.

— А ты не хочешь?

— Муторно. И опасно. Многого ты не знаешь, значит, возиться толку нет.

— Но и бросить не бросишь. Боишься, что про вас расскажу?

— Именно.

И не факт, что там, в полиции, куда Мишка собирается его проводить, его рассказом не заинтересуются.

— Ясно… нежный он у тебя.

— Молодой просто.

— А ты старый, — это не вопрос, утверждение. И губы Казимира растягиваются в кривой улыбке.

— Если денег дам, отпустишь?

— Нет.

— Мне всё одно не жить. Про вас буду молчать. Уеду… у меня есть золотишко. Хороший запас… пригодится.

Золото… нет, деньги — это хорошо. Но то ли я повзрослел, то ли просто было у меня уже золото, пусть не местное, желтым металлом, но зеленое, валютное, что рекой текло сквозь пальцы. По мозгам оно шибало не хуже водяры. Но ничего.

Справился.

Протрезвел, можно сказать. И теперь пожимаю плечами.

— Сам выбирай, как помереть. Могу вот ей скормить…

Тьма превентивно облизывается, высовывая харю в мир яви.

— А могу и… — я показываю нож, который с кухни прихватил.

— Лучше нож, — Казимир делает выбор. — Душа, говорят, бессмертна… глядишь, и оживёт другим разом.

— Бессмертна, — соглашаюсь я и провожу клинком по веревкам, надрезая их. А потом вкладываю нож в руки. — Больно не будет. Встань только…

Казимир поднимается, ещё не понимая, зачем.

— Мишка… — я ору во всё горло и одновременно втыкаю второй нож, уже свой, в бочину, подхватывая тело. — Мишка, он…

В глазах Казимира мелькает удивление. Ну да, игру играю. Но уж больно не нравится мне то, кем я становлюсь в Мишкиных глазах. А он того и гляди явится.

И явился.

Застыл на пороге, переводя взгляд с меня на Казимира.

— Мишка, я зашёл, а он вот… он бежать хотел!

Казимир лежит на полу. Если знать, куда бить, то смерть приходит быстро. Под телом собирается лужица крови, но нож, выпавший из рук, тут же. И веревки надрезанные Мишка увидел.

Поглядел на меня.

Хотел что-то спросить да… передумал. И правильно. Не надо.

Покойного Сивого мы трогать не стали. А вот пластину Мишка положил на кухонный стол.

— Тут малыш говорит, что может выпить, но я подумал, что, если все накопители опустошать, а вытянуть часть энергии из стабилизационного кольца. Тогда начнётся реакция.

— И будет бах?

— Будет, — Мишка снова поглядел на меня. А потом сказал: — Спасибо.

— За что?

— За то… за… того… я бы, наверное, не справился.

— Куда бы ты делся.

— Он и вправду знал немного, а… я бы потом мучился совестью, что убил безоружного человека.

— А теперь не будешь?

Значит, можно было не устраивать представления.

— А теперь буду мучиться совестью, что переложил этот тяжкий груз на младшего.

— Можешь не мучиться, — разрешил я великодушно. — Меня совесть не тронет. А он бы нас не пожалел.

Как не жалел тех, кто лежал в овражке. Сколько там человек осталось? Думаю, не меньше дюжины. И не говорю уже о другом. О проданных в публичные дома девчонках, о магах, которые куда-то ушли и вряд ли в счастливую светлую жизнь.

Что-то мне упорно в голову та машинка лезет, по переработке людей.

— Это я понимаю, — Мишка запустил пальцы в отрастающие космы. — Дело не в нём. Дело в том, что убить его должен был я.

— Если тебе тяжело…

— Тяжело. И это нормально, когда убивать людей — тяжело.

А ненормально, когда я вот так, без совести и сожалений? Так, что ли?

— Думаешь, я чудовище? — спрашиваю прямо.

— Нет. Пока ещё нет. Ты — ещё ребенок, который не понимает ценности жизни. И мне бы надо наставлять тебя, а не усугублять твои заблуждения своим бездействием.

Понятно.

Душеспасительно.

А вообще ему бы поменьше со Светочкою общаться, пока не заразился. Вот не знаю, насколько это чревато, но одного блаженного в семье более чем достаточно.

— Миш, тебе что, повод пострадать нужен?

Вздох. И взгляд такой, укоризненный, что прям почти совесть просыпается.

— Нет. Но не делай так больше. Я, возможно, и буду сомневаться, но в конечном итоге выполню, что должно.

Не сомневаюсь. Выполнит.

И Казимира он бы прибил в конечном итоге. Только потом бы вздыхал, мрачнел, а то ещё и чего похуже. Видал я таких, дюже совестливых, которые сперва вздыхали, потом водяру глушили, а там и до петли полшага.

— А ещё, — Мишка заглянул в глаза. — Больше не пытайся меня обмануть, ладно?

— Договорились. Так что давай, спалим эту халабуду и вперёд…

— Думаешь, поверят, что оно само?

— Да хрен его знает, Миш…

— Не ругайся.

— Не ругаюсь. Мнение выражаю. С одной стороны, тут провинция глухая. Сильно важных специалистов, которые по следам всё установят, как оно было, и нет. Добавь, что тут полиция крепко замазана. А значит, ей на руку, чтоб это всё несчастным случаем сочли… С другой тоже. Смотри, что ты скорее допустишь, что самопальный артефакт взял и взорвался, или что средненький маг с парой подростков всех завалил и скрылся в неизвестном направлении.

— Есть ещё вариант, что отец детишек присматривал за своими отпрысками издали и, воспользовавшись случаем, наказал всех виновных.

— Тоже годится.

Такую версию я, честно говоря, и не рассматривал, но почему бы и нет. В общем, как-нибудь да объяснят, чего тут приключилось.

— Главное, — говорю, — чтоб сгорело хорошо. А то ведь если не догорит, трупы найдут…

Много трупов без следов повреждений — это очень странно. Это прямо приглашение для синодников. А уж они след почуют.

Копнут туда.

Сюда.

Не, гори оно всё гаром…

— Вот потому, — затрещина Мишки была лёгкою и необидною. — Берешь канистру с бензином и идёшь поливать дом снаружи…

Мог бы так и сказать. Без затрещин.

— А ты?

— А я машину выгоню. И вернусь.

Полыхнуло знатно.

Сперва занялась стена, которую мы с Метелькой подпалили через скрученную жгутом простыню, которую бензином полили. Огонь пополз синеватый, жадный и, добравшись до стены, растёкся по ней мерцающим пологом. Тот то и дело срывался, верно, стояли амулеты от пожара, но огонь упрямо цеплялся за стены, карабкаясь выше и выше.

— Эй, вы чего там, — крикнул Мишка, и я с трудом заставил себя очнуться.

Чтоб… завораживает.

К машине мы неслись, что два сайгака. И ныряя в неё, ещё успели увидеть, как метнулась из ворот кривобокая фигура. Старуха всё-таки решилась уйти? И ладно.

Мишка прибавил газу, спеша убраться.

Но полыхнуло…

Знатно.

В какой-то миг где-то там, позади, загремело. Хорошо, с переливами, и спавший на заднем сиденье мальчонка встрепенулся.

— Чего?

— Гроза, — невозмутимо ответил его братец. — Спи.

И зеленая искорка силы подкрепила приказ.

— А не вредно так-то? — уточнил я. — Долго спать?

— Лучше так, чем испугается или потом рассказывать станет, — глаза у нашего нового знакомца тоже зеленью отливают.

Жутковато, честно говоря.

— Сам тоже ложись, — предлагает Мишка. — Ехать долго… к утру вон до Вырбачева доберемся. Там надо будет позвонить…

— Кому? — Елизар тотчас насторожился.

— Одному другу. Он в полиции служит. Аккурат ведает похищениями всяких там… надо же с твоим папенькой как-то связаться.

— Можно позвонить. Дома он, конечно, сейчас редко бывает, но если на службу и попросить позвать к телефону. Отец вас наградит!

— Как-нибудь… обойдёмся, — Мишка вздохнул и, глянув на напряжённого мальчишку, пояснил. — Нас там не было. Понимаешь? И не надо, чтоб мы там были.

Елизар вряд ли что понял, но кивнул.

И зевнул.

— Спи, — предложил мой братец. — Ехать и вправду долго.

И не обманул ведь.

— Елизар, стало быть, — Карп Евстратович встретил нас лично.

Мы и вправду задержались в Выбрачеве, где имелось здание почты с платным телефоном, к счастью, работающим. Звонил Мишка не самому Карпу Евстратовичу, конечно, но милой старушке, вдове генерала от инфантерии, которая ныне обретала где-то нам, на окраине Петербурга, окружённая детьми, внуками и прочими, причастными к жизни семьи лицами, коих было великое множество.

Это я так узнал, ещё прежде, когда номерок, оставленный Карпом Евстратовичем для связи, проверял.

Дом старушки был хлебосолен и открыт не только для друзей со знакомыми, но тако же для всякого иного люду. А с учётом, что милая дама и благотворительности не чуралась, то особняк представлял собой ещё тот проходной двор. И потому понять, кто там и кому звонит было сложно.

Но записочку для госпожи Нехлюдовой от сердечного друга приняли. И когда Мишка перезвонил через пятнадцать минут, как было договорено, радостно сообщили, что госпожа будет рада встретиться с дорогим её сердцу человеком.

И место назвала

— Елизар Витальевич Нагорный, — слегка осипшим голосом представился Елизар и поглядел на Карпа Евстратовича с опаскою.

Ну да.

В дом к старушке мы не поехали. Нет, сомневаюсь, что за ним следят, как и за нами — на просёлочных дорогах слежку мы бы точно заметили — но зачем рисковать? Благо, Петербург — город большой, многолюдный, и с каждым годом всё больше становится. А потому новые заведения на окраинах его появляются, что грибы после дождя. Нынешняя корчма гляделась вполне себе приличною. Нет, для дворянства простовата, но вот обыкновенный люд и купцы оценили. Обеденная зала была заполнена людом. И Карп Евстратович всё же несколько выделялся средь него. Без обычного своего костюма и тросточки, обряженный в простые штаны да кожаную куртку, он выглядел довольно сурово. А шрам на лице придавал лихости и этакого, разбойного лоску.

— Да не хмурься. Хороший человек, — сказал я, опускаясь на лавку. Медленно так опускаясь. — Что? Вы б два дня тряслись просёлочными… весь копчик себе отбил!

— Вы, Савелий, не меняетесь, — Карп Евстратович приподнялся и руку протянул, которую Елизар пожал осторожно, с опаскою. — Могу поделиться амулетом. Целительским.

— Да не, пройдёт…

— В следующий раз пешком пойдёшь, если ехать не нравится, — Мишка тоже потянулся. — Извините. И вправду немного… затекли ноги.

И руки.

А особенно — задница. Вот вроде, казалось бы, она природой для сидения предназначена. А чувство такое, будто целиком отсидел. И вся она, включая несчастный копчик, того и гляди отвалится.

— Ужин сейчас принесут, — кепку, что пришла на смену элегантному котелку, Карп Евстратович всё же снял.

— А я вас узнал… — Елизар подскочил.

— Вот и ладненько, — перебил его Карп Евстратович. — Вот и славно… вы узнали меня. Я вас. От объятий воздержимся. Это уже вы позже, с батюшкой, пообнимаетесь, а то он в немалое волнение пришёл…

— А мама?

— Матушку мы ему посоветовали не извещать. К чему беспокоить славную женщину раньше времени. Ваш братец…

— Спит. Я хотел сам посмотреть, кто придёт. Извините за недоверие.

— Какое недоверие, — махнул Карп Евстратович. — Обстоятельства, понимаю, особые… но хорошо, что всё хорошо кончается.

Я дёрнул Призрака, велев ему метнуться к машине. Пусть Метелька берет малого и идёт. Не то, чтобы опасался — Карпа Тьма опознала и через стену — но сперва решил сам глянуть, что да как.

— Смею полагать, это был заговор! — Елизар грозно сверкнул очами. — Направленный даже не против отца…

— Тише, — Карп Евстратович ладони поднял. — Я обязательно выслушаю вас, молодой человек. Но позже… в ином месте. А то тут людно.

— Но…

— Заговор не удался. Этот. А последствия его разгребем. Вот сразу после ужина. А то не знаю, как там вы, но я целый день на ногах. Николя очень ругается. Говорит, что с этаким отношением я себе точно язву заработаю. А оно мне надо? Мне и жены хватает, чтоб ещё постороннюю язву заводить. Сейчас вон принесут. И садитесь, кушайте. А заодно уж рассказывайте, как вас опять угораздило.

Принесли уху, густую и острую, а к ней — подовые пироги с дичиною, и миску прошлогодних мочёных яблок. А ещё — горшочек с пареною гречкой, которую щедро заправили луком да салом. В общем, может, и не пафосное место, но кормят хорошо. Елизар тоже отказываться не стал. И братишка его, принесённый Метелькою, сонно поклёвывал носом, но ел. А говорил большею частью Мишка.

Вот чего он умеет, так это докладываться. Чётко, спокойно и по делу. Мне и добавлять не пришлось.

— Стало быть так… — Карп Евстратович поскреб гладко выскобленный подбородок и задумался, впрочем, ненадолго. — А ведь приходили порой… и слухи. На местах сообщали, что людишки пропадают. Только…

Замолчал, не договорив.

А оно и понятно. Что тут говорить? Страна большая. Народу в ней тьма. А потому если где-то вдруг и убудет, так не страшно. Точнее, средства сейчас не те, чтоб понять, сгинул человек или убыл куда по собственному желанию.

Небось и бежали, что от мужей, что от родителей, что просто в революцию.

И скрывались.

И переезжали с места на место. А что сказали в одно, да туда не прибыли — тоже случается. Дело, если разобраться, житейское.

— Повезло вам, — Карп Евстратович ел много, но аккуратно. Да и выглядел слегка утомлённым. Впрочем, служба у него такая, утомительная и для организма вредная. — Повезло, что не ожидали они сопротивления.

Согласен.

А ещё обжились и расслабились, уверившись, что сам чёрт им, таким умным и хитрым, не брат.

— И что не было там никого действительно серьёзного. И что не сообразили, чего происходит.

И что тени мои подросли.

И что защиты от теней там никто не выставил. А такая есть, я знаю. И вообще… кругом повезло.

— Теперь забеспокоятся. А нам туда нужно будет ещё разок наведаться. Или даже не разок, — Мишка вытащил купчую. — Вот приобрели по случаю.

— Поздравляю, — купчую Карп Евстратович взял, прочёл и вернул. На меня поглядел с прищуром. Наверняка, уже выяснили, и где Савка на свет появился, и где жил, и где рос.

Но с вопросами повременил.

— Надо как-то… ну… — Мишка ладонью растопыренной покачал. — Чтоб… мы к произошедшему отношения не имели.

— Не будете.

— Но… — Елизар опять вскочил. — Как же…

— Утром-то уже не получится, а вот к обеду, думаю, газеты порадуют народец историей подлого похищения по-за ради выкупа двух бедных мальчиков. И их чудесного спасения…

— Кем?

— Гвардией Его императорского Величества, несомненно. Ваш отец всё же весьма важный человек. И о его любви к вашей матушке и вам многим известно. Хотя… в обществе её не одобряют.

— Мне всё равно!

— Сядь, — спокойно и жёстко произнёс Карп Евстратович. — И слушай. Твой отец, беспокоясь за вас, отослал вас прочь из города, но также снарядил следом верного человека, которому велел дённо и нощно бдеть.

— И тот набдел, — Метелька сунул за щеку горелую корку и зажмурился.

— Тот увидел, как детей увозят и кинулся следом. Он сумел понять, где находится логово похитителей, и позвал на помощь.

Красиво.

Прям душа радуется, до чего красиво. Сразу виден немалый жизненный опыт в сочинении этаких историй.

— Гвардия прибыла. И захватила хутор. После выяснения обстоятельств происшествия, было принято решение организовать ловушку на тех, кто явится за юношами. Выйти на истинных похитителей. Однако при появлении новых лиц начался кровопролитный бой. Подлые разбойники, осознав безвыходность положения, применили незаконный артефакт и сожгли хутор. Увы, улики большей частью были уничтожены, что несколько затруднит расследование. Но юношей спасли и тайно, чтобы не спровоцировать новое нападение, доставили отцу…

— Фотографию дайте, — посоветовал я. — Воссоединения семьи.

— Всенепременно… — Карп Евстратович снова задумался. — Скажем так… в процессе предварительных допросов и начатого расследования стало известно о связи местечковой полиции с бандитами… городового вашего я заменю. Да и в целом будет повод заглянуть в гости. Навести порядки.

И улыбка у него была этакой, предвкушающей. Чувствую, эти гости местным не очень понравятся. Да и нам с ними как-то да придётся ладить. Тронуть не тронут, но вот что в дом сунутся — это и гадать нечего.

— Но… — Елизар поглядел на меня растерянно. — Мой отец… он ведь… мы ведь обязаны наградить… за спасение!

— Наградите. Об этом тоже статью напишем. Подберем кого… похарактерней. Даже орден вручим. Или медаль.

— Это же… неправда. И отец…

— Ваш отец — взрослый человек. И понимает, что иногда правда может навредить. И вы, мне кажется, тоже должны это понимать. Я весьма рассчитываю на ваше благоразумие.

Ну, это он, конечно, загнул.

Я против.

Мальчишка, конечно, славный. Ехал спокойно, не жаловался, не ныл, не требовал немедля его папеньке передать. И не выспрашивал о лишнем. Но видел он изрядно.

— Хотя в любом случае, вам придётся принести клятву, — завершил Карп Евстратович. — О неразглашении…

— Я слово дам!

— И клятву. Так оно всем будет спокойнее.

— Вы… не доверяете? — а вот теперь обида достигла края.

— Дело не в доверии, Елизар Витальевич. Дело в том, что случайная оговорка может дорого обойтись людям, которым вы обязаны жизнью. И если хотите отплатить им добром, вам придётся проявить понимание и некоторую гибкость… мышления. К слову, ваш отец рекомнедовал вас как весьма разумного молодого человека…

Я икнул, сбивая пафос речи.

— Извините, — и глянул на Мишку. — Если так-то всё, то мы… поедем? А то и нас дома ждут…

Глава 13

Квартира близ выставки отдаётся на летние месяцы, 6 комнат с водопроводами, мебелью, посудою, и при ней — отличный повар и лакей. Захарьевская улица… [6]

«Вести»

— Ужас какой! — всплеснула руками Светочка. — Просто в голове не укладывается… бедный Савушка!

И меня по макушке погладила.

А что?

Терплю. Светочке бесполезно рассказывать, что я уже большой, а потому не надо меня трогать. Она не поймёт. Причём, подозреваю, исключительно из собственного нежелания понимать.

— А ты уверен, что дом нужен? Матушку не вернуть… — и взгляд жалостливый-жалостливый. — Конечно, места родные, но уж больно далеко…

И щурится.

Её свет заполняет столовую. Странно, что он не вызывает у меня желания убраться. Он какой-то… другой, что ли? Не такой, как у Михаила Ивановича, или Светозарного, или того же Алексея Михайловича. Тот свет — злой, едкий, что кислота.

А этот наоборот. Рядом со Светочкой и дышится легче.

— Дом хороший, — ответил Мишка за меня. — Крепкий ещё. Там чутка крышу подлатать надо, но в целом — строение добротное. И просили за него сущие гроши. Грех было не воспользоваться. Если что — передадим нуждающимся. Устроим там или приют, или убежище для тех, кому пойти некуда.

Мишка знает, на что надавить, чтобы Светочкины сомнения разом развеялись.

— Тогда… да, наверное… — она потянулась уже к Метельке, но тот из-под руки вывернулся, буркнув, что не надо его трогать. Только когда это Светочку останавливало? Она Метельку обняла и сказала:

— Такой смешной…

Ага. Просто обхохочешься.

— Ты вот сейчас сказал, Мишенька, и правильно сказал. Я вот давно думала…

Её щебет я воспринимал в полуха. А вот Татьяна пока молчала. Сидела с кружечкой, белою в горох, и щурилась, что та кошка.

Зато перчатки сняла.

И тонкую витую ручку кружки пальчики держат крепко. И от этого тянет улыбаться. Не обманул Николя. За прошедшие месяцы руки восстановились если не полностью, то почти.

— …и эта ужасающая грубость, равнодушие общества побуждает несчастных…

— О чём она? — спрашиваю Еремея, который занял место на углу стола, и сидит в пол-оборота, наблюдая за Светочкой. Причём не сомневаюсь, что он и за нами присматривает, и за окном, и за дверью, которая вполне в поле зрения остаётся.

И не потому, что нападения ожидает, скорее уж в силу давней привычки.

— Да так, со шлюхами познакомилась.

Не буду спрашивать, как и где, потому что Светочка с удивительным постоянством оказывалась в местах, совершенно для юной барышни неподходящих. Да и шлюх в Петербурге имелось приличное количество. Так что удивителен не столько факт знакомства, сколько то, что это знакомство состоялось только сейчас и что оно её впечатлило.

— …и это несправедливо, что женщины становятся отверженными…

Я вздохнул.

— Как съездили? — шёпотом же спросил Еремей. А на спинке стула устроилась Птаха, в круглых глазах которой я тоже увидел вопрос. Подслушивает, стало быть, сестрица.

— Интересно. Очень интересно и… в общем, потом.

Не при Светочке.

Я, конечно, к её завихрениям привык, но вот всё равно, дела семейные — это дела семейные. И ни к чему ей вникать.

— …и мне кажется…

Мишка подавил тягостный вздох. А я вытянулся, насколько это было возможно, ибо изящная мебель здешней столовой не была предназначена для того, чтоб на ней разваливались. На этих гнутых венских стульях предполагалось изящно восседать, с сохранением осанки, величественной позы и в целом вида, квартире соответствующего.

Переехали мы ещё тогда, весной. Мишка подыскал доходный дом из числа приличных, в котором аккурат квартира освободилась. Второй этаж. Апартаменты не барские, но тоже весьма неплохие.[7] Шесть комнат. Окна выходят во внутренний двор, где хозяйка обустроила небольшой парк. Приличная обстановка.

И приличная же публика.

Слишком, как по мне, приличная.

Светочка ещё нос морщила, что, мол, это барство и жить надо проще. Но тут уж Мишка упёрся рогом, мол, проще — не значит, что в нищете.

Отвоевали.

И Светочка, пусть и вздыхала, но обжила комнату. Ещё одна досталась Татьяне. Тимоха с Мишкой тоже получили по отдельной, а вот нам с Метелькой одну на двоих выделили. Еремей и вовсе устроился в закутке для прислуги, заявив, что ему и там неплохо.

А прислуга у нас приходящая.

Пара горничных.

Кухарка.

Ещё кто-то там… в общем, как-то незаметно мы тут обросли и имуществом, и людьми, что порой злило, потому как иной раз и захочешь поговорить, а не выйдет — на стол накрывают.

Пыль метут.

И слушают же. Делают вид, что их тут нет, но всё одно слушают.

— Светочка, — Татьяна прервала поток слов, верно, тоже притомившись. — Ты, безусловно, права. Это проблема, причём весьма серьёзная, но, пожалуйста, не ходи больше к соседям.

— Чего? — шёпотом уточняю у Еремея.

— К генеральше пошла, начала рассказывать о том, что возможности даны, чтобы помогать сирым и убогим.

— Генеральша — это кто? Питимова?

Суровая тётка. Пару раз случалось сталкиваться. И под цепким её взглядом я прямо цепенел. А она морщилась, поднимала пенсне и проплывала мимо, сопровождаемая тучною круглолицею компаньонкой и тощею бледною горничной.

— Точно.

— И?

— И та заявила, что Светочка бесцеремонна. А милосердие — это вовсе не синоним попустительства греховности. Или как-то так… в общем, не сошлись.

Понимаю.

— Но… — Светочка застыла, прервавшись на полуслове.

— Света, это не те люди, к которым стоит обращаться, — мягко произнесла Татьяна. — Тебя и так считают слегка…

Блаженной?

Вот уж точно. Хорошее слово. И Светочке подходит идеально. Она ведь не со зла. Она и вправду пытается помогать людям. Всем. И видит в них только добро. Даже во мне. Порой вот случается перехватить её взгляд, задумчивый такой, печали полный, и ощущение появляется, что знает она куда больше, чем говорит. Что там, под тонкой оболочкой не сильно умной девицы, прячется нечто иное.

Важное.

Особенное.

Непостижимое. Во всяком случае, для меня. Слишком уж я приземлённый для высоких материй.

— Ругалась, да?

— Жаловалась, — Татьяна вернула кружечку на блюдце. — Домовладельцу. Приходил вчера.

И поморщилась.

Ну да, компания наша слишком уж разношёрстна, чтобы вписаться в местное общество. Это там, ниже, мы не были особо интересны. А здесь иное.

Здесь — приличные люди.

И приличные люди хотят видеть соседями других приличных людей.

— И чего хотел? — Мишка привстал даже и вид такой, недобрый вид.

— Хотел намекнуть, что нами недовольны, — Татьяна вот невозмутима. — Как я поняла, Невзоровская…

Ещё одна старуха. Маленькая и с виду миленькая, как пряник расписной. С налитыми щёчками, с любовью к старомодным чепцам и лентам, а ещё — цепким взглядом опытного ростовщика.

Ростовщичеством она и занимается. Правда, ссужает не копейки рабочим, но сотни рублей людям, как она выразилась, «своего круга», если оные попали в неловкую ситуацию.

Скажем, в карты проигрались.

— …потребовала, чтобы мы не выводили Тимоху в сад.

— С чего бы?

Тимоха тихий.

Улыбается.

Рисует. Издалека, если не заговаривать, он вовсе кажется обыкновенным. Этаким человеком в себе. Живописью увлеченным и только.

— Как-то она подошла, когда Тимоха рисовал, высказалась, что любит талантливых людей. Поинтересовалась, сможет ли он портрет её написать, чтоб недорого, — Татьяна обняла себя. — А он ей язык показал. И потом лепетать начал. Обрадовался. Он ведь радуется новым людям. Невзоровская и поняла, что с ним не всё в порядке. Я объяснила про контузию, про то, что он поправляется…

Молчу.

Да, Тимохе стало лучше. И тень его выглядывала много охотней. Она и больше сделалась, уже с кошку размером, но… он снова замер.

Николя лишь руками разводил. Мол, ждать надо. Просто ждать и надеяться.

— А она пожаловалась? — уточняю, глядя на Тимоху, который сгорбился над очередным листом.

— Да. Заявила домовладельцу, что не чувствует себя в безопасности. Что все контуженные — это тайные безумцы. И что однажды Тимоха возьмёт топор и всех убьёт… благо, Николай Степанович заключение дал, что Тимоха безобиден.

Николя сестра именовала только так, степенно, по имени и отчеству.

— Потом о тебе выспрашивал, Миш. Сказал, что ты не похож на дворянина. И соседи жаловались на исходящий от тебя дурной запах.

— Да нормальный запах же… — Мишка понюхал рукав. — Я же моюсь…

— Просил, чтобы отныне ты пользовался чёрной лестницей, когда возвращаешься с работы. А Светочка и вовсе к жильцам пристаёт. И речи ведёт такие, что хоть прямо в полицейское управление иди.

— Нам здесь не рады, — я сделал свой вывод.

— А я говорила, что буржуазное общество слишком закостенело… — начала было Светочка.

— Он хотел вернуть деньги, чтобы мы съехали, — Татьяна перебила её. — Но я заявила, что устрою разбирательство. Или вон в газету обращусь. Ославлю и дом этот, и его жильцов на весь Петербург. Расскажу, как они выставили несчастную сироту и её больного брата.

— То есть, завтра съезжать не надо?

— Завтра нет. А вот к концу месяца — придётся.

— Я… — Светочка понурилась. — Я не хотела… она сама со мной заговорила. Стала спрашивать, кто я, чем занимаюсь. Я ей сперва про школу рассказала. И она ведь слушала. Внимательно. И сказала, что школа — это чудесно, что тяжело найти грамотную прислугу, а с неграмотной и словом перемолвиться не о чем. Я тогда и вспомнила, что Лушка как раз и грамотная, и в доме раньше служила, пока её барин не соблазнил. И выгнал после, беременную… и куда ей было?

В шлюхи.

Обычная история.[8]

— А так она и грамоту знает, и причёски делать умеет, и старательная.

Только один недостаток — проститутка. Нет, в теории генеральша могла послать кого-то в полицейское управление, заявить, что берет девицу под опеку. Тогда бы паспорт той вернули, но это в теории.

— Я думала к нам взять, но у нас же…

Наши горничные по сути не совсем, чтобы наши. Они к квартире прилагаются, и платит им управляющий из тех денег, которые мы за квартиру отдаём. Нет, никто не запретит нам нанять ещё прислугу, но к счастью, Светочка всё же не настолько блаженная.

А вот похлопотать при случае за бедную женщину — это в её духе. Причём, подозреваю, что сама упомянутая Лушка о том не просила. Да и не факт, что пойдёт она в прислуги.[9]

— Свет, — я глянул на неё. — Это другие люди.

Я ведь с самого начала говорил, что квартира — не вариант, надобно дом искать, чтоб в стороне и без любопытствующих соседей, которым то одно не так, то другое не этак. Интересно, исправнику на нас уже успели пожаловаться? Наверняка. А ещё, называется, приличные люди…

— Всё-таки придётся дом искать, — Мишка отвёл взгляд, потому как глядеть на печальную Светочку у него душевных сил не хватало. И поморщился. Не от Светочкиной печали, а от осознания величины будущих проблем. Дом снять куда сложнее. Не так-то их и много, тех, которые под сдачу. Да и ассортимент своеобразный. Особняк взять? Дорого. Да и не только в деньгах дело. Лишь бы кому особняк не сдадут. А впечатления добросовестных арендаторов наша разношёрстная компания не производит. И титулом это впечатление не поправить. Опять же, у наших добрых друзей, которые продолжали присматривать за происходящим издали, вопросы возникнут, откуда деньги.

И в целом-то…

И не только у них.

А вот во флигель какой мы банально не влезем.

И что остаётся? Карпа Евстратовича спросить, что ли? Он город получше нас знает, но… опять же, дёргать занятого человека из-за такой мелочи? Вызывать на встречу.

Отвлекать.

Да и самому рисковать, потому что пусть больше за Светочкой приглядывают, но…

Или всё одно придётся? Про магов я не сказал. Точнее не спросил. Как-то и уставший был, и не к месту оно, и при Елизаре говорит не слишком хотелось. А надо бы. Заодно и подумать, как объяснить эти вот медальоны с пуговицами, чтоб правдоподобно, но без подробностей.

Нет, сами мы тоже можем поискать, но я вот слабо представляю, с какой стороны за такие поиски браться. Да и возможности у нас пожиже, чем в охранке. Так что новой встрече быть, тут никуда не денешься. Но этой чуть позже.

Отойти надо от поездочки. И посоветоваться.

— Тут… — Мишка развернул кружку ручкой в другую сторону. — Ребята говорили, что Гвоздецкий, который скобяные лавки держит, дом новый построил. А старый продавать надумал…

— Дорого станет, — нет, деньги у нас имеются. А с алмазным запасом папеньки не на один особняк хватит, но как-то это богатство внезапное придётся объяснять.

— Можно через заём оформить… — Татьяна вытянула руку. — Процент, конечно, выйдет немалый, но…

Но прикрытие хорошее.

А что? Часть суммы с остатков наследства, о котором было заявлено, а остальное — долг. И выплаты…

— Дадут ли, — Мишка потер переносицу.

— Дадут. Николай Степанович, если понадобится, выступит поручителем…

И на щеках Татьяны проступил румянец.

Надо же…

А ведь целителю и вправду не откажут.

— Тогда завтра дом посмотрим, — Мишка сказал слово и вздохнул с облегчением. — А то я и сам тут чувствую себя… чужим, что ли?

Глава 14

Таким образом можно сказать, что за прошедшие десять лет казённые расходы на здравоохранение резко выросли: с 44 млн руб. до 145,1 млн. Также в значительной мере увеличились субсидии земствам. Прежде предоставлявшиеся время от времени, к сегодняшнему дню они стали регулярными…

Из отчёта ревизионной комиссии. [10]

— То есть, — Татьяна замерла со щёткой для волос, которую стиснула так, будто собиралась треснуть мне по голове. — Отец… похитил чью-то семью, использовал, принуждая к работе, а потом бросил их, оставив умирать? И… и устроил тайную лабораторию, где проводил незаконные опыты на людях?

Свет электрической лампы ложился на скатерть аккуратным жёлтым кругом. И в нём поблескивал серебром поднос, а фарфоровый кофейник отливал перламутровым блеском.

— Не совсем на людях, — я устроился на полу, на мягком ковре, который было приятно гладить. — Точнее если кто-то узнает, то скажут, что дикари — вовсе не люди. Они и похожи весьма отдалённо. Но как по мне — они вполне разумны.

Светочка ушла к себе. У неё были тетради для проверки, и планы уроков, и ещё дневник, куда она каждый вечер записывала свои размышления. А может, просто ссылалась на занятость, позволяя нам поговорить о своём.

Не знаю. Не подсматривал.

— Это всё равно мерзко… — рука вздрагивает. — Отвратительно… если об этом узнают… такое пятно не смыть.

— Узнать об этом не должны. Миша, покажи.

Пусть трупы мы оставили в доме, но вот мёртвую воду прихватили, перелив в бутылку из-под «Нарзана». Здесь, в нашем мире, вода выглядела этакой белесой тусклой жижей.

Тяжеленной, к слову.

— Как она действует? — Татьяна коснулась пальцами бутылки.

— Без понятия, — Мишка держал бутылку обеими руками. — Я только слухи вспомнил, но там без подробностей. Честно, даже не уверен, что пересказал, как слышал. По-хорошему, это бы изучить.

Не хватало.

Нашей семейке и одного учёного за глаза.

— Если бы… возможно… Николай Степанович мог бы сказать… — задумчиво протянула Татьяна.

— Нет, — я покачал головой. — Тань, не обижайся, но если эта штука и вправду такая ценная, надо самим как-то. Чтобы понять.

— Самим? И каким же образом? Найти людей и… экспериментировать? — голос сестрицы был спокоен и холоден. Аж до печёнок пробрало.

— Нет. Но… — я прикусил губу. Думал я. И над этой жижей непонятною, и в целом-то. — Смотри, если эта штука и вправду чего-то там лечит, то… нам оно нужно. Вдруг она поможет?

Тимохе.

Тому Тимохе, который словно замер в этом своём пограничном состоянии. И да, быть может, нужно время. Просто время. Много времени. Сколько? Этого никто не знает.

Год?

Два?

Десять? И прогнозы Николя не сбывались. Да, Тимоха, грубо говоря, научился есть и подтирать себе задницу. Но и только. И то ощущение, что он вытащил из памяти эти вот застольные манеры с салфетками, вилками и ложками разных калибров, которые использовал строго уместно.

Он рисует отлично.

И произносит уже два десятка разнообразных звуков. Но в глазах всё одно пустота. И ощущение такое, что он достиг какого-то странного равновесия и теперь то ли не хочет, то ли не может его нарушить. Поэтому…

— Нет.

— Тань, я не собираюсь давать это Тимохе вот так сразу. Я же понимаю… это может быть лекарство, а может — и отрава, которая его добьёт. И даже если лекарство, то…

У любого лекарства есть дозировка.

И побочка.

И второе меня смущает даже больше, потому как получено оно не из ромашек с березовыми почками, но из живых существ, из которых выкачали то ли силу, то ли душу, то ли всё и разом. Поэтому… не может такое, чтоб и без побочки.

Но и отворачиваться от шанса нельзя.

— Тогда как?

— Ты же в госпитале работаешь, — я банку отодвинул. Надо будет закопать её куда-нибудь, а то вдруг радиоактивна. — Туда ведь разные случаи попадают. И порой такое бывает, что твой Николя не способен помочь. Понимаешь?

— Ты хочешь подождать кого-то, кто не имеет шансов на выздоровление? — всё-таки сестрица у меня умная. Сообразила. — Кого-то, кто всё равно обречён? И попробовать?

— Да. Сперва каплю там или две… и посмотреть, работает ли. Как работает. Или вообще… может, смысла и нет.

Тишина.

Комар звенит где-то под потолком. И с тихим щелчком сдвигается с места минутная стрелка.

— Это… всё равно это как-то… — Татьяна откладывает щётку. — Не знаю. Мне неприятно даже думать о таком.

Понимаю.

Потому что граница уж больно тонкая.

— Если бы ещё человек знал… мог бы выбрать…

— Тань, — я взял её за руку. — Чтобы он знал, нельзя… он ведь молчать не станет. А оно нам надо? Если вдруг сработает. Наоборот… лучше бы, чтоб об этом никто и никогда.

И потому Николаю Степановичу о ней рассказывать не хочется. Нет, он хороший человек. Самоотверженный. И в целом-то… но что-то есть у меня подозрение, что не всё так просто.

Зачем одарённому молодому целителю тратить время и силы в жандармском госпитале?

Идейный?

И если так, то какие именно идеи в его голове?

Или всё проще? Не собственной волей, но старые грехи отрабатывает? И потому так тесно связан с Карпом Евстратовичем? И потому не помышляет даже уйти, сделать карьеру где-нибудь в верхах? А с его силами можно. Даже свой госпиталь открыть.

Или вот частный кабинет?

Нет, я всё-таки параноик.

Но… не хочу ошибиться.

— Но и решать тебе. И только тебе. Ты просто подумай. Если не захочешь…

— То ты найдёшь другой способ? — Татьяна криво усмехается. — И не надо на меня так смотреть. Я тебя уже изучила. Ты не отступишь. И хорошо. Я посмотрю. Возможно, если иных вариантов действительно не останется, то… попробую. Но… ещё кое-что. Я не хочу лгать. Во всяком случае так откровенно. И если Николай спросит…

Интересная оговорочка.

— А он спросит, он не глупый и не слепой. Так что мне ему тогда сказать?

— Скажи, что это остатки наследства Громовых. Что когда-то был выход на ту сторону, в пещеры, где собиралась вот эта вот жижа. Но теперь поместье уничтожено. И вот то, что есть — это остатки былых возможностей.

Татьяна задумалась.

— Пожалуй, — согласилась она. — Это… очень разумно.

Ну да, а главное, что почти правда.

Наследство?

Наследство. Остатки? Тем паче. Я к этой штуковине никого привязывать не собираюсь. Да и сомневаюсь, что система сама собой запустится. Нет, там процесс сложный, а потому… потому при следующем визите я бы захватил с собой пару-тройку динамитных шашек.

Так, для надёжности.

— Теперь, что касается папеньки, — я скрестил ноги, чем заработал укоризненный взгляд. Ну да, воспитанные юноши не имеют привычки забираться на кресло вот так, с ногами. — Что-то с ним всё-таки случилось. Иначе не бросил бы он свою игрушку.

Маменьку — бросил бы.

И Савку тоже.

А вот штуковину, на построение которой потрачено много сил и времени, и денег тоже, не бросил бы. Тем паче, не доведя эксперимент до логического финала.

— Там остались кое-какие тетради, записки… — подал голос Мишка. — Но честно, это совсем не мой уровень. Я и трети не понял.

— Ты хоть что-то понял, — проворчал я. — Я же вообще… но показывать это никому нельзя.

Потому что вдруг там есть схемы построения этой вот башни?

— Вряд ли и я смогу помочь… — Татьяна снова принялась вычёсывать волосы. Они уже расчёсаны, как по мне, но то ли я в волосах и красоте не разбираюсь, то ли это действие её успокаивало. — Я ведь только-только азы артефакторики разбирать начала. А отец был профессором.

— Именно, — я скинул домашние туфли и пошевелил пальцами. — Чего? Все свои же ж… а у меня ноги устали. Так вот, я предлагаю зайти с другой стороны.

— Это с какой же?

— Отыскать тех, с кем отец учился.

— Зачем?

— Смотри… то есть… в общем, я вот чего думал. Если вспомнить, что о нём говорили… дома, — упоминать дом не хочется, но без этого никак. — То он изменился именно после учёбы здесь. В Петербурге. Здесь он познакомился с Воротынцевым. Сдружился сперва. Потом работать начал. Но я думаю, что всё не замыкалось на них двоих.

Вдох.

И выдох.

— До Петербурга отец тоже чего-то там пытался исследовать, изучать. Но скорее всего так, на коленке. Чтобы раскрыть потенциал, нужен наставник. Верно?

Татьяна кивает. А Михаил произносит:

— Пожалуй…

— Вот. Я даже не о том, что этот самый наставник научил плохому.

Судя по тому, что я о папеньке узнал, он с рождения готов был этому плохому учиться. Умный, но не слишком одарённый. Такой, на которого в роду потомственных охотников поглядывают снисходительно. Пусть и любя, но всё одно, самолюбие это ранит.

А в Петербурге он уже не слабосилок. Он — в своей стае.

— А у одного наставника могло быть несколько учеников… или вот нашёл приятелей, которым тоже были интересны какие-то исследования?

— Или идеи, — заключает Мишка. Он прикрывает узкие свои глаза и поднимает руку, прося тишины. — Сейчас… как-то… дед… он ругал кузена… и выдал что-то, что это проклятье, не иначе. Что один связался с умниками, другой — с недоумками. И не известно, что хуже. Я тогда не очень понял, а теперь… логично. Возможно… сейчас революционеры, а тогда…

— Тайные сообщества были в моде, — Татьяна перехватила волосы и закрутила в жгут.

— Тайные сообщества всегда в моде, — пожал плечами Мишка. — Мне в свое время тоже предлагали вступить.

— Отказался?

— Да побывал на собрании. Все в масках. Курят опий. Пьют. И рассуждают о новом пути. Ещё вот стихи читают странные, где смысла нет, слова будто наугад, но в рифму. Да и… — он покосился на меня, явно раздумывая, стоит ли шокировать бедного подростка информацией, что выпивкой и курением опиума дело не ограничивалось.

Наверняка, оргию устроили. Какое тайное сообщество и без оргий?

— В общем… я себе иначе всё представлял, — закруглился Мишка. — Но, пожалуй, ты прав. Если речь не об опиуме или революции, но… о науке? Научном познании? Или что-то иное? Он действительно мог бы найти… соратников?

А то.

Где их ещё искать.

Не публиковать же в газете объявление, мол, планирую проводить незаконные и опасные эксперименты. Ищу желающих присоединиться.

— Но то, что было раньше — это раньше. Не факт, что это сообщество не развалилось, — Мишка явно не желал ранить меня критикой идеи.

— Не развалилось, — в этом я был совершенно точно уверен. — Тань, он ведь переписывался с кем-то? Когда вернулся из Петербурга. Изыскания проводил. Статьи печатал. Учебники вон. Преподавать собирался. Это ведь тоже связи. Они сохранились, и сохранилось…

— Сообщество, — подсказала Татьяна тихо. — Я мало помню из детства. И отца, честно говоря, побаивалась. Тимоха…

Мог бы рассказать больше?

Пожалуй.

Если и он хоть что-то знал. Вот есть у меня ощущение, будто дети для папеньки были скорее очередным экспериментом, чем людьми. Тем более такими, с которыми он стал бы разговаривать. Но чем больше я думал, тем сильнее уверялся.

Связи у него остались.

Крепли.

Росли. И выросли. И ушёл он из рода далеко не в пустоту. Воевать с бывшими соратниками? Или…

— Миш, а помнишь, ты про камень рассказывал? Такой… ну… который твоя мама получила. Куда он подевался?

— Не знаю. Она не говорила. А когда я попросил посмотреть на него, она сказала, что отдала его.

Кому? А вариантов нет. Или папеньке. Или его старому приятелю Воротынцеву. И о чём это говорит? Хотя… без понятия, о чём это говорит.

— Книга, — память зацепилась за ещё одну деталь головоломки. — Книга, которую искал человек, наславший на меня проклятье.

На Савку. Но тут не поймут, если я о себе буду со стороны говорить.

— Мама вынесла её из подвала. Книга была ценной, но почему-то отец не оставил её в лаборатории. Если бы действительно хотел спрятать, то почему не там? Туда бы точно никто не смог проникнуть.

Ну, если он не Громов и не такой умный, как мы.

— Может, поэтому и не оставил? Может, книгу планировал отдать, — предположила Татьяна задумчиво. — Скажем, пришёл бы кто-то доверенный, сказал бы слово, пароль или показал бы что-то. Перстень? Знак тайный… если тайное общество, то и знаки тайные будут. Так ведь?

— Не знаю, — Мишка задумался. — Я так глубоко не погрузился. Но логично.

— Вот… и тогда она бы передала книгу собрату по обществу. А пришёл кто-то другой. Откуда тогда он узнал о книге?

— Оттуда, — я подавил зевок. Всё-таки ночь на дворе и вообще детскому организму сон нужен. А мы тут тайные беседы вымучиваем. — Каким бы тайным общество ни было, но кто-то да проболтался бы. Это ж люди… что знает двое, знает и свинья.

— Грубовато, — сестрица чуть поморщилась. — Но в то же время вполне…

— Доходчиво? — подсказал Мишка.

— Пожалуй… откуда она вообще появилась? И эти идеи… — Татьяна прижала щётку к губам и так замерла, прикрыла глаза. Вторая рука её поднялась и фарфоровые пальцы коснулись виска. И потянула тьмой, а потом раздался голос сестры, но в то же время не её. — …теория, конечно, любопытная, однако есть и слабые места… да, Сократ, я не отказываюсь. Эксперимент, безусловно, покажет. Но ты ведь понимаешь, что в данном конкретном случае одних теней будет недостаточно. Ты что здесь делаешь? Сократ, погоди минутку…

Она снова болезненно морщится и рука падает, чтобы взлететь к носу, подхватывая яркие капельки крови. Татьяна пытается сделать вдох, но словно замирает, не способная шевельнуться.

Вскакивает Мишка.

И стул, опрокинутый им, падает на пол.

— Тихо, — я дотягиваюсь до Татьяны. — Это просто воспоминания. Давай. Вдох…

Мишка кладёт ей руки на плечи и повторяет:

— Выдох. И вдох… — взгляд его полон ужаса и, кажется, он готов сорваться, бежать, звать целителя, но Татьяна послушно втягивает воздух. Вдох сиплый и долгий, и сменяется приступом кашля. А ещё она моргает и из глаз сыплются слёзы.

И она позволяет Мишке обнять себя, утыкается в его плечо, правда, тотчас виновато говорит:

— Кровь… останется. Вымажу.

— Не страшно. Всё хорошо…

— Хорошо.

— Тань, ты…

— Дура? Да? Мне показалось, что я что-то такое слышала, а не помню, что конкретно. И я Птаху попросила, а она… она не виновата.

— Конечно, нет, — я и сам выдыхаю с облегчением. — Сейчас пройдёт. Это… гадостно, но пройдёт.

— Да. Зато я вспомнила. И не только этот момент. Я… сейчас. Я уже в порядке. Спасибо.

Ага. В порядке она. Вот… вот предупреждать же надо! У меня, между прочим, тоже нервы имеются. И они давно уже не железные. А тут вот… вот… в общем, сказать бы, да молчу, прикусив язык.

— Я от няньки часто убегала. Пряталась. Почему-то очень любила в кабинете… нет, не отца, — Татьяна прижала платок к носу. — Тогда у отца своего кабинета не было. Телефон провели. И сначала аппарат стоял внизу, в холле. Такой столик мраморный. А потом отец сделал так, что телефонов стало несколько.

Ну да, понимаю.

Обсуждать дела тайного ордена в холле, наверное, не очень удобно было.

— И один в кабинете… дяди кабинет… он просто на первом этаже. А на второй уже позже протянули. Не знаю, почему во флигеле телефона не было?

— Может, провода было далеко тянуть? — предположил Мишка, не отступая от сестрицы. — У нас… у Воротынцевых то есть, в особняке тоже один аппарат стоял в холле. Там ещё когда-то специальный лакей стоял, обученный отвечать на звонки и докладывать.

Он грустно улыбнулся.

Скучает?

— Чуть позже поставили ещё два, но по первому этажу. И недалеко. Что-то там с передачей сигнала связано. С охранными системами, кажется, они то ли глушили, то ли мешали. Звук искажался. А лет пять тому дед аппараты сменил, тогда-то в его кабинет и протянули.

— Возможно, — Татьяна платок убрала и потрогала переносицу. — Я… я помню дверь. Она никогда не закрывалась. Наверное, дядя позволил сделать из кабинета переговорную… кажется. Не уверена. Запах помню. Дядя курил и носил в кармане баночку с монпансье. И они всё равно пахли табаком. Он сам…

Голос дрогнул.

— Я любила эту комнату. Шторы всегда задёрнуты. Не плотно, так, чтобы и не темно, и не светло. Шкафы. А на них, вместо книг, разные интересные штуки. Камни вот. И ещё альбом с сухими цветами. Как понимаю, это ботанический атлас. Дядя приносил цветы, оттуда, из-за кромки, а его жена зарисовывала. Дома… дома остались где-то их… а я вот забыла.

И такая растерянность.

— Она описывала их… растения оттуда… и как-то сказала, что давно пора издать справочник. Хотя бы семейный, чтобы детей учить. Подробный, с рисунками, описанием свойств и того, где растут… — пальцы опять коснулись виска.

— Тань…

— Нет. Это память. Просто память. Они как бусинки, получаются, воспоминания. Цепляются друг за друга. Потянешь за нитку и они вот, застучат, одно за другим, одно за… почему он не издал? Дед?

Думаю, потому что это было больно.

Он ведь даже обстановку в той части дома сохранил. И листы…

— Мы вернёмся, Тань, — я дотягиваюсь до холодной её руки, что безжизненно лежит на коленях. — И найдём. Если они есть, то ты вот и систематизируешь. А потом издадим.

— Дом ведь… там ведь…

— Ну да, там сияет. Посияет и развеется. Дом ведь уцелел снаружи? Так, может, и то, что внутри осталось. Свет на тени действует, а краски там, бумага — это ему безразлично. И вообще… вдруг оно там для других сияет и не пускает, а нас вот пустит? Мы же там как-то были, сидели, держались. Тёрн опять же выжил. Так что просто надо будет наведаться. К осени.

Подкормить растюшку, а заодно и разведать, что и к чему.

— Хочется верить. Я… я не собираюсь рыдать.

Сказано решительно.

И мы делаем вид, что поверили.

— Так вот… я часто играла в кабинете. Листала вот альбом. Или ещё кости были. Черепа разные. Мелкие… я забиралась под стол и играла.

Ну да, нормально. Кто куклами, кто черепами.

— А в тот раз отец пришёл. Его вызвали из лаборатории. Я так думаю, потому что от него нехорошо пахло. Каким-то дымом, — Татьяна сморщила нос и потрогала его, явно опасаясь, что тот снова закровит. — И ещё… да, пожалуй, той стороной. Теперь я знаю запах. А тогда он меня напугал. И я забилась под стол. И сидела. Он говорил…

— Мы слышали.

— Нет, не всё слышали. Сначала он сказал, что переписанных листов мало, что ему нужно взглянуть на книгу целиком. И что она вполне может оказаться фальшивкой. И поэтому не стоит относиться к ней, как к откровению, потому что наука оперирует фактами, а не чужими теориями. Тем более, когда они получены от источника, к которому доверия у него нет.

Теперь Татьяна говорила медленно, явно боясь упустить что-то важное.

— Потом он молчал. Наверное, слушал, что говорят… потом сказал, что Платон в очередной раз совершает обычную свою ошибку, пытаясь выстроить теорию на ненадёжном фундаменте. И потом уже сказал про эксперимент. И увидел меня.

— Разозлился?

— Нет. Скорее удивился. Попрощался. И на руках отнёс в детскую. Няньку ещё отругал за то, что не уследила. Говорил, что дом большой и далеко не безопасный для маленьких детей. Вот… Платон и Сократ…

— Ненастоящие имена, — я отстранился, сдерживая очередной зевок. — Скорее всего, псевдонимы.

— Зачем? Они ведь наверняка знали друг друга.

— Они — да… а вот кто-то третий мог и не знать.

Например, мы.

— Что ж… — Татьяна окончательно успокоилась, — в любом случае очевидно, что нужно искать кого-то, кто учился вместе с отцом…

— Или хотя бы в одно время, — Мишка поднялся. — И думаю, я знаю, с чего начать.

Умный, да?

Хотя… хоть кто-то знает, с чего начать…

Глава 15

Вне дома ученики обязаны быть всегда в одежде установленной формы, и положенные для них полукафтаны должны быть застёгнуты на все пуговицы. Ношение длинных волос, усов и бороды, а равно излишних украшений, как, например, колец, перстней и пр., а также тросточек, хлыстов, палок — воспрещается.

Уложение о гимназиях и прогимназиях [11]

Арифметика.

Ненавижу арифметику.

В лавке было 4 цыбика[12] чаю по 93 фунта в каждом, ценою по 4 рублей за фунт и 3 цыбика чаю по 84 фунта с двухрублевым чаем. Лавочник смешал весь чай и продал всю смесь по 3 руб. фунт. Сколько он получил убытка?[13]

Я чувствую себя тупым.

Заговоры?

Революция? Разбойники и тайная полиция? Всё это подождёт, пока я не решу положенную дюжину задач. И чтобы не возникло мысли отлынивать, Светочка устроилась напротив. Сидит, щеку подпёрла, смотрит на меня с сочувствием, которое изрядно бесит.

Да умею я задачи решать!

А что эта вот… просто тут пока допрёшь, чего спрашивают, мозг в узел завернётся. Кто такие эти цыбики? И на кой вообще чай смешивать? Это ж идиотом быть надо…

— Савушка, — следует взмах длиннющих ресниц. — Я могу объяснить, если что-то непонятно.

Не понятно, на кой я вообще с этой хренью маюсь.

И бесит.

Но я качаю головой. Успокоиться бы надо. Это не я. Это тело шалит. Подростковый период начался? Вполне возможно. Отсюда и это желание высказать Светочке, где я её видал вместе с арифметикой, и сбежать, громко хлопнув дверью.

Или просто учинить что-то такое, чтоб отцепились.

У нас же дел полно. А они… арифметика.

Так, Громов. Вдох. Выдох. И успокаиваемся. Тьма внутри зашевелилась. Она, между прочим, согласна, что цыбики — это совсем не то, что нам нужно. Правда, почему-то не предлагает Светочку сожрать, что уже хлеб.

— Да нет, — я вымучиваю улыбку. — Сейчас.

Стыдно.

Взрослый мужик, а с задачкой бодаюсь. Метелька, пристроившийся рядом, пыхтит, грызёт охвостье химического карандаша и косится на меня, этак, с надеждой.

— Сначала посчитаем, сколько бы он выручил за каждый чай в отдельности, — я снова делаю медленный выдох и, кажется, отпускает. — А потом уже смешиваем количество и множим на стоимость смешанного.

— Умница! — Светочка прямо расцветает, а волна исходящего от неё тепла, летнего, мягкого, окутывает, снимая остатки раздражения.

Всё-таки она чудо.

И плевать, что наивное, напрочь бестолковое и вообще свалилось тут на голову, но… может, чудесам такими и положено быть.

— Я говорила Танечке, что просто надо немного позаниматься и всё получится. А теперь запишите решение и перейдём к чистописанию.

Так, если что-то я ненавижу больше местной арифметики, так это треклятое чистописание. Тут ручек нет! Нормальных, мать вашу, шариковых ручек! А есть вечные перья, которые палочки с тонким стальным наконечником. И его надобно в чернильницу макать.

А потом писать.

Причём не лишь бы как, но красиво.

— Поработаем немного над грамматикой… — Светочка поёт, что легендарная птица-гамаюн, а я стискиваю зубы, чтобы не заорать от бессилия.

Чернила с палочки скатываются, норовя расползтись по рыхловатой бумаге кляксами. И буквы получаются кривыми, потому что это перо то пишет и жирно, то не пишет. Я уже и так наклонял, и этак. А оно вот… с грамматикой тоже.

Я и дома-то не был грамотеем. Сперва всем было плевать, как я там пишу и запятые расставляю, а после уже, как стал превращаться в достойного члена общества, то обзавёлся секретарём, которая и возилась, что со словами, что с запятыми, что с прочею ерундой. Вот только тут, стоило заикнуться, что оно мне вообще не упало, Татьяна даже растерялась сперва. А потом сказала:

— Тебе придётся писать письма самому. Например, к супруге вот. Мне, если вдруг мы когда-нибудь расстанемся… друзьям, знакомым. Партнёрам, опять же. Далеко не все можно продиктовать.

Ну да, а кривобокая писанина, которая как курица лапой, это… в общем, не по местным понятиям. Нет, я понимаю, что надо. Только от понимания легче не становится.

— К тому же в гимназии придётся писать довольно много. А порой и быстро. Поэтому, если не хочешь, чтобы тебя оставляли после занятий, нужно тренироваться.

Гимназия.

Ещё один мрачный призрак моего светлого будущего, который маячит где-то там, вдалеке. Хотя не так уж и вдалеке. Это я привык просто, что учёба начинается с первого сентября, а тут вот иначе. Тут с первого августа, чтоб её…

Садизм какой-то.

А поскольку начинались каникулы с первого июля, то садизм вдвойне.[14] Это нам ещё повезло, что нас зачислили в конце прошлого года и, как говориться, «на будущий». Мол, аккурат за лето поздоровеем, сил наберемся.

И подтянем знания, которые во время экзамена сочли, мягко говоря, неудовлетворительными. Нет, с математикой я худо-бедно справился, всё же и вычитать, и складывать, не говоря уже о таблице умножения, я могу. Но остальное категорически неудовлетворительно.

Вот и тянем, чтоб стало, если не хорошо, то всяко удовлетворительно.

Я мрачно поднял перо, глядя, как стекает с него чернильная капля. И бухается в чернильницу же. Пара клякс уже сидели на листе, и стоило признать, что проблема есть.

Большая такая проблема.

Огромная даже.

Но…

— Вот, — Светлана убрала учебник с арифметикой, чтобы вытащить другой. И раскрыв на закладке, подвинула к нам с Метелькою. — Перепишите этот текст. И постарайтесь аккуратно. Я в вас верю.

А сама поднялась.

Я подавил тягостный вздох. Метелька не подавил. Ещё и сгорбился, голову в плечи втягивая, явно гранитом науки придавленный.

— Сав… — тихо сказал он, когда Светочка вышла. — А может, ну его? Ну… ладно ты, ты и вправду вон Громов…

— Уже нет.

— Пока нет, — поправил Метелька. — А после будешь. Барам положено, чтоб грамотные. А мне оно на кой?

По его тетради раскинулось целое созвездие клякс. И главное, вроде всё лишнее в чернильницу стекло, но стоило кончику пера коснуться бумаги, как на ней появилась жирная лиловая точка.

— Ты мне кто? Соратник и сподвижник, — я поспешно ткнул в точку куском промокашки. — Так что давай… сподвигивай. И вообще, Метелька. Мы с тобой от террористов отбивались. С тварью сражались. На мёрзлых болотах выживали. Трупы вон прятали…

С пера Метельки сорвалась жирная капля, закрыв собой половину свежевыведенного слова.

— Так то труппы, а то — грамматика, — резонно произнёс он. — Я бы, честно, лучше трупы…

И вот это уже ненормально.

— Я бы тоже, — признаюсь ему, пытаясь половчее ухватиться за скользкую деревяшку.

Ладно… что там в упражнении… ясно солнышко… солнышко в окошко светит, намекая, что свободных дней осталось не так и много. И что использовать бы их с умом.

— Не хочу я в гимназию, — ворчит Метелька, старательно выводя слова. Он и язык вон высунул от старания, и голову склонил, а буквы всё одно получались кривоватыми. Одна больше, другая меньше. То вверх над строкой поднимаются, то вниз.

— И я не хочу.

Три дня как вернулись, а ощущение такое, будто и не было этой поездки.

И ничего-то, что в ней произошло, тоже не было.

Мишка тогда сказал, что ему надо кое-что проверить, убедиться, что человек, который нам поможет, в принципе жив, а потому пока не стоит спешить и вмешивать в наши дела жандармерию. Небось, если тела там год лежали, то пусть ещё пару тройку дней полежат. Они поймут.

На том и всё и встало.

Нет, я понимаю, что время такое вот.

Неспешное.

Но всё равно… или это тело? Тело торопится. Требует вытряхнуть из Мишки информацию, полететь, узнать, выявить… что? И как? А рука медленно движется, выводя букву за буквой.

Я себя контролирую.

Ну, хотелось бы так думать. И тоже вот, писать пишу, а в голове мысли скачут зайцами, финты выдают, один другого диковинней. Что можно пробраться тайком в университет, где папенька учился. В архивы или где там хранятся данные?

И выяснить всё.

И тут же головой, взрослой уже, понимаешь, что проникнуть будет не так и просто, что университет наверняка защищён, да и отыскать в настоящих бумажных архивах нужную информацию куда сложнее. Тут нет графы поиска и фильтры не поставишь.

И что терпение — это добродетель. Правда, какая-то не очень моя.

— Нет, — Метелька зашипел, когда плюхнулась очередная капля. — Я так-то… понимаю, ну, что надо учиться. Просто вот… в гимназии ж. Там… сложно… а я криворукий.

— Как и я.

— Ну да… а мы ж сразу во второй класс…[15]

За это надо сестрицу благодарить. И ту добродетельную даму, которая стараниями Алексея Михайловича, а может, и Карпа Евстратовича мило побеседовала сперва с Татьяной, а после и с суровым господином, что устроил нам экзамен. Чую, без этой беседы нас бы и в первый не приняли.

— А ты хотел в первый? Над нами и так смеяться будут.

— Будут, — согласился Метелька. — А ещё… я тут слыхал… ну… так-то… побегал, поспрошал… про школу там, про жуков…

— Каких жуков?

А если не сильно давить на перо, то выходит. Пальцы, правда, занемели, но я ж упёртый. Чтоб вас… я вон в прошлом мире выжил, выбился в люди, в этом тоже, а теперь спасую перед какой-то грамматикой?

— Майских. Так их называют.[16] Ну, тех, которые… учатся. Чтоб…

Метелькино перо дёрнулось и продрало мягкую страницу.

Интересно, может, если бумагу взять получше, поплотнее, то и чернила не будут так расползаться? Хотя тетради тут стандартные.

— И чего говорят?

— Всякое, — Метелька отложил перо и рукой затряс. — Вроде как такая… ну, розгами там точно не секут.

Не хватало.

Я как-то даже не думал о таком. А теперь подумал и тьма прямо заклубилась внутри. Это… я такого не допущу.

— И так-то бают, что и на горох не ставят…[17]

— Хорошо же. Нет?

— Ну да… только… — он явно замялся, не зная, как сказать.

— Метелька, вот не финти…

Последнее слово я выписывал особенно тщательно.

— Там почти все благородные ныне. Раньше-то да, народу всякого было. Кто мог платить, тот и учился. Хотя да, дорого…[18] но если способный и прилежный, то могли и так взять, — Метелька поглядел на меня, на свою тетрадь и, вздохнувши, с видом мученика, который смиренно готов принять свою долю, ткнул пером в чернильницу. — Вот… а ныне там, почитай, или купечество из первых, или благородные.

А мы ни то, ни другое.

И как-то да, кажется, начинаю понимать, чего он опасается.

— Вроде как учат хорошо. Учителя незлобливые так-то… с одним из подготовишки[19] я крепко сошёлся…

Спрашивать, когда он успел, не буду. Бесполезно. Метелька просто успевал и всё тут.

— То хвалил, мол, даже линейкой по пальцам не бьют…

Алексей Михайлович, кажется, к вопросу моего образования подошёл со всей серьёзностью, явно осознав, что ни пороть, ни бить себя я не позволю. Да и школу стоило бы пожалеть.

— Его отец там учился. Ещё у Мая… так все со всеми ручкаются и дружат. Раньше. Но…

— Не веришь, что нас примут?

— А сам веришь?

Я задумался и покачал головой:

— Не знаю. Посмотрим. Чего уж наперёд гадать… и в конце концов, никто нас на самом деле не заставит. Будет тяжко? Бросим. И всё тут.

— Татьяна Ивановна расстроится. И Светочка тоже.

— Переживут. Дописывай вон и пойдём сдаваться.

Дверь была приоткрыта.

Светочка? Кто ещё. Она у нас вечно куда-то торопится, порхает бабочкой и на всякие бытовые мелочи, вроде дверей, она внимания не обращает.

Но на сей раз к счастью.

— Ты уверена, что не стоит сказать об этом? Например, Михаилу? — Светочкин голос раздаётся за мгновенье до того, как я касаюсь ручки. — Всё-таки ситуация… мне кажется, что не совсем однозначная…

— Не знаю.

Татьяна.

Сплетничают? И о чём? Наверное, я параноик, если замер. Я не собирался подслушивать. Просто вот… просто дверь открыта.

— Если его общество тебе неприятно, и ты прямо заявила об этом, а он не слышит, то… то это неправильно.

Так. И чьё общество?

— Всё… сложно.

Снова вздох.

И я окончательно убираю руку. А ещё отступаю на шаг. И на второй, чтобы, если что, сделать вид, будто только-только пришёл.

— У меня ощущение, что я не нашла подходящих слов, что просто мы поняли друг друга превратно. Кажется. Или я поняла? Дала повод считать, что у него есть надежда на нечто большее…

— Ты же говорила, что он женат.

Это кто?

Николя?

— Да, но его жена очень больна. Она почти при смерти.

— Бедная женщина…

— Он так говорил. И я верила. Но… Света, я не уверена, что у него вообще есть жена. И в целом… раньше он представлялся мне человеком тонким и понимающим. Знающим, что такое страдание. Способным… принять и сочувствовать. А потом… всё так быстро изменилось. Он исчез. И возник вновь. И его напор… при том понимаешь… мне не кажется, что он испытывает ко мне… скажем так, мужской интерес.

Нет, подслушивать, определённо, нехорошо, но очень и очень полезно.

— Если раньше мне представлялось, что… я интересна ему как женщина… то теперь я… ощущаю разницу.

— Да?

Я вот мысленно к вопросу присоединился, потому как лично я ни хренища не понял.

— Он говорит красивые слова, целует руки. Пытается вести себя, как когда-то, но при этом смотрит… вот даже не знаю, как описать. Будто я, конечно, очень ценна и интересна, но… но это не любовь!

Всё-таки понять женщину может только другая женщина.

— Николя ничего не говорит. И… но я по глазам вижу, что я ему нравлюсь.

Ага, значит, это не наш целитель.

Это хорошо.

И тут, со Светочкой, он, стало быть, Николя. Нет, я не против. Хотя узнать про него надо бы. Но тогда о ком сейчас речь? И надо ли мне слушать? Если сестрица догадается, что я тут стоял, она точно разобидится.

— А тут слов много, но вот… не знаю, как будто уже и не настоящие. Кроме того, Свет, сама подумай… я ещё когда написала ему письмо…

Вот и мне интересно, когда.

И главное, кому?

— И я знаю, что он его получил. Но не ответил. Просто исчез. А теперь вдруг появился. С цветами… и его внимание граничит с назойливостью.

— Может, ты разбила ему сердце? Тогда? В письме?

— Конечно. И оно срасталось почти три месяца, — с нескрываемым ехидством произнесла сестрица. — А когда срослось, он осознал, что всё-таки жить без меня не может.

— Как в романе…

— Именно, Свет. Как в романе. И признания его такие вот… книжные, романные напрочь. Ненастоящие! И я прямо сказала, что у меня нет к нему чувств. Нет и не появятся. В конечном итоге ситуация такова, что его чувства, даже если они настоящие, не могут иметь развития. А он не отступает… а вчера, когда он пришёл… с букетом таким. Огромным. Я занята была. И он решил ждать… я отправила Птаху. Присмотреть. Просто присмотреть…

Умница.

— Так вот, он ждал меня, но при этом мило флиртовал с Оленькой Плаховой. И даже пригласил её в парк… на ушко.

— Да?

— У Птахи отличный слух… и у меня не хуже. Савелий, заходи уже.

Ну, кажется, делать вид, что я тут совершенно случайно, поздно.

— Извиняться не буду, — сказал я первым делом и на всякий случай тетрадь приподнял. — Я вообще сдаваться шёл. С чистописанием.

У нас с Метелькой оно скорее грязнописанием получалось.

— А тут дверь приоткрыта. И вы говорите.

— Вот ты и решил послушать? — мрачно поинтересовалась Татьяна.

— Так разговор же интересный.

Чистую правду говорю. Очень интересный разговор.

— Воспитанные люди, Савелий, — Светлана поглядела на меня с укоризной. Но врёшь. У меня к этим взглядам иммунитет и вообще совесть взглядоневосприимчивая. — Если им случается услышать чужую беседу, то они дают знать о своём присутствии.

— Так то воспитанные, — резонно возразил я и тетрадочки отдал.

— Совершеннейший дикарь, — Татьяна улыбнулась и как-то даже с облегчением. — Но… да… наверное… судьбу не обманешь. А мне и вправду не помешает совет. Или даже не совет… и Сав, ты можешь за ним проследить?

— Могу, — я даже обрадовался, потому что следить за кем-то — даже не важно, за кем — всяко интересней, чем зубрить латинские спряжения. — Ты только скажи, за кем.

— Не ты сам, конечно. А твои тени. Птаха от меня далеко не отойдёт… — она бросила быстрый взгляд на Светочку, которая пожала плечами, и это пожатие явно что-то да значило, да только язык женского диалога всяко сложнее латыни будет. Сестрица же, смахнув невидимую соринку, всё же назвала имя. — Я хочу, чтобы вы проследили за Робертом. Помнишь, Роберта?

Глава 16

Находка — иметь меня своим мужем. Молодость и красота со мною. Нужны средства не менее 100 тысяч, вместо чего создаю положение. Барышня или вдова — безразлично, лишь бы не лишены были вкуса. [20]

Московская брачная газета

Роберта? А это кто такой?

Точно.

Роберт.

— Это который прошлый целитель? — поняв, что обвинений с обидами не последует, я окончательно успокоился. Как-то обид я не боялся, но вот раскол в семье, тем более такой, как наша, это всяко лишнее. — Ну, который до Николя?

— Николая Степановича, — поправила сестрица. И покраснела.

Слегка.

— Ну да. До него. Я не так сказал? Извини. Стало быть, объявился Роберт?

— Да.

— И?

— И ты не слышал?

— Вообще я не так давно пришёл. Сама почуяла?

— Птаха, — призналась Татьяна. — Она становится сильнее. И я воспринимаю её уже лучше. Раньше сложно было понять, чего она хочет, а теперь вот… у меня даже смотреть её глазами получилось.

— Савелий… ты специально, да?! — Светочка развернула мою тетрадь.

А нет, не мою.

— Это Метелька.

— Он специально?!

— Свет, ну как ты могла так о нас подумать! Мы старались. Просто… ну непривычно это. Пальцы не гнутся, чернила растекаются. Я ещё ладно, а Метельку, думаешь, учил кто? В приюте как-то и чему-то учили, но там на чистописание особо не заморачивались.

Светочка подавила вздох и, тряхнув светлой гривой, решительно произнесла:

— Я поняла. Вам просто нужно больше практики!

Э нет! Я не согласен. Куда уж больше-то!

— Роберт появился две недели тому, — Татьяна явно уловило моё отношение к чистописанию и поспешила отвлечь. — Сначала я получила от него письмо.

— Сюда? — уточнил я.

— Да.

— Ты оставляла ему адрес?

— Н-нет… зачем? — вопрос её несколько смутил. Хотя вру. Вопрос её серьёзно так смутил. Татьяна вдохнула и сказала. — Когда… ты попал в больницу и остальное вот произошло, я… я написала, что между нами не может быть ничего. И что мне жаль, что в минуту слабости я позволила ему надеяться на нечто большее, нежели просто дружеские отношения.

— А он хотел?

— Не знаю. Он не пытался… вести себя неподобающе. Мне вовсе казалось, что нас связывает лишь дружба. Лёгкая взаимная симпатия.

Женщины. Вот вроде порой умные, но даже когда очень умные, они всё равно женщины.

— Я, наверное, не права, что вовсе позволила этой симпатии возникнуть. Но мне было одиноко здесь. Очень. И я не снимаю с себя вины. Я… я растерялась. Я никогда не жила так… и…

— Тань…

— Что?

— Всё хорошо. Это скорее мы виноваты. Взяли и бросили тебя.

Ну да.

У нас вон фабрика нарисовалась и революционеры. Мишка тоже работу подыскал. И почему-то все решили, что если Татьяна не помирает, то и внимания ей не надо. Что она как-нибудь сама справится.

И было бы с чем.

Дом вот нашли. Обустроились. И какие ещё проблемы.

— Вы ведь не сами, — сказала сестрица. — Просто получилось так.

Оно всегда получается так. Само собой.

— И ещё я боялась, наверное, что… калекой останусь. А Роберт… он… не подумай, у нас не было ничего, что могло бы бросить тень на честь рода…

— Не сомневаюсь, — сказал я вполне серьёзно.

— Хорошо. Роберт… он был милым. И боль унимал. В руках.

— А тебе было больно?

— Поначалу боли не было. Просто такое неприятное чувство… как будто изнутри что-то скребет кожу. И зуд опять же. Николай Степанович говорит, что зуд — от восстановления кожи, что тогда нужно было действовать и эффект был бы лучше, полнее. А Роберт давал мазь, которая зуд снимала. И потом и боль успокаивала.

— Почему ты ничего никому не сказала?

Нервное пожатие плечами.

— Не хотела вас отвлекать. Вы приходили редко и такие уставшие. Похудевшие. И на фабрике ведь сложно. Михаилу тоже. Он не говорил, но у него не всё ведь получалось. Даже не с техникой, с людьми. Он пытался, а вот… и тут я с какой-то ерундой.

— Это не ерунда, Тань. Это здоровье. Твоё здоровье, — вот получается, что я её ругаю. А я не хотел ругать. Я просто… просто в очередной раз осознал, насколько бестолков во всём, что семьи касается.

Надо было подумать.

И про то, что Мишка, пусть и способный, но в общество людей простых не впишется. И про то, что руки эти злосчастные надо долечивать. И про то, что оставшись наедине с Тимохой, Татьяна начнёт искать хоть кого-то нормального, с кем можно поговорить.

И найдёт.

Мы ведь видели, что нашла. Я даже, помнится, порадовался.

— Роберт говорил, что фантомные боли могут долго преследовать. И что, если станут сильно донимать, то нужен будет опиум.

Вот с-сука.

— А боли, говоришь, не сразу начались?

— Да. Верно, — она чуть нахмурилась. — Сперва только зуд этот раздражал. Потом уже боль пришла. Сначала редко так. Приступами. А потом…

— Чаще?

Чую, я за этим Робертом не просто прослежу. Я его упокою. Чисто, чтоб не вернулся.

— Да. И снимать их становилось сложнее. Роберт старался, но он уставал. Очень уставал. Он и без того выматывался, а ещё и я… и я хотела платить, но от благородно отказался. Потом мы как-то вот разговаривать начали. Он отлично разбирается в поэзии.

И не только в ней, как мне кажется.

— Мы обсуждали стихи… потом ещё выставки. Он так живо рассказывал он недавней. Народников… я бы хотела пойти… и Тимоха. Тимоху, сам знаешь, люди сторонятся. А Роберт с ним как-то быстро общий язык нашёл. И я радовалась.

А мне остаётся зубами скрежетать, но про себя.

— Несколько раз мы выходили гулять. Недалеко. Еремей был рядом…

И спасибо ему за это. Я усилием воли давлю злость и уточняю.

— Погоди… извини, но я тут… короче, ты сказала, что твой ухажёр женат. А этот вроде женат не был? Или я чего-то путаю? Не думай, что я там…

Татьяна залилась краской.

— Это…

— Тань, я просто хочу понять, что он за человек. Где врёт и почему.

— Думаешь, врал?

— Кому-то — определённо. Помнишь нашу квартирную хозяйку?

— Её забудешь, — сестрица чуть успокоилась.

— Так вот, она первой доложила Мишке, что Роберт — просто замечательная партия. Что он холост и молод, и собой хорош, и донельзя перспективен. Честно говоря, мы поэтому и не лезли…

— То есть, вы замечали…

— Что ты им заинтересовалась? Так-то да… а что в этом плохого?

— Сав? — в комнату заглянул Метелька. — Ну чего там?

— Ужасно! — Светлана, обменявшись с сестрицей полными смысла взглядами, с радостью вскочила. — Если у Савелия всё просто плохо, то у вас, молодой человек, просто-напросто ужасно! И поэтому мы должны кое-что прояснить…

В общем, хороший предлог оставить нас с Танькой вдвоём. Всё-таки Светочка меня удивляет. Иногда она кажется наивной до безобразия, настолько, что порой закрадывается мыслишка, не издевается ли она таким, хитрым способом, не замечая вещей очевидных. А потом понимаешь — не издевается. И вправду не замечает.

При этом сейчас вот она чётко поняла, что лишняя.

И Метелька лишний.

И вообще…

— Да я старался! — раздался голос Метелький, полный какого-то невыразимого отчаяния. — Честно, старался вот…

Дверь на сей раз она прикрыла.

— Боже, — Танька прижала ладони к щекам. — Мне в жизни не было так стыдно!

— Тебе-то чего стыдиться?

— Ты и вправду не понимаешь?

— Не-а. Ну понравился мужик. Вроде показался ничего таким. В смысле, годным. И хорошо. Ты ж молодая и красивая. И почему б не выйти замуж, когда так всё складывается? Нет, если б там у вас и вправду к замужеству повернуло, мы б его проверили.

С Николя я вот планирую побеседовать. Выяснить кое-какие детали. Пусть мы ему и обязаны, но… сестра у меня одна. А дважды на одни грабли наступать не хочется.

— Ну а так-то…

— Действительно, не понимаешь… Сав… — Татьяна замялась и поглядела в окно, будто там надеялась найти спасение от разговора.

— Хочешь, в сад выйдем?

— Нет. Не стоит. Тут вполне неплохо… Сав, у нас ведь ничего не осталось. Даже имени. Громовы… были и нет. И я теперь не пойми кто.

— Громовы есть. Ты есть. Мишка. И Тимоха. Я вот тоже. И значит, живы Громовы. А что пока имя другое, так это временно. Считай, ушли в подполье. Но чутка окрепнем и выйдем.

— Когда?

— Не знаю. Врать не хочу. Но всю жизнь под чужой фамилией я ходить не собираюсь. Как минимум нужно окрепнуть. Чтоб ни одна падла сунуться не посмела…

— Не год и не два, — Татьяна умела делать выводы. — Пять, десять… для женщин время идёт иначе. Светлана… она вот сказала, что замуж не собирается. Она хочет посвятить себя служению обществу. Народу. Но я… я не достаточно…

— Шибанутая?

— Что?

— Нормально хотеть семью. Свою семью, Тань. И ничего плохого в этом желании нет. Как и в том, что оно побуждает искать себе пару. Это Светка в шибанутости своей хочет облагодетельствовать весь мир.

Чувствую себя идиотом. Ну не умею я говорить на эти вот темы. Вообще бы сделать вид, что понимать не понимаю и в целом ни при чём. Но ведь тогда Танька и дальше молчать станет, решая свои выдуманные проблемы сама.

А проблемы эти, вот чуется, делами сердечными не ограничиваются.

— Спасибо, — сестрица выдохнула. — Но… я о том, что всё, что у меня осталось, это репутация.

— Вообще-то, если речь о приданом, то коробочку алмазов мы тебе отсыплем без проблем. Или вот деньгами можно.

Запасы имеются.

Не те, чтоб прям финансовую империю основать, но Таньке на спокойную точно хватит.

— Спасибо, но… ладно, это не важно. То есть, важно, конечно, ты не думай, что я не понимаю и не ценю… просто…

— Тань, давай к делу, а? Чисто вот по фактам. Без страданий. Итак, тебе нужен был целитель и ты пошла в ближайший госпиталь. Так? И к этому, Роберту… как его?

— Данилович.

— Вот. К нему. Верно?

— Да.

— И он тебе понравился. Ты понравилась ему. У вас возникла эта… личная симпатия. Правильно?

— Звучит странно, но в целом… да.

— А куда идти, тебе кто подсказал? Квартирная хозяйка?

— Да. Руки не только зудели, но и сохли. Сверху. Кожа шелушилась страшно. И ещё трескалась, когда я пыталась пальцы согнуть. Ранки плохо заживали. Я сначала мазала их жиром. Потом ещё в аптеке снадобье купила, но оно тоже плохо помогало. Тогда квартирная хозяйка и порекомендовала обратиться к Роберту.

— Именно к нему?

— Да. Очень его нахваливала.

Случайность? Или… или нет? Прошлая наша квартирная хозяйка была женщиною во всех смыслах достойной, только очень одинокой и незанятой. Я прям представляю, как в её голове возник чудесный план знакомства. Одинокая дама в беде и одинокий же целитель, которые прямо просились, чтоб их свести друг с другом. Прям как в романе. Она и свела. Точнее подтолкнула.

— А потом, когда Николя занялся…

— Николай Степанович.

— Пускай. Болеть перестали?

— Да.

— А ты ему говорила про боль?

— Да.

— И что он?

— Он сказал, что есть некоторые изменения. Как… у стариков… артрит.

Твою же ж… и опять я это постфактум узнаю.

— И это не совсем характерно после ожогов, но с учётом того, что мы тогда очень замёрзли, то вполне возможно. Что было воспаление и вот оно сказывается.

Только на руках?

И после того, как её раны исцелил крылатый? Ну слабо верится мне. Раны исцелил, а артрит не заметил? Или свет так глубоко не дошибает?

— А Роберт про воспаление не говорил?

— Нет. Он… говорил, что нервные окончания сгорели вместе с кожей. И что это фантомные боли. Что так просто от них не избавиться, и если будут мучить, то только опиум и поможет… Сав, а зачем ему это?

Говорю же, умная она. Вполне себе сопоставила одно с другим. И к выводам пришла тем же, что и я.

— Не знаю. А лекарства он тебе от боли не давал?

— Давал. Капли. Я один раз попробовала. Так неприятно сделалось. Всё мутное. Муторное. И Птаху почти перестала чувствовать. Она потом очень злилась. Я больше и не применяла. Решила, что лучше потерпеть.

— Капли выкинула?

— Сразу.

— И как Роберт отреагировал?

Татьяна замялась и отвернулась. Я следил за тем, как меняется выражение её лица. Недоверие. Сомнение. Обида. И злость.

Злость — это хорошо.

Очень хорошо.

— Я не сразу ему сказала, — заговорила она снова. — Было неудобно. Он ведь тратил время. Силы. И стоили они немало. А я так… но как-то через несколько дней он сам понял. Спросил, почему я не использую. И пришлось признаваться. Он очень сильно переживал. Тогда я решила, что за меня. Ругал даже. Говорил, что у любого лекарства есть свои особенности. Что надо только привыкнуть. И что я напрасно себя мучаю, что терпеть боль вовсе не обязательно, что без лечения она будет лишь усиливаться.

— А это воспаление… Николай Степанович его убрал?

— Да. Он ещё удивился, почему оно вовсе не прошло. Сказал, что мой организм вполне способен был справиться самостоятельно.

И справился бы, если бы кто-то раз за разом не вмешивался в его работу. А говорят, что целители — добрые самоотверженные люди.

— Знаешь, если бы не Птаха, я, возможно, и послушала бы… но без неё, это как… как без части себя. Ты же понимаешь?

Прекрасно. И тихо радуюсь, что Птаха у неё была. Чуется, дрянь, которую Роберт Татьянке подсунул, не совсем от боли.

— Так, а с женой что? Была она или нет?

— Случайно вышло… не подумай, что я следила за ним.

— И в мыслях не было.

— Прогулки отвлекали. Когда ходишь, оно как-то… легче, что ли? И Тимофею полезно. Он тоже гулять любил. Смотрел всё. Мне даже порой начинало казаться, что он того и гляди узнает… он ведь бывал здесь. Мы в центр выезжали. Не подумай, с Еремеем…

— Не думаю. Правильно делали. Гулять — полезно.

Ещё бы знать об этих прогулках. Хотя… в них ничего ведь дурного нет. Вот Еремей и не докладывал.

— В тот раз мы отправились в ботанический сад. Там очень красиво. И так… спокойно. Тимофею нравилось рисовать. Особенно Викторную оранжерею любил. Я его оставляла, когда он увлекался, то это надолго… честно говоря, я и не знала, что он умеет рисовать так, — Татьяна провела пальцем правой руки по белоснежной ладони левой. — Я и позволила себе прогуляться. Там сад огромный. Я несколько увлеклась. И услышала голос. Я сразу его узнала. Роберт… он был не один.

Это признание далось нелегко.

— Я не подсматривала!

Примерно так же, как я не подслушивал. Но киваю с серьёзным видом.

— Просто… просто получилось, что… эта девушка показалась мне очень бледной. Болезненной тогда. И нервной до крайности. Она говорила что-то. И голос такой… визгливый… Роберт же пытался её успокоить. Потом обнял. Поцеловал.

— А ты?

— А я ушла. Я… мне было неловко.

Это она зря, конечно. Нет бы остаться, послушать, о чём там вообще речь. Но Татьяна у нас для подобного слишком порядочна.

— А как ты узнала, что это его жена?

Теперь щёки сделались не красными — пунцовыми.

— Я… спросила… в следующую нашу встречу он заговорил о том, что испытывает ко мне нежные чувства.

Падла какая.

— А я… я сказала, что это неправильно. Что я видела его в парке с… другой женщиной.

— И тогда он сказал, что это его жена?

— Именно.

— Но на нежные чувства наличие жены не повлияет? — точно падла, а ведь Мишке он сразу не понравился. И хорошо, что братца здесь и сейчас нет, потому что, чую, не удержался бы он.

— Роберт рассказал, что женился весьма рано. Его родители нашли ему невесту. Он не был против. Он с детских лет знал Есению и испытывал к ней глубокую личную симпатию. И первые годы брака были вполне счастливыми. Но потом Есения родила ребенка… неудачно. Он умер. А она повредилась рассудком.

Трагическая и слезливая история. Как раз такая, чтоб растопить нежное женское сердце.

— Ты поверила?

— А какие у меня были причины не верить? Он сказал, что она живёт в фантазиях, где нет горя. Что он не хочет отдавать её в лечебницу, но заботится так, как умеет. К ней приставлена сиделка, которая и следит, чтобы Есения не причинила себе вреда. Что у неё случаются минуты просветления, и тогда он выводит жену гулять. Раньше она очень любила ботанический сад. Ему крайне неловко, потому что он действительно связан… что он испытал симпатию ко мне именно увидев Тимофея. Что я покорила его своей добротой, ведь многие спешат избавиться от безумных родичей. Роберт сказал, что прежде и не помышлял о разводе.

— А познакомился с тобой и помыслил?

— Сказал, что понял, что готов заботиться о Есении до конца дней её, однако он всё же живой человек. Что он хочет семью, детей…

Всего того, чего хотела бы сама Татьяна. И слова ведь правильные. Скажи он, что избавится от сумасшедшей супруги, отправив её куда-нибудь подальше, Танька бы не поняла.

Кстати, почему жена?

Хотя… поцелуй мог быть не родственным. Или он не знал, сколько и чего она видела и слышала. Вот и придумал историю. А что она напрочь выдуманная, в этом я не сомневаюсь.

— И он сказал, что разведётся… — продолжил я вслух.

— Да. Это дело небыстрое. Синод крайне неохотно даёт разрешения. Ещё Роберт просил никому не рассказывать. Всё же люди… не всегда правильно понимают. Роберт боялся осуждения. Сплетен.

Или того, что кто-то решит проверить наличие жены.

— Я попросила время подумать. Не потому, что осуждаю или боюсь. Но… понимаешь, это нехорошо, отбирать у несчастной единственное, что ей осталось — мужа. Как бы я могла обрести счастье на чужом горе? И так… а потом я встретила Николая Степановича… и он… оказалось, что Роберт мне лгал. Что он мог меня вылечить, но не лечил. И он сам куда-то пропал. Я хотела поговорить. Объясниться. Понять, почему так, почему он лгал и лгал ли. Я надеялась, что есть какое-то разумное объяснение. Но Модест Евстафьевич сказал, что он в клинике один. Что Роберт получил какую-то телеграмму из дома и вынужден был отбыть. Как надолго, Модест Евстафьевич не знал. А его супруга… она своеобразная женщина… сказала, что это даже хорошо. Что слишком много с Робертом непонятного связано. И что ей не нужны скандалы из-за его неуемной любви к девицам…

Интересно.

Очень.

— И ты…

— Она передала мне адрес, и я осмелилась написать письмо. Там нет ничего дурного! Просто… его можно толковать двояко. И в целом…

— Тань, забудь.

— Постараюсь. Я сказала, что не вижу возможностей для нас в будущем… как-то вот так. Просила простить меня, если дала ложные надежды. Пожелала успехов. Вот и всё. И ответа не было. Я и решила, что он принял моё решение.

— Но он вдруг появился?

— Именно. Появился и так… знаешь, почти неприлично назойлив.

— Разберёмся, — пообещал я.

И мысленно добавил: и с ним, и с Николя. А то вот так отвернёшься на минутку, а сестре уже голову задурили.

Глава 17

Ежели некто страдает и мучится отдышкою и грудными болями, то надобно взять русскую живую курицу, которая не несется, отвернуть ей голову, но только не прочь, а чтобы она от того умерла, но крови бы не оказалось. Эту курицу, не ощипывая и не потроша, положить в горшок, залить кипятком воды, употребить этого меньше половины обыкновенного водоносного ведра. Накрыть крышкою, замазать тестом, поставить на ночь, на 12 дней кряду, не откупоривая горшка. По прошествии этого времени, на дне горшка сделается студень (который быстро портится), после открытия горшка, вылить в находящуюся в нем студень простого вина две бутылки, и, размешав хорошенько, чтобы все соединилось, разложить по бутылкам. Когда же надобно будет давать пить, то бутылку хорошо поболтать. Пить это лекарство три раза в день по рюмке. [21]

100 верных рецептов на все случаи жизни

Роберт Данилович явился к полудню. Извозчик высадил его у госпиталя, и Роберт Данилович, вытащив зеркальце, тщательно осмотрел породистую свою физию. А ведь на первый взгляд — приличный человек. В костюме.

Костюм тёмно-зеленый в узкую полоску.

Рубашечка сияет, что снег на горных вершинах. В руке — букет. В общем, жених, как он есть.

И чую, не зря я снова Карпа Евстратовича побеспокоил. Может, конечно, перестраховываюсь, но что-то не нравится мне этот тип и его назойливость. Да и в целом ситуация. Ну и иные темы для бесед найдутся, которые бы побеседовать без лишних ушей. Вещицы-то мага я не передал. Вот забыл просто. Аж самому от этого совестно. Но встреча состоится вечером, потому как Карп Евстратович — человек занятой.

Да и мне есть, чем заняться.

Смотрю вот, как Роберт Данилович идёт по дорожке, неспешно так. Раскланивается с редкими пока пациентами. Госпиталь возобновил работу, но смотрю, что здесь не очень людно. Всё же репутацию ему подпортили. Жандармов-то сюда отправляют, а вот прочий люд ещё опасается, держится в стороне, предпочитая другие заведения.

И зря.

Мы тут хорошо всё вычистили.

Я остаюсь на лавочке под деревцем. Но Тьму выпускаю. Да и Призраку пока разрешаю побегать. Госпиталь — место такое, сюда раненых да болящих свозят, а кровь и страдания — отличная приманка для мелких тварей. И Призрак с радостью ныряет в плотный кустарник, откуда спустя мгновенье доносится сперва нервный писк, а следом и довольное чавканье.

Интересно, теней манерам стоит обучать? Или и так сойдёт?

А вот за Робертом, свет, Даниловичем мы приглядываем. Не особо-то он и торопится. У дверей вот остановился, чуть поморщившись, как человек, которому предстоит дело важное, хотя и не совсем, чтобы приятное.

Может, ну его?

Следить, смотреть… пусть сразу сожрёт и всё?

Тьма радостно согласилась, что вариант отличнейший. Что человечек — так себе человечек. И стоит ли возиться?

Стоит.

Уж больно как-то оно одно к одному.

— Снова вы, Роберт Данилович, — а на крылечке появился Николя. Хмурый такой. Недовольный. И видно, что встреча эта не в радость. И что даже где-то он через себя переступает. Сгорбился, руки в карманы сунул и на Роберта глядит с прищуром. — Что-то вы к нам зачастили. Никак, на работу желаете устроиться?

— Ну что ты, Николушка, — а вот Роберт произнёс имя насмешливо. И фамильярность даже мне ухо резанула. — Куда уж мне и сразу к вам. Я к вам талантом не вышел… или грехами?

Интересненько.

Но Тьме запрещаю подходить близко. Как-то вот в прошлый раз Елизар её заметил. Может, это, конечно, индивидуальная особенность. А может, целители и могут почуять чего-нибудь этакого. И Тьма, со мной согласившись, ловко карабкается по каменной стене, чтобы забиться под подоконник. Вспархивает пара голубей, но на них целители внимания не обращают.

— Мои грехи — это мои. Что тебе от Татьяны надо?

— Она — красивая свободная женщина. Я — свободный мужчина. Причём, в отличие от некоторых, свободный не только от уз брака, но и от любых иных.

И снова — намёк.

А Николай Степанович понимает, кривится, но не спешит ответить.

— Ей неприятна твоя назойливость.

— Она так сказала?

— Я вижу. Роберт. Я, конечно, и наворотил дел в прошлом, но оно и к лучшему вышло. Поумнел вот. Опыта набрался. Знаешь, они ведь не соврали тогда, когда говорили, что мне будет, куда способности применить.

— Рад за тебя.

— И я своё слово держал. Работал за совесть.

— Восхищён.

— Поэтому, верно, дар мой не только вернулся, но и стал… иным. Скажем, я научился видеть некоторые… следы в организме. К примеру, следы внешнего воздействия.

Николя замолчал, глядя на старого знакомого — а я тень готов сожрать без соли, если они не знакомы — поверх очков.

— Договаривай уже, — бросил Роберт с раздражением.

— Мне просто интересно, зачем? Для чего ты гробил девушку? Для чего раз за разом вызывал воспаление суставов?

А вот теперь Роберту Даниловичу окончательный приговор и выпишем.

Тьма оживляется.

Нет, дорогая, позже. Не надо жрать одного целителя на глазах у другого. Неэтично это, да и вопросы лишние вызовет. Тем более, что и у меня они возникли.

— Голословные обвинения. Очень на тебя похоже, Николя. Знаешь, это даже обидно… ты всегда был завистлив, но вот чтобы настолько. Чтобы низко…

— Тут больше никого нет, Бобби, — Николай Степанович вытащил платок. — Так что не надо играть в оскорблённую невинность.

— Не докажешь.

— Я и не буду доказывать. Это и вправду сложно. Но я уверен, что это твоих рук дело. И пытаюсь понять, для чего оно тебе надо было?

Вот и мне тоже очень интересно.

— А сам не понимаешь? Хотя, куда тебе… ты у нас не по этой части. И никогда не был. Понимать надо, что вариант рабочий. Милая бедная девушка в беде. И её благородный спаситель.

— Это низко!

— Зато эффективно. Ещё немного и она стала бы моей, душой и…

Николай Степанович вытянулся и как-то побелел прямо.

— Замолчи.

— Иначе что?

— Иначе я буду вынужден вызвать тебя на дуэль.

Смех у Роберта красивый. Прям заразительный такой смех.

— Ты? Николя… ты же… ты же не знаешь, с какой стороны за шпагу браться! Не говоря уже о другом. Ты всегда был трусом.

— Я много кем был, — Николай Степанович ответил тихо и спокойно. — И этим совсем не горжусь. Но сейчас…

— Да, да… ты изменился и пересмотрел свои взгляды. Стал служить народу. И немного охранке, о чём, конечно, все знают. Только благодаря ей ты вообще лицензию сохранил. Хотя бы лицензию. Двери приличных домов для тебя закрыты. Тебя даже собственные родители, пусть из рода не вышвырнули, но и в доме своём видеть не желают. Кстати, а Татьяна знает? Рассказывал о своём славном прошлом? Или стесняешься?

Вот всё-таки некоторые люди прямо каждым словом подталкивают других к членовредительству.

— Если что, ты скажи. Я подсоблю. Как старый друг готов оказать услугу.

— Уходи, — глухо произнёс Николай Степанович. — Сейчас.

— Иначе что? — Роберт протянул руку и поправил отворот халата. — Друзьям своим пожалуешься?

Николай Степанович эту руку перехватил и вроде бы легко так, и вовсе он, невысокий и полноватый, такой домашний напрочь, казался даже смешным по сравнению с Робертом, но тот вдруг побелел.

— П-прекрати… — и руку дёрнул, пытаясь вырвать.

— Бобби, — Николя вдруг нахмурился и вытянул вторую руку, которую Роберт оттолкнул, да и сам, вывернувшись из захвата, как-то нервно, по-звериному, отскочил. И выставил букет, пытаясь им отогнать Николя.

— Не смей ко мне прикасаться!

— Бобби, во что ты влез?! Твоя энерго…

— Да иди ты! — голос Роберта взвился до крика. — Моралист хренов!

Букет он швырнул и, развернувшись, быстро, почти бегом, бросился прочь. Надо же, как интересно. И меня прямо разрывает. То ли за ним бежать, то ли остаться, потому как Николя не спешит уходить. Вздохнул. Ссутулился и, спустившись со ступеней, букет подобрал. Огляделся, явно не понимая, что с ним делать.

Букет красивый.

А случай удобный.

— Николай Степанович! — я окликнул его и рукой помахал. — Доброго дня…

Тьма потянулась, готовая скатиться с подоконника, но я её остановил. Пусть пока посидит.

— Николай Степанович, а можно с вами поговорить? Если, конечно, вы свободны и не отвлекаю, — я изобразил неловкую улыбку, раздумывая, что делать, если откажется.

Но он отказываться не стал.

Кивнул и произнёс:

— Да. Думаю, стоит.

А сказал так, с облегчением даже.

Интересно.

Ограда поблескивала свежей краской. А разросшиеся кусты надёжно укрывали лавочку от взглядов. Судя по количеству окурков, место пользовалось спросом.

— Извините, я… несколько… растерян, — Николя вытащил из кармана жестяную коробку. — Хотите? Дурная привычка. Сладкое помогает восстанавливаться.

— Глюкоза нужна мозгу, — сказал я важно, подставляя ладонь. Из жестянки выпала пара разноцветных леденцов.

— Да? Как-то… не слышал, но, возможно, вы и правы… интересно будет… надо исследовать… — он и себя не обделил. Конфеты отправил в рот и замер, устремив взгляд куда-то в заросли.

Я не мешал.

Мается человек, видно же. Намается и сам заговорит. Если же нет, то у других спросим. Давить не буду, но и тайны тут мне не нужны.

— Вы ведь всё слышали? — поинтересовался Николя и моргнул, после снял очки и надавил на глаза. — Устал. Ночью привезли пятерых. Взрыв в подпольной лаборатории. Двое совсем ещё дети, трое — чуть постарше. Бомбы делали. Добыли листовки где-то, с инструкцией. Да то ли инструкция неполная, то ли нарушили её, да…

Надо же, а мне казалось, что в городе стало тише.

Много тише.

— И как?

— Один скончался сразу. Второй… к сожалению, я далеко не чудотворец. Ещё один останется калекой. Хотя я не уверен, что и он выживет. Уж больно ранения нехорошие. Да и взрывчатка была непростой. Или была не только взрывчатка. Те, кто стоял ближе к двери, отделались ожогами. Мальчишка точно ослепнет. А у девочки шрамы останутся, но она хотя бы будет жить.

Молчу.

А что сказать? Мне жаль? Не жаль. Вряд ли их заставляли.

— Так вы… всё слышали? — этот вопрос Николя повторил чуть более нервически. — Только не лгите, пожалуйста. Я ложь чувствую.

Даже так?

— Как вы поняли? — уточняю для себя. — Увидели Тьму?

— Это ваша тень? Нет, скорее ощутил присутствие.

Вот же ж.

— Не стоит волноваться. Это скорее личное умение. Когда долгое время имеешь дело с определёнными ранами, повреждениями… пробой опять же. Этот холод ни с чем не спутаешь, — Николя снова тряхнул жестянку с леденцами. — Извините, нервничаю…

— Это ваш друг?

— Скорее приятель. Знакомый? Учились вместе, — усмешка кривая. И пальцы трут щеку, будто на ней какое-то пятно, которое очень нужно стереть. — Это неприятная история. Неприглядная. И я бы хотел оставить её при себе…

— В любом ином случае я был бы не против, но дело касается моей сестры. Ваш… Бобби… мне не нравится его настойчивость.

А ещё то, что он Татьяне вредил.

— Вы уверены, что он… — я махнул, не очень понимая, как правильно вопрос задать, чтобы Николя не закрылся. Всё же пытать я его не могу.

— Одарённые отличаются от обычных людей и не только в том плане, что у них есть дар. Точнее дар, любой дар, в первую очередь влияет на тело. Он укрепляет его. Одарённые физически сильней. Выносливей. И здоровее. Даже нераскрытый дар защищает носителя. Раны заживают быстрее. Болезни в большинстве своём или вовсе не касаются, или протекают в лёгкой форме, не требующей вмешательства…

Карамельки перекатывались в жестянке.

— И когда я увидел воспалённые суставы, я, признаться, удивился…

— И ничего не сказали?

— Извините… я сказал вашей сестре. Она попросила не беспокоить вас.

Ага.

Тогда понятно.

— Меня удивило, что воспаление было… как бы это выразиться… свежим. Недавним. А Татьяна Ивановна говорила, что несчастье случилось на излёте осени. Она искренне полагала, что причина всему — сильное переохлаждение. Однако иных… следов я не обнаружил, что весьма странно.

Он сделал глубокий вдох.

— Переохлаждение весьма опасно для женщин ввиду некоторых… физических особенностей устройства их организма. И будь оно причиной, изменения не ограничились бы лишь суставами.

Слушаю.

Превнимательно так.

— А ожоги? Они могли повлиять?

— Несомненно. Но ожоги излечили, пусть и несколько варварским способом. Следовательно, исцелили бы и более глубокие повреждения.

То есть, в своих логических построениях я не ошибся.

— Кроме того, любая болезнь, если уж организм не способен оказывается с ней сладить, получает развитие. И при отсутствии специфического лечения, а его не было даже не уровне мазей и припарок…

И взгляд полный укоризны, который принимаю, ибо и вправду виоват.

— Она никому не говорила, — звучит по-дурацки, будто оправдываюсь. Но оправдание принимают. И отвечают кивком.

— Так вот… эта болезнь должна была бы зайти дальше. Это и заставило задуматься над причиной. Я… позволил себе кое-что уточнить… и опять же, что касается ожогов, восстановления тканей… всё по отдельности можно объяснить. Но если вкупе…

— Но вы ничего не сказали?

Вздох.

И взгляд, устремлённый на ботинки.

— Я начал расспрашивать. Хотел убедиться, потому что подобное обвинение может серьёзно ударить по репутации. Вовсе её разрушить. И бросаться им вот так просто… это неправильно. Нехорошо. А Татьяна Ивановна заявила, что этой темы больше не желает касаться. И что человек, который оказывал помощь, что он отбыл. Уехал.

А если так, то какой смысл? Тем паче и вправду доказать что-либо сложно.

— Сколь я понял, ваша сестра не желала привлекать внимания. А… обвинение… потребовалось бы обращение в Гильдию… а там… моя собственная репутация… скажем так, в Гильдии меня терпят, но не более того.

Вот прям жопой чую интересную историю. И, глянув на Николая Степановича, уточняю:

— Расскажете?

И получаю насмешливый такой взгляд. А следом и ответ:

— Что ж… полагаю, вы имеете право знать, — очочки возвращаются на переносицу, а жестянка с конфетами — в карман халата. — Однако весьма надеюсь на вашу помощь.

— В чём? Если речь о Татьяне, то…

— Нет, — Николай Степанович не позволил мне договорить. — И я бы весьма просил вас не вмешиваться. Я…

— Разберетесь сами.

— Именно. И уверяю вас, что мои намерения чисты.

Киваю с важным видом, скрывая облегчение. Меньше всего мне хотелось из себя сваху строить. Уж не знаю, чего он там натворил в прошлом, но человеком Николай Степанович представляется мне неплохим. А в остальном… кто тут да без греха?

Разве что Светочка.

— Скорее мне нужны ваши способности. Или даже вашего существа? Мне нужно, чтобы вы взглянули на одного пациента.

— Когда?

— Сейчас. Боюсь, времени у него осталось немного. Так что, если у вас нет иных планов, то прошу… и да, по дороге я поведаю вам историю юношеской гордости и глупости. Весьма назидательную.

Прям даже слушать расхотелось.

Ненавижу назидательные истории.

— И нет, нам не туда, — Николай Степанович указал куда-то в сторону. — С учётом последних событий я счёл необходимым построить изолятор. Так сказать, для особых пациентов. Во избежание повторения… истории.

Разумно.

Глава 18

Во время же пароксизма этой болезни, дабы было легче и скорее ее миновать, очень полезно курить под нос страждущим истерикою перьями куропатки, или рябчика, или какой есть птицы, или стружками звериных копыт, или какими есть волосами. [22]

100 верных рецептов на все случаи жизни

— Жизнь моя началась весьма успешно. Я появился на свет в семье потомственных целителей. Род наш известен едва ли не с начала царствования… — Николай Степанович особо не спешил, а стало быть, пациент хоть и относился к умирающим, но не настолько, чтоб прямо сейчас.

Целитель заложил руки за спину, обретя несколько комичный вид.

— За многие годы мои предки сполна сумели реализовать выпавший им шанс и в том, что касается сохранения и преумножения дара, и в том, что касается сопутствующих капиталов. Вы ведь понимаете, что даже самые здоровые люди порой болеют.

— А здоровье стоит денег. В смысле, возвращение его.

— Именно.

Это не то, чтобы враньё, что здоровье не купишь. Его, может, и нет, но вот специалистов и лекарства — вполне. Но чем серьёзней проблема, тем дороже обойдётся её решение.

— Нас знают… и тем тяжелее пришлось моим родителям. Не скажу, что я доставлял проблемы. Отнюдь. Я был спокойным ребенком, который с малых лет выказывал предрасположенность к целительству. Это ведь кажется, что просто, поделился с силой и всё получилось. Более того, сейчас я могу со всей определённостью заявить, что это путь тупиковый. Сколько бы ни было силы, рано или поздно она иссякнет. А потому будущее — за совмещением целительства и науки. И мои родители придерживаются того же мнения. В клинике отца работают и неодарённые доктора. Но речь не о них, а обо мне. Я учился. Анатомия, физиология, гистология… есть целители, которые полагают, что основного понимания работы человеческого тела вполне достаточно, что нет нужды возиться со всеми этими анализами, когда можно просто ощутить проблему… но мне было интересно.

Он поправил очочки.

— Обучение я получил домашнее. И поверьте, оно было таким, что редко какая гимназия сравнится. Одна моя бабушка — профессор словесности, она знает семь языков и ещё два мёртвых. Вторая — выпускает поэтический журнал… оба моих деда, как и отец — целители. Матушка — медик.

То есть, силой не обладает, но имеет знания.

— Она изучает болезни крови. Занимается разработкой методов раннего их выявления на основании изменения соотношения пропорций разных типов кровяных телец…

На всякий случай киваю.

Звучит на умном. То есть общий смысл понятен, а в детали мне лучше не вникать. Мои мозги не потянут.

— Дело в том, что большая часть целителей сосредоточена в Петербурге и Москве, есть и в иных крупных городах. Но всё одно их слишком мало. И не будут они тратить свои силы на… разную ерунду, — тема, кажется, болезненная для Николя. — А работа по её методикам позволит выявить болезнь довольно рано и без привлечения целителей. И это в значительной мере увеличивает шансы на выздоровление.

— И что случилось?

Здание больницы не только восстановили, убрав всякое напоминание о взрывах, но и слегка видоизменили. Во всяком случае, я не помню, чтобы тут был этот флигель. Или как правильно будет пристройку назвать? Прижалась к стене, протянулась вдоль неё, приклеиваясь боком. Тёмный плотный камень. Узкие окошка. Решётки.

Вид своеобразный.

— Меня же интересуют болезни, появляющиеся в нашем мире под воздействием энергетики кромешного. Часто они заразны. Поэтому вопрос изоляции — это вопрос безопасности в том числе, — взгляд мой не остаётся незамеченным. И Николя спешит дать пояснения. — Вряд ли вы знаете, но каждый год на территории Империи случаются эпидемии. И больше половины их — это результат прорывов с той стороны. Видоизмененные болезни опасны именно своей непредсказуемостью. Они плохо поддаются стандартному лечению, а стало быть, жизненно важно отыскать новые способы, желательно такие, которые помогут если не излечить, то хотя бы сдержать распространение заразы до тех пор, пока не прибудут… но я отвлёкся. Я рос в любящей семье, окружённый этой любовью, не знающий иного, когда пришла пора учиться далее. Экзамены я сдал с лёгкостью…

Я думаю, при таких-то репетиторах. Небось, у него не было проблем ни с цыбиками чаю, ни с чистописанием, не говоря уже о латинских глаголах.

— И сам был полон самых светлых надежд. Мне казалось, что я вступаю в новую жизнь, где обрету друзей и единомышленников… — Николя снова снял очки. И вернул их на переносицу.

Может, и ему чётки посоветовать?

От нервов.

— Вас не приняли?

— Не то, чтобы… преподаватели отнеслись ко мне весьма тепло. Меня хвалили. Ставили в пример.

И это действовало на нервы прочим, тем, кто не так одарён или не так знатен, не особо богат или вовсе родился не в той семье. В общем, бесил людей он знатно.

— А вот с однокурсниками отношения не слишком складывались. Тем паче оказалось… внешность имеет значение. Вы ведь видели Роберта?

— Видел.

И увижу. Потому что отпускать его я не собираюсь. Он оставлял сестрице визитку, так что тут с поисками проблем не возникнет.

— Я, каюсь, не уделял должного внимания развитию тела, — Николя смущённо пожал плечами. — И сейчас тоже… как-то вот то некогда, то сил нет совершенно.

— А… как-нибудь… ну… целительством? Воздействовать?

Мне самому эта мысль показалась донельзя занятною. А что? Походишь на сеансы, скажем, массажу, и опа, мышцы выросли.

Или там кости укрепились.

— Можно, конечно. Но это опасный путь. Неестественный. Понимаете, тело устроено сложно. И да, я знаю, что есть те, кто занимается его трансформациями, но… эти изменения крайне нестабильны. Кроме того, если тот, кто вмешивается во внутреннюю структуру, делает это грубо, то следом пациент получает и иные проблемы. Кости становятся хрупкими, сердце изнашивается от избыточных нагрузок, а порой человек вдруг начинает испытывать неудержимую тягу к еде, однако вместо мышечной ткани образуется жировая. Опытные целители избегают вмешиваться в работу организма без особой на то надобности. А вот молодые часто воздействуют на себя, но стараются ограниченно.

А Роберт у нас к каким относится?

— Другое дело, скажем, шрамы убрать или веснушки, поправить прикус, зубы… хотя при даре целителя зубы и без того будут здоровыми.

— А глаза?

— Глаза? Ах, очки… это врождённое. Матушка время от времени поправляет. Не сказать, чтобы я вовсе плохо вижу, но вот… своего рода… особенность.

— Извините.

Что я к человеку докопался. Близорукость — не порок. Не такой уж тяжкий, во всяком случае, не похоже, чтоб Таньку наличие очков на переносице Николя как-то смущало.

— Значит, с однокурсниками не сложилось?

— Да. Сперва отчуждение меня даже угнетало, но я решил сосредоточиться на учёбе. Всё-таки возможности даже моей семьи несопоставимы с тем, что предлагал университет.

И Николя окончательно превратился в зубрилку.

— Профессора всегда поддерживали подобное рвение. И позволяли оставаться в лабораториях, а с третьего курса и ассистировать при некоторых интересных случаях.

А ещё выскочку.

— Я с головой погрузился в учёбу, ещё писал первые статьи…

Николай Степанович остановился у изолятора. Ага, а дверь здесь тоже солидная. Такая, железная и с крохотным окошком, через которое и кот не пролезет.

— …работал в клинике, где и познакомился с… — Николя взял в руки молоточек. — Богданом Вьюжным. Случай. Кое в чём мы были поразительно похожи. Он тоже из древнего и славного рода, хотя и не целительского, но уважаемого. В Петербург приехал на учёбу и вполне себе успешно учился, но в отличие от меня, он сумел найти друзей. В тот вечер и попал в больницу именно потому, что в голову им пришла не самая удачная идея… это уже дело прошлое. Я ему помог. А он нашёл меня в университете и пригласил на свой день рождения. Меня как-то… не приглашали особо.

— И вы пошли?

— Конечно. Знаете, Савелий, при всём сходстве наших жизней он так разительно отличался от меня. Он был сильным и красивым, шумным, не способным и минуты усидеть на месте. В его голове постоянно возникали идеи. И потом, после, я понимал, что идеи были глупыми, но тогда они казались… удивительными? Интересными? Богдан был из числа тех, кто всегда в центре внимания, всегда и всеми любим и уважаем. Многие хотели бы попасть в его компанию, но он выбрал меня.

Только, чуется, это ничем хорошим не закончилось.

Молоточек ударил в металлическую дверь. И заслонка отодвинулась. Следом раздался протяжный скрежет, заставивший Николя поморщиться.

— Петли всё не смажут. Знаете, всегда вот удивляло это в наших людях. Величие замыслов, размах, самоотверженность небывалая…

— А петли смазать некому? — я понимаю, о чём он. И понимаю, почему так. Потому что величие замыслов и размах — в головах таких, как Николя. Или вот Алексей Михайлович. А петли — удел людей попроще. И им плевать, что на петли, что на замыслы.

Как это изменить?

Без понятия.

— Именно… доброго дня, Афанасий Никитич, — Николя погрозил пальцем человеку в мятом халате, наброшенном поверх военного кителя, что характерно, тоже мятого. — Опять спали?

— Так ить… только-только глаза сомкнул, а тут вы, — проворчал этот Афанасий Никитич недовольно, явно упрекая, что явились мы вот тут и нарушаем покой.

— И петли скрипят.

— Масла не выдали, — не моргнувши глазом соврал он. — А без масла-то как смазать?

Николя покачал головой и пробормотал:

— Врёт ведь, поганец. И знает, что не стану тратить время на разбирательство… чем приходится заниматься.

Внутри было сумрачно. Свет в коридор проникал, но одного оконца было явно недостаточно. Только и хватало, что разглядеть узкую трубу и пару дверей по обе стороны. А не одна палата тут.

— Свет включи, — велел Николя.

— Так… на кой? День же ж.

— Темно.

— В палате посветлей будет…

— Свет, — я дёрнул Тьму и та, поднявшись, невидимая для человека, дыхнула в его лицо холодом. Афанасий икнул и попятился, наткнулся на стену, прижался к ней. — И чтоб сегодня же петли смазал, ясно?

В ответ он лишь перекрестился да молитву забормотал.

— И ведь смажет же, — Николя покачал головой и зажмурился, когда под потолком вспыхнули лампы. Следом и дверь заскрежетала. — Небось, побежал сразу… и это грустно. Очень.

— Почему?

— Хотелось бы от людей сознательности, понимания. Я ведь не требую больше, нежели он должен сделать, но мои слова он вроде и слышит, да только те слова для него — сотрясание воздуха, не более. И начинаешь задумываться, неужто правы те, кто говорит, что народ понимает лишь язык грубой силы.

— Не знаю, — честно ответил я. — Народ разный есть.

— Погодите, тут вот… недалеко. Пока пациент один, однако вряд ли это надолго… так вот, Богдан… я и сам не понял, как стал частью его компании. Или правильнее сказать, круга? Меня приняли. И весьма доброжелательно… да, доброжелательно и это не было притворством. Любой хороший целитель может понять истинное к нему отношение.

А вот этого я не знал. Надо будет запомнить.

— Крайне полезное, но в то же время неудобное свойство. Особенно в личной жизни. Знаете, когда матушка знакомит с дочерями подруг в надежде, что кто-то из них глянется. И девушки улыбаются, милы, доброжелательны и готовы продолжить знакомство. Но ты чуешь, что за этой доброжелательностью скрывается недоумение. Или отвращение даже… я был перспективным женихом, но увы, не тем, за кого хотели бы выйти замуж без перспектив. А вот Богдан…

— Если вам неприятно рассказывать.

— Неприятно, — перебил меня Николя и открыл дверь. — Палаты здесь небольшие. Есть рассчитанные на четверых пациентов, можно будет собрать тех, кто из одного места или же показывает сходные симптомы. Но есть и одиночные.

Света здесь немногим больше, чем в коридоре. Окна узкие и забраны решетками.

— Далеко не все пациенты готовы лечиться добровольно. Это неприятная, но необходимая мера, — Николя видит мой взгляд. — Изоляция нужна. Хотя… да, это похоже на тюрьму. Более чем. А что до истории… пожалуй, мне хочется рассказать её хотя бы кому-то. Чтобы не под принуждением или из страха. Но просто вот… Тем паче, что вы готовы слушать.

Готов.

И слушаю.

Вот прям в оба уха.

А заодно палату осматриваю. Четыре кровати. Махонькие тумбочки. Стол у окна. Полки. Книги. Наличие книг особенно удивляет.

— Мне кажется, людей в изоляции нужно не только лечить, но и занимать. Если бы вы знали, до чего мучительно тянется время, когда занять себя нечем… — Николя снимает одну с полки. — Я организовал при госпитале библиотеку.

Похоже, его история весьма своеобразна..

— Я и сейчас, пытаясь понять, как же произошло то, что произошло, не нахожу себе оправдания… мы доучились. Я получил предложение от профессора Веднева, что огромная честь. Он как раз работал над совершенно новым направлением и искал учеников, готовых разделить с ним путь. И родители согласились, что мне стоит поработать в крупнейшем госпитале страны. Это позволит получить опыт. И репутацию… всё же одно дело семейная, и совсем иное — личная. Веднев, если вы не слышали…

Качаю головой.

Не слышал.

— …действительно великий человек. Его техники оперирования сверхтонкими потоками энергии позволяют вести работу на таких уровнях, о которых прежде и представления не было. В частности он впервые занялся вопросами восстановления проводимости нервных тканей. И не только ими… он реконструирует самые серьёзные повреждения головного мозга. И часто успешно. Его пациенты… извините, увлёкся, но если бы вы видели, как пациент, ещё вчера обречённый, ведь мозговая горячка не лечится, не только не умирает, но идёт на поправку…

— У меня была.

— Да? И вы здоровы? Удивительно.

— Меня осматривали. Сказали, что из-за дара. Криво открылся и поддерживал тело.

— Вполне возможно, — кивнул Николя. — Я бы хотел осмотреть вас, если вы не против…

— Потом? — когда я решу, надо ли оно мне.

— Хорошо, — он согласился легко. — Как бы то ни было, но передо мной открывались удивительные перспективы. И не только передо мной. Учеников было несколько.

— И Роберт?

— Нет. Роберт нашёл себе место в какой-то частной клинике, небольшой, но с неплохой репутацией. Роберт никогда не был силён, но при этом он всегда старался. Из тех, знаете ли, кто умеет работать.

Интересно.

Очень.

— Богдан искренне поздравил меня… в тот вечер мы устроили вечеринку. Их и прежде устраивали. Это как-то… обычное дело.

Ага, а покраснел Николя от обычности?

— В тот вечер алкоголя было несколько больше, нежели обычно… и подозреваю, что дело не только в алкоголе.

— Опиум?

— Ну что вы. Опиум с алкоголем не слишком сочетается. Действие слабеет…[23]

Не знал, однако.

— Да и… опиум — это для черни, — произнёс он с некоторой грустью. — Для людей же благородных есть иные средства расслабления… более… действенные. И куда более дорогие.

— На травках иного мира?

— На травках. На крови. Чего только не мешали… все знают, что последствия могут быть печальнейшие, однако одарённые, как я вам говорил, редко болеют. И это создаёт иллюзию собственной неуязвимости. Я как-то пытался донести до Богдана опасность зелий, тем паче не известно, кем изготовленных, но он отмахнулся. Мол, всё будет хорошо… и предложил попробовать.

— И вы…

— Сложно отказаться, когда все вокруг хлопают в ладоши и кричат, мол, пей… я выпил… помню, мне стало хорошо. Свободно так. Появилось желание причинить добро и немедля. Дар буквально требовал, чтобы я его применил. Я и применил… я очнулся в публичном доме, в виде неподобающем, не помня, как оказался там. Выяснилось, что я решил помогать людям и начал с публичных домов. Дошёл до этого, излечивши многих… девушек. А после упал без сил. Они оказались весьма добры. Мне позволили отлежаться, нашли одежду и проводили до квартиры. Я тогда сутки отсыпался. Хотел бы сказать, что на этом всё прекратилось, но… нет. Напротив. Тогда всё только-только началось.

Глава 19

Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и своё искусство. В какой бы дом я ни вошёл, я войду туда для пользы больного, будучи далёк от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами. [24]

Врачебная клятва

Выражение лица у Николя было одновременно и мечтательное, и виноватое. Глаза подозрительно заблестели, и я поспешно отвернулся.

— Как ни странно, та вечеринка стала последней из числа по-настоящему шумных. Тогда ведь не только я… учудил. Богдан сжёг трактир, благо, обошлось без жертв. Но его отцу пришлось приложить немало усилий, чтобы замять дело. Нам сделали внушение.

— Помогло?

— Да. И не только мне. Богдан тоже взялся за ум. Отец постарался и устроил его в лейб-гвардию. У Богдана появились новые знакомые, но и меня он не забывал. Часто появлялся, как он говорил, чтобы спасти меня от тоскливых будней и позволить моей большой голове отдохнуть.

— И вы отдыхали?

— Увы, но да. Мне стыдно, но тогда… тогда жизнь кипела. Я был если не на вершине мира, то где-то рядом. И мой дар становился ярче день ото дня.

— Из-за…

— Эликсира? Да. Из-за него. В целом характер наших встреч весьма скоро изменился. Исчезли вино и шампанское. Карты? Разве что так, отвлечься. Девицы… девицы появлялись, но не в дни, когда планировался приём эликсира.

— И принимали его не только вы?

— Да.

— И откуда он брался?

— Богдан приносил. Для всех. Моей задачей было разделить еженедельную порцию на малые дозы в зависимости от силы дара. Раздать. Помочь с приёмом, подавив первичное возбуждение нервной системы, которое часто наступало следом. Этакий душевный порыв бежать и что-то делать. Его требовалось купировать. Также мы проводили замеры и я помогал заполнять карты.

— И как оно?

— Хорошо. Поначалу было весьма хорошо. Силы прибавлялось. Контроль, правда, слабел, но я полагал, что это происходит вследствие быстрого роста. Известная особенность… правда, временами я начинал чувствовать головокружение. И отток силы порой был таков, что мне с трудом удавалось его остановить. Профессор несколько раз делал замечания. Потом поинтересовался, всё ли со мной хорошо. Я заверил, что просто много работаю. Усталость. Тоже бывает. Всё закончилось закономерно, как это я понимаю теперь… однажды Богдан сказал, что ему нужна моя помощь. Не только ему, но всем им. И спросил, готов ли я стать частью чего-то большего?

А воздух в палате спёртый.

Из-за окон закрытых? Или потому что вентиляция слабая?

— Я согласился. Я был даже счастлив. Как же, меня сочли достойным. Меня приняли в братство.

Прям аж зубы заныли.

— Цели его были весьма благородными. Собрать одарённых. Способствовать развитию их дара и продвижению по службе, помочь тем, за кем не стоит род. Богдан полагал, что оценивать человека надо по силе и способностям. И если на способности он не мог повлиять, то сила… у него было множество друзей, в том числе таких, которые не отличались силой, но были весьма умны, толковы. Вот только среди одарённых часто ум — это не то, на что смотрят…

Красиво.

Наверное, я бы тоже поддался, тот, другой, который моложе. Молодым важны красивые и правильные слова, идеи, чтоб душа отзывалась. Всегда приятно знать, что нагибаешь ближнего не ради голой наживы, а во имя чего-то великого.

— Мне доверили рецепт, полученный Богданом от друга. Там много компонентов, но ничего сверхсложного. Да, аптекарь бы не справился. А вот одарённый целитель — вполне. Основа рецепта — кровь одарённого. И все старшие братья, как именовал себя Богдан и некоторые его друзья, каждые несколько дней сдавали кровь. Я очищал её, изменял, добавлял прочие компоненты… более того, я увлёкся экспериментом. Я вёл записи. Измерял показатели. Писал отчёты… Богдан передавал их. Куда? Не знаю. Я много раз думал. Потом, после… перебирал имена, должности, но так и не вышел… ещё мы много беседовали и в какой-то момент дошли до того, что вполне возможно сделать из неодарённого человека одарённого. Правда, для этого понадобится усилить эликсир, вернее силовую его компоненту. И здесь уже крови может не хватить.

Николя сделал паузу, переводя дыхание. Я не торопил. Опёрся спиной на кровать, которая не шелохнулась. К полу прикручена?

— К счастью, мы не зашли дальше разговоров. К тому моменту стало ясно, что средство действует, но как у любого лекарства у него есть побочные эффекты. И необходимость постоянного приёма — один из них. Стоило прекратить, и дар замирал. А потом начинался откат. Силы становилось меньше. Контроль ухудшался ещё больше. И ладно, когда речь шла о целительской силе, но когда у огневика случается неконтролируемый выброс, это опасно не только для него, но и для окружающих.

Он сцепил руки.

— Тогда уже я начал осознавать, в какой ловушке оказался. С одной стороны, средство, приём которого опасен. С другой… с другой отказ от него может грозить утратой дара.

— А ваш друг?

— Богдан? Богдан не желал верить. С людьми это случается. Теперь понимаю. Тогда же… стоило заговорить о том, что необходимо отказываться от… эликсира номер пять…

— Почему пять?

— Рецепт, который мне передали, имел заголовок. Эликсир номер пять.

Интересно, были ли четыре предыдущие версии? И что-то подсказывает, что были.

— Я предлагал постепенное уменьшение дозы под наблюдением хороших целителей. Я… пробовал это на себе. Было весьма сложно, но… понимаете, когда ты только вот что мог одним прикосновением исцелить истекающего кровью человека, заставить раны закрыться, кости — срастись. Когда чувствовал себя почти Богом, и вот едва-едва наскребаешь крохи силы, чтоб пациент дотянул до прихода твоего коллеги… это весьма… угнетает.

Мягко говоря.

Как ни странно, понимаю. Когда ещё вчера ты был здоров, готов к свершениям и мигрени, что время от времени приключались, казались сущей мелочью, а оказалось, что это не мелочь, что в руках твоих приговор, писанный латынью. Это действительно угнетает.

Сперва оглушает, а потом и угнетает.

— Вы не обратились за помощью?

— К наставнику? Я хотел. Но я приносил клятву. И тогда она ещё действовала. Но профессор и сам заметил неладное. Он пытался говорить со мной. Я же, признаюсь, растерялся. Точнее теперь я понимаю, что эликсир воздействовал и на разум, я просто-напросто утратил способность мыслить. Меня то и дело захлёстывали эмоции. То уверенность, что я со всем справлюсь и преодолею временные трудности, то страх, что дар перегорит, то странная апатия, когда возникало желание пустить себе пулю в висок. К тому же чем дальше, тем сильнее я утрачивал контроль над даром. И однажды, когда я стиснув зубы, заставил себя не принять очередную дозу эликсира, случился стихийный выброс. Благо, произошло это в клинике. И рядом оказался профессор. Полагаю, единственно его вмешательство и позволило сохранить, что дар, что жизнь. Поэтому я ему благодарен. Хотя тогда ненавидел.

— За что?

— За то, что он обратился в жандармерию. Знаете, в обществе ведь их не любят. Людей в серых мундирах. И на тот момент, будучи воспитан в семье, ратующей за либеральные ценности, я всецело разделял эту нелюбовь. Приличный человек, даже понимая полезность жандармов, не может и не должен испытывать к ним симпатии. Не поймут… но тогда… тогда я потерял сознание, пытаясь справиться с обыкновенной простудой. А очнувшись, обнаружил себя в кабинете профессора, где помимо его самого пребывал один ваш добрый знакомый…

— Карп Евстратович? — пальцем в небо, но Николя кивает.

Стало быть, угадал.

— Тогда он был моложе. И злее. И первая наша беседа вышла неудачной. Мне было плохо. Дар не ощущался, внутри поселилась такая вот гулкая, тяжёлая пустота, которая того и гляди готова была меня поглотить. А тут ещё обвинения какие-то… я просто не в состоянии был понять сути их. И требовал отпустить меня или же предоставить адвоката. Карп Евстратович грозил судом и каторгой. Снимки давал… ужасающие снимки… какие-то мёртвые люди, которых я видел впервые. Проститутки… господи, да я только в тот раз к ним и заглядывал, когда… я… не отношусь к людям, которые посещают подобные заведения!

— Верю, — поспешил сказать я. И Николя выдохнул с облегчением.

— А вот он не поверил. Мне становилось всё хуже… Профессор сказал, что дрянь, которую я принимал, разрушает энергетическую оболочку, что если ничего не предпринять, то даже с его помощью я протяну день-два от силы. Это было странно так… ещё сказал, что он не справится. Что это дело тьмы и света, а никак не целителей.

— Но вы живы?

— На моё счастье Карп Евстратович весьма упрям. И если он хочет от вас чего-то добиться, то добьётся. Он дошёл до Синода. И вытребовал Исповедника. Мол, если я всё одно того и гляди отойду на тот свет, то хотя бы покаявшись и с чистой душой.

— А заодно информацией поделитесь.

— Вижу, вы понимаете. Но решение оказалось верным. Мне… знаете, когда-то я читал о Европейских процессах. И о кострах. В тот раз меня сожгли на таком костре, только развели его внутри моего собственного тела. Боль была невыносимой, но разум не отключался, как оно бывает, когда речь идёт о физических муках. Нет. Я помнил и помню… до сих пор помню каждое мгновенье той… Исповеди. И прикосновение даже не человеческого разума, потому что они уже не люди, но чего-то… иного. И это иное, оно изучило меня, не тело, но душу, каждую мысль, каждый порыв. И его волей я говорил, отвечал на все вопросы, не имея даже мысли противиться. Ему не мешали непреложные клятвы. Да что там, они тоже сгорели в очистительном этом пламени. А потом оно отступило. И я выжил. И это походило на чудо, хотя… тогда я не мог здраво оценить дар. Я понял, сколь низко пал, понял, во что позволил себя вовлечь. И многое можно говорить о молодости, о благих намерениях, о незнании, о доверии к другу, но… Карп Евстратович навестил меня на следующий день. И сказал, что их задержали. Всех тех, кого я называл братьями. Не жандармерия, но Синод, объявив это делом света. И что многие не пережили эту ночь. А те, кто пережил… в общем, это было долгое дело. И я узнавал каждую его подробность. Те девушки… маги утрачивали не только контроль над даром, но и разум. Некоторые начинали испытывать припадки ярости, которая и выливалась на других людей…

Нет, всё-таки тут душновато. Прямо горло перехватывает от нехватки воздуха.

— Карп Евстратович и расследование-то начал после того, как в Неве выловили четвёртое тело. В городе пошёл слух о кровавом безумце, сродни английскому Потрошителю. Только этот пытал огнём.

— Ваш друг?

— Доказано это не было. Богдан… возможно, его успели предупредить. Говорю же, у него было много друзей. Или он сам понял. Он был не глуп. Он предпочёл уйти. И не один. Он зашёл в публичный дом, а в следующее мгновенье тот вспыхнул. И потом… многие тела опознали весьма условно… камень и тот поплавился.

— А как опознали его?

— По перстню наследника в том числе. Но это скорее для уверенности. Богдана огонь почти не тронул. Он умер от истощения и… я хотел пойти на похороны, но… после того, как всё вскрылось… тайное сообщество, планы… конечно, нас сразу объявили заговорщиками… началось разбирательство. И те, кто выжил после допросов Синода, отправились под суд. И на каторгу.

— Вас в том числе?

— Да. Это не страшно. Я… я тогда не очень понимал, почему выжил. И зачем. А Карп Евстратович предложил помощь. Оставить меня при госпитале. Даже при том, что в тот момент не приходилось говорить о восстановлении дара. Сказал, что профессор заступился. И что в отличие от прочих, на мне нет крови.

— А на прочих была?

— Да… этот эликсир… он менял людей, как оказалось. А может, я и вправду ничего не понимал в людях. Главное, мне предложили выход. И я оказался достаточно труслив, чтобы принять это предложение.

Выражение лица у него виноватое.

И снова понимаю.

Он не простил себе. Ни участия в той затее, ни смертей. Причём даже не о друге речь или братьях, тех, других, которых было много.

— Дайте угадаю. Это восприняли нехорошо? — я перевожу разговор на другую тему.

— Да. В Гильдии поспешили откреститься, заявив, что я нарушил кодекс целителя. Зашла речь об исключении меня за нарушение этических норм, что было бы правомерно. Но…

Не исключили.

Чуялось, Карп Евстратович крепко с тем профессором консультировался. А потому поспешил защитить ценного и перспективного специалиста. И не прогадал.

— Хуже, что в обществе это расценили… по-своему… пошёл слух, что я струсил и выдал своих братьев полиции. Что откупился, оставшись здесь, в Петербурге. Я жив и здоров, и в благоденствии, когда они умерли или вот оказались осуждены.

— А клятва?

— Слухи не берут во внимание подобные мелочи. Равно как и участие Синода. Кто-то выдвинул теорию, что я и вовсе был провокатором, которого внедрили, чтобы собрал вокруг себя тех, кто недоволен властью. Родители от меня не отказались, но… были весьма разочарованы.

Интеллигенция, чтоб её.

Никогда не любил.

Отправился бы Николя на каторгу, его б тотчас записали в мученики с героями. И сочувствовали бы от души. И плевать, что он там сдох бы. А тут вот скольких спас? Но нет, всё равно… дурь одна.

— Я больше не являюсь наследником… но, знаете, возможно, это того стоило. Я уже семь лет работаю здесь и не буду врать, что полностью искупил вину. Вряд ли это в принципе возможно. Но я там, где я нужен. Жандармы, они ведь тоже люди. И их надо кому-то лечить. Да и относятся ко мне весьма неплохо. Как-то вот так…

Вот так.

И вот этак.

— А не удалось найти того, кто дал рецепт?

— Увы. Исповедовать можно лишь живого человека. Богдан же был единственным, кто знал, откуда тот взялся…

Если на самом деле знал.

— Думаете…

— Были ли другие рецепты? До недавнего времени я был уверен, что существовали первые четыре варианта. Испытывали ли их? Да. На ком и когда? Это увы, не знаю… возможно, первые эликсиры не оказывали нужного действия или же имели слишком выраженные побочные эффекты. Но ни я, ни Карп Евстратович, который, поверьте, тоже искал, не нашли и записей о чём-то подобном нашему… обществу. И я утешал себя мыслью, что эксперимент должен был показать порочность подобного пути. Его… как бы выразиться… неправильность? Тупиковость… что тот, кто дал рецептуру Богдану, отступил. Всё же его искали и жандармерия, и родичи Богдана…

Ищут пожарные, ищет милиция… и как в том стишке, ищут, а найти не могут.

— Но?

— Однако сегодня… — Николя замялся, явно испытывая и неловкость, и нежелание говорить, но в то же время понимая, что промолчать не выйдет. — В ином случае я бы, скорее всего, промолчал. Не стал бы вмешиваться… всё-таки ситуация такова, что выглядеть я буду крайне недостойно… и многие скажут, что я пользуюсь случаем, чтобы очернить соперника…

— Если вас успокоит, то он не соперник. Его внимание Татьяне неприятно.

— Стыдно признаться, но я рад это слышать. И… у меня самые серьёзные намерения, — поспешил заявить Николя. — Да, я более не наследник… и моё прошлое… весьма… моя репутация разрушена…

— Поверьте, у нас не лучше. Да и Таньку ваша репутация будет волновать в последнюю очередь. Вы просто расскажите, как оно было. Ну, чтоб не было там тайн на пустом месте.

Потому что любую тайну будут использовать против Николя.

— Да. Конечно. Как-то… страшно, пожалуй. Впрочем, вы правы… тайны неуместны… но у меня имеется капитал. Жандармское управление неплохо платит, если так-то. Я смогу содержать и дом, и семью… просто необходимости не было. Самому мне немногое надо, но…

Киваю с важным видом человека, который готов обсуждать столь серьёзные материи.

— Я подал прошение в Гильдию на получение степени доктора медицинских и целительских наук. И Карп Евстратович заверил, что к моей просьбе отнесутся с пониманием. Хотя, конечно… не знаю. Я бы и не стал пытаться, но это иной чин. И Карп Евстратович настаивает.

— Пытаться стоит, отчего нет. Вы сильный целитель, сколь я понимаю. Я не так много целителей видел, но мне кажется, что вы вполне себе на доктора тянете.

Надо будет у Татьяны выяснить, чую, тут дело не в названиях, потому что как-то Николя и без степени обходится.[25]

— Но про дом и чины вы тоже Татьяне расскажите, — посоветовал я, потому что разбираться ещё и в делах сердечных у меня точно желания не было. — А мне лучше про эликсир вот. И рецепт.

— Ах да, — спохватился николя. — Рецепт… не уверен, что речь идёт именно о том рецепте, но дело в том, что сегодня у Роберта я отметил весьма характерные изменения энергетической структуры. Поверьте, в свое время я их отлично изучил… изнутри, так сказать. Поэтому сомнений у меня нет. У него начальная стадия дигрессии энергетических каналов третьего уровня.

Очень интересно.

Просто безумно.

Глава 20

Настоящими паразитами называются также существа, которые живут и питаются за счет других живых организмов. Для больших удобств такие существа поселяются по преимуществу во внутренних частях животных.

Граф Мечников.

— Карпу Евстратовичу доложите? — я уточняю это так, для порядку. И Николя чуть морщится, но кивает.

— Я должен. И дело не в обещании. Но… понимаете, если Роберт ввязался в ту же неприятную ситуацию, то ему нужна помощь. Он, как и я, может не осознавать происходящее.

— Он вас не любит.

— Это не важно, — и по взгляду Николя я понимаю, что ему действительно не важно, каков из себя Роберт. Что даже если тот — дерьмец первостатейный, это ровным счётом ничего не изменит. Николя постарается его спасти.

И этого вот я не понимал. Это, наверное, что-то совсем уж интеллигентски-высокое, чистое и светлое, до которого я, слава местным богам, не дорос. И вряд ли, руку на сердце положа, дорасту, потому как на Роберта Даниловича у меня имелись совсем другие планы.

Хотя и не те, что в начале разговора.

— Давайте я сам расскажу? — предлагаю. — Всё одно с ним встретиться собирался, вот заодно и про этого Роберта побеседуем…

— Д-да?

— Да.

Кстати, чистая правда.

Я позвонил.

И просьбу передал. И как выяснилось, вовремя донельзя, потому что у Карпа Евстратовича ко мне тоже вопросы имелись.

— Всё одно без его помощи не обойтись. Верно?

Кивок.

— Вот… а Карп Евстратович в этих делах понимает больше вас или вот меня. Так что я изложу ему всё, а дальше подумаем, что и как… хотите и сами вкратце. А я потом подробней. И если чего ему надо будет, то у вас потом и поинтересуется.

— Да. Пожалуй. Это… это очень разумно. Не подумайте, что я дурно отношусь к Карпу Евстратовичу или кому бы то ни было. Я осознаю, сколь многим ему обязан. И что в целом-то жив во многом благодаря его усилиям, но… рядом с ним я снова чувствую себя… тем глупым ничтожным юношей, который был горделив и пустоголов.

Ага. А ещё в его голове сидит шепоток общественного мнения. И где-то там, в глубинах интеллигентской души, Николя мечется между пониманием, что поступит правильно, сдав Роберта, и сомнениями. Ну пускай мечется.

Ему можно.

И я говорю это вслух, заодно уточняя:

— Но Татьяне вы уж сами. Не про Роберта, а так, вообще. В целом. Это не предательство кого-то там. Это предупреждение. Назидательные истории должны ведь предупреждать.

Снова кивок.

И морщинки на лбу исчезают. Всё-таки сложно иметь дело с порядочными людьми. То у них совесть, то душевные терзания. И главное, не отмахнёшься же.

— А теперь, пока нас не хватились, пациента покажите.

— Д-да… — Николя отряхивается, как собака, выбравшаяся из воды. И мигом преображается, разом делаясь жёстче, собранней. — Конечно. Идёмте… приближаться не стоит. Мужчина. Возраст… здесь сложно. Судя по тому, что зубы мудрости ещё не начали прорезаться, ему меньше двадцати пяти. Однако состояние костной ткани соответствует годам шестидесяти…

Эта палата самая дальняя.

— Первый наш пациент, — поясняет Николя, останавливаясь перед узким шкафом, поставленным прямо в коридоре. — Вот. Наденьте халат, перчатки и волосы тоже лучше убрать.

Халат выстиран и накрахмален, а ещё чутка великоват. Впрочем, как и перчатки. Они не латексные, но шитые из тончайшего полотна.

— Маска тоже обязательна. Я ещё в прошлом году направил предложение в комитет санитарного контроля об обязательном использовании масок и перчаток при работе в районах с неблагоприятной эпидемиологической обстановкой.

— Разумно.

— Отвергли. Точнее переслали Гильдии на рецензию. А там написали, что защитные свойства простой ткани крайне низки и не могут препятствовать распространению заразы. Необходимы амулеты. И да, я согласен, что они эффективнее, но… цена. Далеко не все могут позволить себе амулет, а вот повязки, даже обработанные дополнительно травяными отварами, будут стоить в десятки раз дешевле…

— Но спасут многие жизни.

Эта была сшита из нескольких слоёв тонкого полотна.

— Видите. Даже вы понимаете.

— А… говорили?

— Кому? А… да, Карпу Евстратовичу тоже. Он сказал, что передаст, но всё это медленно… крайне медленно…

— Можно выпустить просто брошюру с рекомендациями. Для населения. Скажем, что нужно делать, если начинается эпидемия. Или плакаты. Вешать, к примеру, на станциях. Или в аптеках.

— Интересный вариант, — Николя тоже сменил халат. — Как-то я и не думал… действительно… люди ведь и сами могут изготовить. Пусть без трав, но просто повязки. В них нет ничего сложного.

— Именно.

— Надо будет… да… проходите. Он спит. Я погрузил его в сон, но это, пожалуй, единственное, что я мог для него сделать. Его тело продолжает саморазрушаться, а я не нахожу причины.

Двадцать пять?

Меньше?

Да он выглядел лет на семьдесят, этот человек, который почти терялся на белизне постельного белья. Он лежал прямо, скрестив руки на груди, будто заранее репетируя будущие свои похороны. И в глаза бросились именно руки. Широкие белые ладони с невероятно тонкими пальцами. Кожа обтянула кости и теперь суставы казались этакими шарами.

Выпирали кости и на запястьях.

— Что с ним случилось?

— Увы, — Николя развёл руками. И теперь, когда маска закрывала половину его лица, оставляя лишь глаза, стали видны крохотные морщины, разбегавшиеся от уголков. — Большой вопрос. Он единственный, кто выжил… небольшая гостиница на окраине Сельца. Это городок в дне пути от Петербурга. И гостиница на самом тракте расположена, немного даже за чертой города, что в наших обстоятельствах хорошо. Свидетели описывают облако то ли дыма, то ли пыли, которое взялось из ниоткуда и повисло в воздухе, укрыв все три этажа. Оно расползлось по двору, да так и зависло. А после, часа через три, само собой истаяло. К этому времени прибыли и полиция, и синодники. Но увы.

Человек дышал.

Сипло втягивал воздух, задерживал внутри и так же сипло, туго выдыхал.

— Синодники заявили, что имел место прорыв, но он, похоже, закрылся сам собой. В гостинице обнаружили людей.

— И?

— И среди них — его вот. Во дворе. Он явно или входил, или выходил. Возможно, потому и остался жив. Документов при нём не было. Одежда истлела. А сам он вот… он и прежде пребывал в бессознательном состоянии. И когда приходил в себя, лишь кричал не то от боли, не то от ужаса.

— А остальные? От чего они умерли?

— Это вот весьма интересно. От старости.

Ни хрена ж себе…

— Именно потому Карп Евстратович и распорядился доставить этого человека сюда. Он, верно, надеялся, что я пойму, но… — Николя приблизился к постели. — К сожалению, я вижу, что его тело стареет. Точнее, что жизненная энергия уходит, но вот куда — мне не ясно. И сколь я ни пытался, я сумел лишь замедлить процесс.

— А Татьяне не показывали? Так-то она тоже дар имеет.

— Да? Конечно, она говорила, а я… но это может быть не безопасно. Сейчас он вряд ли заразен. Во всяком случае, я приносил канарейку, и цветы, на них не было воздействия.

А глаза у лежащего двигаются.

Веки тонкие пергаментные и почти прозрачные.

— Предложите ей работу.

— Я не уверен…

— Раненые — это хорошо, — я прищуриваюсь, пытаясь смотреть иным взглядом. — И ей нравится в госпитале. И нравится быть занятой.

А занятая женщина куда менее склонна искать приключения, чем незанятая.

— Татьяна не из тех, кто станет сидеть дома, составляя списки приглашённых на очередной ужин… нет, это она тоже сможет, но…

Серая пыль.

Она никуда не делась. Она окружает тело, пусть не коконом, скорее такой вот полупрозрачной оболочкой. И эта оболочка протягивается внутрь, под кожу. А ещё она двигается в такт дыханию. На вдохе расползается, а на выдохе сжимается, уходя под кожу.

— Татьяне сейчас плохо. Мы лишились дома. И близких. И в целом, вся её жизнь переменилась. А потому ей отчаянно нужно дело, если понимаете, о чём я… и это вполне подходит. Она способна видеть тени. И защищаться от них. И знает об этом мире побольше меня. Да, она слабее, как Охотник, но исследования — это ж не про силу.

А я подкину мысль Татьяне про антибиотики.

Про обычные.

И про другие. Если здешняя зараза приспосабливается к кромешной силе, то и антибиотики должны. Их ведь из плесени получали, коль память не обманывает. А плесень вполне может быть кромешной. Ну, это мне кажется, что может.

Тьма откликнулась на зов.

И Призрак выбрался. А Николя замолчал и глянул так, с прищуром.

— Видите их?

— Не то, чтобы полностью… скорее такое вот… колебание воздуха. Знаете, бывает, когда жар и воздух раскаляется… только теперь он слегка такой… тёмный? — это было сказано с сомнением. — Но в целом, если приглядеться… да, пожалуй.

Призрак галопом проскакал по палате, время от времени останавливаясь, чтобы обнюхать стены. При этом он по-кошачьи фыркал, а у порога и головой затряс, заворчал.

— Там защита? — я указал на дверь.

— Да. Михаил Иванович помог.

Ну да, если приглядеться, то видно, что порог светится. И на окнах будто щит. Смотреть на это неприятно и я морщусь, отворачиваюсь.

Что я понимаю в болезнях?

Ну… занозу вытащу, рану перебинтую. Пулю опять же выковырять смогу, был и такой опыт. Но так-то… Тьма на мой молчаливый вопрос оседает на несчастном облаком пыли. Одно поверх другого. И… снова ничего.

Обидно, кажется, от меня тут пользы немного.

А ведь Николя рассчитывал.

— Скажите… а вы не пытались понять, кто составил тот рецепт? Эликсира номер пять?

Тьма проникает глубже. И человеку не совсем это нравится. Движения его глаз ускоряются, ресницы дрожат и Николя делает шаг к постели.

— Погодите, — я выставляю руку, мешая приблизиться. — Ему всё одно не поможешь. Тень пытается понять, что с ним. Изнутри.

— Они способны проникнуть в человека?

— Честно говоря, я и сам не знаю, на что они там способны, но думаю — да. И внутрь, и… Тьма — тварь древняя, и людей она изучала по-всякому. В том числе изнутри. Правда, многое подзабыла.

— Любопытно. И да… в своё время я пытался добиться, чтобы Богдан познакомил меня с тем, кто дал ему рецепт. Я хотел кое-что исправить. Потом… потом, когда начал замечать неладное… в общем, он отказал. Он сильно изменился. Но это видно теперь, спустя время.

Знаю такую штуку.

Живёшь вот, живёшь, кажется, всё обычно и стабильно. И ты такой же, обычный и напрочь стабильный. А потом хлоп и отражение в зеркале вдруг меняется. Седина там. Второй подбородок проступает. Уши оттопыриваются и нос почему-то становится огромным. А потом понимаешь, что не только во внешности дело, что сам ты стал другим.

И те, кто вокруг.

— Когда же всё… закончилось и Богдан погиб, стало поздно. Первые полгода я провёл в монастыре. Там моё состояние пытались стабилизировать. Как-то удерживали разум и… и благодаря монахам я сумел его сохранить. Как и дар. Свет… свет выжег заразу, но гореть больно… и я физически не мог думать ни о чём, кроме этой боли.

Николя замолчал.

А я видел человека глазами Тьмы. Интересно… тело чистое, а вот в голове…

— У него в голове что-то, — сказал я и ткнул в черепушку. — Если повернуть на бок, не окочурится?

— Нет. Давайте я… так вот, потом, когда мне дозволено было покинуть стены, я оказался заперт в госпитале. Условия освобождения сперва были довольно жёсткими. Я даже жил здесь, в одной из палат. Полагаю, Карп Евстратович опасался, что за мной придут.

Или надеялся.

Почему бы и нет. Хороший ведь повод достать тех, кто придёт.

Кожа у человека влажная и какая-то скользкая, как у жабы. А вот пятно становится явнее.

— Здесь, — я нащупываю место. — Тут, если глубже… как бы такое… зерно, а от него в мозги тянутся нити… и что-то там в них делают.

— Позвольте? Вы смотрите. Я попытаюсь нащупать, но если увидите, что оно реагирует на силу, скажите.

Сила Николя полилась тончайшими ручейками, которые медленно просачивались сквозь кожу, попадая в кровь, и я видел, как пробираются они под черепушку. Тварь замерла.

— Тьма может её сожрать, но тут не факт, что успеет до того, как эта погань мозги скрутит.

— Тогда не будем спешить. Я хочу попробовать один манёвр… но мне нужно время. Постараюсь охватить весь объем… и да, кажется, есть. Надо же… — он замолчал на мгновенье. — Повреждения такие… едва заметные… отмирание групп нервных клеток, но… да… нарушение функции железистой…

Ничего не понимаю, но внимательно слушаю.

Умный он человек, а что дури натворил, так бывает.

— К вам никто не пришёл?

— Нет. Хотя… вру… была беседа с отцом Богдана. Тяжёлая весьма. Я рассказал всё, как было. Я ощущал свою вину, хотя он не стал винить. Но от этого не легче. Богдан… он и вправду был моим другом. А его убили.

Зеленая сеть сплеталась вокруг тёмного пятна этаким коконом.

— Я поставил метки, и теперь смогу влить силу, если…

Он не успел договорить.

Я ничего не делал.

Никто ничего не делал. Но эта дрянь в башке вдруг рванула, раскидывая тёмные коренья-отростки, каждый из которых дотянулся до метки Николя и всосал её.

— Что за…

Человек захрипел, запрокидывая голову. Его веки приоткрылись, обнажая налитые кровью белки глаз. Вспухли сосуды по обе стороны шеи, а губы приобрели лиловый оттенок. Тварь же, сожравши силу, поспешно отступила, сматываясь в крохотное зёрнышко. Вот только на каждой такой метке появилось по новому.

Человек осел на кровать, снова превращаясь в подобие мертвеца.

— Это… это что было? — в голосе Николя сквозила растерянность.

— Не знаю, — честно ответил я. — Мне кажется, что тварь почуяла вашу силу и забрала её. А потом… она как бы стала маленькой, как шарик. А на месте ваших меток возникли новые шарики… я могу попробовать…

А ведь случай хороший.

Отличный просто случай.

Вот только… сделать всё тишком не получится. Верить или не верить? Хороший вопрос. Николя доложит Карпу Евстратовичу, тут и гадать нечего. Но и без союзников мне не обойтись. Это я уже понимал.

Значит, вопрос лишь в правдоподобном объяснении.

— Не стоит, — Николя покачал головой. — Оно ведь живое?

— В какой-то мере. Не разумное — точно, но… не знаю. Как будто… червяк? Ну, типа глиста, — я определился с восприятием. — Только глисты в животе, а…

— Паразиты порой встречаются не только в кишечнике, — Николя задумался. — А ведь… если так… допустим, то облако — это споры… споры попадают в тело… твари кромешные не могут долго пребывать в нашем мире без привязки или физической оболочки. Но вместе с тем… споры — это не совсем живое существо. Они попадают в организм… и сосредотачиваются в мозгу? Хотя… возбудитель бешенства как раз добирается до мозга, чтобы его… и некоторые черви.

И главное, говорит спокойно так, не спеша убрать руки. Мне от мысли, что в мозгах червяк завестись способен, жутко стало. Желание появилось не то, что от этого болезного отступить, но вовсе убраться из палаты.

А то и из флигеля.

Нет, я вижу, что зёрна эти лежат, вовсе признаков жизни не показывая. Но всё равно гадость.

— Амёбы? Или грибы скорее… если связь есть, то да, похоже на грибницу… в теории… тогда споры, попав в организм, начали стремительно развиваться и вытягивать жизненные силы. В результате люди умерли. Но здесь или возбудитель изменился, или ему удалось попасть в мозг… или просто его задело самым краем и доза была много меньше, чем у остальных… тогда понятно. Возбудитель обосновался в мозгу, но при этом не убил носителя…

Блин. Даже слушать о таком тошно.

— Мою силу он использовал для размножения… а ведь пациент стабилизируется, — отметил Николя. — Тело принимает силу и показатели выравниваются…

И я вижу её поток, который бежит по крови, с ней мешаясь. Вон, сердце обнял, прям от руки Николя пошёл, которую тот на грудь возложил. И выше.

— Если… если так, то… возможно, создание это использует жизненные силы организма, чтобы развиваться самому. Оно стало больше?

— Да фиг его знает, — я чешу подбородок. — Оно раньше пятном было, а тут теперь как раз как…

Я прислушиваюсь к ощущениям.

— Не больше, но точно как бы… ну, крепче. Плотней. Вот. И… да, а от тех… ползут вон, ниточки…

От зёрен на моих глазах выползали тонюсенькие, что пушок, нити. И на мой вопрос Тьма ответила согласием. Она коснулась такой вот нити и всосала её. А зёрнышко скукожилось и… и человек захрипел.

— Не спешите, — Николя упёрся руками в его грудь. — Погодите… у него нарушился сердечный ритм…

Да он в целом-то покойник. Ну, как мне кажется. Нет, парня жаль, не без того… но если он на одну штуку так отреагировал, то остальные убрать не выйдет.

Загнётся.

— А… — я прикусил губу.

Всё-таки верить или нет?

Тот, прежний, я никому не верил. Разве что Ленке. Но сейчас надо решать… и не ради парня. Этот мне никто. Так, удобный случай, не более.

— А если… попробовать… ещё кое-что?

— Что именно? — Николя убрал руки и смахнул испарину рукавом. Лицо его покраснело и будто бы сдулось, а вот дышать он стал часто.

Я же увидел, как высохшее зерно набухает снова. И ниточек становится больше. Так выходит, они связаны? И эти зёрна — не только новые твари, но и часть старой? Тронь одну и остальные забеспокоятся?

— Скажите, а вы слышали что-нибудь о… мёртвой воде?

Глава 21

Чтобы пользовать радиоактивной водой 6 пациентов ежедневно, вам нужно истратить около ста рублей за аппарат и около двухсот за радиоактивныя соли. Эманатор состоит из металлическаго или стеклянного цилиндра емкостью 1–2 л. В цилиндре, наполненном водой, подвешивается свеча (стержень из чистых радиоактивных солей). Спустя сутки вода будет импрегнирована количеством эманаций, необходимым для пользования 1 пациента (1000 ед. Маche). Вода, выпускаемая через сифонный кран, должна быть немедленно выпита, ибо действие эманации быстро прекращается. [26]

Новинки медицинской науки

Ныне Карп Евстратович похож на учителя, переживающего не самые лучшие времена. Причёска его пребывает в некотором беспорядке. Усы выпрямлены иголочками, а вот рубашка несвежая и костюмчик такой, поношенный. Из кармана выглядывает цепочка, да вот сам карман плоский, явно без часов.

Слыхал, что иные для солидности просто цепку вешают.

Рядом на лавочке, дополняя образ, стоит кожаный портфель с потёртыми уголками.

— У вас продаётся славянский шкаф? — интересуюсь из-за спины, заставляя честного жандарма подскочить. И от газеты не уворачиваюсь, принимая заслуженный шлепок по лбу.

Ну сам виноват.

Развели тут тайное, пароли-явки. И это вот, свидание в Ботаническом саду, которое словно в издёвку.

— Что за… Савелий, я ж могу и иначе ударить, — произнёс Карп Евстратович с немалою укоризной. Мне даже почти совестно сделалось.

— Да вы вроде сдержанный человек. Или нервы пошаливают?

— Куда ж без того. Жизнь ныне сложная, — он подвинулся, предоставляя место. — А вы, гляжу, выглядите уже почти прилично.

Издёвка или комплимент? Ладно, сочтём за второе. Надевать пришлось гимназическую форму, поскольку с года нынешнего и в славном учебном заведении, за которым мы с Метелькой числимся, случились перемены. В том числе касающиеся внешнего вида гимназистов.[27] С другой стороны, так я и вправду в общество вписываюсь. Тут же как? По одёжке не только встречают, но и определяют социальное положение. Да и в целом надо привыкать.

— Жмёт, — жалуюсь, раз уж слушают. — И жарко в ней. Ещё в подмышках натирает. Слушайте, а можете издать высочайший указ? Ну, чтоб каникулы всё лето длились?

Карп Евстратович смеётся.

И усталость из глаз его уходит. А потом он протягивает мне калач.

— Я в ваши годы постоянно был голоден.

Есть такое. Жрать хочется если не всё время, то почти.

— Николя просил выслушать вас и отнестись ко всему серьёзно. Был весьма взволнован. Сколь понимаю, состоялась некая… беседа. Так вот, лезть не стану, но от себя добавлю, что он хороший человек.

— Не сомневаюсь.

— Просто не повезло попасть в неловкую ситуацию.

— Ага.

— И?

— Ну… я так-то не осуждаю. Всякое случается.

— И работа на Охранное отделение вас не смущает?

— Так я ж тоже вон… на Охранное… в том числе, — пожимаю плечами. — Оно, конечно, может где-то там, вверхах, и западло, но как по мне, кому-то надо и Охранке помогать. Чтоб порядок был.

Я ж не уголовник всё-таки.

Ну, в смысле не из тех, которые честные и по понятиям живут. И никогда-то таковым не был. Карп Евстратович на этакое выступление только головой покачал:

— Смысл мне нравится, но над формой изложения, пожалуй, стоит ещё поработать. Надеюсь, курс риторики поможетт\, - он достал из пакета второй калач.

— Не кормят на службе? — заботливо осведомился я.

— Некогда. Николя рассказывал про взрыв в подпольной лаборатории?

— Ага. А мне казалось, что как-то оно поутихло.

— На самом деле и вправду поутихло, после весеннего инцидента, — он в калач не вгрызался, но отламывал аккуратные кусочки, которые отправлял в рот. — Что дало повод некоторым не самым умным людям говорить о победе над новомировцами и прочими неблагонадёжными личностями.

— Что, бюджет урезать хотят?

— Хотели, — подтвердил догадку Карп Евстратович. — Однако ночное происшествие доказывает, что революционные идеи вполне живы. Как и бомбы. Грязные, к слову.

— Это в смысле не из одной взрывчатки?

— Именно. Там прелюбопытное устройство. Две части. Одна классическая, со взрывчаткой, а вот вторая содержит колбы с… сейчас, — он наклонился и поднял портфельчик, из которого и вытащил длинную пробирку, заткнутую пробкой из ваты и бинтов, которую и протянул мне.

— Слушайте, а у вас там инструкции никакой не выдают? Ну, вроде техники безопасности? — поинтересовался я, глядя на мутную жижу.

— Какой техники?

— Такой, которая настоятельно не рекомендует таскать в портфелях колбы с непонятной хренотенью.

Мне и брать-то в руки её не хочется.

— Не стоит волноваться, это стабилизированное стекло.

— И пробка тоже? — всё-таки беру. Что сказать. Жижа. Как будто воды мутной плеснули, такой, с песком и мелкой глиной. Силой тянет, но не сказать, чтоб ощутимо.

— Пробка скорее для порядка. Там силовая прослойка, — Карп Евстратович наблюдает, как я наклоняю колбу в одну сторону, потом в другую.

— А излучение? Тоже отсекает?

— Какое?

— Не знаю… к примеру, радиоактивное. Слышали?

— Конечно! Вы тоже приверженец идеи, что радиация полезна для организма?

— Чего? — я от этакого заявления чуть колбу не выронил.

— Давече в «Медицинском вестнике» была статья на эту тему. Переводная. На Западе ныне в большой моде кюритерапия[28]. Там же… сейчас, как это… ах да, писали, что радиоактивность помогает сохранять ясный ум, бодрость и счастливое настроение в течение всей жизни[29]. Ещё очень помогает при болях в сердце, мигренях, истериях и в целом нервозности.

— Серьёзно?

— Я сам, признаюсь, приобрел «Радитор»[30]. Это вода радиоактивная. Надобно принимать трижды в день.

Появилось желание постучаться лбом о лавку. Или постучать. Чужим.

— Но выходит, честно говоря, дороговато. Хотя утверждают, что в отличие от «Куваки» там действительно содержится радий.[31] На Фонтанке лавка открылась, там многое есть. И пряжки, и зубная паста. Обещают, что зубы становятся белее и целее. Косметика для дам…

Дурдом.

— Я подумываю вовсе приобрести эманатор, хотя, конечно, цена заставляет задуматься, но супруга очень вдохновилась.

— Вылейте, — посоветовал я. — И закройте эту богадельню к чертям собачьим, пока народ не потравился. Радиация опасна. Она… она рак вызывает. И жизнь сокращает. И дети уродами родятся, если вообще будут.

По взгляду вижу — не верит.

— Дайте вон Николя задание. Пусть проверит. Но не пейте, хорошо? Я к вам привык. С другим могу и не сработаться.

Нет, у одарённых организм, конечно, крепкий, но не настолько, чтобы всякой хернёй его целеноправленно травить.

— Я вообще это примера ради сказал. Для той же радиации стекло — не преграда. И вы её не ощутите. А вот эта дрянь тоже излучение испускает. Силовое, — я поднял колбу. Муть унималась, и содержимое её расслаивалось. На дно ложился плотный бурый осадок, чуть выше которого образовывался желтоватый маслянистый слой, а ещё выше — тонкая полоска полупрозрачной то ли воды, то ли не воды.

Но силой от пробирочки тянуло.

Призрак вот сунулся поглядеть, свистнул, щёлкнул клювом и умчался круги наматывать. Нет, не просто так носится, но приглядывает за окружением. В этой части сада ныне пустовато, но мало ли.

— Да, пожалуй… оно опасно?

Запоздало спрашивает, но я лишь плечами пожимаю.

— Без понятия. Для меня вряд ли. Сила ощущается, кромешная, но… такая, слабая. Могу обезвредить. Надо?

— Это ваш образец, — махнул Карп Евстратович. — Прочие в лаборатории.

— И чего говорят?

Наличие у жандармерии собственных лабораторий нисколько не удивляет.

— Говорят, что в этих колбах содержится сырьё с той стороны, такое, знаете, которое на фабриках получают после первичной обработки.

Киваю.

Помню. И вправду. Там машины всё перемалывают в крошку.

— А жидкость?

— Маслянистая — при взбалтывании облепляет каждую частицу, кроме того увеличивая энергетическую проводимость. Взрыв раскалывает колбы и раскидывает эту… землю далеко. Частицы мелкие, они не способны убить сами по себе, однако попадая под кожу вызывают сперва раздражение, а после уже и язвы. Хуже всего, что целители мало что могут, поскольку их сила плохо управляется с ранами, где есть заражение кромешной силой.

Вот… погань.

Это я и сказал. И Карп Евстратович кивнул, соглашаясь.

Силу из пробирки я вытянул. Саму потряс. Потом вытащил пробку и вылил дрянь на землю. Призрак метнулся, понюхал и, недовольно фыркнув, умчался к кустам.

— Их ведь можно сделать много, да? — уточняю. — Причём не обязательно быть магом?

— Именно. В лаборатории удалось восстановить примерный состав. Обычные компоненты. Масло. Вода. А молотое сырьё с фабрики добыть несложно.

Я думаю. Вон, в машинах оставалось прилично. Земля ведь налипала и на валы, и на стенки. Соскреби в банку и выноси. Обыскивать же не обыскивают. Зачем? Кому в голову придёт эту грязь выносить? Её не продашь, так, чтоб был смысл рисковать.

— А ведь если добавить каких гвоздей нарезанных… — задумчиво произношу.

— Ваши склонности меня пугают, молодой человек, — Карп Евстратович пытается шутить, да выходит плохо. — Металлические обрезки там тоже имелись. В подпольной лаборатории.

Киваю.

И снова задумываюсь. Впрочем, ненадолго. Тут я им не помощник, но у меня другое дело.

— Вот… я в прошлый раз не рассказал, — я вытащил из-за пазухи свёрток, который передал Карпу Евстратовичу. — Вы ж знаете, зачем мы ездили? Туда, где я рос… в общем… кое-что удалось найти. В подвале. У отца была тайная лаборатория. На кровь заклята, поэтому можете не лезть, сами всё равно не откроете.

Свёрток небольшой.

Батистовый платок. Татьяна вышивала, но она сама его и предложила. И заворачивала эти вещицы тоже она.

— Отец, как мы полагаем, похитил этих людей…

Карп Евстратович аккуратно развернул платок.

— Мужчина. В возрасте. Скорее всего дарник. Специалист по работе с камнем. Мы нашли обломки огромного каменного артефакта, здоровущего такого. С рунами. Местами…

Пока не обломки, но обломки предоставим, такие, чтоб почти в пыль, чтоб ни одна падла не смогла восстановить.

— С ним двое. Мальчишка — гимназист, вот пуговицы с шинели. Вдруг знаете, откуда. И девушка. Постарше будет. Это её медальон. Знаю, что мало, но вдруг получится найти.

— Получится, — тихо произнёс Карп Евстратович. И лицо его окаменело. — Это Глыба… его так прозывали. Глыбов Велеслав.

— Вы его знали?

А вот это новость.

— Тела? — сухой жёсткий вопрос.

— Позже. Передам. Они там. Сами понимаете, привезти возможности не было.

Кивок. А я в свою очередь прошу:

— Расскажете? О них?

Карп Евстратович явно знал этого, Глыбова. И потому вперился взглядом в эту вот пуговицу, застыл, плечи чуть поникли и в целом…

— Старый знакомый. Он пропал полтора года тому. Вместе с семьёй. И да, мы… приятствовали. Так часто и не встречались, всё-таки у каждого своя жизнь. Ко мне обратилась его сестра. Тогда-то я и узнал о пропаже. Странная история. Донельзя странная. Он позвонил сестре. Сказал, что отбывает с семьёй в Голштинию. Что ему предложили новую работу. И что на некоторое время он исчезнет, но беспокоиться нет нужды. И этот звонок весьма напугал Лелечку, потому что не так давно она встречалась с братом и ни о какой работе речи не шло. Она бросилась к нему домой, но квартира была пуста.

— Искали?

— Несомненно. Глыба — не тот человек, который мог бросить всё и уехать. Тем паче, что у него имелись обязательства. Он действительно великолепный специалист, уникальный в своём роде. Да и характер у него не тот, чтобы вдруг исчезнуть. Каменщики весьма не любят перемен. Напротив, он предпочёл бы обычную работу какому-то там отъезду… тем паче, что границ Глыба не пересекал. Просто испарился и он, и его дети… а выходит… Что там случилось?

И вот как?

Промолчать? Соврать?

И Карп Евстратович чует мои сомнения.

— Моя супруга была крёстной матерью Анечки. Я имею право знать.

— Мы нашли проход на ту сторону. И там клетку. В ней мертвецов.

Врать союзникам нельзя. Но и всю правду не расскажу. Да и не нужна она им, вся правда.

— Отца там не было. Записей каких-то не осталось. Обломки артефакта, каменного. Кости тварей кромешных. Он… мне кажется, он подозревал, что его ищут. И ушёл.

— А их бросил?

— Да. Возможно, хотел вернуться, но не успел. А возможно…

— Не каждый способен убить. Иногда оставить… проще, — Карп Евстратович бережно заворачивает края платка. — Вы ведь понимаете, что мне нужно туда попасть?

— Не сейчас, — я выдерживаю взгляд. — Там есть вещи, которые касаются нашей семьи и только её.

И он не спешит отвести. И в этом взгляде многое. Но нет. Я готов сотрудничать с Охранкой. Но именно сотрудничать, а не подчиняться.

— Хорошо, — Карп Евстратович чуть наклоняет голову и в глазах мерещится насмешка. — Алексей Михайлович настоятельно рекомендовал в общении с вами не давить. И я бы не стал, но это, повторюсь, личное. Теперь ещё и личное. И хочу сказать, что, пусть я несказанно вам благодарен за помощь и в целом помню о долге, но ваш отец… коль он жив и действительно имеет отношение к случившемуся…

Карп Евстратович нежно касается свёртка.

— …я сделаю всё, чтобы он до суда не дожил. В последнее время наши суды порой излишне гуманны.

— Не стоит беспокоится. Я вам даже помогу при случае. Мой отец был ещё тем уродом, поэтому, поверьте, никто из Громовых не станет о нём печалиться. Но у меня такое впечатление, что с ним тоже что-то случилось. Потому что исчез он быстро… в лаборатории остались какие-то приборы. Книги вот из библиотеки университетской. Ещё камни разные, золото там. Если бы бежал, взял бы с собой.

Свёрток убирается в портфель.

— Тут интересно другое. Отец не был один. Или он кому-то помогал. Или ему кто-то. И это вот начиналось ещё в университете. Я так думаю. У вас есть кто-то, с кем можно бы поговорить? Желательно, кто помнил бы отца там… ну или его однокурсников?

Карп Евстратович поглаживает боковину портфеля и произносит задумчиво:

— Однокурсники…

— Не уверен, что там все так уж причастны…

А то с Охранного станется влезть в дело с наскоку.

— Но всё же полагаете, что есть причастные?

— Не знаю, — врать страсть до чего не хочется. — Но началось это всё не вчера и не позавчера. Вот что Громовы с Воротынцевыми не поделили? Отец с Воротынцевым, насколько знаю, водил дружбу. Да, дед их недолюбливал, но не настолько… как он погиб? Тот Воротынцев, который приятель отца? Знаете?

— Нет. Пожалуй, что нет. Дела давние… но…

— Думаю, что там не только и не столько дружба, сколько общие интересы. Они ведь на Севере побывали. Мать Мишки оттуда привезли. Что они там искали? Или надеялись найти? Кто проплатил эту экспедицию?

Помнится, мне один умный человек говорил, что самый стойкий след — финансовый.

— Дед точно не дал бы денег на то, что считал глупостью.

А экспедиция на край света с риском для жизни глупость и есть. Даже удивительно, что она состоялась. И что отец с Воротынцевым в ней участвовали.

Карп Евстратович снова ущипнул себя за ус.

— Экспедиция… с экспедицией, пожалуй, будет проще всего. Я действительный член Русского географического общества. Потому, если экспедиция имела место быть, то данные о ней я найду. Хотя вот так не слышал… стало быть, малая, скорее всего организованная частным порядком, но как минимум разрешения выписывались, и экспедиционные паспорта…

Он снова задумался.

— И давняя, — поддержал я. — Ещё до Мишкиного рождения. Значит, и отец, и Воротынцев были студентами.

Потому как после учёбы дед заставил папеньку вернуться в родной дом. А тот взял и послушал, заодно начав какие-то совершенно новые опыты.

— Студенты… — Карп Евстратович стиснул портфель. — Студенты по обыкновению своему весьма деятельны…

Однако не настолько, чтобы у них хватило возможностей, да и способностей отправиться куда-то на север. И вот опять же любопытно. Это ведь дело не недели и не двух. С местными дорогами, вернее с полным их отсутствием в некоторых местах, экспедиция растянулась бы на месяцы.

И как тогда? Их ведь не отчислили за прогулы.

— Был кто-то, — произнёс я мысль в принципе довольно очевидную. — Кто-то, кто сумел собрать талантливых студентов…

А отец был талантлив. С этим все соглашались.

— Организовать их…

— В тайное общество? — Карп Евстратович скривился. — Вот почему люди наши, чуть что, так какое-нибудь тайное общество сочиняют, а?

На этот вопрос ответа у меня не было.

— Может, сперва оно тайным и не было, — ответил я. — Может, просто вот… кружок там. Научный. Эксперименты ставили. Сперва одни. Потом другие…

А там и третьи, уже на людях.

С экспериментаторами частенько бывает. Увлекающийся они народ.

— Что ж… если эта экспедиция была от университета, а так проще всего получить разрешения, то в архивах Общества сохранятся копии отчётов, — Карп Евстратович поправил слегка засаленный манжет. — И списки участников. В том числе и списки участников…

Хорошо.

Вот так поговорил с умным человеком и кое-что прояснилось.

— Я выясню. Список сокурсников тоже можно будет получить без особых проблем… как и список преподавателей, которые числились в то время. Да, это интересно. Очень.

Только выражение лица сделалось до крайности хищным.

— А что до остального… — Карп Евстратович кивнул собственным мыслям. — Пока сложно сказать. В списках политически неблагонадёжных этот ваш Роберт Данилович не значится.

Говорю ж, с виду — приличнейший человек.

— Учился. Отметки отличные. Характеристики тоже самые положительные. Отмечали его старательность и усердие. Ещё во время учёбы был принят на должность младшего целителя в госпитале святой Матроны, который на набережной.

Киваю, хотя не имею понятия, что там за госпиталь.

— Там прослужил без малого три года. Репутацию имел безупречную. Выдержал экзамен на звание целителя. И на этом всё. Одним днём уволился и отбыл.

— Куда?

Карп Евстратович покачал головой.

— В заявлении указано, что в Тверь, ухаживать за престарелой тётушкой. Но правда ли это, не скажу. Время нужно. К сожалению, пока я могу изложить лишь факты. Но направлю кого-нибудь, чтобы побеседовал с прежними коллегами. Да и в принципе… о наличии жены тоже достоверной информации нет. Если брак был заключён не в столице, а где-то кроме…

То бумаги о его заключении будут у самого Роберта Даниловича. Тут нет центральной базы, в которую можно подать запрос. А пожениться можно и в какой-нибудь махонькой сельской церквушке, где на месте и повенчают, и свидетельство о том составят за подписью священника и какого-нибудь местечкового старосты.

— Вы ж… — гляжу на Карпа Евстратовича искоса. — Вы ж не будете против, если я пригляжусь к этому типу?

— Если только приглядитесь.

Он поморщился и всё же озвучил.

— Очень вас попросил бы не убивать его. Пока…

— Думаете, что появился эликсир номер шесть?

Который тоже решили испытать на одарённых.

— Не исключаю того, — Карп Евстратович поднял свой портфель. — Савелий… вы, безусловно, весьма щедро одарены… от природы или от вашей… покровительницы… однако прошу вас проявлять крайнюю осторожность. Если этот человек и вправду связан с Алхимиком…

А через него со всем, что творится в Империи.

— …он единственная наша нить.

— А лаборатория? Была ж лаборатория? Вы ж проследили, вроде… ну, куда её вывезли.

— Вроде. В том и дело, что эту лабораторию не использовали. А когда начали… в общем, она вчера и взорвалась.

Ага.

Три раза.

И…

— Карп Евстратович, — я почесал переносицу. — А знаете… вы ж о мне никому не докладывали? Ну… кроме Алексея Михайловича?

— Не докладывал, — Карп Евстратович поднялся, сунувши под мышку портфель. — И не собираюсь. Верней вовсе уж не получится. Вы у нас прошли свидетелем. А после записаны в осведомители. Так часто делают. Всё же начальство требует работы, плана по расширению агентской базы. Не переживайте, половина ваших революционных знакомых в них же числится. Так что, упусти я вас, это вызвало бы вопросы. А вот о прочем… есть у меня подозрение, что не нужно привлекать к этому делу новых людей. Да и со старыми бы разобраться.

Вот-вот.

И у меня такое же чувство. Сквозит у них там, в третьем отделении. И нехило.

— Поэтому… ещё раз прошу. Аккуратней.

— А с водой чего? — уточняю на всякий случай, ибо Николя моё предложение всерьёз не принял. Мол, сказки это всё.

— С водой? — Карп Евстратович даже не сразу понимает суть вопроса. А поняв, отмахивается. — Тут уж сами решайте. Я не советчик. Только… главное, не заиграйтесь.

Хороший совет, однако.

Актуальный в нынешних реалиях.

Глава 22

Да, милостивые государи, живем мы с вами в Петербурге долго, коренными петербуржцами считаемся, и часто случалось нам проезжать по Сенной площади и ее окрестностям, мимо тех самых трущоб и вертепов, где гниет падший люд, а и в голову ведь, пожалуй, ни разу не пришел вам вопрос: что творится и делается за этими огромными каменными стенами?

В. Крестовский

Покинув больницу уже в сумерках, Роберт Данилович остановился на ступенях, явно задумавшись о чём-то своём, простым людям недоступном. Вот поморщился — видать, мысли были не из приятных, и распахнул зонт. С полудня город накрыла серая зыбь то ли дождя, то ли той воды, что просто пропитывает воздух и всё-то, до чего дотянется. Небо набрякло. И косматые обвисшие бока туч почти легли на крыши. Такой погодой хотелось не отираться в мокрых кустах, но сидеть за круглым столом, попивая чай. Поэтому нелюбовь моя к найлюбезнейшему Роберту Даниловичу с каждой минутой, с каждой каплей, что падала за шиворот грязноватой рубахи, лишь крепла.

Но вот он решительно шагнул со ступеней и неспешною походкой, как человек, которому торопиться вовсе некуда, направился к дороге. Чтоб его… если возьмёт извозчика или мотор, то слежке моей конец. Нет, я вернусь, завтра, и с Мишкой, но обидно же.

Ей богу, обидно.

Я ж второй час этого поганца караулю. Не спешит он, видите ли, рабочее место покидать. И вовсе не потому, что трудовое рвение выказывает. Скорее наоборот. В маленьком госпитале, который и госпиталем-то назвать сложно, скорее уж этакий врачебный кабинет с расширенными функциями, людей было изрядно. Тьма пробежалась по коридору, заглянула и в палаты, и в операционную, где ещё пахло кровью, что ей очень даже понравилось. А потом вот и нашего Роберта Даниловича отыскала.

Он заперся в личном кабинете, где с немалым комфортом устроился на кожаном креслице с винно-красною обивкой. Роберт Данилович закинул ноги на стол, газетку развернул, отдавши четверть часа чтению. После изволил разгадывать кроссворд, тихо матерясь под нос, что слова стали загадывать заумные.

И всё бы ничего, но и читал, и гадал он как-то нервно, то и дело бросая взгляд на круглые часы, что висели над дверью. Как-то даже извлёк собственные, верно, решив, что эти, больничные, то ли спешат, то ли наоборот, отстают.

Дважды дверь дёргали.

Трижды в неё стучали. Пару раз снаружи доносился голос, звавший Роберта Даниловича, но тот и ухом не повёл. Но вот, как время подошло, поднялся и бодрым шагом направился из кабинета. И от человека, который бросился наперерез, отмахнулся небрежно так.

Прелюбопытное он создание.

И куда это направляется?

В вечерней водяной мути город кажется размытым, ненастоящим. Я держусь позади. Благо, Тьма и Призрак нашего дорого целителя не упустят.

Он свернул.

И снова.

Петербург — город красивый, но это если в центре, а вот стоит углубиться в хитросплетение каменных улочек, и вот ты уже словно в каком-то другом городе оказываешься.

Тесном.

Тёмном.

Грязном.

Здесь ещё есть мостовые, и скопившаяся за день вода пускает по ним нити ручьёв. Дома жмутся друг к другу, словно надеясь согреться, защититься от сырости, оставив её вовне. Слепые окна.

Редкие пятна света.

А Роберт Данилович в этом месте ощущает себя неплохо. Снова поворот. И в стылом, несмотря на лето, воздухе проявляются запахи предместий — навоза, мочи и гнили. Куда бы он ни шёл, место это явно не из числа приличных.

Призрак свистнул и, нырнув в подворотню, выскочил с трепыхающейся тварью, которую и заглотил, не жуя. Где-то сверху раздался шелест не то крыльев, не то чешуи. Краем глаза я зацепил полупрозрачное, слюдяное тело твари, что нырнула в водосточную трубу.

А дома становятся ниже.

Окна — меньше, уже. Здесь уже откровенно воняет, в том числе и химией. Значит где-то там, за чертой одинаково унылых домов скрывается фабрика или же заводец. А вот и перекрестье улиц. На углу торчит палкой одинокий фонарь.

Даже светит, правда, свет слабый, мутный. Только тени множит, как по мне.

Роберт Данилович останавливается под фонарём. Он запрокидывает голову, чуть прикрывая глаза, потом морщится от света да так и стоит.

И чего ждёт?

Или кого?

Ожидание даётся непросто, он, сперва спокойный, с каждой минутой нервничает всё больше. Сперва начинает притоптывать. Потом часы достаёт. И убирает. И снова, не прошло и минуты, достаёт. Откидывает крышку, пялится внутрь. Тьма тоже заглянула, но её глазами я увидел лишь белесый циферблат и модные светящиеся стрелки.[32]

Слышу и тиканье. А Роберт Данилович с раздражением захлопывает крышку и, нервно обернувшись — никак всё-таки почуял тень — кричит:

— Эй, где ты там?

Не тень.

Нервничает наш недобрый целитель. Неуютно ему здесь. Вон и запахи мешают. Платочек из кармана вытащил да и прижал к насквозь благородному лицу, отгораживаясь.

— Хватит играть! У меня не так много времени, чтобы тут торчать!

Тьма ощущает движение и пятится, прячась, хотя сейчас даже мне её сложно разглядеть.

— Дяденька, — из подворотни выныривает мальчонка. Обыкновенный, в замызганной одежде, слишком большой для тщедушного его тела. Рукава закатаны, как и штанины, а вот ноги босые.

Ну да, обувка, если и есть, то её беречь надобно.

— Дяденька, а это вы будете добрый доктор?

— Чего?

Добрый доктор Айболит. Он под деревом сидит… наш злится.

— Если вы, то вас велено привесть.

— Так веди!

Приходи к нему лечится, и корова, и волчица…

— А сказали, что если добрый, то пятачок дадите, — пацанёнок тянет руку и старательно скалится. Зубов у него нет. То ли молочные выпали, то ли просто выпали.

— Да я… — Роберт Данилович замахнулся на затрещину. Да пацанёнок с лёгкостью увернулся от руки и сделал вид, что собирается бежать.

— Ну, если недобрый, то сам иди.

— Стой! На… вот… — Роберт Данилович вытащил бумажник. — Чтоб тебя… и веди, давай! Если вздумаешь финтить…

Монетку пацан поймал на лету.

— Не отставайте, дяденька! И поспешайте, а то ведь Король ждать не любит.

Король? У нас тут батюшка-император, помнится. Хотя сомневаюсь, что в этих катакомбах стоит рассчитывать на встречу с Его императорским Величеством.

Пацанёнок вёл какими-то тропами, что протискивались меж зданий, на первый взгляд построенных вплотную друг к другу, вились вдоль заборов и ныряли в дыры, которыми эти заборы зияли. И Роберт Данилович искренне старался не отставать.

А обстановка вокруг менялась.

Темнее.

Теснее.

И грязнее. И люднее, что любопытно. В полутьме людей не видать, но Призрак, которого я дёрнул, велев держаться рядом, — чуется, что без сопровождения здесь гулять чревато — ощущал их присутствие. Да из сырой мглы то тут, то там долетали голоса.

Запахи.

Порой прорывались блики костров и тогда можно было различить размытые силуэты, что устраивались близ огня. Иногда тишину разрывали крики, когда возмущённые, когда, наоборот, радостные. Визгливый хохот сменялся такими же визгливыми рыданиями.

А я уже понимал, где мы.

Когда же из полумрака выплыло приземистое длинное строение, которое уходило куда-то в стылый дождь, чтобы уже там слиться и продолжится в камне другими столь же уродливыми зданиями, окончательно убедился в своей правоте.

Вяземка.[33]

Чтоб тебя… Нехорошее место. Такое, куда и днём-то соваться не следует. А уж ночью — тем паче. И чем ближе подходили мы к домам, о которых даже я слышал, тем люднее становилось.

— Стой, — Роберт Данилович сам остановился и руку вытянул. — Я туда не пойду.

— Как хотите, добрый господин, — мальчишка сплюнул под ноги. — Дело ваше. А Королю чего передать-то? А то ж он ждать не любит. Вы и так не больно-то поспешали…

Молчание.

И сиплое дыхание. Причём последнее за спиной. Я оборачиваюсь, чтобы увидеть, как из темноты вываливается косматый дикого вида мужик. Мутный взгляд его сразу цепляется за меня. И на мужик рычит, а потом просто, без объяснений, шагает вперёд, занеся руку.

Чтоб…

Я успеваю уйти в сторону, а тело просто падает.

— Фимочка! — тут же раздаётся женский вопль. — Фимочка!

К телу подлетает растрёпанная баба, которая принимается хлопотать.

— Фимочка, ты что же…

Я отступаю.

А вот Призрак клацает клювом, на лету рассекая вынырнувшую из темноты тварь, что поспешила вцепиться в пьяного. И тот ворчит, отзывается то ли на присутствие призрака, то ли на заботу надоевшую матом. Он взмахивает кулаком и баба снова вопит, всполошенно и дико.

— П-падла! — бас прокатывается по округе. — Я вас всех…

Я иду дальше.

Роберт Данилович решил продолжить путь? Значит, и мне надо. Может, не слишком безопасно, но как-нибудь да справлюсь. Главное, держаться в тени. Я сгорбился и потянулся к силе, окутывая себя дрожащим пологом. Может, исчезнуть, как тень, и не получится, но внимания всяко меньше буду привлекать.

Этот фокус Танька показывала.

Точнее пыталась. Для него силы нужны, а их у сестрицы не хватало. Впрочем, тут важно было принцип уловить. Я и уловил.

Дом выделялся среди прочих уже тем, что двор его не заполонили остатки телег, доски и сколоченные из всего-то, что под руку подвернулось, шалашики. Не было здесь ни нищих, ни груд тряпья, которое тряпичники[34] разбирали бы тут же, раскладывая на кучки поменьше.

Зато у самого подъезда стоял автомобиль.

Два.

Грузовик ушёл в глубокую тень, отчего и не был виден, а вот почти новенький, поблескивавший каплями дождя «Руссо-балт» выглядел напрочь чуждым этому месту.

— Охренеть, какое дежавю, — сказал я Призраку, что обежал двор по кругу. А вот Роберта Даниловича подвели к самому подъезду, после чего провожатый дважды стукнул. И ещё раз. И потом трижды.

Дверь отворилась.

— К Королю, — важно произнёс мальчишка, пятясь. — Во. Привёл.

Роберт Данилович, а с ним и Тьма, исчезли в подъезде. Я же пошёл вдоль стены. Блин, смешно будет, если он сюда за дозой какой-нибудь дряни припёрся. Хотя… нет.

Наркота — это тоже бизнес. И с клиентоориентированностью там всё отлично. Коль есть деньга, то и на дом доставят, с поклоном и всяческим уважением. Деньга же у Роберта Даниловича была.

Оказавшись внутри, он с интересом оглядывался, впрочем, недолго, потому как новый провожатый махнул рукой, показывая, куда идти.

А место ничего так. Жилое. И со следами былой роскоши. Точнее не роскоши, а как бы выразиться, приличности? Красная дорожка. Светильники. Даже статуя белеет вдалеке. Правда, из приоткрытой двери доносится дребезжание пианины и девичий смех. А там и вовсе в коридор выглядывает особа, вид которой не оставляет иллюзий о том, что на первом этаже дома разместился бордель.

— Ой, но-о-овенький… — девица довольно молода и, пожалуй, симпатичная. Она ещё пудрится и укладывает волосы аккуратными локончиками, но само лицо одутловато.

И мешки под глазами.

А на груди сквозь пудру проглядывает синяк.

— Это к Королю, — провожатый смотрит на девицу с раздражением.

— Так и я к нему… — одной рукой девица придерживает полы пеньюара, а другой — бутылку с шампанским. — Навести-и-ить…

И выгибается вроде бы соблазнительно, но лично меня пьяные бабы только раздражают. А вот провожатый зависает ненадолго, особенно, когда полы пеньюара вроде бы сами собой расползаются, выставляя дебеловатое тело красотки. И та, чувствуя интерес, подходит ближе. Пальчики её игриво касаются мужика, а потом и Роберта Даниловича. Вот только тот от прикосновения морщится и отступает.

— У неё сифилис, — бросил он, снова загораживаясь платочком.

— Чего?

— Французка.

— Чего?! — девка прямо протрезвела. — Да врёшь ты всё…

— Недавно. Поэтому явных симптомов нет. Хотя ты, скорее всего, знаешь или подозреваешь…

— Врёт! Врёт он всё!

— Но весьма скоро меркин[35] тебе понадобится, — Роберт Данилович окинул девицу насмешливым взглядом. — Советую присмотреть заранее. Тут дело такое, важно подобрать тот, что будет смотреться естественно. Идёмте. У меня и вправду времени немного.

— Тварь! — визг девицы ударил по нервам. — Да будь ты проклят! Да чтоб твои глаза жабьи повыпучивало! Чтоб руки отсохли! Чтоб корень твой узлом завязало да не развязало!

Да уж, ругались здесь много и с фантазией. А я себе поставил заметку помыться, как вернусь. Дважды. И одежду перестирать с дегтярным мылом.

Вот так пойдёшь за приличным человеком, а он тебя приведёт невесть куда.

Король устроился на втором этаже. Снова тот же узкий полутёмный коридор. Лампочки светят через одну. Но на полу — ковровая дорожка. Но эта с виду почище.

— Явился, — Король сам выглянул. И сразу как-то стало ясно, что именно к нему Роберт Данилович и шёл. — Долгёхонько ты добирался, Робертушка…

— Мы так не договаривались, между прочим.

— Может, и нет, — Король пожал плечами. Был он высок и крепок, и двигался, пусть неспешно, тягуче, но так, что ясно было: эта неспешность — не более чем маска. Как и домашний стёганый халат с кистями. Халат наброшен поверх белой рубахи. На ногах тапочки. И сам Король похож на этакого доброго барина, уже раздавшегося от праздной жизни, обзаведшегося парой-тройкой дурных привычек и краснотой лица, но при том сохранившего ещё былую стать. — Но тебе и вправду охота мокнуть? Вона, я эту погоду знаю… сейчас закапает.

Оно и вправду закапало. Невесомая будто бы взвесь набрала плотность, перерождаясь в долгий унылый дождь из тех, что могут идти сутки напролёт.

Холодно, мать вашу.

— Садись вон. Сейчас чайку принесут. Или ты кофею больше? Шоколаду? Хотя что это я, тут надо что-то иное. Голодный? Ай, чего спрашиваю. Наверняка голодный, — Король поднял колокольчик и позвонил. А когда дверь приоткрылась, велел: — Принесите нашему гостю ужин.

— Так-то… да, — Роберт Данилович разом успокоился. — Уж извини за резкость. День сегодня нервный больно.

— Бывает, — Король кивнул и сам устроился в кресле.

А мы огляделись.

Ничего такая комната. С претензией. Обои по новой моде зелёные да с позолоченными цветами. Камин, самый настоящий, и огонь горит, и Тьма ощущает жар, от него исходящий. На каминной полке красуются часы и фарфоровые балерины. Пол укрывает медвежья шкура, выделанная с головой. На лапах когти, в пасти поблескивают белые зубы, а стеклянные глаза ловят отблески пламени.

Пара кресел.

И стол у окна. В комнату уже вкатывают другой. И не девица, но мрачного вида тип, ломаные уши которого выдают, что жизнь его была полна сложностей. Белый передничек на нём смотрелся бы забавно, да только никто не улыбается. А громила вкатив столик, уходит. Правда, недалеко. Встаёт за дверью, массою своей эту дверь перегораживая.

Любопытно.

— Кушай, дорогой. И сказывай… что ты там про девку кричал?

— Я не кричал.

— Ай, всё равно. Больная?

— Да.

— Уверен?

— Так-то надо глянуть, но я чувствую, что да.

— Глянешь, — Король не спросил, но поставил перед фактом. А Роберт Данилович кивнул, только уточнил:

— Лечить?

— А она знала, что больна?

— Вряд ли. Симптомы… могла и пропустить, — в голосе сомнения, и Король кивает, принимая их.

— Тогда лечи. Может, и остальных посмотришь? Девки-то хорошие. Свежие.

— Если надо, — Роберт Данилович чуть морщится. И это не остаётся незамеченным.

— Не думай. Не обижу.

— Да и в мыслях не было! — поспешил заверить целитель. — Тем паче, что есть у меня дело… тоже просьба личного свойства… хотя, конечно… но нет… надо убрать одного… человечка… так, чтоб со мной это не связали. Да и вовсе лучше, если будет похоже на обыкновенное там… происшествие… ограбление или…

Он выдыхает и поднимает серебряный колпак, под которым обнаруживается красивый, прям хоть на картинку, кусман мяса с зеленым горошком и ещё чем-то. Явно не в здешней таверне готовили.

— Интересно… и кто ж тебе это дорогу перешёл?

— Да… так… один… не важно.

— Ошибаешься, дорогой. Очень даже важно. Не всякого человека можно взять и убить так вот, — Король щёлкнул пальцами. — Одних-то легко. А с другими… с другими возникнут сложности. Или в процессе. Или уже после. А моё дело — избегать сложностей. Особенно сейчас.

— Почему?

— Почему избегать? Так ведь кому они нужны, эти сложности?

— Нет. Почему сейчас? Что-то случилось?

— Случилось… наверхах вон решили порядки навести. Этот… пресветлейший и пресвятейший, чтоб его… и наводят. Оно, конечно, дело обыкновенное, и прежде случалось. Да знающие люди донесли, что собираются крепко городишко наш перестраивать. И нас, стало быть, тоже…

— Слухи.

— Слухи, — согласился Король. — Слухи, они такие… веры им нет, но и знать надобно, о чём люди говорят. А говорят, что там…

Он указал пальцем на потолок.

— …только повод и надобен, чтоб пресветлейший обратил взор свой на скорбные дела наши. Точнее, чтоб право получил сюда лезть и не с жандармерией, но сразу с войском. Нам же, как понимаешь, внимание это ни к чему. И повода давать не след. Я и до своих-то довёл, чтоб поунялись, а лучше и вовсе пока не беспокоили приличных людей.

— Отказываешься?

— Нет. Понять хочу. Ты ж вон и сам на многое способен. А тут ко мне. И сам. Прежде-то ты меня не жаловал. А тут вон прям заприятельствовали вдруг, — сказано было не с упрёком, скорее с насмешкою. — Да ещё этак вдруг о встрече попросил, прям в срочности небывалой. Что случилось? Да ты кушай, кушай. На голодный живот какие беседы-то?

— Чтоб… — Роберт Данилович совету последовал. — Не могу я сам. Не получится. Этот человек… он почует… и ответит. И… и он тоже на многое способен.

— Целитель, стало быть?

— Да.

— Вот ведь… целителей убивать нехорошо, — Король покачал головой. — Они под рукою Господа.

— Он… он на жандармов работает.

— Ещё лучше, — новость Короля не обрадовала совершенно. — Умеешь ты, Робертушка, врагов себе находить.

Роберта Даниловича от этой фамильярности прям передёрнуло. Он даже привстал, но Король взмахнул рукой и велел:

— Рассказывай.

— Да…

— Не финти, Робертушка. Ты не просто так ко мне пришёл. Ты меня никогда-то не жаловал. А теперь вот должен окажешься. И понимаешь сие распрекрасно. Но готов этот долг на шею свою повесить, как тот хомут.

Роберта Даниловича прям перекосило.

— И выходит, что этого человека ты боишься больше, чем меня. Вот мне и любопытно, как так оно вышло? И почему? Явно ж не потому, что бабу не поделили. Так что не жмись, рассказывай, как оно есть.

— Я не уверен, но… — Роберт Данилович потёр руку, которую Николя пожимал. — Мне кажется, что он понял. Понял, на кого я работаю. И с чем. А значит, в том не только мой интерес, Король. Поверь, если Николушка заговорит… а он рано или поздно заговорит, он ведь не только чирьё на жандармских задницах выводит, нет… он давно с ними сошёлся. Так что, придут. Сперва за мной. Потом и за тобой.

Глава 23

Поэтому, сближаясь с народом, мы прежде всего должны соединиться с теми элементами народной жизни, которые со времени основания московской государственной силы не переставали протестовать не на словах, а на деле против всего, что прямо или косвенно связано с государством: против дворянства, против чиновничества, против попов, против гилдейского мира и против кулака мироеда. Соединимся с лихим разбойничьим миром, этим истинным и единственным революционером в России.

Катехизис революционера

— А я тебе говорю, он ей башку оторвал! — шёпот пробрался сквозь шелест дождя. И я оглянулся. Мальчишки. Забрались в грузовик, в кузов, там и сухо, и спокойно.

Прям зависть берёт.

— Брешешь.

— Вот те крест! Взял так за башку и повернул! Только внутрях и хрустнуло.

— Так не оторвал же.

— Ага. Сперва. А потом оторвал. Девка дёргаться начала, ногами так, брык-брык… — что-то стукнуло. — А этот только скалится… прям страх! И перехватил её, ну, половчей, и раз! И всё! И башка отвалилась! А он сел, стало быть, и хохочет. Жуть!

— Брешешь, — повторил второй голос, но уже неуверенно. — Если б так оно… да кто б ему дал-то девку портить!

— Так Король и дал, — шёпот был тихим, но Призрак, которому на дождь было плевать, сунулся к машине и заглянул под брезент. Мальчишки. Возраст… а непонятный возраст. Мелкие. Тощие. В лохмотьях. Тот, который говорит, вроде провожатый, что Роберта Даниловича в гости привёл. А может, и не он. Второй — белобрысый, белый до прозрачности и с пятнами, покрывающими кожу. — Слыхал, небось, про подвалы-то…

И голос провожатого стал тише.

— Я там был!

— Да…

— Если опять скажешь, что брешу, я тебя побью, — сказал мальчишка, сжимая кулаки.

— Да лады, Щербач, я ж так…

— Вот… он и вправду есть. Там вход наособицу. И лестница. Идёшь, идёшь, а она всё не кончается. Я аж притомился.

— А чего ты пошёл?

— Так, послал Кижуч, чтоб отнёс благородным пожрать. Там булки и пироги, и ещё всякое… там под землёй, прям как наверху. Даже больше! Ещё один дом. Всамделишний. А стережёт Стынь. Он меня и встретил. Я уж и с жизнью-то попрощался, — это звучало искренне. — У него ж глаза мертвющие…

— Кажуть, что сам мертвяк. Чего его для Короля некромантус один поднял.

— Да не. Тут точно брешуть. Он у меня пирога взял. И жрал. А мертвяку на кой жрать? Но страшный — это да…

Тяжело слушать два разговора.

— Но ты не уверен? — голос Короля сделался задумчив.

— Конечно. Только когда я уверен стану, поздно будет…

— Если уже не поздно.

— Нет. Коленька у нас бесхребетник ещё тот. Вечно во всём сомневается. Я его хорошо знаю. Я ему сам позвонил. Извинился за побег. За разговор. Пригласил на встречу. Мол, нам надобно серьёзно обсудить проблему и всё такое, что помощь его нужна, а больше я не знаю, к кому ещё обратиться. Он обещал быть. И пока не поговорим, никому ничего не скажет. Натура такая.

— Где встречу назначил?

— «Доминик».

— Вот попроще нельзя было место найти.

— Я не хотел, чтобы у Николя возникли подозрения. А «Доминик» — приличная ресторация…

— Да, да… и посетители приличные. И охрана отличная. И не только там. Всю улицу пасут. Идиот ты, Робертушка…

Роберт Данилович, похоже, обиделся.

— Не обязательно соваться туда. Смотри. Он поедет сразу от госпиталя.

— Это…

— Жандармский.

— Час от часу нелегче, — Королю явно затея не нравилась. И вовсе не от чистоплюйства, скорее уж будучи человеком опытным, он всею шкурой ощущал опасность грядущего мероприятия.

— Машины у него нет. Стало быть, вызовет таксомотор. Отправь кого, чтоб взяли. Потом вывезете за город…

— Экий ты у нас разумный, — Король всплеснул руками. — Всё-то придумал. Всё-то продумал. А где твои мозги прежде были, а, умник? На хрен ты вообще подставился? Да своего целителя жандармы этот городишко вдоль и поперёк перероют. И стараться будут от души. А значит, мне людишек убирать придётся. И не лишь бы каких. Лишь бы каких на это дело не поставишь. Значит, расходы…

— Я возмещу!

— Куда ты денешься.

— …и Стынь корзины перехватил, а мне велел идти. Там, помогать, значится… я и пошёл.

— И чего? — мальчишеский шёпот влезал в другое ухо.

— И того… там эта… ну… коридора. Как наверху. Двери. За ними люди. Слыхать, что люди… и одна открытая, я глянул. Так, из интересу. Лежит один на постели, глаза раззявил и в потолок пялится. А рожа белая вся. Страшенная…

— Опиумистов никогда не видывал?

— Не, это другое, — Щербач замотал башкой. — Там… ну… ещё воняло. Как на бойне вот… а потом туда пришли, где этот… и типа как зала. Здоровая такая. А по бокам — лавки разныя. И зеркала ещё. Какие нормальные, какие треснутые.

— В треснутые глядеться неможно, — заявил второй пацан. — Удачи не буде.

— Ну а пол песочком посыпанный. И там мужик, значит, голый весь. И баба… он сперва её кидал, там влево и вправо, за руку, за ногу. А как надоело, то и оторвал башку. Кровищи… она упала, ещё дергается. А этот… прям кровищу по себе размазывает. Другие ж глядят. И кто-то хлопает, а кто-то орёт.

— Чего?

— Откудова мне знать? По ненашенски… благородные же ж. И этот… я прям тогда подумал, что всё уже. Что… ну… следом башку открутят. А тут выскочил Брехло. И как вцепится, зашипит на самое ухо, мол, как ты тут. А я ему, что, мол, Стынь меня. А он мне…

— Ладно, — голос Короля перебивает этот весьма любопытный рассказ. — Что-нибудь придумаем. Это всё?

— Нет… ещё кое-что. Но уже по основному делу. Есть объект один… даже не один. Двое. Брат и сестра. Оба с даром, хотя пока не разобрался, какой именно. Скрывают. Но дар точно имеется и судя по реакции не самый слабый.

— …и раз уж пришёл, то помогай. Убираться заставил. Бабу ту без меня сволокли, а вот песок лопатой такою…

— Сироты. По-моему, даже беглецы. Уж больно неохотно она рассказывала о прошлом, — Роберт Данилович поднял кружечку с кофеём. — Мне показалось, что они скрываются от кого-то. Стало быть, искать не станут. В целом годный материал.

Сам он… годный материал.

— Правда, парень не в себе.

— Дурак?

— Можно сказать и так. По словам сестры, имело место контузия.

— Военный?

— Вряд ли. Тогда пенсия была бы. Да и она как-то упомянула, что не служил. Нет, тут другое. Небось, с соседями чего-то не поделили, вот и получили. Сам знаешь, родовитые-родивитые, а режутся так, дай Боже…

И рученькой махнул.

— Не знаю, уж чем там его приложило, но физически парень здоровый, крепкий. Развит отлично. Телесно. А что разум, как у младенца. Ну так ему не теоремы решать.

Сука он всё-таки.

И вот даже не уверен, что готов я держать обещание, Карпу Евстратовичу данное. Точнее даже почти уверен, что не сдержу.

— С ней и того интересней. Явно образование получила хорошее. Про дар вот выяснить не удалось…

— Чего так? Обычно ж девки тебе душу излить готовы.

— Да… получилось неудачно. Сперва встретила меня с другой.

Король хохотнул.

— Потом Николя влез с вопросами ненужными. А тут ещё и команда пришла убраться из города и срочно. Вот и бросил. Вернуться я вернулся, да она уже смотрит… в общем, по обычной схеме точно не получится. Тебе придётся работать.

— Отработаем. Адрес?

— Есть. Только… там не одни они.

— Темнишь, Робертушка.

— Да… кузен её. Кстати, тоже одарённый, но этот покрепче будет. Если напрямки, то может и ответить. Пара мальчишек, то ли братья сводные, то ли так прибились. Бабы — натура жалостливая, не гонит. Хотя один там похож на старшего, так что надобно будет прихватить. Если одна кровь, то и мальчонка может даровитым оказаться.

— Экий знатный улов.

— Да… там ещё одна девка имеется. Учительница. Но эта пустая. Смысла тратиться нет. И охранник.

— Охранник?

— Да он один. И немолодой. Крепкий с виду, но этот точно без дара. В общем… если возьмём, то на полгода обязательства закроем.

— Ты, Робертушка, закроешь. Ты, — палец Короля указал на лоб Роберта Даниловича.

— А ты нет? Или хочешь с ним поиграться?

Это он про Алхимика?

— …а ещё три рубля после дал. И велел приходить, ну, как кликнет.

— И?

— Пока не кликал. Я мыслю, скоро кликнет. Может, и завтрева. Тот раз суббота была. Может, они по субботам собираются. Аккурат тогда шлюшарник ещё прикрывают. Я вот и подумал, что оно не спроста. Только ты ж никому, добре?

— Чтоб мне землю жрать… а, слухай, может, ты за меня попросишь?

— Чего?

— Так-то три рубля не лишние… — прозвучало это задумчиво. — Хотя я мертвяков боюся, но если не тягать, то могу…

И снова голос Короля:

— Ладно. Поговорили и добре. Раз уж ты тут, то сходи-ка, глянь. Дело делать надо.

— Туда? — мысль о деле Роберту Даниловичу явно не понравилась.

— А куда?

— Может…

— Давай, Робертушка, оторви задницу. Не всё тебе языком работать… утром новых доставили. А завтра уже гостейки соберутся. И надобно постараться, чтоб никто не ушёл обиженным. А то ведь выйдет, как в прошлый раз. Сам же ж недовольным будешь.

Я потряс головой, в которой оба разговора перемешались. А заодно уж стряхнул с мокрых волос капли. Король же, выглянув в коридор, крикнул:

— Эй, Стынь, проводи доктора…

— А ты? — Роберт Данилович прямо побледнел.

— А чего я? У меня вон дела. Свои были. Теперь ещё и твои добавились. Надобно думать, кого там и как отправить, чтоб за товарищем твоим… и так-то… ох, Робертушка, чую, не к добру это всё. Помяни слова мои. Прости, Господи, мя грешного, что связался когда-то… а ты иди. Займись своим делом. И гляди, чтоб девки завтра бодрыми были.

Они шли.

Сквозь здание. И на лестницу. И эта лестница действительно уходила под землю, глубже и глубже. И желтоватая кирпичная кладка сменилась другой, тоже кирпичной, но какой-то потемневшей, сырой. Отблески фонаря, что покачивался в руке Стыни, скользили по стенам.

И Роберт ступал осторожно, то и дело оглядываясь. Он явно не доверял провожатому.

Ниже.

Глубже.

И вот уж дверь, перечерченная стальными полосами. Замок внушительный. И судя по свечению — артефакторный. А поводок натягивается. И приходится перестраивать его срочным порядком.

Дверь отворяется совершенно беззвучно. И огромная лапа Стыни нажимает на выключатель. Желтый электрический свет заполняет пространство. Роберт Данилович морщится.

Да и Тьма.

На мгновенье. А потом клыки её впиваются в белесую спину твари. И та верещит, заставив Стынь обернуться.

Слышит?

Да. Но не видит. Взгляд его скользнул мимо Тьмы. А та поглощает тварь и косится наверх, туда, где куполом поднимается свод старого подвала. Тёмная кладка прикрыта побелкой, вот только сквозь ту просвечивает кирпич. Сквозь побелку и живое покрывало кромешных тварей. Мать моя женщина, сколько их тут?!

Твари чуют присутствие Тьмы и приходят в движение. Этот живой ковёр начинает шевелиться. И я слышу, как шелестят, трутся друг о друга чешуйчатые спины. С хрустом расправляются крылья. И бьют по воздуху. Кто-то шипит, кто-то посвистывает жалобно. И люди, пусть и не доступно им видеть, замирают.

— Как-то здесь… — Роберт Данилович зябко передёргивает плечами. — Как-то… совсем уж… нехорошо.

Стынь молчит, но вот револьвер в его руке показывает, что и ему неспокойно.

А подвалы знатные.

И тянутся дальше.

Ещё немного и мне придётся отправиться следом. Я даже прикидываю, как бы это влезть половчее, но люди сворачивают в боковой коридор. Ещё одна дверь. И эта уже выглядит довольно старой. Стынь возится с ключами, а вот Роберту Даниловичу неуютно. И правильно, твари и тут имеются. Они прячутся в обычных тенях, жмутся к камню, расплываясь по нему этакими белесыми пятнами, сложным узором иномирной плесени. Те, что побольше, поднимаются и замирают, вцепившись белесыми коготками в кирпич. И Тьма нервничает. Не потому, что боится. Скорее уж наоборот. Ей просто невыносимо смотреть на то, что может быть сожрано.

Но держится.

Призрак нервно поскуливает, чувствуя, что эта охота может пройти мимо.

Потерпи. Я уже достаточно знаю, чтобы понять: эта погань на пустом месте так не расплодилась бы. А значит, здесь, в подвалах, происходит что-то очень и очень нехорошее. В совокупности же с услышанным от мальчишек, я даже догадываюсь, что именно. Но масштабы… на паре-тройке покойников эта погань не разрастётся.

Влип ты, Громов.

Снова влип.

И вправду талант, похоже. Ну или дарованная свыше способность. Эти, которые «свыше», могут отдароватить так, что потом не отмашешься.

За дверью — узкий коридорчик. И не знаю, что в других подвалах, но этот был оборудован под тюрьму. Или переоборудован? Ладно. Подробности пусть Карп Евстратович выясняет. Я через тень чую запах боли и страданий. И тоски.

Свет здесь имеется. Тусклая лампа свисает с провода-нити. И твари задевают её, а она покачивается, отчего тени прыгают по стенам и дверям. На каждой — засов. Солидный такой. И судя по виду, старый. Значит, подвальчик и раньше использовали не для того, чтоб вино хранить. Вино, чай, не пытается сбежать, запирать его нужды нет. Засов сдвигается не сразу. И край его ранит пальцы Стыни. Капелька крови на металле приводит тварей в движение. И Тьме приходится ответить рыком, заставляющим их отползти.

Потом.

Мы всё тут вычистим. И плевать на высокие материи, на игры жандармские. Это место нельзя просто оставить. Если тварей столько, то граница мира прилично истощилась. А нужен ли жандармерии прорыв в центре столицы?

Вот-вот.

Так что без зачистки по-любому не обойтись. И я не только о тварях кромешных. Они-то как раз наименьшая из проблем.

Дверь скрипит. Петли тоже старые, провисли. Да и дерево от сырости разбухло.

— Начинай, — Стынь отходит в сторону.

— А свет?

— Так. Перегорело. Тут чего-то не того с проводкой. Только лампочку вкрутишь, а она всё, — Стынь не оправдывается, он ставит в известность. — Во.

Он протягивает переносную лампу. И доктор морщится, но берет. Я бы мог сказать, что дело не в проводке, что свет — это тоже энергия, и твари тянут её. А поскольку их тут набралось немало, то и не выдерживают лампы. Только кто меня спрашивал.

— Доброго вечера, красавицы, — доктор переступает порог. И мы с Тьмой за ним.

Глава 24

Существует мнение, что появление будущего прорыва можно предсказать. Что якобы предвестниками его служат животные, которые обладают куда более тонким восприятием мира и начинают проявлять беспокойство ещё тогда, когда граница миров лишь начинает истончаться. В литературе описаны случаи, когда коты исчезали, собаки приходили в величайшее возбуждение, порой вовсе впадали в безумие и даже нападали на хозяев. Следом рекомендуют обращать внимание на атмосферу, которая меняется, становясь безмерно тягостною. И вот уже людей охватывают беспричинная тоска, чёрная меланхолия или же чрезвычайная лихорадочная жажда пустой деятельности, за которой они пытаются скрыть возникшую в душе пустоту.

«Дамский вестникъ»

Камера.

Тесная. Крохотная даже. Четыре стены. Какие-то тряпки на полу и солома, которую Роберт Данилович разбрасывает носком ботинка. Он морщится. И я бы поморщился. Запах в камере ещё тот. Может, конечно, нюх у Тьмы обострился. А может, и вправду смердит так, что того и гляди глаза заслезятся.

— Я же говорил, что сначала их надобно вымыть и поместить в нормальные условия, — его раздражение прорывается в голосе. — А уж потом лечить. И питание. Питание должно быть не просто хорошим, а отличным!

Он наступает на край тарелки, которая хрустит и разваливается.

— А вы что? Засунули в этот клоповник. И даёте какие-то помои! Их и свинья жрать не станет!

Девушка забилась в угол. Даже Тьма не сразу замечает её, настолько та тиха. И настолько бесцветна. Она сжалась в комок, прикрыв голову руками. И сердце бьётся через раз. Что с ней делали?

— Не бойся, милая, — Роберт Данилович наклоняется. — Меня вот совершенно точно не надо бояться. Я здесь, чтобы тебе помочь.

Глаза у неё совершенно безумные. А ещё… с ней что-то не так.

Очень сильно не так.

Она будто… будто размыта вся? Или выцветшая, правильнее сказать? Нет, девица материальна, и Тьма воспринимает её как живую, но в то же время и не воспринимает. Будто жизни в ней не осталось.

Почти.

— Сейчас я поделюсь с тобой силами. Потом мы умоемся. Стынь. Есть чем умыться?

— Да Малашка должна была помыть. Опять она… — Стынь ворчит что-то про какую-то Малашку, которой поставлено за девками смотреть. А она не смотрит. И небось, снова объедки им носит, а говорит, что кашу мясную и сметану.

— Сметану как лишнее. Слишком тяжёлая пища. А вот бульон крепкий — самое оно будет, — Роберт Данилович заставляет девушку встать. Он заглядывает в глаза, открывает рот, в который светит лампой, и та подчиняется. Она, стоило ей коснуться целителя, будто теряет остатки воли к сопротивлению.

Не человек — кукла.

С виду целая. Запаха крови Тьма не чувствует. Синяков на теле — а девица голая — не наблюдаю. Но что-то же делали. Что-то очень страшное, если от человека осталась фактически оболочка.

— В общем, зелье я оставлю. Два. Общеукрепляющее. Каждые два часа по пять капель. С едой. С нормальной едой. А второе дадите за полчаса до… выпуска, — он завершает осмотр и, обхватив голову девчонки, щедро вливает силу. И та даже дышать начинает иначе, глубже, тяжелей. — Только, Стынь, если её не покормить, то зелье не сработает. Её вычерпали до дна.

— И… чего?

— Господи, дай мне силы.

Надеюсь, даст. Потом. При личной встрече, на которую я этого Роберта отправлю весьма скоро. И эти силы ему очень пригодятся.

— Я же сказал. Её надо накормить. Сейчас. Еда сытная, но не тяжёлая. Её желудок не примет ни сала, ни копчёностей, ни сметаны. Что за дурь вообще… бульон. Мясной или рыбный. Подойдёт уха, но не острая. Потом каша. Кормить начинать сейчас и понемногу, каждые полчаса-час по пару ложек. Сперва можно заставлять, но не бить, а потом сама поймет. Здесь — убраться. Принести нормальное тёплое одеяло. Одежду. И да, сперва искупать. Укрепляющий настой тоже оставлю. Собрание уже завтра. Если всё сделаете верно, то к завтрашнему вечеру мы уже будем выглядеть вполне здоровою… а там и зелье… и получите свою красавицу бодрой и готовой воевать.

Роберт Данилович отёр руки платочком.

— Я её погружу в полусон, но… если не сделаете, как говорю, то с меня никакого спроса. Ясно?

Стынь гудит что-то неразборчивое.

— Сколько их вообще?

Стынь поднимает руку, загнув один палец. И молча указывает на вторую камеру. Всё повторяется, только на сей раз в камере двое. И одна из девчонок не шевелится.

Чтоб вас всех…

— Чтоб вас всех! — повторяет мои мысли Роберт Данилович. И долго, муторно, возится, вливая в лежащую силы. — Да у неё пневмония! И мне теперь тратиться? Я сколько раз говорил, что если они вам так нужны, то позаботьтесь. Их возвращают в ослабленном состоянии, так вы, вместо того, чтоб поддержать, и добиваете… подвалы эти…

Девушку окутывало зеленоватое свечение. Вот только зелень эта была какой-то плешивою, что ли?

— …зачем? Они всё равно не способны не то, что бегать, ходить долго. Отведите им нормальную комнату. Накормите. Оденьте тепло. Дайте пару дней отдыха и не понадобится никакой магии…

— Ты… это… не болтай.

— Но нет, вместо этого сперва гробите, а потом мне надо себя вычёрпывать, чтобы как-то…

Он отряхнул руки и поднялся.

— Если четвёртая в таком же состоянии, то…

— Не. Эта бойкая, — Стынь мотнул башкой. — Вчера вон цапнула, как привезли. Но не боись, доктор, ежели чего, то я туточки…

— Я не боюсь, — Роберт Данилович одёрнул полы костюмчика. — Давай уже. А то всю ночь провозимся.

Камера.

И снова, как те. Даже топчана какого нет. Прелая солома, тряпьё. Запах тоски и отчаяния, если те могут пахнуть. Но я ощущал его, как и Тьма.

— А кто у нас тут прячется… — Роберт Данилович снова преображается, натягивая маску доброго доктора. И ступает мягко, крадучись. — Не стоит, милая, я не причиню тебе зла…

— Только добро? — раздаётся усталый, но ехидный голос.

Чтоб…

Знакомый голос. До того знакомый, что я застываю.

И Роберт Данилович, поднимая лампу выше, невольно делает шаг назад.

— Вы… вы тут что, совсем подурели? — он сипит, будто горло вдруг перехватило. — Вы… вы понимаете, кого притащили?!

— Лечи, давай.

А я смотрю на девушку. Она выглядит совсем не так, как в ту нашу, единственную встречу. Хотя тогда я тоже смотрел на неё вовсе не глазами. И наверное, встреть её на улице, не узнал бы. Как и она меня. Но вот сила, огонёк которой ещё теплится внутри, знакома.

Цветом? У зеленого великое множество оттенков. Или теплом? Или всем сразу? Я ощущал действие этой силы на себе. И потому, наверное, узнал сразу.

И голос.

Голос её ничуть не изменился.

— Это же… это же…

— Одоецкая, — с насмешкой подсказывает пленница. — Татьяна Васильевна…

Фрейлина из свиты Её Императорского Высочества, сестры государя. И внучка уважаемого лейб-медика. Какого, собственно, хрена она тут делает?

— Что-то не так? — она чуть склоняет голову и щурится. И взгляд её направлен за спину Роберта Даниловича. И тот оборачивается, взмахивает нелепо руками, а потом, вдруг смирившись, делает шаг.

— Я вам помогу, — теперь это звучит фальшиво. А я…

Я пытаюсь понять, что мне делать.

И не понимаю.

Нет, убить эту парочку легко. Тьма готова и даже ждёт разрешения. И дальше? Лезть в подвал и вытаскивать? Татьяну? А остальных? Я не смогу их бросить. Вместе же мы недалеко уйдём. Они и вправду еле на ногах держатся.

Ладно, допустим, из подвала я их как-то выведу, но это ж мелочи. Вяземка кругом. А четыре голых девицы, которые едва передвигают ноги — это не про быстроту и незаметность.

Чтоб…

— Не стоит сопротивляться, — Роберт Данилович протягивает руку. — Вы ведь ослабли. А это нам не нужно.

— На выкуп надеетесь?

— Несомненно. Не знаю, что с вами происходило, но я немедля уведомлю человека… который ведет местные дела о том, кто вы. И думаю, он найдёт способ договориться с вашими родственниками…

— Знаете, будь у меня больше сил, я бы сделала вид, что верю. Я бы даже подыграла… какая мерзкая у вас сила. Что вы с собой делаете?

— Зачем мне врать? — притворно оскорбляется Роберт Данилович. — Да, встреча несколько неожиданная. И моя репутация пострадает, если вы кому-то скажете, где мы встретились. Но вы ведь не скажете, поскольку тогда пострадает и ваша репутация.

Думай, Савка.

Эмоции надо придушить. От них пользы нет. Это молодой организм геройствовать желает. А вот мозги категорически против.

Тут ведь дело не в подвалах даже.

И не в этих двоих.

Скорее в том, что народу под рукой Короля не один Стынь. Тогда как? Бежать к Карпу Евстратовичу? Чтоб он поднимал жандармов? Поднимет… или нет? Жандармы сюда соваться опасаются. И пока соберет, пока… согласует?

Или ему согласовывать не надо?

Главное, время. Времени совсем мало. А мне отсюда выбраться. Найти его. Рассказать. Убедить, что не вру. Хотя он мне верит. Только… не захочет ли воспользоваться шансом? Да и будет ли он вообще на месте? А если не будет, тогда к кому?

— Не знаю, зачем вам врать. Но знаю, что вы врёте, — спокойно ответила Татьяна. — За силу спасибо. Что до прочего, то не тратьте слова попусту. Я понимаю, что живой мне не выйти. Надеюсь только, что Господь есть и вам воздастся по заслугам.

Есть.

Подтверждаю. А что до воздаяния… воздадим. Сполна. Может, не всем, но до кого дотянусь, тому от души достанется.

Только делать-то что?

— Стынь! — визгливый женский голос сделал вопрос ещё более актуальным. — Стынь, ты тут? Прошка…

Чтоб. Чем больше людей внизу, тем оно сложнее.

Думай, Громов.

Думай, мать твою… Тьма оглянулась. Она чуяла ещё людей. Раз, два… с полдюжины. Нет, она готова убить всех. И в целом я не возражаю, но чем больше народу, тем сложнее уследить за всеми. Кто-то вырвется, поднимет тревогу. А всех я не перебью при всём желании. Тут же, что под землёй, что над нею — сотни, если не тысячи. Значит надо тихо.

— Явилась, — мрачный голос Стыни не предвещал ничего хорошего.

В коридорчике появилась широченная баба, голову которой украшал тюрбан. С тюрбана свисали цепочки, в центре же поблескивала драгоценными камнями брошь.

— Вы тут уже… — тонкие губы растянулись в притворной улыбке. — А мы вот нашим покушать несём…

Нет. Уходить нельзя.

Карпа Евстратовича я пока найду, если ещё найду. И при всём старании быстро мы не обернёмся. А тут мало ли. Всегда может что-то случится, что-то, что оборвёт жизнь этих девчонок.

И я двинулся к дому.

Я нырнул в подъезд и, прячась в тенях, двигаясь медленно, чтобы не разрушить и без того не слишком надёжный полог. Благо, с направлением вопросов не возникало: нить поводка ощущалась ясно.

— Покажите! — резкий требовательный голос Роберта Даниловича перекрывал шум, доносившийся из приоткрытых дверей. Бренчание пианино, голоса, пьяненький смех и женское повизгивание.

Бордель.

Бордель — тут данность бытия. Но ничего. Дальше идём. Вдоль стены, спокойно, не срываясь на бег, как бы ни хотелось. Спустимся, а там посмотрим, что да как.

— Что за помои?!

— Так… супчик… как велено.

— Как велено? Из чего его варили? Почему от него тухлятиной разит?! Ты это им скормить хочешь?

— Так… — лицо женщины надувается от обиды. — Так чего… обыкновенно-то… чего всем, того и им!

— Ты, — лапища Стыни ныряет под складки подбородков, всех и сразу, нащупывая шею. И женщина, пискнув, замирает в ужасе. — Тебе чего велено было? Позаботиться!

— Так, а тут чего?

Женщину сопровождают две девицы и пара мужиков, которые и тащат вёдра. Роберт Данилович заглядывает в каждое.

— Вода холодная! Этим их мыть собираешь? Мыло… мыла нет? А одежда? Где хоть какая-то одежда? Одеяла.

— Так… — женщина сипит, когда Стынь приподнимает руку. Её тело растягивается, словно резиновое.

Думай, Громов.

Дождаться, пока Роберт со Стынью уйдут? Если уйдут… но ждать я могу хоть до рассвета. Ночи, правда, короткие и светлые, что плохо. И Танька беспокоится будет. Но это ладно. Я ей сказал, что за Робертом пойду.

И Метельке сказал.

Надо было его с собой взять, но тогда-то думалось, что только помешает. Или… двоих я бы тенью не прикрыл. Да и через Вяземку одного я бы его не отправил. Рисково это. Значит, всё правильно.

Более менее.

— Так а на кой им! Так… им же ж всё одно осталось до завтрева жить! Перетопчутся! — когда Стынь разжал руку, женщина отшатнулась, едва не шлёпнувшись на крупный зад. И затряслась, и заверещала на весь коридор. — Чего тратиться…

— Заткнись, — Роберт Данилович отвесил ей затрещину, и та смолкла. Он же повернулся к Стыни. — Видишь? Я сейчас к Королю пойду. Пусть поглядит, что тут творится. А то мне он претензии предъявляет.

— Ай, мамочки… ай, что ты говоришь… я же ж…

Стынь молча запер дверь, отгораживаясь от ехидного смеха княжны Одоецкой.

Значит, ещё и Король.

И не один придёт. И… всё-таки уйти? За Карпом Евстратовичем. Пусть поднимает по тревоге всех, до кого дотянется. И сюда. Или не всех? Не сомневаюсь, что в полиции у Короля свои люди имеются. Или у того, кто за Королём стоит. И донесут, доложат…

А он первым делом постарается зачистить свидетелей.

Даже если не доложат. Чутьё у таких людей звериное. Я знаю. Значит… значит, уходить нельзя.

— …да я ж себя не жалела, я…

— Заткнись, — голос Стыни тих. — Ты, доктор, останься. Ты…

Палец ткнулся в пришлого мужика.

— Иди. Найди Хаброго, пусть скажет Королю, что Стынь вниз зовёт.

Ну да, будет людновато. И как?

— Вода ледяная, — Роберт Данилович сунул палец в ведро. — Такой водой здорового облей, он заболеет. А девчонки и так еле-еле дышат. Она их угробит, а виноват буду я!

Тонкие губы бабы поджимаются.

Подбородки трясутся.

А я подбираюсь ближе.

Вот и дверь в подвал. Приходится отступить, чтобы не столкнуться с мужиком, который спешит за неведомым Хаброй. И теперь вниз. Призрак радостно ухает и, подпрыгнув к потолку, не удерживается, хватает тварь. Клюв его рассекает её пополам, и тварь верещит, а я морщусь от ощущения, что эта чешуя на моих зубах хрустит.

Надо как-то восприятие менять. Снижать полноту ощущений.

Твари приходят в волнение. Живой ковёр начинает двигаться. То тут, то там из него вырываются мелкие создания, похожие на стрекоз-переростков. Крылья их гудят, и это гудение бьёт по нервам.

А ещё я чувствую границу.

Вот как на месте пробоя… да что они тут делают?! Так, а если… граница истончена до крайности. Мелкие твари без труда просачиваются в неё, но кто-то более крупный пока не пройдёт.

А если…

Безумная мысль, конечно.

Охотник должен закрывать прорывы, а не наоборот.

Или…

Нет, прорыв — это чересчур. А вот видимость его я вполне могу создать. Твари имеются. Вытащить их в мир яви силёнок хватит. Тьму выдерну. Призрака. И мелочи ещё, которой окрест хватает. Пускай наводят суету. А они наведут.

Люди не рискнут воевать с тварями. Да и прорыв — не та штука, наличие которой кто-то захочет проверять. Нет, здесь к прорывам отношение однозначное.

Я остановился, принюхиваясь. Да, лилиями смердит так, что с трудом сдерживаюсь, чтобы не расчихаться. Но даже в этой вони ощутим тонкий запашок кромешного мира. Но тянет не отсюда. И это надо бы проверить. Так… Призрака дёргаю, пока он не увлёкся охотой. Вперёд. По следу.

Тот приоткрывает клюв, втягивая кисельный воздух, крылья его приоткрываются, чтобы после упасть на спину, прижаться к ней. А сам Призрак вытягивается в струну. И резко бросается в боковой коридор. Так. Спокойно! Идём.

Надеюсь, тут недалеко, потому что времени у нас не так, чтобы много.

Но проверить надо. Хотя бы для того, чтобы понять, что за спиной.

— Я жаловаться буду… — нервно верещит баба. А Стынь выталкивает их всех из коридора. И запирает дверь, в него ведущую. Чтоб. Замок примитивен, но справится с ним вообще без инструментов не получится. Значит, придётся добывать ключи. Стынь их в кулаке сжимает.

Ладно, я их всё равно грохнуть собирался. А то какой прорыв без жертв? Всё должно быть правдоподобно.

Призрак несётся скачками, мешая думать. И вонь становится отчётливей. Я почти не успеваю разглядеть, куда он идёт. Хотя… очередной коридор. Снова двери. Эти — без засовов. Некоторые приоткрыты. И заглянув за одну, я хмыкаю.

Красный ковёр.

Кровать.

И цепи, свисающие над ней. Извращенцы хреновы. Взгляд выхватывает стойку с хлыстами и плетями, ещё одну — с ножами, и к горлу подступает тошнота.

Ну и решительность. Эта не к горлу, эта в принципе.

А Призрак тянет дальше.

Коридор выводит в очередной подвал. Или правильнее сказать, пещеру? Хрен его знает. Главное, что потолок поднимается куполом. И вот купола этого почти не видать. Тварей здесь набилось… в два-три слоя точно. Они вообще воспринимаются одним уродливым творением больного разума. Живым, дышащим и щебечущим на все голоса. Твари сползают со стен, чтобы дотянуться до засыпанного песком пространства.

Запахи здесь они настолько мощны, что голова кружится.

И прорыв.

Он почти готов. Не хватает малости. В воздухе повисла сизая пыль того мира. Она не падает, не двигается. Даже когда я протянул руку, крупицы не шелохнулись.

А я…

Я коснулся песка. Обычный песок, только какой-то тяжёлый. И если горсть зачерпнуть, он медленно стекает сквозь пальцы, нехотя словно. И на руке остаётся всё тот же лилейно-мертвецкий смрад.

Здесь убивали.

Нет, везде убивали, но здесь… я осматриваюсь. И снова взгляд выхватывает, казалось бы, мелочи. Оплавленный камень. И пятна гари на стенах… только в одном будто ладонь проступает, маленькая, то ли детская, то ли девичья. А вот там бурые потёки. Кровь? Но попала она с такой силой, что вошла в кирпич, став частью его. А вот и стойка с оружием.

Шпаги.

И секира. Металл подёргивается ржавчиной, и это тоже очень характерный признак. Я уже знаю, что дыхание кромешного мира портит металл. Призрак замирает.

— Спокойно, — говорить вслух не обязательно, но я говорю, потому что молчание становится невыносимым. Мне надо услышать хоть какой-то звук, кроме этого потустороннего скрежета и шелеста.

А ещё понять…

То есть, что тут происходило, я понял. Клуб для избранных. Для тех, кто готов платить за развлечения особого толка. И… дерьмо.

Я поверил тому мальчишке.

Твари — лучшее доказательство, что не врал он. Что убивали здесь. Много. Давно. И даже без меня эта граница того и гляди рухнет. А стало быть… стало быть, самое время устроить шум. И такой, чтоб не вышло замолчать и спрятать.

— Что тут происходит? — голос Короля бьёт по натянутым нервам.

Стало быть, я просто немного потороплю события.

Глава 25

В среде крестьянской бытует поверье, что причиной болезней являются исключительно злые силы. Так, часто случалось мне слышать о двенадцати сёстрах-лихорадках или так называемых «лихоманках», которые якобы приходят, чтобы мучить людей и мучениям этим радоваться. И на первый взгляд безобидное это суеверие вместе с тем становится опасным, когда люди наотрез отвергают помощь врача, игнорируют его советы, но требуют прочесть очистительную молитву, которая якобы избавит их от бессонницы, грыжи или иной напасти или же продать соответствующий амулет. Отказ же вызывает обиду, и люди уходят, чтобы обратиться к какому-либо шарлатану-травнику или бабке-шептухе…

Записки уездного врача.

План складывался. Напрочь безумный, но какой уж есть.

— Идём, — сказал я Призраку, который разглядывал тварей на потолке и как-то с сомнением, словно не верил, что у него хватит сил справиться.

— Хватит. Много. Есть, — Тьма была настроено спокойней. Даже оптимистичней.

— Нет. Нам пока их есть не надо. Надо…

— Я вот… пришла, по вашему приказу пришла! Девок кормить! Мыть! А этот мешается! — толстуха пытается отодвинуться от Стыни и тычет пальцем в Роберта Даниловича. — Кричать стал! Мол, негодное принесла! А чего?! Чего есть, того и принесла! Чай у нас тут не ресторация!

— Да она их помоями кормит! Если вы хотите, чтобы девушки завтра выглядели здоровыми, то о них надо нормально позаботиться. А от этой дряни у них только животы скрутит. Вода ледяная! Здесь и без того холодно! Там у одной пневмония, жар. Я пригасил, но если её этим облить…

Голос Роберта Даниловича перебивает бабье причитание.

— …до утра она не доживёт!

— Врёт он всё! Крепкие девки. Это он просто работать не хочет! Небось, сам магичить ленится, а на меня кивает.

Я перехожу на бег.

Сердце ухает.

— Да сами поглядите! Живыя вон! А кукожатся, так со страху!

— Я вообще не вижу необходимости держать их здесь! Сыро, грязно. Их доставляют в таком состоянии, что о побеге не может быть и речи, и потому считаю разумным размещать не в этих крысиных норах, а в обычных покоях. Пусть не наверху, но есть же гостевые…

— Ещё скажи, что модисток позвать надобно! — баба упёрла руки в бока.

Её убрать первой. Бесит она меня. Вот этой шакалистостью своей и бесит.

Двух шлюх — а своеобразный вид девиц, которые прижались к стене и изо всех сил старались делать вид, что их здесь нет, не оставлял сомнений об их образе жизни — не трогать.

Только показаться.

Напугать.

Пусть бегут, орут про тварей, разводят панику. Так, чтоб у остальных и мысли не возникло в подвалы соваться. Ну и в целом, чтоб народишко убрался подальше куда. А вот мужика — убрать. И тех, которые с Королём пришли. Сам Король… сложно. С одной стороны, он явно знает куда больше прочих. С другой, я не уверен, что хватит времени на допрос.

Надо расставлять приоритеты.

Так что… Стынь валить однозначно и сразу. Опасен. Роберт же Данилович пусть поживёт. Не глобально, нет, но для сердечной беседы. А там уж как получится.

— Хватит! — рявкнул Король, и баба, уже перешедшая на визг, захлопнула рот. — Так, ты… я тебе чего сказал, а?

— Так я…

Она побелела и так, что это было заметно и под слоем пудры.

— Я же ж делала… чего велено, того и делала…

Ладно, времени не так много, ночи ныне коротки, и потому я выхожу из коридора.

— Люди! — кричу и подпрыгиваю, размахивая руками. — Ау, люди… вы тут!

Рот бабы приоткрывается. Резко поворачивается Король, вскидывает руку Стынь, готовый выстрелить. Вот с него и начнём.

Тьма ложится на плечи его невидимым покрывалом. И лицо Стыни перекашивает предсмертная судорога, он сам дёргается и нажимает-таки на спусковой крючок. Грохот выстрела в замкнутом пространстве оглушает. Пуля уходит куда-то в сторону, распугивая и без того взволнованных тварей.

Стынь же заваливается на бок. В нём много жизни.

А Призрак, выдернутый мной в явь, стрекочет.

И следом, повинуясь вдохновению — а говорили, что я не творческий человек — я проворачиваю этот фокус уже с другими тварями. Они, чуя смерть человека, клекочут, повизгивают, хрипят. И полотно их, живое, движущееся, приковывает взгляды людей.

— Мамочки… мамочки… — бабища хватается рукой за грудь и оседает раньше, чем Призрак добирается до неё. Визжат шлюхи.

Мужик матерится.

И падает, выпитая Тьмою, охрана Короля. А вот не хрен было к оружию руки тянуть.

Сам Король сдёргивает с шеи крест и пятится, пятится…

Тьма оставляет мертвецов и подступает к нему, неспешно, перекатываясь, то расползаясь чёрною дрожащей пеленой, то собираясь в уродливого зверя. И черты его плывут, точно она никак не может решить, какое из обличий примерить. Но лишь одно остаётся неизменным — длинный суставчатый хвост. Он скользит по полу, постукивая о камни, почти касаясь ботинок Короля и тут же одёргиваясь, словно его и вправду что-то защищает.

Ну-ну.

Я знал, что у неё игривый характер.

— Господь милостивый… Господь не оставит! — Король вот сереет, но держится. А мир дрожит. Граница истончается ещё больше. И люди это чувствуют.

Даже неодарённые, неспособные видеть.

— Что замерли, — говорю девицам. — Прорыв тут. Спасайтесь. Народ предупредите, пусть бежит…

Не слышат?

Призрак по моему приказу вскидывается на дыбы и визжит. Голос у него… даже меня пробрало до печёнок. А девки отмирают и тоже визжат. И крики их снова пугают тварей, и совокупный вопль бьёт по нервам. Он заставляет Короля отпрянуть, а вот шлюхи убегают.

Хорошо.

Всё идёт по плану.

Ну, почти.

— Это ты… — а вот Роберт Данилович понял. — Ты всё! Кто ты… ты… Охотник?!

Надо же, допёр. Был бы пряник, угостил бы за догадливость.

— Это он всё! — Роберт Данилович на меня указал. — Он! Нет никакого прорыва, он… просто… мальчишка! Устроил тут… убей его!

Король вздрагивает и на мгновенье отводит взгляд от Тьмы, которая вьётся, явно не желая упускать добычу. И вторая рука его тянется к поясу.

— Не стоит, — я не приближаюсь. — Дёрнешься и она тебя убьёт.

— Не сможет!

— Да ну?

— У меня крест! Святой крест! Из Палестины… Святая земля… с частицей креста Спасителя!

— И ты в это веришь? — орать неудобно, но подходить ближе не спешу. Призрак становится у коридора и шипит, отпугивая тварей. — В самом деле? Веришь, что он будет защищать такого, как ты?

Что-то мне вспомнилась голова в руках Крылатого.

— Я… верую! Верую! — этот крик заставил Тьму отшатнуться. Ну да, мне тоже было бы не слишком приятно, если б кто-то в лицо орал.

— Верую!

А вот Король, кажется, неверно истолковал. Тьма потрясла башкой и отступила.

— Отче наш, иже еси…

— На небеси, — буркнул я по привычке. Ладно, надо было заканчивать. И я толкнул Призрака, пусть сторожит девиц, а то твари суетятся, они, конечно, мелкие, но и девицы едва-едва живы. С них и мелочи хватит.

Тот заворчал, но нырнул под запертую дверь.

— Крест благословенный…

А я не ошибся. На той стороне хватало мелкой погани. Призрак перебил хребтину особо наглой твари и швырнул её, ещё живую, в сторону. Тень заверещала, но голос её лишь привлёк остальных. Они ринулись, спеша урвать свой кусок, толкаясь и повизгивая, хрипя. И хруст раздираемой плоти заставил меня поморщиться. Хорошо, что девицы этого не слышат. Призрак выхватывал из этой кучи то одну, то другую тварь. Некоторых заглатывал, других, придавливая, бросал обратно, не позволяя кутерьме утихнуть.

Умница.

А мы пока…

— Тьма, хватит. Времени нет играться.

— Господь…

Тьма крутанулась, касаясь тощими призрачными рёбрами колен, и Король застыл. Лицо его вдруг перекосило, пальцы сдавили крест, а из посиневших губ вырвался сип.

Чтоб тебя…

— Тьма!

— У него инфаркт. Судя по всему — обширный, — Роберт Данилович прижимал к груди саквояж. — Я ему ещё когда говорил, что надо за здоровьем следить. Сразу скажу, спасти не сумею. Я даже отсюда чувствую, что поражение массивное. А у меня сил почти не осталось.

Король упал, так и не выпустив креста.

А я…

Я просто подошёл ближе и, присев на корточки, заглянул в глаза.

— Господь? Думаю, вы скоро с ним встретитесь. И крест не поможет.

— Он каждый вечер исповедовался, — Роберт Данилович решился подойти ближе. — Держал при себе батюшку. И иконы тоже имел. Молился несколько раз на дню.

— И что, вправду думаете, сработает? — я смотрел, как из глаз уходит жизнь. Можно было бы позволить Тьме сожрать его душу, но… чуется, там, в мире ином, ей будет куда интересней.

Если я что-то понял про Крылатого, то с всепрощением — это не к нему.

— Но… писание ведь… верующие спасутся.

Странный разговор.

И мертвецы вокруг. Тени.

— Так то верующие, — пожимаю плечами. — И обряды тут не при чём. Вера внутри. Если бы он верил, то не ввязался бы в это вот дерьмо. Сколько на его руках крови?

— Много, — признался Роберт Данилович. — Очень.

— А на твоих?

Молчит.

Долго молчит.

Потом выдыхает и интересуется:

— Меня тоже убьёшь?

Как будто есть вариант, в котором он будет жить долго и счастливо. Но я щурюсь и предлагаю:

— Поговорим?

— Здесь?

— Наверху, чую, будет людновато и шумновато.

Роберт Данилович кивает, пусть и несколько нервически.

— Я… я могу быть полезен!

— Не сомневаюсь. Сейчас мы пойдём к девушкам и ты поделишься с ними силой. Только нормально, не жлобясь.

— Что?

— От души, говорю, поделишься. И зельями, если есть какие. Надо привести их в состояние.

— Они истощены.

— Вот и поработаешь. Ты ж целитель. Исцеляй.

Тьма дёргает вопросом. И я, подумав, разрешаю. Если уж устраивать подобие прорыва, то надо делать так, чтобы потом, после, когда Синод явится, у них не возникло сомнений, что прорыв имел место. И покрывало Тьмы расползается поверх Короля, заботливо обёртывая тело его слоями слизи.

А я указываю на Стынь.

— Бери у него ключи.

Роберт Данилович подчиняется, пусть и не сразу. Он смотрит, как тело Короля превращается в чёрный кокон и сглатывает.

— Если… позволите… у него при себе имелась книжица. Маленькая такая. Записная. В ней… имена… возможно, будут вам полезны.

— А раньше сказать не мог?

Чтоб вас… не знаю, что за имена, но сам дурак. Короля стоило бы обыскать.

И Тьма ворчит, но чёрное покрывало трескается, а из трещины выпадают вещи. Ага, связка ключей, крест, уже слегка оплавившийся, кошель, который при падении расходится по шву, и содержимое его вываливается на грязный пол. Кольца какие-то… и книжица. И вправду небольшая. С крестом на обложке.

— Эта? — уточняю. — Псалтырь?

— Его знали, как человека верующего, — Роберт Данилович глядел спокойно и даже смиренно. — И Псалтырь никого не удивлял. А он… знаю, он записывал. Тех, кто приходит к нему. Вам ведь они интересны?

Ещё как.

Книжицу я убираю в карман, стараясь не думать, что за слизь её покрывать.

— Видите, я готов сотрудничать. Я также знаю немало, — он берется за ключи, отводя взгляд от чёрной кучи, которая была Королем. — Пожалуй, даже больше, чем он…

Слишком уж Роберт Данилович разговорчив и спокоен. Прям сразу чувствуется, что это неспроста. Явно пакость замыслил.

— Вздумаешь шутки шутить, они тебя живьём жрать станут, — предупредил на всякий случай и указал на Короля. Чёрный кокон на нём подрагивал и то шёл рябью, то истончался, словно тот, кто находился внутри, пытался вырваться..

— Что вы, я человек мирный. Просто… попал. Сложные жизненные обстоятельства, вот и… угораздило. На самом деле я вам даже благодарен.

Ага, прям шкурой чувствую эту простую человеческую благодарность.

— Король был страшным человеком. Но после его смерти начнётся война, им станет не до меня. Это позволит мне уехать…

Он долго возится с замком. А потом ещё дольше — с засовом.

— Сейчас… я могу помочь… вывести их.

Зеленая сила вливается в девушку, которая прямо на глазах оживает.

— Одному вам будет сложно, а вместе мы справимся.

— Посмотрим. Дальше. Дверь оставь открытой. А ты… пошли, — я протягиваю девчонке руку, и та застывает в ужасе. Чтоб… никогда не умел успокаивать. — Пошли, надо всех вас собрать.

Кивок.

Пальцы всё-таки касаются моей ладони. А Роберт, явно осмелев, уже распахивает вторую дверь.

— Здесь двое. И одна в очень тяжёлом состоянии. Без помощи целителя она не доживёт до утра…

Девчонка встаёт на ноги.

— Туда, — я указываю на третью дверь и сам дёргаю засов. Заржавелый. Тугой. Вот и тут сплошная бесхозяйственность. С одной стороны заговоры и большие деньги, с другой — могли бы для разнообразия петли смазать. — Эй, Татьяна… извини, не по отчеству… вряд ли ты меня помнишь, но дело такое. Приглянь за девчонками пока, а потом…

Я подталкиваю эту, цепляющуюся за меня, с трудом стоящую на ногах, в темноту камеры.

— Дверь закрывать не буду, но не убегайте, тут тварей полно…

Зеленая вспышка света прилетает в спину, и следом накатывает слабость, желание спать.

Ну, поганец…

И я хорош. Расслабился. Подставился.

Ещё один удар чужой исцеляющей силы. И сердце сбивается с ритма, а потом и вовсе застывает камнем в груди. Чтоб… идиотская смерть.

Подкашиваются колени.

И тут же, краем уха слышу визг Призрака, к которому добавляется полный ярости вой Тьмы. Звук этот пробивает границу миров, он отражается стенами, заставляя обезумевших от ужаса тварей метаться.

— Что за… — хрип Роберта слышен рядом. — Уйди! Уйди, тварь…

Сердце ухнуло и снова застучало. Раз. Другой.

Третий.

— Уйди! — этот крик позволил удержаться на ногах.

— Не убивать, — я одёрнул своих теней. — Он… живой нужен… пока… ещё нужен. Тьма. Следи. Призрак. Рядом.

В груди болело. И тянуло. И рот наполнился слюной, которую я просто-напросто не смог удержать. Чтоб… но на ногах стою.

— Кто вы?

Одоецкая добирается до выхода.

— Друг, — отвечаю сипло. — Мне… отойти… не бойтесь… тут за вами присмотрят.

Она щурится. А я… нельзя сказать, что от былой красоты её ничего не осталось. Тем паче что не особо-то я и видел эту красоту. Просто девушка. Исхудавшая до прозрачности. Нездоровая определённо. И голая, но это я скорее отметил.

Надо будет в бордель завернуть.

В том смысле, что с голыми бабами перемещаться, не привлекая особого внимания, не выйдет. А в борделе какую-никакую одежонку я найду.

— Погодите, — её рука касается моей. — Вам нужно передохнуть.

Призрак ухнул и, нырнув куда-то в тень, вытащил толстую тварь, похожую на жирную белесую личинку. Её и сунул в руки, явно намекая, что лучше нет для восстановления сил.

— Сердце, — от личинки я отказываюсь, как-то уже не настолько помираю, и Призрак, обиженно пискнув, проглатывает её сам. А вот сила от них обоих льётся щедро.

Спасибо.

— Он пытался остановить сердце, но не получилось.

Тьма спасла? Или силёнок у Роберта Даниловича не хватило?

— Только ритм сбил, но он восстановится. Я помогу, — её сила полупрозрачная, как и сама княжна.

— Им нужнее, — я убираю руку.

Одоецкая качает головой.

— Нет. Мне кажется, я вас знаю, но здесь темно… главное, что мне хочется вам верить. Хоть кому-нибудь. Сами мы точно не выберемся. И если вы погибнете, то погибнем и мы.

Логичненько.

— Хватит. Я уже нормально.

И Одоецкая убрала руку.

Я же потёр грудь, мысленно отвесив себе подзатыльник за расслабленность, и сказал:

— Мне сейчас нужно отойти. Не хочу упускать эту погань.

— Но вы вернетесь?

— Куда я денусь? Тут… в общем, я оставлю тень. Он свой, — я выдёргиваю Призрака на долю мгновенья. И тот выгибается, красуясь. — Он будет охранять вас от тварей.

— Прорыв? — Татьяна всё-таки бледнеет. Хотя, может, не от новости, а от слабости.

— Нет. Просто… здесь нехорошие дела творились. Вот и завелось… всякого. Девушки…

Та, которая пришла со мной, забилась в угол.

— Эта… и в соседней ещё две.

— Я присмотрю, — Татьяна кивает. — Только… возвращайтесь. Пожалуйста. И не подпускайте его близко. Поверьте, целители тоже могут быть опасны.

— Верю, — буркнул я и грудь потёр.

Уже верю.

Глава 26

Главное отличие жертвоприношения от обыкновенного убийства состоит в том, что во втором случае человек лишается жизни земной, тогда как душа его бессмертная обретает свободу. Тогда как в случае принесения жертвы жертвою становится не физическое вместилище, а именно душа с её бессмертием и божественной искрой. Именно сей факт и не позволяет нам согласится с теми, кто упорно твердит об оправданности жертвоприношений в неких теоретических особых случаях. Мы решительнейшим образом заявляем, что не может быть никаких особых обстоятельств и иных оправданий, которые могли бы…

«Церковный вестник». Рассуждения об особой преступности некоторых деяний, каковые должны искореняться твёрдою рукой и без сомнений.

Тьма играла.

Я видел, как она гнала человека, появляясь то слева, то справа. Здесь, верно, граница миров совсем уж истончилась, и пространство, пронизанное сквозняками кромешного мира, обрело новые свойства. Это пространство позволяло Тьме воплощаться по собственному желанию.

Вот она растекается лужей темноты, перегораживая один путь.

И Роберт Данилович с тонким визгом отскакивает, чтобы угодить каблуком в расщелину. И подвернув ногу, хнычет, но бежит.

Упрямо.

Переходит на шаг. И оглядывается, убеждаясь, что оторвался, а потом поворачивается и видит уродливого пса с горящими глазами. Не знаю, чувствовал ли он запах. Но вид заставлял отшатнуться и продолжить бег уже в другую сторону.

— Гони его на арену, — велел я, тряхнув головой. — И не заиграйся. Времени не так много.

Вряд ли люди Короля полезут в подвалы. Хотя Вяземка — место особое. Здесь своя полиция, и свои синодники найтись могут. Так что надо бы поспешать.

На арене песок.

От песка пахнет лилиями, и даже цвет у него стал белым, таким вот лилейно-чистым. А в воздухе над ареной повисло дрожащее марево.

Твари…

Твари никуда не делись.

Напротив, они, не смея приближаться к чужой добыче, каковой полагали человека, всё же продолжали надеяться урвать хоть что-то. И теперь заполоняли лавки. Они теснились на них, наваливаясь друг на друга, сплетаясь хвостами и щупальцами, цепляясь чешуёй.

И те, кому не хватило места, оттеснённые к стенам, поднимались на эти стены, до самого до потолка.

Зрители.

И я. Силы хватало. Она пропитала это место, только бери. И я взял, чтобы вернуть, чтобы снова слегка сместить границу. Мне почему-то захотелось, чтобы Роберт Данилович тоже их увидел. А то ведь нехорошо. Артист без зрителей жить не может.

— Ты… — он понял. Обернулся. Руку выкинул, вот только теперь Тьма успела. Передо мной мелькнули чёрные крылья, принимая целительскую силу.

— Я, — я развёл руками. — Как видите. Мы с вами вдвоём остались. Поговорим?

— И ты меня отпустишь?

— Да.

— Врёшь!

Вру, конечно. Но всё равно обидно. И потому гляжу на Роберта Даниловича с укоризной. Мол, как можно так плохо о людях думать.

— Мне не выгодна ваша смерть, — взгляды на него тоже плохо действуют. — Наоборот. Вы ценны как свидетель. Я вас выведу. Доставлю в Охранку. Там вы расскажете и о том, что за дрянь принимаете. И о том, что вас с Королём связывало. И об Алхимике.

— Ты… знаешь? — а вот теперь он не играет. Он поражён в самое сердце. Хотя казалось бы… — Ты… с ним?

— Нет. Скорее наоборот. Я против него.

— Почему?

— Как тебе объяснить-то…

Тьма скользит по краю арены. А ничего так новый её образ. На ската похожа. Огромного, метра два в поперечнике, угольно-чёрного ската. Широкие плавники-крылья опираются на воздух, вьётся позади чешуйчатый хвост, украшенный длинными шипами.

— Понимаешь. Он над людьми издевается. Пытает там. Мучает. Убивает. И если последнее я ещё как-то могу понять, то вот остальное — нехорошо.

— Что? — Роберт Данилович морщится. — Нехорошо?!

— Плохо. Незаконно. Чтоб… как бы это подоходчивей. Ну вот не люблю психов-садистов и всё тут!

— Он не псих! Он… он великий человек! Гений! А к гениям неприменимы законы человеческие.

— Это он потом нелюдям и расскажет, — я легко соглашаюсь. — У них там тоже свой взгляд на законы. Глядишь, и столкуются.

— Издеваешься? — Роберт Данилович выдыхает. — Ты… ты мог бы войти в число избранных!

Спасибо. Уже. И перевыборы, к сожалению, не грозят. Но вслух ничего не говорю. И молчание вдохновляет. Или, может, плавник Тьмы, что словно невзначай касается плеча, заставив Роберта Даниловича отпрыгнуть. Или пасть её, этаким раструбом. Тьма взмахивает крыльями, поднимаясь над ареной, и хватает повисшую в воздухе тварь, практически всасывает её в себя.

Роберт заставляет отвернуться от неё. А он силён, однако. Не физически.

— Ты молод, но уже силён, — он заговаривает и говорит быстро. — А он поможет тебе стать ещё сильнее! Подумай!

— Убивая?

— Это… это необходимость. Временная мера. И в конце концов, смерть малого числа откроет дорогу многим! Они отдадут свои силу и жизнь за правое дело!

— Хрень, — обрываю. — Пока они отдавали силу и жизнь за… за что? Вон…

Я указываю на пятно.

— Здесь кого-то сожгли. Полагаю, живьём. А ещё кому-то, как я слышал, оторвали голову. И полагаю, это не случайность. Здесь развлекались, убивая. И ты мне втираешь что-то там про высокие идеи?

Я делаю шаг.

И Тьма ложится у ног. Она окутывает меня, не желая, чтобы я прикасался к человеку. Она этому человеку не доверяет. Роберт Данилович пятится. Взгляд его мечется по арене. Но твари никуда не делись. Они ждут. Они… действительно ждут? Я ощущаю их предвкушение. И нетерпение. И вот это чувство близости праздника.

И знания, что он будет.

Что бы ни происходило здесь, они это видели.

И запомнили.

Даже у меня по спине мурашки побежали.

— Хочешь жить? Рассказывай. Как ты познакомился с Алхимиком? Кто он?

— Не знаю. Я… я никогда его не видел! Никогда с ним не говорил! Я… я уверен, что он из тех, кто… высоко! — это Роберт Данилович произносит шёпотом. — Он… ему многое известно.

В том, что этот грёбаный Алхимик сидит высоко, я и сам не сомневаюсь. Ничего. Слышал я от одного специалиста, что при желании на любую гору подняться можно.

А желание у меня есть.

— Как на тебя вышли?

— В… университете… был кружок. Собрание… — его взгляд метался по арене. Роберт Данилович надеялся найти выход и не находил.

— Приятель Николя?

— Нет… там… другое… у них свой круг. Для тех, у кого род… богатство… я их ненавидел! Если бы ты знал… ты должен меня понять! Должен!

— Не ори, — а то и вправду уши закладывает.

— Кто я был? Целитель… дар пробудился… конечно… все знали правду… папаша мой пил и не скрывал, что ненавидит меня! И мать ненавидит! Нагуляла сама, а меня ненавидит! Ни у кого в роду не было дара! А у меня вот! Сподобился… я учился… всегда учился. Понимал, что если хочу выбраться из этого болота, то должен… должен стараться. Учиться. Стипендию получил. И рекомендации. Я надеялся, что это шанс… шанс! А в итоге что?

— Что? — послушно задаю вопрос.

— Там мне быстро дали понять, где моё место… где-то у ног таких, как Николя. Тех, кто родился с золотой ложкой во рту! У него с детства… лучшие учителя, лучшие книги. Сила, которой у меня никогда не будет, хоть наизнанку вывернись!

Да уж.

Комплексы — они такие, жить с ними тяжко.

— А я выворачивался… я старался… я показывал, что могу не меньше! Но правда в том, что как бы ни старался, я оставался середняком! Я и такие же… а они нас вовсе не замечали! У них своя компания. Свои друзья… и нам туда нет хода!

— И вы создали собственную?

— Не сразу. Это было… сперва было просто вот… собирались в трактире. Обсуждали интересные случаи. Кто-то сказал, что там своё студенческое общество, и надо бы нам своё организовать. Вторых.

— А чего не третьих?

— Это сарказм. Признание того, что мы всегда будем вторыми. И мы приняли. Но… это так, шутка… и потом… мы доучились. Я получил предложение. Я надеялся, что смогу раскрыть себя в работе.

Судя по тому, что я видел, вряд ли он этой работе отдавался со всем пылом.

— Я… старался. Из кожи вон лез. Остаться после работы? Пожалуйста. Взять ещё пациентов? Конечно. И меня хвалили. Год, два… хвалили, но держали в младших целителях. Зато стоило появиться Гнездовскому, который владельцу племянником доводился, и он за год стал просто целителем. А теперь, небось, и старшим. А я? Я снова второй. Второй!

— И тогда на тебя вышли?

— Однокурсник… он… рассказал про Николя. Смешно. Наша гордость и надежда оказался стукачом, да ещё и убийцей.

Роберт хихикнул, точно это его и сейчас радовало.

— С жандармами спелся… лишился дара… да… так ему и надо! Да! А я… я сумел!

— Что сумел?

— Он предложил. Работу. Сказал, что «Вторые» всегда в тени, но тем и лучше. Пока никто не обращает на нас внимания, мы пробираемся везде и всюду! И закрепляемся там, чтобы, когда придёт время, сказать своё слово…

Опять попёр этот пафосный бред.

Первый.

Второй.

Рассчитайсь, мать вашу.

— Почему ты уехал?

— Я?

— Из госпиталя, — поясняю. — Этой… Матроны. Ну, в котором работал.

— Узнавал? Николя доложился? Не верь ему! Он предал! Друга предал… а уехал… уехал! Не твоё собачье дело!

А его, похоже, тоже ведёт. Что-то похожее я уже наблюдал. Как там Мишка сказал? Ментальная закладка? И стало быть, долго Роберт Данилович не протянет. Или можно отвлечь? Чтоб… если времени осталось мало, надо давить. До охранки, если так, всё одно не довезу. Да и не собираюсь.

Я здраво оцениваю свои силы. И тут или девицы в полуобморочном состоянии, или этот вот.

— Что тебе нужно было от моей сестры? — попробую переключить внимание, авось, получится.

— Сестры? — он хмурится, точно пытаясь вспомнить.

— Татьяны, — подсказываю я. — С какого ты пытался за ней ухаживать?

— Одарённые… нужны одарённые. Для общего дела. Даже слабые годятся. Искру дара можно раздуть, а потом, когда достигнет предела, вычерпать. Вытянуть. И тогда… — Роберт Данилович сглотнул и мазнул рукой по рту. Запах крови я ощутил даже несмотря на лилии.

— Я… — он уставился на руку с ужасом. — Это ты! Это всё ты! И он… вы… он придёт за вами! Думаете, самые умные… нет… я уже сказал… сообщил… двое сильных дарников — это ценность! Вас не оставят в покое… вас…

Он покачнулся.

— Девушки. Здесь, — я подскочил к Роберту Даниловичу и, ухватив за галстук, тряхнул его. — Ну же. Если не хочешь подохнуть просто так, то… зачем их убивали? Кто это придумал?

— Это… часть… необходимость. Просто необходимость. Сила, прирастая, вызывает изменения в психике. Но их можно сделать контролируемыми. Нужно давать выход агрессии. Направлять. И тогда… сила прибывает, но разум способен её контролировать.

— Сколько таки ублюдков?

— Я… дюжина… чёртова дюжина… братство. У Короля. Книга. Имена. Я не врал!

— Не врал. Только убивал.

— Не я. Я… я не убивал! Я лечил. Их лечил! Надо… дар требует. Боль — это красиво. Ты не понимаешь, — его глаза заволокло безумие. — Они сами виноваты… сами…

— Сами-сами, — я отвесил пощёчину и голова Роберта дёрнулась. А из лопнувшей губы побежала кровь, которую он жадно слизал.

Чтоб его…

— Как проявляется безумие?

Потому что этих ненормальных придётся искать. И не уверен, что это место единственное. Как не уверен, что в книжке Короля будут все имена.

— Никак. Оно… контролируемое… каждую неделю здесь. И этого хватало. Запросы… разные… сила требовала.

— Огневик — жёг? — отпечаток этой ладони не давал мне покоя.

— Д-да… мог быстро. Или медленно. Узоры мог рисовать. Огнём на коже. Я лечил. Тот, кто владеет камнем… я видел, как он давил камнями руки, по пальцу… долго… а я милосерден. Я… я забирал их боль. Они были мне благодарны. Они… я дарил забвение! Я хороший!

Просто замечательный.

— И они… они ведь просто… даже не вторые… третьи… десятые… они всё равно умерли бы. От сифилиса. От работы. От родов… от чего угодно. И эта смерть ничего бы не изменила. А мы… мы мир изменим.

— Имена! — я дёрнул воротник и костюм затрещал.

— Я… не знаю…

— Номер эликсира?

— Девять. Я начинал с шестого… мы работали… над уменьшением побочки… активность разных ингредиентов…

— Испытывали?

— Да… шестой был хуже. Безумие накатывало быстро и непредсказуемо. Седьмой… кровь заменили вытяжкой спинномозговой жидкости.

Меня замутило.

— Лучше, но… вопрос хранения. Срок очень малый. И не всегда получалось изъять правильно. С вытяжкой из мозговых желез тоже. Сама операция сложна… нет… другой метод… принципиально другой… бескровное изъятие… жидкость… насыщение.

Его голова начала запрокидываться, а по щеке потекла слюна.

— Записи! — чтоб, хоть ори, призывая врача. — Записи есть? Хоть какие-то.

— Какие-то… нельзя… записывать… запрещено… записи… имена… мы ради… справедливость… мир… равные возможности — у него дёрнулась щека и глаз заморгал резко и часто, а изо рта донеслось мычание.

Кажется, всё.

Узнал я не так и много, но…

Я позволил ему упасть. И тени зашевелились, засуетились, требуя продолжения. Что ж… я обвёл взглядом зрителей. Нехорошо разочаровывать. Но просто взять и отпустить этого угрёбка вдруг показалось неправильным.

Король?

Он обычный бандит. У него выгода и только выгода. Никаких идей. А вот Роберт Данилович, он куда сильнее замарался. И значит достоин большего. В руке сам собой возник клинок. Чёрный, изогнутый, один в один как тот, который был в поместье. И я ощутил силу.

Связь.

И главное, правильность того, что делаю.

Клинок вошёл в грудь ещё живого человека.

— Тебе, Мора, — выдохнул я. И воздух моментально заледенел. А следом раздался тихий такой вот хруст. Так хрустит наст под ногой человека. Так пахнет стылая городская зима.

И молодой разлом.

Кажется, я всё-таки слегка переборщил.

Глава 27

С увеличением народонаселения в столице начинают возникать новые промыслы, иногда весьма курьезные. Например появились- маникюрши. Маникюрша-это дама в большинстве не первой молодости, которая имеет несколько клиенток из нашего beau-monde так много заботящихся о своей наружности. Она является к ним по утрам. Раза два в неделю и следит за наружностью клиентки: полирует и чистит ногти, уничтожает веснушки, прыщи, мозоли и седые волосы, массирует лицо и делает советы относительно косметики. Труд свой оценивают они довольно дорого, так как их весьма не много. За визит берут от 3 до 5 рублей. У нас маникюрши появились года два назад, а в Париже и других западных городах они существуют давно и составляют целые корпорации. [36]

Петербургский листок

Песок зашелестел.

Это был шелест морской волны, что трётся о камни, примеряясь, как бы половчее подняться по ним. Туда. Выше и дальше, чтобы обжиться на морском берегу. И замерли твари.

Застыла, зависнув в прозрачном воздухе, Тьма.

Время остановилось.

Не для меня.

Вдох.

Выдох. И дыхание моё прорастает в воздух морозными нитями. Удар сердца. И вздрагивает под рукой тело Роберта, погружаясь в песок. И движение возвращается. Мир снова оживает.

Миры.

И тот, другой, спешит взять своё. Он раскрывает эти песочно-лилейные губы, всасывая покойника в пасть зарождающейся воронки, чтобы выплюнуть вместо него новые тени. Они пока бледны и крылья их разодраны, и сами они, взмывая к потолку, становятся добычей других, давно обживших подземелья.

А я…

Я пячусь.

Не хотел, но уж как получилось, так получилось. Закрывать пробои я не умею, этим пусть Синод займётся, а мне бы убраться отсюда.

Нам бы убраться.

— Не спеши, — этот голос за спиной застаёт меня в некрасивой позе, вот когда человек с колен поднимается на ноги, он выглядит по-дурацки.

— Доброго дня, Госпожа, — я оборачиваюсь.

Новое обличье?

Девушка. Бледненькая, с узеньким лицом и огромными глазищами. Коса растрепалась. Из-под короткой рубахи коленки выглядывают. И косолапая ещё, но это же мелочи.

Мёртвым можно.

А что девушка мертва, я понимаю. Она озирается, потом вытягивает руку и ладонью накрывает отпечаток.

— Совпало? — спрашиваю, хотя оно и так понятно.

— Да.

— Как её звали? Родителям ведь надо сказать. И остальных бы тоже имена неплохо бы. Их ведь тут много было, да?

Кивок.

— Но ты не скажешь?

— Нельзя. Нам нельзя вмешиваться.

— Тогда зачем ты здесь?

— Поблагодарить. Меня давно уже не радовали подарками.

По стене расползается ледяное пятно. Лёд вгрызается в камень, выводя узоры. И в них мне мерещится нечто, похожее на письмена.

— А… а ответить на вопросы ты можешь?

— Смотря какие. Её звали Инесса. Инесса Латынина.

Я запоминаю. Я даже повторяю шёпотом это имя. Одно пока, и это немного, но одно — всяко больше, чем ничего.

— Спасибо. Я нашёл то место, где отец проводил опыты. И тех, над кем он их ставил. Они разумны? Существа твоего мира?

Мора глядит, ожидая вопроса.

— То есть, они действительно разумны?

— А твоя тень разумна?

— Да. Пожалуй… то есть… разумна. Но они как люди… или…

Это я привык, что у нас разумны лишь люди. А там? Другой мир. Другие правила. И почему бы не существовать разным видам разума? Нет, может, какой учёный и найдёт причину. Но я не учёный.

Ладно, это вопросы глобальные. Мне же надо поконкретнее.

— Что такое мёртвая вода? Такая белая жижа. Отец получал её из других… существ.

Взгляд задумчивый. Тяжело с нелюдьми. Хотя ей, наверное, со мной тоже непросто. Но Мора снова кивает. И отвечает:

— Сила мира. Творения.

Понятнее не стало.

— А если попроще? Вот… почему он её брал из тех существ? А тут тянут из людей? И люди связаны с миром, но… как? Почему не из животных там. С животными ведь проще. Чисто в теории. Устрой себе ферму и вперёд. И всё законно… или в животных этого нет?

— Есть. Но мало, — подтвердила мою гипотезу Мора и снова задумалась. А я не торопил. Вот она провела пальцем по стене, вычерчивая поверх сажи морозную полосу. — Искра Создателя в каждом. Мир хранит её. И наделяет живых. Всех живых. Но жизнь бывает разной.

Это я ещё понимаю.

И киваю, мол, пока ясно.

— Одни хранят. Другие… в других искра превращается в душу. Душа же способна взять силу Его извне и преумножить.

— И дар… дар имеет значение?

— Да.

— То есть из обычного человека можно получить этой… силы мира больше, чем из животного. А из необычного человека больше, чем из обычного?

Кивок.

С этим более-менее разобрались.

— И она, эта сила, может многое? Хотя да, о чём это я… наверняка… погоди…

Воздух промерзает настолько, что становится хрупким, как стекло. И ещё немного, и я застыну в нём. А она не поможет.

— Ещё минута. Пожалуйста. Отец придумал ту штуку, построил… я собираюсь её взорвать.

— Хорошо, — теперь мне чудится радость в её голосе. — Это тоже будет подарок.

— Записи тоже постараюсь убрать. Но он был не один. Он один физически не сумел бы. Значит, есть и другие, до которых надо добраться. Нельзя оставить никого, кто бы знал. Саму идею придётся похоронить. Эта установка… мерзкая. Сама идея. Это отец придумал, как эту частицу извлечь… концентрировать. Так?

Задумчивый взгляд. Она не спешит с ответом. Не знает? Или такие подсказки уже не положены. А холод раздирает горло.

— Он придумал это там. Проводил опыты на тенях. Тени не люди, на них можно. А потом… потом понял, что если можно там, то и тут сработает? Что принцип-то один. Да, здесь нет теней, но людей хватает. И можно вытягивать эту силу мира из них? Но из одарённых можно получить больше, вот они… девчонок ищут. Вытягивают из одних, чтобы… чтобы что? Отдать другим?

Логично.

Просто и логично. Эликсир номер какой-то там.

— Дерьмо.

— Опасное, — Мора улыбается, только улыбка мертвеца — такое себе удовольствие.

— Для людей?

— Для мира. Если из тебя вытянуть много крови, ты умрёшь. Даже если не сразу. Человек слабеет. И мир слабеет. Миры, они на самом деле от людей не сильно отличаются.

Тоже логично. О таком я и не думал.

Но и вправду… может, конечно, от пары-тройки человек, которых на опыты пустили, мир и не пошатнётся. А вот от пары-тройки десятков? Сотен? Где та черта? Чуется, близко.

— А у… — я замираю, поскольку если они научились получать что-то и там, и тут, то что помешает… — У Крылатого тоже творится… такое?

— Умный, — Мора улыбается ещё шире. Честно, тянет перекреститься, но сдерживаюсь. — Иди. Долго здесь. Пришло моё время собрать страдания…

— А прорыв, он…

— Большим не будет. Но здесь меня звали. И я пришла.

По спине побежали мурашки, но я кивнул. Мол, понимаю.

— Стой, — она вдруг протягивает руку и касается лба. Холод сковывает череп, и от него ноют глаза, а зубы, кажется, начинают мелко постукивать. — Нехорошо оставить подарок без ответного.

И задумывается на долю мгновенья. Правда, чувствую, как на коже образуется ледяная корка.

— Так, — она наклоняется и выдыхает облако тьмы. То окутывает меня, и холод отпускает, становится даже хорошо, настолько, что стискиваю зубы, чтобы не застонать от нахлынувшего удовольствия.

Вот это приход, чтоб его.

— Так будет хорошо. Теперь ты сможешь подарить покой.

— К-кому? — губы слушаются плохо, язык и того хуже.

— Поймёшь. Потом.

Понятно. Божественные дары — штука такая. Инструкция к ним не прилагается. Ладно, кто бы жаловался, но только не я.

— Спасибо, — говорю и кланяюсь.

— Иди уже, — она умеет улыбаться почти по-человечески. Так, что ещё немного и действительно можно будет за человека принять. — Мне сложно держать их. Особенно, когда они в своём праве.

— Конечно, — говорю тихо, решив, не уточнять, кто именно сюда явится. — Ты дашь нам время? Немного. Там девчонок надо вывести. И самому… в целом время. Чтобы разобраться в этом дерьме. Я их найду. Всех найду.

— Хорошо, — она отступает и тонкая девичья фигурка плывёт туманом. — Найди. Я люблю подарки.

Наверх я поднимаюсь бегом.

— Выходим! — крик мой тонет в вязкой тишине. Прорыв меняет и звуки, и саму физику мироздания, поэтому воздух становится тягучим. И ощущение такое, что бежишь, как во сне. Когда бежишь, но при этом остаёшься на месте. — Девчата, теперь собрали силы и быстро шевелим ножками. Очень-очень быстро!

Как ни странно, дальше было легко.

Относительно.

Бег? Нет, бежать они были не в состоянии, но вот на ногах держались. И шли сами, опираясь друг на друга. И только у лестницы одна, та, чернявая, которая болела, опустилась на корточки.

— Я… не смогу, — просипела она и зашлась в приступе кашля.

— Сможешь, — Одоецкая дёрнула её за руку. Она была бледна, но упрямое выражение лица говорило, что княжна скорее сдохнет тут, у подножия этой лестницы, чем сдастся. — Давай, Ниночка. Тут немного.

— Они… всё равно…

Кашель не позволил ей договорить. А я вздохнул и, подхватив девицу, закинул на плечо.

— Идём. А то и вправду сунется кто.

Вряд ли.

Призрак не чувствовал присутствия живых, а вот Тьма, та ощущала и мертвецов, и тварей, которые заполоняли подвалы. Что ж, дверь им не особо помешает, но какая-никакая, а преграда.

— Раз-два… девушки, раз-два… веселей… а ты не дёргайся.

— Вообще-то девиц носят на руках, — уточнила Одоецкая, которая переступала со ступеньки на ступеньку, чтобы на каждой остановиться и перевести дыхание. — А ты…

— А я дикий. Необученный. Как умею, так и таскаю.

Смешок.

И смех. Смех нервический, наверное, он скорее не потому, что смешно, а чтобы не сойти с ума. Но Призрак оборачивается и клекочет с укоризной, мол, чего смешного-то?

Ничего.

Совершенно.

Коридор.

И здесь уже живые есть. Из комнаты высовывается девица, и мне приходится снова вытаскивать Призрака в явь. Девица визжит и захлопывает дверь.

— Прорыв! — ору я. — Твари на подходе… Твари сожрали Короля!

Хлопают двери, редко, но всё же. Значит, не все поверили. Пускай. Я держу Призрака видимым, и этого хватает, чтобы из-за хлопающих дверей никто не высовывался..

— Держимся рядом и давайте… — я срываю какую-то портьеру, за которой обнаруживается перечёркнутое полосами решётки окно. Пыльную ткань набрасываю на девиц. Мысль искать одежду уже не кажется здравой. — Уже недалеко. Тут где-то дверь.

Чем дальше, тем людей больше.

Осоловелая шлюха, в глазах которой пустота, стоит у стены и хихикает. Явно под дозой. Над порогом замер, согнувшись, какой-то мужик. Он поднял взгляд и икнул, а после снова согнулся с характерным таким звуком. Пить надо в меру, чтоб вас…

Но мы идём.

Дальше. Коридор кажется бесконечным.

Дверь. Теперь распахнута. Двор по-прежнему тёмен, но Призрак топорщит крылья. Люди здесь. Люди не ушли далеко. Они глупые, думают, что темнота их спрячет от теней.

И что скоро всё закончится.

Нет, для этого места всё только начинается. Если я правильно понял. Но это уже не моя головная боль. «Руссо-балт» исчез. Зато грузовик на месте. Отлично. Мальчишки убрались, что тоже скорее хорошо.

— Эй ты, — из темноты выныривает фигура. — Ты кто такой…

Призрак отвечает вместо меня. Его нервный тонкий голос разносится над пустырём, и человек, отшатнувшись, хватается за револьвер.

Грохот выстрелов заполняет тишину.

— Твари… твари!

Согласен.

Кругом одни твари. И не все они — порождения кромешного мира.

— Забираемся. Без комфорта, но уж как есть, — я сваливаю девчонку в кузов и она, снова согнувшись в кашле, пытается отползти дальше. — Быстро, быстро… пока тут не спохватились.

Здесь людей много. А с толпой я не справлюсь.

В темноте уже вспыхивают огоньки.

Слева.

И справа.

Рукотворные созвездия факелов и редких ламп, и с каждым мгновеньем их становится больше. Объединённые этим огнём люди утрачивают страх. Их больше. И нечто древнее, объединяющее толпу, лишающую её и разума, и страха, уже пробуждается в них.

Надо убираться.

Раз два…

Я выдёргиваю Тьму и отправляю её вперёд. Она словно стала больше и шире, и чёрные треугольные плавники вбирают в себя весь доступный свет. В том числе и факелов. И вот уже люди, самые храбрые или отчаянные — сложно понять разницу — отступают.

Крики.

Вой. Выстрелы. Но пули пробивают Тьму, не причиняя ей вреда. И это пугает их ещё больше. Пока ещё пугает. И хорошо. То есть, для местных не особо, паника никому ещё на пользу не шла, но для нас — отлично. Так… чтоб, я умел водить машину, но там, дома. А здесь мне Мишка показывал. И вроде всё получалось, но теперь знания вылетели из головы.

Ключ…

Уровень масла? Так, обойдёмся без роскоши. Уже радует, что ключ в замке зажигания. И проворачивается. А теперь давай. Раз, два… и мотор, всхлипнув, отзывается рокотом. А машина трогается.

— Ну, мать вашу, — я выдыхаю. — Поехали, что ли…

И мы поехали.

Наверное, тот, который Крылатый, всё-таки отправил приглядывать за нами одного из своих ангелов, если мы не только поехали, но и доехали.

Пробились.

Сквозь толпу, которая, взбудораженная и злая стекала со всей Вяземки. Вооружившись факелами, лампами, вилами, люди двигались к проклятому дому. Надеюсь, не спалят по давней крестьянской привычке огнём решать глобальные проблемы.

Там всё-таки люди остались.

Оставались.

Мы проскочили через жалкий и пустой пост, где должен был бы стоять ночной жандарм, но он предпочёл убраться куда-то. Мы не застряли и не угробились, когда нас занесло на очередном повороте. Не свалились в канал.

Не…

В общем, доехали.

И уже заглушив мотор, я выдохнул. Руки тряслись, как у алкаша со стажем. И сердце ухало только в путь. Ничего… это нервы.

Все болезни от нервов.

Главное, что доехали. Ну, почти. Ломиться в больничные ворота, запертые по ночному времени, я не стал, здраво рассудив, что этакое происшествие точно не останется без внимания. А значит, надо иначе. Остановившись у ограды, я заглянул в кузов, убедился, что пассажирки живы.

Большей частью.

Одоецкая сидела, уложив на колени голову девушки.

— Ей очень плохо. Если не помочь, она к утру отойдёт, — сказала она, зыркнув исподлобья, будто это я виноват, что она в таком состоянии. — А сил у меня не осталось.

— Полчаса продержится?

Николя должен был быть на месте. Ну или хоть кто-то.

— Продержится. Я тебя узнала. Ты…

— Благородный аноним, — я прервал Одоецкую. — Хобби у меня такое, девиц спасать.

А она всё правильно поняла, склонила голову и сказала:

— Чудесное хобби. В таком случае, полагаю, ты доведешь это дело до конца.

Будто у меня выбор есть.

Через ограду я перемахнул с лёгкостью, а Тьма, с некоторым сожалением сменившая форму, подсказала, что Николя на месте.

И не один.

Надо же… сидят, чаёк пьют, беседуют. Картина просто-таки душевная. И сестрица моя улыбается, не вежливо, как она умеет, но искренне. А вот и хохочет, забыв, что девицам приличным не положено смеяться во весь голос. И тут же прикрывает рот ладошкой.

Даже как-то совестно, этакую идиллию разрушать.

С другой стороны, ночь на дворе, Татьяна вообще дома сидеть должна, за меня переживая, а они вот чаёвничают. Обидно, да.

И тоже хочется.

Татьяна замерла. Ага, стало быть, ощутила моё присутствие. И к окошку подошла. Я помахал рукой, сказав:

— Привет…

Глава 28

Берегитесь ваших трубочистов, им велено в важных домах сыпать порох в трубы. Избегайте театров, маскарадов, ибо на днях будут взрывы в театрах, в Зимнем дворце, в казармах. [37]

Из анонимного письма, доставленного в Третье отделение

Карп Евстратович выглядел именно так, как должен выглядеть приличный человек, разбуженный среди ночи. Он был взъерошен, слегка мят и премного мрачен.

— Знаете, Громов, — сказал он, нервно дёргая за левый ус, — я начинаю думать, что прав был мой гувернёр, когда говорил, что за всякий проступок следует возмездие свыше.

Я пожал плечами.

Я себя в качестве возмездия свыше как-то не рассматривал.

— И вот теперь я пытаюсь понять, где и когда я успел так нагрешить, — добавил Карп Евстратович.

А, это вон оно что.

— Это не вы, — успокаиваю я хорошего человека. — Это другие. Тут такое дело… на Вяземке прорыв.

— Уже доложили, — он придержал скрипучую дверь флигеля, пропуская меня внутрь. Сторож, разбуженный ещё Николя, проводил нас мрачным взглядом трудового человека, которому начальство присутствием своим мешает нести службу. — Ваших рук дело?

— Ну… как-то… не совсем. Точнее оно там всё равно того и гляди рвануло бы. Карп Евстратович! Ну не смотрите вы на меня так, будто я последнее зло в этом мире и вам всенепременно его истребить надобно. Причём неотложным порядком.

Он тяжко вздохнул и головой покачал, этак, с укоризною.

— Поверьте, есть зло и позлее, — дверь я придержал, чтоб не бахнуло.

— Верю. Так что там? Рассказывайте. И желательно вот с самого начала. Вы же собирались только проследить за неким… объектом, — в полумрак коридора Карп Евстратович поглядывал настороженно.

Во флигеле нынче пусто.

Почти.

Пациент Николя всё ещё скорее жив, чем мёртв. Не знаю, то ли не решились дать ему эту воду, то ли не помогла она. Главное, лежит себе, как лежал. Плюс к нему — девицы, которых мы решили в главное здание не тащить, потому как надобно разбираться, что это за девицы и в целом, чем меньше людей их пока видит, тем оно и лучше.

Но девиц утащил Николя, прихвативши мою сестрицу в помощь. И были они где-то там, дальше.

— Во, — я открыл дверь в ближайшую палату и сам вошёл. — Проходите. Присаживайтесь.

— Чую, беседа будет непростой.

— Вы даже не представляете, насколько. Тут… Карп Евстратович, — я потёр шею, запоздало подумав, что мне и самому бы переодеться. Вымок. Пропитался подвальной грязью, смрадом. И вообще, хрен знает, чего из тех катакомб притащить можно. Но сперва как-то было не до переодевания, пока объяснял, чего я посеред ночи припёрся, пока Карпа Евстратовича вызванивал, пока пострадавших таскал, ибо сил у них на прогулки не осталось. — Такое дело… я сразу скажу, что дрянь оно. И дерьмо полное.

— Юношам не подобает ругаться.

— Ай, сами сейчас будете.

В дверь постучали.

— Савелий, чай сейчас принесут, а вот одежда. Больничная, но Николя велел не тянуть с переодеванием, — Татьяна положила стопку на кровать. — Я пока помогу девушкам, а потом поговорим.

Прозвучало на диво многообещающе. Даже Карп Евстратович поёжился.

— А как они? — уточнил я. — Там одной совсем плохо было.

— Сильно ослаблены. У Ниночки — двусторонняя пневмония и очень быстро прогрессирующая на фоне общего истощения, — Татьяна потемнела. — Николя старается, но…

А потом тихо так добавляет.

— У него должно получиться. А так она бы не дожила до утра.

Значит, правильно я всё сделал.

Хотелось бы так думать. Потому что сейчас все эти подвиги во имя человечности выглядят сущим идиотизмом и авантюрой.

Татьяна вышла, прикрыв за собой дверь.

— Могу отвернуться, — сказал Карп Евстратович. — Хотя… погодите. Где-то был. Вот.

Он протянул круглую штуковину.

— Дезинфицирующий артефакт. Позволяет избавиться от… неприятных последствий визитов в не самые благополучные места. Клопов там, вшей…

Чтоб его. Только сказал и у меня всё тело зачесалось, прям от головы до пят.

— Раздеваетесь донага, разламываете…

Из одежды я выскочил. И поспешно разломил пластину. Тело тотчас окутало жаром, и кожа снова зазудела, но уже иначе, как бывает, когда она пересыхает.

— В общем… я за Робертом пошёл, держался позади, но тень отправил. Так что он меня не видел, а я его — вполне. Он в трущобы эти попёрся, — я не выдержал и поскрёб зудящую шею. — А дальше уже как-то само вот…

Кожа после использования этой приблуды покраснела, как после ожога. Но зато никакой погани не принесу. Наверное. Хотелось бы думать. Я натянул широченные штаны, к которым прилагалась не менее широкая нижняя рубаха, рукава которой пришлось закатать.

Одевался и говорил.

Говорил. В пустой тишине говорил.

И когда оделся, говорил.

И…

— А прорыв — это не я, — закончил я. Во рту дико пересохло, но уже не от амулета. — Это само получилось. Они там столько крови пролили, что граница не выдержала…

— То есть, прорыв там действительно есть?

— Да. И пока пусть Синодники не суются. В ближайшее время. Там… она вышла. Понимаете?

Карп Евстратович, стоявший спиной ко мне, обернулся.

А лицо такое вот. Мёртвое лицо, будто он сам в этом подвале побывал.

— Я заберу? — он указал на книжицу, которую я выложил на стол. Слизь обсохла и покрывала теперь обложку чёрной чешуёй, из-под которой выглядывал крест.

— Конечно.

— Заглядывали?

— Нет. Когда мне было. Да и… расскажете потом? Ну… если будет что?

— Расскажу, — Карп Евстратович накинул на книжицу платок и после уж взял. — А теперь… вы посидите тут. А мне нужно позвонить. Но не уходите никуда, ладно?

Куда мне идти-то. Мне и тут неплохо. Я вот на кровать присел. Покачался, чувствуя, как растягивается и скрипит сетка. Скрежещущий этот звук с одной стороны был неприятен до крайности, с другой он как-то привязывал меня к миру нынешнему.

Потом я вовсе вытянулся на кровати.

Прикрыл глаза.

Нет, не засыпал. Скорее погрузился в престранное состояние, когда отчётливо слышен каждый звук вовне, и шаги вот, и трение петель приоткрывающейся двери, вздох и снова дверь — закрывается.

Стрёкот сверчков снаружи.

И странный гул то ли в стене, то ли где-то рядом, но стеною припасённый, перенесённый сюда. Шевелиться не хотелось.

Ничего не хотелось.

Но когда в дверь постучали, я заставил себя открыть глаза.

— Поспали? — уточнил Карп Евстратович, по-прежнему взъерошенный.

— Чутка. А вы — нет?

— Я связался с Алексеем Михайловичем. Признаюсь, он давно собирался навести в столице порядок. А что Вяземка, что Сенная площадь — ещё та головная боль. Но тут или не трогать вовсе, или глобально заниматься переустройством. И как раз для второго был нужен повод. Всё же место такое… своеобразное.

— Я заметил.

Интересно, сколько времени я провалялся? За окном синеватая муть. По ощущениям рассвет где-то рядом.

— Там много людей собралось, которых нельзя просто выставить на улицу. Точнее, если это сделать, то они в поисках нового пристанища расползутся по всему городу, — Карп Евстратович опустился на соседнюю кровать. — Я отправил посыльного в трактир. Поспать всё одно не выйдет. Вяземка… её надобно расселять. Город — перестраивать. А это деньги. Да и те же доходные дома не сами собой, но во владении рода Вяземских находятся. И свою землю они за просто так не уступят. Не только они… столкновение интересов.

— Прорыв.

— Его удалось локализовать. Дом оцепили.

Киваю.

Разберутся. И с домом, и с землёй. Моё дело — другое.

— Как девушки?

Уверен, что Карп Евстратович к ним заглянул.

— Пока живы. Николя, честно говоря, пребывает в некоторой растерянности. Говорит, что физических повреждений и следов насилия нет, но в остальном они сильно истощены. Причём скорее энергетически, нежели физически. Их кормили. О них заботились. Однако при том делали что-то…

— Выкачивали силу. И жизнь. И эту… кровь мира.

— Ихор.

— Чего?

— Древние греки полагали, что у богов кровь отличается от крови простых смертных. И называли её — ихор.

— Красиво, — соглашаюсь я.

— Из того, что ты сказал…

А я и про это сказал? А, точно. Не всё, но кое-что. Про кровь мира. Хотя… кровь мира, кровь богов. Может, оно как-то одно с другим связано.

— Страшно. Савелий. То, что ты рассказывал… оно не должно куда-то пойти. Я сейчас не про ихор.

— А про эликсир номер девять? И про тех, кто на него подсел? Дарников? Полагаю, из хороших родовитых семейств? Имена-то? Нашли имена?

— Да, — он не стал отнекиваться. — И нет. Записи есть, но они зашифрованы. Я передал в работу. Сомневаюсь, что шифр сложный, так что сегодня-завтра прочтём.

— И что сделаете?

— Арест. А дальше… Синод имеет свои принципы перевоспитания. И поверьте, многие предпочтут каторгу или эшафот.

— В Синоде тоже далеко не всё ладно.

— Это верно. Но разберемся… Поверьте. Гвардия ожидает приказа. Как только станут известны имена, хотя бы одно… Виновные будут задержаны. Дознание начато. И Алексей Михайлович твёрдо намерен довести это дело до суда.

Наверное, что-то такое, недоверчивое, отразилось на моём лице, если Карп Евстратович вздохнул:

— Впрочем, у дворянина всегда остаётся… вариант, который позволяет избежать суда.

— А если он не захочет?

— Этот вариант остаётся у рода. И полагаю, многие пожелают воспользоваться этим шансом, если подтвердится хотя бы малая часть рассказанного тобой. А Синод намерен начать зачистку к полудню, и следом пойдут представители Третьего отделения…

— Подтвердится, — я вспомнил ту комнату.

И ещё отпечаток ладони на стене.

— Алексей Михайлович уже потребовал Исповедников…

— А они…

— Исповедники — уже не совсем люди, Савелий. Их нельзя подкупить или запугать. Заставить. Обмануть. Скажу больше, из сам Синод опасается.

— Хорошо, если так.

— Хорошо. И поэтому можешь быть уверен, что это дело не замнут.

Мне бы его уверенность, но киваю.

— Однако пока… надобно молчать. Если пойдёт слух, что… в столице неспокойно. Тут давно уже не было спокойно, но получилось достичь какого-никакого равновесия. Алексей Михайлович говорит, что правительство готово начать реформы. И они изменят империю. Но…

— Но если народ узнает, что в подвалах Вяземки благородные мучили и убивали невинных девиц, вспыхнет бунт.

— Скорее начнутся волнения. Революционеры обязательно воспользуются информацией. И скорее всего к правде добавят немалую долю выдумки. Знаете, как оно бывает. Появятся жертвоприношения, кровь младенцев и всё прочее.

— Вот не уверен, что этого там не было, — я понимаю, что он прав.

Эта такая муха, из которой грех будет не раздуть слона народной борьбы.

— Выясним.

И взгляд выжидающий. И надо что-то ответить.

Главное, что понимаю я. Прав Карп Евстратович. Если правду о том, что происходило, вытянуть и грамотно подать, то как минимум беспорядки обеспечены.

— Беда даже не в том, что бунт начнётся. Это, в конце концов, дело обыкновенное, привычное даже, — продолжил жандарм нервно пощипывая ус. — Бунт усмирят, но… что произойдёт помимо бунта? Скольких ещё эти новости толкнут на путь революции? Только-только общественное мнение начало сомневаться… меняться… нападение на госпиталь, взрыв государевого дворца, когда погибли мирные люди. Всё это меняет отношение к террористам.

— Однако правда о подвалах может всё испортить?

— Именно. Есть ещё кое-что. Ты сам сказал, что эти люди не совсем в себе. В своё время Николя, человек сугубо мирный, под действием эликсира показывал недюжинную силу. Да, во время приступов, но… показывал. А разум его, затуманенный болезнью, долго не принимал происходящее. Его одолевали то приступы страха, то гнева…

— А если разгневается не целитель…

— Именно. Сколько их там было? И на что они способны? И не решат ли ударить на опережение?

— Если уже не решили.

— То есть?

— Кто бы ни устроил это веселье, — я опять поскреб бок. Кожа зудела, этак, неприятно, будто стала сухой, что пергамент. И каждое движение заставляло этот пергамент натягиваться и потрескивать. — Он ведь не развлечения ради. Это была долгая работа. И, если хотите знать, что я думаю…

— Хочу, — Карп Евстратович склонил голову. — Как показывает практика, к вашим мыслям стоит прислушаться. Возможно, вас нельзя в полной мере назвать воплощением… высшей силы, но она явно благотворно сказывается на вашем мышлении.

Ага. То есть, это не я сам по себе такой умный и талантливый, но благодаря высшим силам. Пускай. Ему, наверное, и вправду непросто воспринять советы от подростка. Другое дело, если подросток кругом избранный и вообще осенённый божественным сиянием. Или тьмой? Не важно.

Главное, он уже не просто так, а пророк.

Ну или почти.

— Это давняя работа. Смотрите. Сначала пятый эликсир и группа Николя. Посыпались они на двух вещах, зависимости и том, что мозги этого эликсира не выдерживали. В итоге появились трупы, началось ваше расследование и всё закончилось, чем закончилось. Так?

— Грубо, но верно.

— А теперь то же самое, считай. То есть почти. Он явно дорабатывал своё зелье. Поэтому столько времени и прошло. Пока новый рецепт создастся, пока протестируется. Выявятся недостатки. Зачистится итог. Потом снова цикл. Этот рецепт — девятый. И над ошибками они поработали. Зависимость не исчезла, но эти… плохие эффекты…

— Негативные?

— Ага. Они развиваются куда медленней. Роберт, как я понимаю, на игле давно, но вполне контролировал силу. Как надолго его бы ещё хватило? Вопрос.

И ответа на него мы не узнаем.

— А вот с тем, что касается психики… как я понял, совсем убрать этот момент не вышло. И они решили его контролировать. Создали очередное тайное общество.

— Если бы вы знали, как они мне осточертели! — в сердцах воскликнул Карп Евстратович.

— Верю… так вот. Они давали людям спустить пар и вроде бы как вернуть контроль. Подсовывали вон… не знаю, шлюх, попрошаек, купленных в сёлах девок. Может, мужиков, которых захватили. Тут я не скажу. Главное, что это срабатывало. И срабатывало бы некоторое время. Но думаю, со временем этих забав стало бы не хватать. Кто-то точно сорвался бы. С психами нельзя иметь дело именно потому, что они психи. Вопрос времени. А значит, чтобы ни затевалось, оно должно было бы произойти скоро.

— Что?

— А вот здесь… здесь вы скажите, Карп Евстратович. На что способна группа молодых и нестабильных одарённых, зависящих от того, кто даёт им зелье? И да, находящихся в самом центре Петербурга? И да, благодаря зелью получивших приличную силу.

Тишина была гулкой.

В этой тишине стало слышно, как стучит о стекло назойливая бабочка, которую так влекло к желтому кругляшу лампы.

— Революция…

— Знаете, я могу ошибаться. И нет, я не пророк и ничего этакого она мне не говорила. Просто… ощущение, что это части одной большой игры, — я почесал уже за ухом. — Что за погань вы мне дали? Ощущение, что шкура сейчас слезет…

— Стандартный. Лучше так, чем она слезет уже позже, когда вы лишая или чесотку подхватите и заразите вашу сестру.

Да уж. Аргумент. Чтоб… а про чесотку мог бы и промолчать! Случалось, с нею дело иметь. И теперь вспоминания потянули зуд. Причём буквально по всему телу.

Я стиснул зубы.

Не буду чесаться. Не буду и всё тут. Надо перетерпеть. Отвлечься. Хоть бы и на революцию.

— Смотрите… тут сеть большая. Или такой выглядит. Революционеры, у которых появляются очень специфические бомбы. Да и в целом своеобразные артефакты. Одни силы тянут, другие вон тьмой заражают, третьи вовсе границу миров пробивают. Это раз. Бандиты, которые как минимум в двух местах вступают в союз с революционерами. Или наоборот? Главное, сотрудничают со взаимной выгодой. Это два. На самом деле я думаю, что двумя точками дело не ограничивается.

— Согласен, пожалуй.

— В принципе, логично. У Алхимика есть деньги. А у бандитов — возможности. И человеческий ресурс, который регулярно пополняется. Самое оно, чтоб объединиться. Уголовнички ищут одарённых. Предоставляют тихие места для экспериментов. Он… он платит. А может, не только деньгами. У него, полагаю, возможностей хватает. Если высоко сидит, то есть и связи, и знакомства, чтоб на полицию повлиять, ну, когда кто-то деньги брать не хочет или надо повыше надавить. То же самое с революционерами. Кому-то надо его придумки испытывать. И подопытных искать, чтоб добровольцы и в целом не в подвалах сидели.

Я выдыхаю и снова набираю:

— Ещё Синод… они тут тоже замараны. Уж не знаю, как, но это три… и вот чего получается?

Молчит.

Думает? Да нет, чего тут думать. У меня эта картинка одним вариантом складывается.

— Переворот, — Карп Евстратович засовывает палец под воротник. — Государственный переворот. Революционеры. Толпа. Безумные дарники, которые и без того на грани… прорыв? Или нечто такое, что ударит по государю? По его семье? Что уничтожит наследников? И тех, кто может перенять власть? Что-то…

Что ввергнет город в хаос, напомнив о временах былых. И покажет, что беспомощность властей, что безумие революционеров. Вряд ли тварям, которые прорвутся с той стороны, будет дело до конституции и реформ. Нет, то, что случится, вынудит народ искать защиты вовсе не у поборников справедливости.

Скорее уж они, как бывало это прежде, вспомнят о Церкви, Боге.

И о древнем обряде, который вернёт Романовых с их Светом.

И я видел в глазах Карпа Евстратовича, что он тоже всё понял.

— Но доказать пока ничего не выйдет, — тихо произнёс он. — Это вот всё… это просто теория. К тому же мы можем ошибиться.

Можем.

Я не собираюсь спорить. Где-то в глубине души я очень хочу ошибиться. Потому что есть ещё кружок безумных учёных, в котором отметился папенька. Книга, попавшая явно не в те руки, в которые должна была попасть. Ихор этот.

Крылатые.

Как-то оно тоже прикручено. Но вот как?

— Добудем, — ответил я и всё-таки почесался. — Блин… а оно точно от чесотки спасёт? И вот не надо на меня так смотреть. Заговор и переворот — это ещё когда случится. До них мы с нашим везением можем вовсе не дожить. А чесотка — она здесь и сейчас.

Чтоб вас всех…

Зудит просто зверски!

Глава 29

«Каждое утро, окончив работу, я выходил на встречу с К. и приносил с собой во дворец небольшую порцию динамита, которую прятал у себя под подушкой. Я боялся приносить больше, чтобы не привлекать внимания. Обыски были довольно частыми, но настолько поверхностными, что (мое счастье!) никому ни разу не пришло в голову приподнять мою подушку, что погубило бы меня. Правда, я сумел внушить абсолютное доверие своим хорошим поведением»

Из протокола допроса некоего Х. [38]

Княжна Одоецкая сидела, укутавшись в одеяло. Но спина прямая, подбородок задран. А из одеяла выглядывает серый воротничок платья.

— Благодарю вас, — при нашем появлении она попыталась встать, но Карп Евстратович замахал руками.

— Сидите, барышня, сидите. Может, приляжете? Николя говорит, что вы весьма слабы…

— Нет. Всё хорошо.

Не сказал бы. Лицо у неё серое, почти в тон платью. И сейчас видно, насколько сильно Одоецкая истощена. Щеки запали. Глаза вовсе провалились, хотя взгляд прямой и строгий.

Упрямый.

Шея тощая. И жилка на ней натянулась, бьётся нервным пульсом. Из складок одеяла выглядывает рука, тоже узкая и какая-то… как у мумии, что ли.

— Позвольте представиться. Карп Евстратович, — Карп Евстратович изящно поклонился. — А с Савелием вы, как мне сказали, знакомы…

— Да. Правда, не думала, что он всё ещё жив.

— Ну извините, что врачебные прогнозы не оправдал.

Одоецкая фыркнула и рассмеялась.

И тут же одёрнула себя.

— Не подумайте, что над вами. Это… нервическое. Стресс порой сказывается… проявляется так вот… вы ведь из жандармерии?

— Да.

— Хорошо, — кивок. — И вы уже знаете, что я…

— Княжна Одоецкая, талантливая целительница, которая решила отказаться от светской мишуры и посвятить себя службе Господу? И для того удалившаяся в монастырь где-то под Черниговом?

Ни фига себе!

— Так они это представили? — Татьяна искренне удивилась. — Хотя… конечно, логично… вы присаживайтесь.

В этой палате было пусто. И я предложением воспользовался, плюхнувшись на соседнюю с Татьяной кровать. Я бы и вовсе прилёг, да это уж совсем не по правилам. А вот Карп Евстратович опустился на табурет.

— Мы пока не сообщали вашим родным…

— Я задержана? — Татьяна покосилась на узкое окошко, забранное решётками.

— Нет, что вы. Это изолятор. Медицинский. Но свои особенности имеются, конечно. Можете потом обсудить с Николя устройство, вдруг чего ещё придумаете полезного. Просто в нынешних обстоятельствах мы решили скрыть ваше присутствие, как и присутствие ваших подруг, в госпитале. Не уверены, что те люди, которые вас пленили, обрадуются, узнав, что вы живы.

— Это точно. Не обрадуются, — Татьяна облизала сухие губы. — Но… потом… я могу написать письмо? Родителям? Деду?

— Несомненно. Я передам.

— И даже читать не станете? — она усмехнулась. А Карп Евстратович развёл руками, точно извиняясь за службу, которая заставляет достойного человека читать чужие письма. И в свою очередь уточнил:

— Расскажете свою историю? Или вы придерживаетесь мысли, что революционно настроенному молодому человеку не следует сотрудничать с охранкой? И уж тем паче выдавать имена соратников по революции?

Щеки Одоецкой вспыхнули.

И подбородок задрался чуть выше. Но она тотчас взяла себя в руки и выдохнула.

— Вы… отец рассказал вам?

— Непосредственно мне? Отнюдь. Да, я в курсе того, что княжна Одоецкая вдруг пропала прямо в вечер помолвки с одним весьма перспективным молодым человеком. Причём руку к устройству этого брака, весьма, к слову, выгодного для рода Одоецких, приложила Её императорское Высочество.

— Я не просила.

— Вы нет. Ваши родители — да. Кстати, чем жених-то не устроил? Молод. Хорош собой. И отзываются о нём весьма лестно. Не кутила, не гуляка, напротив, серьёзный молодой человек, настроенный служить на пользу Государя и отечества. О внешности судить не возьмусь…

— Вот сами за него и выходите! — огрызнулась княжна, натягивая одеяло так, словно собиралась в нём спрятаться.

— Боюсь… моя супруга будет против, — Карп Евстратович позволил себе улыбку. — Вы не явились на бал, который Шуваловы устраивали в честь помолвки, точнее на котором должны были объявить об этой самой помолвке. Вдруг резко занемогли по официальной версии. Но чтобы целитель и вашей силы приболел? Отнюдь… а после болезнь затянулось. Пошёл слух, что вы сильно пострадали от нападения террористов. И что для восстановления здоровья отбыли на воды. А оттуда прямиком в монастырь. Меж тем в городе, в обществе… особого склада… пошёл слух, что некий весьма состоятельный господин ищет сбежавшую дочь. И обещает за возвращение её в родные пенаты ни много, ни мало — двадцать тысяч рублей. И ещё пять — за информацию о местонахождении. Как вы думаете, скольких девиц попытались всучить вашему папеньке?

За такие деньги? Думаю всех, кто хоть отдалённо напоминал Одоецкую.

Папеньке её я от души посочувствовал.

— Я… я просила их не искать меня! Я писала письма… пока могла. Что жива. Что со мной всё в порядке… и…

— Быть может, вы сами расскажете?

Упрямо поджатые губы. И брошеное в сторону.

— Вы не поймёте!

— Ох уж эта молодость, — Карп Евстратович покачал головой. — Ведь только вам позволено испытывать истинные эмоции. Гореть там любовью или идеей. Или любовью к идее. А мы, старики, только и можем, что ворчать. Куда уж до понимания… родители пытаются устроить судьбу любимой дочери, как оно им видится правильным, через брак с состоятельным и перспективным молодым человеком. При том у девицы имеется место в свите сестры государя. Дар. И в целом немалые возможности… но это же не то!

— Издеваетесь…

— Нет, пытаюсь понять, что заставило вас сбежать.

— Да не хотела я замуж! Не хотела! И говорила об этом много раз! Но кто ж меня будет слушать! Правильно. Вы старше. Опытнее. И лучше понимаете, что мне для счастья надо! А я избалована и потому не понимаю. Не вижу! А я как раз и вижу! Это всё пустое! Эта придворная жизнь, где из всех событий — кто кому улыбнулся, подмигнул или позвал на тайное свидание. Бесконечное обсуждение фасонов и нарядов, а ещё чужих похождений. Неприкрытое лицемерие, когда важно соблюдать внешние приличия и не более того. Я сходила там с ума! Я… я задыхалась. И говорила маме, отцу говорила… а они не понимали! Просто не понимали, что не так. Всё ведь хорошо. Замечательно даже. У меня столько всего, о чём многие только мечтают. И зачем мне что-то другое? Учиться?! У меня отличное домашнее образование. Я знаю четыре языка, отлично музицирую, пишу акварели и кое-как, но слагаю стихи. Ах да, и могу составить меню на званый ужин. Или дружеский. Правильно рассадить гостей… знаю, как и к кому обращаться по титулу. Какая ещё учёба? На кого? На целителя? И работать?! Глупость какая невероятная!

Припекло её, однако.

— Это дед настоял, чтобы меня отпускали к нему. Он и занимался развитием дара, хотя опять же, к чему мучиться, когда и так хорошо. Дед помог устроиться в госпиталь. В обычный госпиталь! Отцу это не понравилось, он даже потребовал, чтобы я бросила пустое. Но я сказала, что сама Великая княжна в госпиталь заглядывает и не чурается помогать слабым. И она одобрила мой поступок.

— А пойти против одобрения Великой княжны ваш батюшка не мог.

— Именно. Сказал, то ладно, что пускай, незамужней женщине можно. А потом мой долг — рожать детей и заниматься домом. И я… я просто представила, что вся моя дальнейшая жизнь… это ужасно!

— Сочувствую.

— Смеетесь?

— Ничуть. У меня три дочери. Старшая обожает ленты для волос, какое-то кружево, шляпки… а средняя заявила, что ничего этого ей не надо. Она желает стать землемером. Супруга в ужасе. Но надеется, что та передумает.

— А вы?

— А мне кажется, что люди весьма различаются. И у каждого свой путь к счастью, — сказал Карп Евстратович. И ведь не соврал. Ну или так умело, что я не понял.

— Дед также говорит, — Одоецкая произнесла это куда спокойнее.

— Он помог вам сбежать?

— Нет. Я… понимаете, в госпитале… я ведь не только в тот ходила, в который меня дедушка устроил. Нет, нет. Я его не подвела. Я работала, но там ко мне относились…

— Снисходительно?

— Именно. Там имелись свои целители. Весьма хорошие. Сильные. И они деду не отказали, но и допускать до работы меня не стремились. Так, по малости. Перевязки делать. Развлекать болезных беседами. И только в чистые палаты, к людям достойным. Но были там и студенты-медики. Они меня и пригласили работать вне госпиталя. Они открывали бесплатные врачебные кабинеты, где и принимали всех, кто приходил. С одной стороны, это практика. И возможность раскачать дар, увеличить личную силу. И в целом… с другой — шанс для простых людей получить помощь целителя.

— Это незаконно. У вас ведь не было лицензии.

— Была. У… у Грозового… это псевдоним. Он закончил университет. И имел право практиковать, как и учить. Он открывал кабинет под своим именем, а работали в нём мы. И поверьте, мы много полезного сделали!

— Верю, — согласился Карп Евстратович. — А дальше? Вы сближались с новыми друзьями, верно?

— Да. Они нисколько не походили на тех, с кем я имела дело прежде. Это было так… так необычно! — она кривовато улыбнулась. — Впервые со мной обсуждали не брачные перспективы какого-нибудь овдовевшего князя или чьего-то родственника, а действительно важные вопросы. Мы говорили о бедственном положении народа. О том, как тяжело приходится тем, кто работает на фабриках. И не легче тем — кто остаётся на земле. О том, почему получилось так, что большая часть страны прозябает в нищете. А меньшая, получив в свои руки богатства, не стремиться потратить хотя бы малую их толику на улучшение жизни прочих. Наоборот, они лишь со всё возрастающей жадностью пытаются эти богатства преумножить, чтобы потом спустить на наряды, фейерверки, драгоценности…

— Дорогая княжна, я в курсе, — прервал её Карп Евстратович. — Извините. Просто вы устали. Мне в ближайшие дни отдых в принципе не грозит. Так что давайте не будем тратить время на прокламации. И так, вас вовлекли в помощь народу? Верно?

— Да. Я… я помогала. И не стыжусь этого.

— И не надо. Это весьма похвально. Более того, скажу, что сейчас идёт работа над проектом, который предусматривает открытие уездных государственных лечебниц по всей стране. И привлечение молодых людей к работе. Причём Гильдия Целителей готова пойти на уступки и предоставить временную лицензию тем, кто сдаст упрощённый экзамен. То есть, ваши друзья смогут работать сами, без прикрытия старших… товарищей, но вполне легально и с оплатой. То же самое со школами. Да, это дело не года и не двух, но в перспективе должно переломить ситуацию.

Глаза Одоецкой вспыхнули. Она аж вперёд подалась.

— Кстати, именно ваш дед и возглавляет рабочую группу. Но мы не о том. Дайте я предположу, что было дальше. Работа вас увлекла. Ваша натура требовала действия. А ещё, что бы вы ни делали, число страждущих не уменьшалось. И вы пришли к пониманию, что сколь бы великим целителем ни стали, вас не хватит на всех. Что менять надобно саму структуру. Глобально. Так?

— Д-да… но…

— Не вы первая, Татьяна Васильевна, не вы, боюсь, последняя. Это уже давно не новость, что они умеют натолкнуть на правильные мысли. Сперва, полагаю, беседы были вполне умеренного толка. Скажем, о реформах, которые облегчат участь народа. Затем о том, что правительство сознательно не желает проводить эти реформы. С каждым разом разговоры становились всё более радикальными. И вот кто-то бросил мысль, что, если система так дурно работает, надо сломать её. Всю. От основания. Разрушить плохой старый мир и построить хороший.

— Я… не одобряла путь насилия, — сухо произнесла Одоецкая, которая, кажется, на жандарма обиделась. А за что? Правду же сказал.

Хотя с женщинами поэтому и сложно. Вроде правду сказал, а всё одно виноватый.

— Верю. И всецело одобряю. И понимаю, что перемены нужны, — а Карп Евстратович, похоже, умел ладить с женщинами куда лучше меня. — И они будут. Там тоже пришли к правильным выводам.

Он указал пальцем на потолок.

— Но мы к вам переходим. Итак, с одной стороны собратья по грядущей революции, с другой — ваши родители и жених. В какой-то момент вам стало тяжело существовать в двух мирах. И вы решились бежать.

— Не совсем. Решительности мне никогда не хватало. Я… я ведь пыталась быть хорошей дочерью. И Герман где-то был мне симпатичен. Он умный. Серьёзный. И в целом не то, чтобы полностью разделял мои взгляды… скорее он придерживался умеренно-либеральных, понимая, что реформы назрели и… не важно.

Ну да, замечательный жених.

Вот только невеста дала дёру. И опять я ни фига не понимаю. Ладно, если б он вызывал отвращение, а родители настаивали. А тут чего не так-то?

— Вы встретили кого-то… другого? — очень осторожно поинтересовался Карп Евстратович.

И по тому, как вспыхнули щёки Одоецкой, я понял — угадал. Что ж, тогда многое становится понятно. Если большая любовь, то здравый смысл бессилен.

— Он… да, я влюбилась! — Татьяна Васильевна вскинула голову. — И не стыжусь этого! Я…

— Помилуйте, кто ж вас тут стыдит. И ваши сердечные дела меня интересуют исключительно в плане общего влияния на ситуацию, в которой они оказались. И если к оной отношения не имеют…

— К сожалению, имеют, — краска схлынула со щёк Одоецкой и она опустила голову. — Если бы вы знали, какой дурой я была…

Кажется, теперь смутился Карп Евстратович.

А я ляпнул:

— Девочкам можно…

И заработал полный гнева взгляд. Прям хоть уходи. В теории, конечно, можно и уйти, оставив Тьму слушать, но это ж не честно.

— Извините, мне… надо быть сдержанней, — Татьяна подняла одеяло повыше. — Но это всё… понимаете, в тот вечер я вдруг ясно осознала, что не смогу. Я стояла перед зеркалом. Смотрела на себя. Шёлковое платье. Драгоценности… матушка обсуждала, что на помолвку допустимо надеть только жемчуга[39], но вскоре я смогу позволить себе выбрать что-то более впечатляющее. И я понимала, что всё это глупо… и её рассуждения о свадьбе. О том, что нужно будет добавить в приданое и можно ли заменить рубиновый гарнитур изумрудным, поскольку изумруды мне куда больше к лицу, но рубины — это подарок от бабушки. И это такое вот… я чувствовала себя в ловушке. Понимаете? А ещё осознала, что помолвка — это ведь слово. Обещание. Нельзя нарушать данное слово.

— И вы сбежали.

— Да… прямо, как была, в бальном платье, в этих жемчугах… матушка дала мне свою нить, которую получила в подарок от своей матушки, а та от своей…

Вздох.

— Я… я сказала, что мне нужно… нужно побыть одной. Немного. Что я волнуюсь. А сама позвонила другу… тогда я думала, что он мне друг. И он сказал, что всё устроит. Чтобы я выждала десять минут и дальше выходила. Я спустилась на кухню. Выбралась через чёрный ход. И села в машину, которая меня ждала. Вот… я знала, что отец будет искать. Я… я оставила письмо. Я попросила прощения. Сказала, что не вижу дальнейшего пути в замужестве. Что собираюсь посвятить свою жизнь служению народу. Просила меня не искать. Обещала писать. Я держала обещание.

— Только письма не доходили.

— Что?

— Первое, которое вы оставили, ваша матушка сожгла.

— Зачем?

— По словам вашего деда, надеялась, что вас вернут и не желала, чтобы оставались этакие свидетельства вашей глупости.

— Дед…

— Ему сообщили не сразу. Он связался с моим… знакомым. Просил о помощи. В частном, так сказать, порядке. И да, он уверен, что других писем не было.

— Я… я передавала…

— Как вы оказались в подвале?

— Сперва я жила на тайной квартире. С другими членами…

— «Нового света»?

— Да, — Татьяна выдохнула. — Вы знаете о них?

— Не так много, как хотелось бы. Имена назовёте?

Она задумалась. Ненадолго, но…

— Да. То, что они делают… это неправильно. Дело даже не во мне. Я… я сильная. Меня хватило не на один цикл. Но другие девочки не всегда выдерживали и первого. Так что я назову. Пусть… пусть сочтут предателем. Выживу. Они не имеют права делать это. Ни ради светлого будущего, ни ради чего иного.

На бледной коже вспыхнули пятна.

— Сперва всё было хорошо. Я помогала… да, подпольно и своим, но лечила.

— От чего?

— Раны. И отравления. Вторых больше. Многие… типографии или вот лаборатории, которые обустраивались тайно, не имели защиты. И люди вынуждены были работать в сложных условиях.

А молоко за вредность им не давали.

— А работа с бумагой и краской — это пыль, которая оседает в лёгких. И сами красители, разогреваясь, делаются ядовитыми. Про химические лаборатории и вовсе говорить нечего. Там и пироксилин, и гремучая ртуть. В итоге постоянные ожоги, травмы, отравления. Я помогала. Мне казалось, я делаю всё правильно, хотя…

Она запнулась и отвела взгляд.

— Их было не так и много. Пациентов. И у меня оставались силы. Я сливала их в накопители. Но… понимаете, просто сидеть и делиться силой — это не то, чего я хотела. Мне представлялось, что я уеду куда-нибудь… не знаю, в Ростов? В Тверь? Да пусть бы и в Екатеринбург. Куда-нибудь, где целителей мало. Я бы устроилась в лечебницу. И там помогала простым людям.

— А вместо этого оказались заперты на конспиративной квартире.

— Да. И… я… увидела изнанку мира, который казался мне прекрасным. Знаете, теперь мне удивительно, как я вообще… впрочем, неважно. Наивность и глупость. Глупость и наивность. Хотелось бы надеяться, что я от них излечилась. Но это очень… отрезвляет, когда те, кем ты восхищалась недавно, чьей жизни завидовала, кого полагала одухотворённым, вдруг позволяют себе напиться. Мой отец или в целом в доме… никто не позволял себе подобного поведения. Орать матерные песни? Употреблять столько, чтобы организм не справился и исторг выпитое? Или вот… та свобода отношений, которая… существовала в доме… она показалась мне несколько чрезмерной. Нет, я не собиралась читать мораль, но и считать её вовсе устаревшей полагала неправильным. А ещё эта свобода развращала. И мне даже пришлось несколько раз давать отпор тем, кого я полагала товарищами по борьбе. По идее.

Домашняя девочка попала в гнездо разврата и удивилась, что так тоже бывает?

— Как-то случился конфликт, когда я… они ведь употребляли не только алкоголь. А опиум вызывает зависимость. Пусть её и не считают опасной, но мой дед убеждён, что просто недооценивают. Что необходим жёсткий контроль над подобными препаратами. Что регулярное их употребление разрушает саму личность.

— Он прав, — сказал я. И Карпу Евстратовичу пояснил. — Нарики — это ещё тот головняк. Наркоманы. Ну, те, кто потребляет эту гадость. У них, когда ломать начинает, вообще мозги отключаются. Они за дозу и мать родную прибьют, и не только. Что угодно сотворят.

— Именно, — Одоецкая поглядела на меня и что-то такое во взгляде было, врачебно-любопытное, так вот на меня в том мире глядели, когда я не помер, но начал вдруг выздоравливать. — И я потребовала запретить употребление опиума. И в целом заговорила о дисциплине. О том, что если мы собираемся менять мир, то должны стать образцом для подражания. И значит, нужно думать в том числе о морали.

— Вас не поняли?

— Мы… понимаете, я… меня… — она густо покраснела. — Меня подняли на смех. И вовсе… сказали, что мораль устарела. Что по-настоящему свободный человек свободен и от неё. Что главное — это благо революции. Я читала кодекс, но я со многим категорически не согласна! И… случился спор. Очень некрасивый… его остановил Ворон.

Я прям вперёд подался, услышав это имя.

Вернее, кличку.

Птичка-невеличка, чтоб его. Привет передала и исчезла. Но выходит, что не совсем.

— Это ваш… возлюбленный?

— Да, — княжна опустила голову. — Мне так казалось. Он… он тогда снова пришёл мне на помощь. Просто велел замолчать, и все замолчали. А мне сказал, что я ещё не готова. Что некоторые идеи могут показаться на первый взгляд радикальными, но это потому что я выросла в другом мире. И мне нужно больше времени, чтобы проникнуться. Только… знаете, я тогда уже начала понимать? Прозревать? Как правильно? Этот путь… он не мой. Взрывы. Террор. Убивать народ, чтобы вызвать его гнев? Чтобы обострить существующие проблемы? Это… это как грелку класть на живот, когда он болит!

— А нельзя? — удивился Карп Евстратович.

— Конечно, нет! Воспалительный процесс от тепла усугубится! Это верная смерть! И я… я сказала это Ворону. Сказала, что думаю. О разочаровании. О сомнениях. Что я не собираюсь выдавать их полиции, но у меня своя дорога. Я уеду, как собиралась. Сперва к деду. Он всегда понимал меня лучше остальных. Он бы помог сдать экзамен на первую ступень, на младшего целителя, а там, возможно, нашёл бы место. У меня имелись деньги. Небольшое наследство от прабабушки. Его бы хватило, чтобы жить и организовать небольшой кабинет. Я могла бы лечить людей. Просто лечить людей. Когда я произнесла это вслух, то и сама осознала, что всегда хотела именно этого. Возможно, в будущем открыть госпиталь, где нуждающимся бы оказывали помощь бесплатно.

Парадокс в том, что выйди Одоецкая замуж за своего этого… как его там… Германа? Генриха? В общем, открыть госпиталь ей было бы проще.

— И что вам ответили?

— Ворон сказал, что понимает. И принимает. Что не всем дан путь огня.

Интересное выражение.

Очень.

— Он маг? — Карп Евстратович тоже за него уцепился.

— Ворон? Да.

— Огневик?

— Не знаю, — Татьяна покачала головой. — Он и о даре молчал. Но… однажды его ранило. Была операция… экспроприация…

Я киваю. Мол, понятно.

Оно и вправду понятно. Грабёж обыкновенный, но с благородным названием. Как там говорил глава пиар-отдела? Слова имеют значение. Так что грабёж — это для бандитов. Голая уголовщина. А вот экспроприация — дело иное. Благородное и подобающее строителям нового мира.

— Ранение сквозное, но я волновалась. И не только я. Ворона все любили. И ценили. Он… понимаете, сложно описать словами. Но когда он появляется, то все остальные будто исчезают. А когда начинает говорить, хочется слушать и слушать.

Ага, я тоже заметил, что эта зараза харизматичная до крайности.

— И поэтому его ранение многих испугало. Я взялась помочь. И помогла. Тогда и поняла, что он одарённый. На дарников сила отзывается иначе. Но вот что это за дар, я не сумела определить. Только то, что он есть и яркий.

— Вы спрашивали?

— Да. Но мне сказали, что это не имеет значения. Тогда… мне кажется, что уже тогда он решал, что со мной делать. А после разговора, когда я заявила, что ухожу, решение и принял. Ворон попросил потерпеть ещё немного. Ему нужно было время, чтобы выправить документы. Чтобы перевезти меня в другой город. Сказал, что оттуда я смогу связаться с дедом, если захочу. Но лучше бы самой попробовать, чтобы понять, как оно, жить без поддержки семьи и в целом…

Вдох.

И выдох. И бледность её становится сильнее.

— Он пришёл в сопровождении ещё двоих. Сказал, что всё готово. Что меня довезут до станции, но не в Петербурге, где за вокзалами полиция наблюдает, а дальше, до местечковой. Как он… не помню. Название такое, забавное… сели в машину. Он убрал саквояж с моими вещами. Не совсем моими. Платье я сразу после побега отдала. К чему мне шелка? Вот… а ожерелье оставила. Я хотела его вернуть маме. Это ведь её. Но мне кое-что собрали с собой. Обычную одежду. Бельё. Саквояж, помню, был таким лёгким. Ворон вручил паспорт. Татьяна Михалецкая.

Она грустно улыбнулась.

— Я села в машину. Ворон поцеловал в щеку, сказал, что свяжется со мной. И чтобы я не волновалась. Всё будет хорошо. И флягу дал. С чаем. Сказал, что дорога долгая, мне понадобятся силы. Флягу и пирожок. Мне показалось это таким… милым. И надежда появилась, что он действительно меня найдёт. Что эта забота, она… она уже личная немного. Понимаете?

— И вы съели?

— Да. Я… люблю пирожки. Я потом уже поняла, что что-то не так, когда в сон потянуло. И я уснула. А проснулась уже в совсем другом месте. Боюсь, я мало что могу рассказать о нём. Это определённо лаборатория. И хорошо оборудованная. Хотя большая часть приборов изменена, и я не совсем понимала суть этих изменений.

— Что они делали?

— Привязывали. К такому вот… не стол, скорее как крест. Широкий. Руки разводятся. Фиксируются. И они, и шея. И ноги. Пошевелиться невозможно. Потом тебе делают укол. Очень аккуратно. Там всё делали аккуратно. Бережно даже. А после укола наступало оцепенение. Не могу сказать, что за лекарство. Определённо не опиум, что-то другое. Сознание остаётся, но как бы всё кажется затуманенным, сонным. И нет никаких сил шевелиться. Ты лежишь и чувствуешь, как к тебе подключают… это. А потом оно начинает выкачивать силы. Сперва дар, потом жизнь, медленно, по капле… а ты лежишь и ничего не можешь сделать. Потом и не хочешь. Зачем? А потом всё темнеет и сознание гаснет…

Глава 30

Выборы — всего лишь дело искусства, имеющего свою стратегию и тактику, подобно военному искусству. Толпа слушает того, кто громче кричит и искуснее подделывается пошлостью и лестью под ходячие в массе понятия и наклонности. Выбранный, как правило, — излюбленник хорошо организованного меньшинства. В то время как большинство бессильно перед кружком или партией… По теории избиратель отдает свой голос за кандидата, потому что знает его и доверяет ему. На практике… он его совсем не знает, но избирателю натвержено о нем речами и криками заинтересованной партии [40]

Из выступления князя Муравьёва перед Думой.

Николя выглядел осунувшимся. И кружку с чаем держал обеими руками, точно опасаясь, что если руки разжать, то она выпадет. Может, и выпала бы. Вон, стоит, на стеночку опирается. И глаза красные, как у кролика-альбиноса.

— Что скажете, друг мой? — поинтересовался Карп Евстратович, тоже к стеночке прислоняясь.

— Она должна справится.

— Кто?

— Та девушка. С двусторонней пневмонией. Я надеюсь. Она очень слаба. Я погрузил её в лечебный сон и как минимум на неделю. Нужно будет организовать усиленное питание.

— А ещё выяснить личность. И в целом. Выяснить. Остальные?

— Истощены. Но да, поправятся. С княжной проще. Её защищает дар. Пара дней и она встанет на ноги. Вот уж кого не думал встретить в подобных обстоятельствах.

— Знакомы?

— Представлены были. Круг целителей довольно тесен.

— Молчите, — Карп Евстратович прикрыл глаза. — Пока.

— Но… — идея Николя не понравилась. — Я знаю, что она пропала. И родные беспокоятся.

— Они уже давно беспокоятся. А девушкам безопаснее пока побыть мёртвыми, — и я у стеночки встал. У противоположной. А что? Стена прохладная, что чувствуется даже сквозь ткань. А от холода и кожа успокаивается, зудит меньше.

Нет, не подхватил бы я чесотку.

Откуда?

Я ж только в подвал и назад. И там в подвалах довольно чистенько. Всё-таки аристократы собирались, а не бомжи. Пусть насквозь психованные, но это, в отличие от чесотки с лишаём, не заразно.

— Именно, — согласился Карп Евстратович. — Наш юный друг прав. Это дело может стать… громким. И даже если нет, девушки — свидетели.

А вот тут я крепко сомневаюсь. С остальными мы не говорили, но вряд ли они скажут что-то новое. Одоецкая хоть революционеров видела, да и то, попробуй докажи, что они причастны к тому, что в подвалах творилось.

И вовсе…

Где лаборатория была, она не знает. Её сонную привезли. Держали где-то. Подвалы какие-то. Камеры. И да, в них было чисто и тепло. Бельё меняли. Кормили.

Заботились.

Оно и понятно. С тощей коровы много молока не надоишь. А этот ублюдок практичен до крайности. Татьяна даже не могла сказать, сколько всё длилось. Она пыталась отсчитывать дни, но с каждым разом восстановление проходило всё сложнее. Она была уверена, что в последнее время проваливалась в забытье, поскольку вспоминала, как её кто-то мыл, кормил и поил, но сказать, кто это — не могла. И как долго забытье продолжалось. В последний раз ей показалось, что вот она, граница.

И словно треснуло внутри что-то.

И она потеряла сознание, а в себя пришла уже в подземелье.

В общем, немного.

Я всё-таки поскребся о стену. Может, крема какого попросить? Успокаивающего.

— И что будем делать? — поинтересовался я у Карпа Евстратовича. А тот от моего вопроса почему-то вздрогнул, потом вздохнул этак, тяжко-тяжко, и произнёс:

— Вы — ничего. Я вас тут запру.

— Зачем?!

Обидно, честное слово.

— На всякий случай. Чтоб вы ещё чего-нибудь не отыскали случайно.

— Надо квартирку осмотреть, ну, Роберта Даниловича этого. И в больничку наведаться. И…

— Осмотрят, — перебил жандарм. — Уже осматривают. И квартирку. И больничку. И свидетелей опрашивают. Мы его жизнь по минутам разложим.

Только вряд ли чего отыщете.

Алхимик осторожен. А Робертушка — дерьмец. И ни один по-настоящему осторожный человек такому не доверится. А значит что? Значит, ничего-то они не найдут.

— Савелию лучше будет дома, — Татьяна вышла из палаты и прикрыла дверь. — Я позабочусь, чтобы он там и оставался.

Ну… спасибо.

Большое.

Вот точно, нельзя женщинам верить. Сперва сама просит, чтоб за ухажёром проследил, а потом вот типа дома, ещё и проследит.

— Извините, но…

Не верит, что Татьяна сумеет меня удержать? И правильно. Было бы куда идти, я бы пошёл. А я… а мне жаль, что в книжицу не заглянул. Как-то вот сперва убраться спешил. Потом спасал.

Эх.

Хотя там шифр. Но я бы, глядишь, покумекал. Потом. По памяти.

— Я бы тоже предложил молодому человеку остаться, — Николя поднёс кружку к губам и сделал глоток. — Точнее очень просил бы его остаться. Ввиду… прошлых событий… скажем так… если вы правы и девушкам угрожает опасность, то их надо защитить. Жандармы у флигеля, конечно, хорошо, но… и внимание лишнее привлекут, которого вы хотите избежать. И, уж простите, с жандармами давно научились справляться.

Он снова сделал глоток и зажмурился.

Выдохнул.

— А вот создания Савелия — дело иное. Они ведь смогут посторожить, не привлекая внимания?

— Смогут, — я вынужден был согласиться. — Куда они денутся.

Мои тени революционеров очень любят. В гастрономическом плане. И с этим надо бы что-то делать, да… кто виноват, если сами лезут? Вот то-то и оно.

— Отлично, — Николя обрадовался. — Тем паче всегда можно будет сослаться на состояние вашего здоровья, если вдруг кому станет интересно. Ваше ранение было тяжелым. И у него вполне могут проявиться некоторые отдалённые последствия. А мы оборудуем отдельную палату.

И на меня все смотрят.

Нет, можно подумать, если вдруг откажусь, то покивают и разойдутся.

Вздыхаю.

А Карп Евстратович продолжает:

— Для газетчиков пустим слух, что при прорыве обнаружили тела, тайное увеселительное заведение…

— Кстати, — я спохватился. — Там в подземельях реально тела поищите поищите. Где-то ж они должны были мёртвых хоронить. В городе ведь особо негде. И фермы у них нет. Ну, со свиньями.

Николя сразу не понял. Потом побледнел.

— Это… это байки, — сказал он. — Городские.

— Конечно, — поспешил его заверить Карп Евстратович. — Да и сами подумайте, откуда в подземельях свиньи. А вы, Савелий, правы, останки должны были куда-то убирать. В реке ничего-то не всплывало. Кладбища в последнее время тоже все спокойны были, Синод за ними весьма тщательно наблюдает. И далеко трупы не потащишь. Это сложно. Нерационально.

Он задумался.

Потом отряхнулся, сказав:

— Поищем.

А потом перевёл взгляд на меня.

— Что ж, Савелий, надеюсь, ты найдёшь, чем заняться…

— Латынью, чистописанием и арифметикой, — ответила за меня сестрица. — Учёба скоро начинается, а ты категорически не готов!

Да чтоб вас всех…

— Солнце взошло, озарив сиянием опушку леса… — Татьяна остановилась, позволяя мне дописать. Потом вздохнула, покачала головой. — Сав, не дави так на перо. Если сильно давить, то кончики расходятся, и линия получается толстой.

— Да? — я убрал руку. Пальцы от натуги дрожали.

— Да. А ещё кончик царапает бумагу. Но по-моему, у тебя уже лучше получается.

— Думаешь? — я поглядел на тетрадь, потом на сестру. — Льстишь.

Буквы получались кривыми, одни больше, другие меньше. В углу расплылась очередная клякса, причём, понять не могу, откуда она взялась.

Да и в целом вид такой, что самому на это писание смотреть противно.

— Это вопрос привычки и только. Научишься. Но вот про «ер» забывать не надо, и «фита» у тебя донельзя странная.

Третьи сутки пошли.

Чтоб вас… третьи сутки взаперти. Первый день я проспал, причём вот как вернулся в палату после разговора, рухнул в кровать так сразу и провалился в сон. А из него вынырнул ближе к обеду, чтобы этот обед проглотить. И снова провалился.

Потом уже Татьяна сказала, что дар развивается скачкообразно.

И что это сказывается.

И если мне хочется спать, то надо спать. Она же одеяло принесла, толстое и лёгкое, явно не больничное. И подушку.

И треклятые учебники, которые возвышались на подоконнике горой печали.

— Не уверен, что осилю, — я разжал сведённые натуральной судорогой пальцы. — Мне кажется, это что-то из разряда пыток.

— Не только тебе. В свое время я тоже ненавидела чистописание. И каллиграфию. У благородной особы почерк должен быть идеален. Моя гувернантка так считала. И била по пальцам линейкой, если полагала, что я плохо стараюсь.

— Чего?! Ты ж… а дед?

— А у деда хватало дел, кроме меня. Да и не должен глава рода заниматься воспитанием детей. Для этого есть гувернантки. И учителя. И в целом…

Она замолчала.

А я как-то… Савку точно не били. И гувернанток у него не было. Да, писать красиво мы не научились, но стоила ли эта каллиграфия мучений? Хотя, сдаётся, мои ещё впереди.

— Тань, а если я в гимназии не приживусь?

Не то, чтобы меня это сильно волновало, скорее уж это будет волновать её.

— Значит, не судьба.

Какая-то она сегодня не такая. Задумчиво-смиренная, что ли.

— Но ты постарайся, Сав. Пожалуйста. Ты… будем честны, ты потенциальный глава рода. А это накладывает обязательства.

— Я?

— Тимофей… если он вернётся, я буду рада, — Татьяна закрыла учебник по русской грамматике и положила его на стопку. — Я очень надеюсь, что однажды он вернётся. И если бы был способ… надёжный способ ему помочь, я бы… я бы на всё пошла. Но способа нет. А он… уже сколько времени прошло, и ему не становится лучше. Хуже тоже, но и лучше нет. И такое состояние, оно ведь может затянуться на годы.

И дальше.

Вслух она этого не скажет, но Тимоха вполне может остаться таким до конца дней своих.

— А Мишка?

— Михаил очень славный. И я рада, что он наш брат.

— А ещё взрослый. И толковый. И порядочный, хотя не уверен, что это плюс для главы рода.

— Савелий! — возмущение в голосе Татьяны было искренним. Почти. И вздохнула она искренне. — Тут другое. Дед успел принять тебя в род. Это уравнивает тебя с иными наследниками. А вот Михаил… да, у нас есть заключение Николя и я не сомневаюсь в его правильности. Но оно лишает Михаила права претендовать на наследство Воротынцевых. Из законного сына он превращается в бастарда. Да и на его покойную мать ложится… тень, скажем так. Если о нашем родстве станет известно, то её репутация будет разрушена. А вот признает ли Государь за Михаилом право быть принятым в наш род — не известно. Я тем паче не могу… и не хочу… извини, слишком… многие погибли. И я не отказывают от имени!

— Тань…

— Но я боюсь не справиться. Даже если бы вдруг…

— Тань!

— Что?

— Я понял. Не майся. В теории пока Тимоха не в себе, а Мишка — не Громов, я главный. И могу таковым остаться. А главе рода стыдно писать с ошибками и кляксами. Ну и в целом быть лохом необразованным.

— Савелий! — она закатила глаза, но потом фыркнула и улыбнулась. — Да, примерно так.

— Вот. Так что не волнуйся, я всё понял. И буду стараться. Честно. Слово даю!

Татьяна склонила голову, показывая, что услышала.

— Но помощь реально нужна, потому что… ну, с математикой у меня нормально всё. Ты ж видишь.

Пока, потому как до косинусов с тангенсами и интегралов — вот помню, что это закорючки, в которых есть смысл, да не помню, какой именно — дожить надо. А делить-умножать я худо-бедно умею. И даже столбиком.

— С географией и историей тоже разберемся.

Память у меня отличная.

— Остаётся что? Слово Божие? Поднатужусь. Латынь? И этот… французский.

— Да. На классическом отделении учат ещё немецкий с английским, древнегречески и старославянский, но это явно не твой вариант. Тебя сразу в реалисты определили.

— Значит, будем работать. Не боись. Как-нибудь прорвёмся…

Главное, никого не пришибить в процессе.

— Школа хорошая. И тебе повезло. Там… там много легче в плане дисциплины. Хотя, говорят, что в нынешнем году руководство сменилось, но всё равно уставом запрещены телесные наказания, да карцер используют крайне редко.

Карцер?

Это она сейчас точно про школу? Вопросительного взгляда Татьяна не заметила.

— И главное, что там учатся наследники многих достойных семейств. И Орловы, и Шуйские, и Скуратовы… а от купечества — Полехановы и даже Демидовы-младшие.

— Вот ты сейчас совсем не обрадовала.

— Почему? — Татьяна опустилась на стул у окна. — Это шанс. Громовы слишком долго были сами по себе. Мы жили на окраинах, гордились тем, что независимы и свободны. А на деле…

— Связи нужны, — закончил я.

— Да. Новые связи с теми, кто впоследствии поможет тебе возродить род.

Дожить бы ещё до тех светлых времён.

— Тань… вот тут проблема.

— Какая?

— Одно дело, если бы я был главой пусть захудалого, но дворянского рода.

По выражению лица вижу, что её не нравится определение. А что? Так оно и есть.

— И совсем другое, когда к этим Полехановым и Орловым сунут какого-то почти дворового мальчишку. Причём не за великие таланты, которые могли бы как-то нивелировать происхождение и воспитание, гениям вообще многое прощается, но потому как его пожалели и фрейлина похлопотала. Как думаешь, насколько нам обрадуются?

— В этой школе запрещены титулы. И в целом ученики равны.

— Ага. Все животные равны. Только некоторые ровнее других. Ладно, не бери в голову. Постараюсь. Я же слово дал. И глядишь, всё будет не так и плохо. Ты лучше расскажи, что у тебя с Николя.

Потому как дальше говорить про учёбу сил моих нет.

— Ничего, наверное.

— Врёшь, — я забираюсь на кровать с ногами. А что, раз уж я тут снова болезный, то можно. Татьяна хмурится, но вздыхает.

— Он… не уверена, что…

— Он рассказывал?

— О том, что с ним произошло? Да.

— А ты?

— Про нас? Нет, конечно!

— Нет, в смысле, что думаешь?

— Думаю, что не мне его судить. И в принципе, кто не совершает ошибок.

— Ему сказала?

— Да. И то, что он делает сейчас, это… это очень важно!

— А он?

— Он обрадовался. Мне так кажется.

Вот почему, как про гимназию и долг, она может часами разглагольствовать? А как о Николя, так буквально по слову вытаскивать надо.

— Кажется? Вы там чай пили. Ну, когда я приехал. И беседовали. И ты смеялась. Вроде всё нормально.

— Мне… мне кажется, что… это, наверное, глупо, и я понимаю, что глупо… но… Одоецкая ему подходит больше.

— Фига се заявки!

— Савелий!

— Реально. С чего вдруг?

— Она целительница. И он целитель. А я не целитель!

— Заметил, — киваю. — Ты — точно не целитель.

— Вот… она из древнего рода.

— Который, думаю, с радостью сплавит её в монастырь. Ну, чтоб на самом деле. Нет, не факт, конечно, но этот её побег… особенно, если вскроется, с кем она была и где. А рано или поздно вскроется.

— Почему?

— Тань. Ну одно дело, если б её с улицы взяли, запихнули в багажник и увезли в тот подвал. Тут бы участники этой затеи точно помалкивали бы. А она ж сама, считай, из дому ушла. Тусила…

— Что?

— Жила, — поправляю. — И общалась с такими же, как сама, мамкиными революционерами. Ты ж слышала. Образ жизни у них там своеобразный. Общество такой не одобряет. А молчать про Одоецкую не станут. Они вряд ли в курсе, куда она уехала.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что тот подвальчик — это дело серьёзное. Оно не для всех. А ребятишки — расходный материал. Кто-то подорвётся на самопальной бомбе, кого-то пристрелят на экспроприации. Или при покушении. Или вон на виселицу угодит. Таким не рассказывают действительно важных вещей.

— Это как-то… подло.

— Как уж есть. Понимаешь, за всем этим стоит один человек, который сплотил вокруг себя группку очень талантливых, но напрочь отбитых типов… хотя… тут тоже не всё так просто.

Татьяна умеет слушать.

А когда слушают, то и мысли мои, которые в голове накопились, излагать проще.

— Смотри, уже двое из тех, кто мог чего-то там знать серьёзного, сдохли, едва начав говорить. Мишка сказал, что это ментальные закладки. Значит, их кто-то поставил.

— Менталист? — предположила сестрица с лёгкой улыбкой.

— Ага. Менталист… так вот, если он мог покопаться в мозгах одних, то почему бы не покопаться в мозгах других? Ну вот просто… понимаешь, ладно, папаша наш отбитый на всю башку.

Спорить она не стала, хотя определение ей не понравилось.

— Найти одного психопата в теории можно. А если двоих? Или троих? Сколько их было? Ладно, они начинали с малого. Работа над тенями и прочее. Над животными. Потом на людей перешли. И кто-то бы пересёк черту легко. А кто-то не сумел бы.

— Полагаешь?

— Уверен. Люди… понимаешь, есть такие, которым это легко. Им разницы особой нет. Человек там, свинья или ещё кто. А есть и другие. Те, что скорее сами сдохнут, чем… — я замолчал.

Мне ведь случалось встречаться.

Редко, да.

Те, кто не боится угроз. И не клюнет на деньги. Те, кому плевать на славу и побрякушки. Те, кто точно знает.

— Вот деда вспомни, — тихо добавляю. — Разве он пошёл бы на такое? Даже ради всех благ мира? А Тимоха?

— Я… поняла.

— Именно. И вот у них этот кружок радетелей. Неужели не нашлось бы в нём кого-то такого, принципиального?

— Его могли убрать.

— Да. Могли. Но вот если он, тот, кто затеял, постепенно работал? Скажем… не прямо мозги ломал, а потихонечку так…

— Влиял?

— Да.

— Это… это возможно. Пожалуй. Не уверена, но… почему бы и нет? Я мало знаю о менталистах, — Татьяна задумалась. — Большей частью слухи. Сплетни. Говорили, что менталист может вызвать безумие. Или вот убедить сделать то, что человек не хочет. Часто говорили, что цыгане сплошь менталисты, но вряд ли оно действительно так. Их бы тогда всех на особый учёт поставили. Верно? И так… говорят, что князь Горынин менталист. Что именно потому его Государь приблизил.

Горынин.

Вот и имя появилось. Нет, может, этот Горынин и не менталист, а если и менталист, то не наш, но всё одно уже есть с чего начать.

Тем паче, если при Государе, то высоко сидит.

Высоко сидит, далеко глядит… хотя, если он и так при государе, то зачем ему вся эта вот возня? И так власть там…

— А государь не боится держать при себе такого человека? — уточняю. — Менталиста? Вдруг он в мозги залезет.

— Не залезет, — Татьяна потрепала меня по макушке. — Романовых защищает свет. Говорят от всего, но тут я не верю, потому что иначе на государя не покушались бы. Так что нет… хотя, знаешь, как-то Тимоха с дедом заговорил про менталистов. Вот…

Она упёрла палец в лоб.

— Только в память не лезь! — предупредил я.

— Не полезу… хочу понять, с чего вдруг вообще такая тема… пикник. Мы… мы отправились. Семьёй. Берег реки. Дед… и Тимоха… нет, не помню. Помню, что дед рассмеялся. А потом сказал, что настоящий менталист в жизни не станет на ярмарках работать… точно! Вспомнила! Тогда в город приехал известный спиритуалист! Бег… Берж… Бержич! Точно. Иона Бержич. Столовращатель. Предсказатель. И княгиня Акутина в честь его устраивала званый вечер. Деда тоже приглашали. И Тимоху. А он не пошёл. Этот Бержич прибыл из Петербурга… да. И про него много рассказывали. Слуги. Что он мертвецов вызывает взаправду. И что те говорят такое, что другие люди не знали. Вот! И Тимоха предположил, что этот Бержич менталист. Что он забирается в голову человеку, вытягивает его мысли и сам уже озвучивает.

Татьяна резко поднялась.

— А дед?

— А дед сказал, что далеко не каждый менталист способен чужие мысли прочитать. Что это вовсе считается невозможным. А если кто-то вдруг настолько силён, что сделал невозможное возможным, то зачем ему маяться и развлекать старух и провинциалок фокусами? Что куда проще отправиться не из столицы, а в неё и уже там устроиться на службу. Что такого любой дом примет и в бархат завернёт. А Романовы — самые первые…

Интересно?

Очень.

— А Тимоха спросил, что, мол, разве не побоятся? Ладно, Романовы, их дар защитит, — Татьяна поднялась и принялась расхаживать по палате. — Но прочие-то? Сильный менталист ведь может их подмять.

Логичный вопрос.

Я бы вот с менталистом связываться не стал. Исключительно из соображений здравого смысла и личной безопасности. И даже если бы дар от него защищал, потому что меня-то защитит, но вокруг меня людей полно, и как знать, чего человек, способный пробраться в чужие мозги, в этих самых мозгах понаворотит? То-то и оно.

— И чего дед?

— А дед сказал, что возможности менталистов сильно преувеличены. Что будь всё так, как о том говорят слухи, их бы всех убивали, если не в колыбели, то всяко как только дар проснётся. Что на самом деле большей частью они могут чуять людей. Настроение… — она остановилась у окна. — Или вот отношение к чему-либо или к кому-либо. Понимать, говорит человек правду. Могут подтолкнуть память. Или вот помочь, скажем, в учёбе…

Прям начинаешь надеяться на встречу.

— Сделать так, чтобы ученик стал внимателен. И запоминал всё с первого раза… но даже сильный не способен вложить знание в чужую голову. И да, вытащить из неё мысли. Вот сделать так, что кто-то проникнется и сам выдаст свои секреты — это могут. А прям из головы — нет. Ещё могут страх навести. Или, напротив, успокоить.

— То есть всё-таки больше эмоции?

— Да. Получается, что так.

А дед про менталистов, похоже, знал побольше некоторых.

— А закладки эти? Ну, которые в мозгах? — я постучал пальцем по башке. — Это ж не просто так?

— Не просто, — согласилась Татьяна. — Он про них тоже спросил. Тимоха.

И стекло отразило печальную улыбку.

Ничего.

Справимся. Я бы хотел сказать это, да она и сама всё знала.

— Он сказал, что это — не совсем про менталистов. Что это скорее к клятвам относится, которые на дар завязаны или вот на кровь, если дара нет. Что с кровью сложнее, тут надобно умение, ну само собой, чтобы человек своей волей клятву давал, силком если, то не получится. А вот менталист способен силой закладку поставить, но только если его воля будет крепче воли того, кому закладку ставят. Да и разум человека сразу эту закладку начнёт рушить. Так что, думаю, дело не совсем в менталисте.

Татьяна ненадолго задумалась.

Вздохнула.

И произнесла:

— А ещё добавил, что менталисты в силу своего дара хорошо чувствуют людей. Именно поэтому и избегают их. И что салоны и светский раут — последнее место, куда менталист пойдёт по доброй воле.

Прав ли он?

Не знаю.

— Кстати… если так-то… Горынин очень редко появляется при дворе. Думаешь, он…

— Думаю, что не обязательно быть менталистом, чтобы не любить людей.

Я вот к примеру не менталист, но тоже их не особо жалую. А приёмы, помнится, ещё тот цирк в окружении приличий. Ну их…

— Сав… как думаешь, Николя… он…

— Думаю, что интересы у него с Одоецкой общие найдутся. И темы для бесед. Но тут… Тань, честно. Поговори, если ревнуешь.

— Я не…

— Ревнуешь! — я не удержался и показал ей язык. Дурь же. Но будем считать, что тело этой дури требует. Всё-таки надо и ему свободы.

Иногда.

— Так вот, если он переключится на Одоецкую, то и хрен с ним.

— Что?

— Ну сама подумай. На кой тебе муж, который сегодня с тобой, завтра с другой, а после завтра ещё с кем. Несерьёзно это.

Татьяна фыркнула, кажется, не особо согласная.

— Но опять же, интересы — это одно, а личная симпатия… ну… совсем личная, которая уже не дружеская… — чтоб, вот не умею я на такие темы разговаривать. — Это другое. Так что тут или поговорить, или запастись терпением и ждать, когда оно само как-то решится.

— Что-то мне оба варианта как-то… не особо.

— Ну, есть ещё один. Можешь вцепиться в косы Одоецкой и сказать, чтоб не смела заглядываться на твоего Николя.

Татьяна вспыхнула и рот приоткрыла. Она даже с ответом не сразу нашлась.

— Ты… ты что такое… это же… я же не какая-нибудь купчиха!

— Вот! Тогда или говори, или молчи и улыбайся.

— Почему мне тебя стукнуть хочется?

— Это не меня. Это Николя, но ты переносишь свои желания на мою слабую беззащитную особу… — я рухнул на кровать, а потом сел. — Слушай, а давай мы их обоих привлечём? Ну, к этому, умирающему? Два целителя, ты и я. Тогда и дозу увеличить можно, а то с вашей он и ни туда, и ни сюда. В смысле и не помирает, и не здоровеет. Вот и подтолкнём. А ты заодно глянешь, что у них там, профессиональное или личное…

— Савелий!

— Что?

— Ты предлагаешь ставить опыты над человеком, чтобы я могла разобраться в отношениях…

— Ну… — я пожал плечами. — Человеку вряд ли можно сделать хуже. А ты вот успокоишься. Или нет.

Глава 31

В Ярославле, в приюте для алкоголиков принято было за 3 года (1903–1905) 2967 мужчин и 271 женщина. Из них имели: пьяницу-отца 1544 мужчины и 157 женщин, пьяницу-мать 176 мужчин и 25 женщин, пьяниц обоих родителей 1176 мужчин и 84 женщины. У скольких алкоголиков оба родителя были трезвые?

Сборник задач противоалкогольного содержания [41]

Пациент за прошедшие сутки не изменился. Вообще с моего того, самого первого, визита не изменился. И если верить Николя, то это скорее хорошо, чем наоборот, потому что по всем его прикидкам неизвестному давно пора было отправиться на тот свет.

А он вот лежит.

Дышит.

И даже способен глотать бульон, который в него Татьяна заливает трижды в день.

— Господи, что с ним? — а вот Одоецкая несколько окрепла. Она по-прежнему была худа и бледна, но теперь уже без измождённости, что ли.

— Предположительно мы имеем дело с неизвестным паразитом, который проник в его мозг, — Николя подошёл к пациенту. — Только убедительно прошу не пытаться воздействовать силой. Это существо к ней весьма восприимчиво. Более того, оно ею питается. И развивается.

А ведь тварь никуда не исчезла. Чем бы она ни была, но всё так же сидит в мозгу.

Или… нет, не так.

Коконы будто… поблёкли? Точно.

Я встал у изголовья.

— Я сейчас гляну, — это скорее для Николя, нежели остальных. Татьяна встала у дверей с видом, будто всё происходящее вокруг её совершенно вот не касается. И Николя, кажется, нервничает, то и дело вон косится на сестрицу. Да уж, тяжко ему придётся. Характер у Танечки своеобразный. Но и понять можно. С другим было не выжить.

Одоецкая вообще не понимает, что тут происходит. Но счастлива, что вообще что-то да происходит. Это в первые сутки она лежала, радуясь, что жива. Но человек — та ещё зараза. К хорошему привыкает быстро.

Я отвлёкся.

Итак… да, основное зерно на месте, чуть подросло и оболочка воспринималась более плотной. А вот те, которые появились в прошлый раз, будто иссохли? Точно. Одно вообще ощущается пустым. В той парочке сила теплится, но стоит коснуться и огоньки вспыхивают, желая вобрать эти крохи энергии.

Э нет.

— Тань, давай, что ли попробуем увеличить дозу. Сколько вы лили?

— Каплю на стакан воды и в три приёма, — ответил Николя. А сестрица молча вытащила из кармана флакон. Ага. Флакон не наш. Аптечный. Тут в таких порошки продают или вот бальзамы.

Разумно.

— Тогда давай две? Или три?

— А если это его убьёт?

— Ну… — я окинул тело, потом поглядел на Николя с Одоецкой, которая даже приплясывала от нетерпения. — У нас тут два целителя есть.

— Каплю, — упрямо мотнул головой Николя. — И полстакана за раз. Я не уверен, что это вообще действует…

— Действует. Этой дряни, в его башке, хуже. Одно зерно померло. А мне надо глянуть, как оно вообще происходит.

Потому что меня это сидение взаперти тоже достало до крайности. Ладно, когда хоть немного больной и с Метелькой под боком, а вот здоровым и одному — это ж тоска смертная.

Капля растворилась в воде, окрасив её молочно-белым.

— Тань?

— Сейчас, — ответили обе и, глянув друг на друга, смутились.

— Извините, — произнесла Одоецкая. — Я как-то привыкла, что…

— Ничего, — сестрица изобразила вежливую улыбку. — Но буду рада помочь…

А Николя обошёл кровать и, остановившись рядом со мной, шёпотом произнёс:

— Они меня пугают.

— Чем?

— Не знаю. Просто…

— Савелий, надо подержать голову, чуть приподнять. Глотает он сам, но…

— Давайте, я? — предложила сестрице Одоецкая.

Я потянул Николя в противоположный угол палаты.

— Не стоит им мешать.

— Да. Пожалуй… знаете… я… рассказал вашей сестре всё. И это такое облегчение. Она… она сказала, что не видит моей вины. Конечно, она очень добра…

— Как вам княжна?

— Татьяна Васильевна? О, она поправится. Возможно, некоторое время будет наблюдаться ослабление дара и даже некоторая утрата контроля, но не вследствие приёма препаратов. Скорее уж ему, как и телу, нужно время, чтобы восстановиться. Я бы рекомендовал умеренные, но регулярные нагрузки.

— А как женщина?

— В каком смысле? — Николя очень удивился. Потом понял. И возмутился. — Она пациент!

— Ага. Пока. А ещё целитель.

— Знаете, это… это оскорбительно. Настолько, что… у меня появилось желание вызвать вас на дуэль.

— Не стоит, — сказал я, покачав головой. — Во-первых, нехорошо бить целителей. Во-вторых, нехорошо бить будущих родственников. А уж родственников-целителей вдвойне нехорошо.

— Людей в принципе бить нехорошо, — Николя прищурился, наблюдая за происходящим.

— Ну, тут я бы поспорил. Люди разные бывают.

Я тоже смотрел. Фигня, издали реально выглядевшая как молоко, заливалась в болезного. И вроде бы ничего не происходило, но…

— Сердцебиение ускоряется, — Одоецкая перехватила запястье. — Пульс учащённый, поверхностный.

— Силу не использовать!

— Я помню. Я считаю. Дыхание становится поверхностным.

— Стоп.

— Нет, — я мотнул головой. — Давайте дальше.

— Но…

— Дальше. Пожалуйста.

Я видел, как это перламутровое молоко, попав в человеческое тело, меняет его. Сила, в нём накопившаяся, расползается тончайшими нитями, прорисовывая вязь кровеносных сосудов. И эта вязь, мерцающая, молочно-белая, опутывает всё тело, от кончиков пальцев и… да, дальше.

Это по-своему красиво.

А ещё — жутковато.

И я шепотом описываю, что вижу. Вот она пробирается и в голову. И человек на кровати издаёт глухой стон, который заставляет Николя дёрнуться. Он не выдерживает. Подскакивает и хватает болезного за руку, уже с другой стороны кровати. Сжимает вялое его запястье. А пальцы вдруг вздрагивают, пытаясь сжаться.

— Есть… реакция есть!

Глаза под плёнками век тоже приходят в движение, будто он так, с закрытыми, читает книгу.

— Пульс высокий… — произносит Одоецкая нервно. И Николя откликается на этот целительский пароль.

— Наполненность хорошая.

Николя тянет руку вверх, сгибает и разгибает, потом смахивает одеяло и так же принимается щупать ноги. Крутит ступни влево и вправо. А я смотрю, как там, под чужой черепушкой, одна за другой загораются звёзды. Они махонькие, но такие до отвращения настоящие. И смотреть почти больно.

Но смотрю. Звёзд множество. Больше, чем на небе. И они тянутся друг к другу, сплетаясь в одно облако. А то вспыхивает сплошным светом, стирая чёрные пятна коконов.

Ещё два.

Три.

И четыре… и да! Я понял!

— Эта тварь пытается впитать силу! Поглотить её, но эта сила слишком… сильная, и поэтому они сгорают! Почти все! Давайте ещё!

Блин, никогда не думал, что лечить людей настолько интересно!

— Савелий… — Николя явно сомневался. Нет, понять можно, но я же вижу, как треклятые коконы скукоживаются. А вот человеку эта сила не вредит.

— Давайте! Тань! Дай… так, пусть допьёт, может, и хватит.

Одна капля, а получается, что силы в ней. Или не силы, может, дело не в ней, но в чем-то ином, чего тварь не может выдержать. Но сестрица не спешит. Смотрит на Николя, а тот трёт пальцами подбородок.

— Пульс выравнивается, — Одоецкая не мешает, просто держит лежащего за руку. — Дыхание спокойное, глубокое…

— Каплю. На язык. Одну. Почти все уже того… один… нет, три… два едва теплятся, а вот тот, который был изначально, он покрепче. И держится. Надо выжечь, иначе смысла нет. Тварь силу впитает и восстановится, если не хуже.

— Хорошо, — решение даётся Николя не просто. — Татьяна Васильевна, вам бы отойти. Всё же, когда имеешь дело с сумеречными тварями, то случается всякое.

— Я не боюсь.

— Дело не в страхе. Нисколько не сомневаюсь в вашей храбрости. Но вы сами ещё не оправились. К чему этот риск? — Николя крепко сжал левую руку лежащего. Ну красота, а если привязать, так вообще ладно выйдет.

Хотя некогда.

Мерцание в башке потихоньку начинает утихать. А значит.

— Тань?

— Каплю, — повторяет Николя. — Одну.

— Ему рот раскрыть бы…

— Нет, — в голову пришла занятная мысль. Пока вся эта муть светилась, я кое-что увидел. — Тут надо иначе. В кровь оно теряется, а надо напрямую. Слушайте, а можно ему дыру в черепе сделать? Но так, чтоб он не умер?

Смотрят на меня все трое и так, будто я прирезать пациента предложил.

— Так, чтоб лекарство прямо в мозг попало! — поясняю. — А то пока оно по крови бегает, то зазря тратится. А так…

— Понял, — Николя задумался. — Нет… извините, но это чересчур опасно. Мозг — крайне хрупкая субстанция, и что-то капать прямо… в него… немного чересчур.

— Глаза? — предложила Одоецкая. — Физически это лишено смысла, но если речь идёт об энергии, то её поток вполне можно направить по глазничным нервам.

— А если это вещество выжжет роговицу? Или в целом…

— Николя, лучше быть одноглазым, но живым, чем с двумя целыми, но в гробу, — мыслишка мне понравилась. — Если не получится, то капнем на язык.

А лучше бы в мозги, но да, чую, что дырка в черепе пациента — это несколько чересчур.

— Савелий, вы… уверены? — Николя всё ещё мнёт запястье пациента.

— Вам честно?

— Понял. Ладно. Рискуем… буду надеяться… сейчас. Татьяна Васильевна, подержите его голову, я раздвину веки. Татьяна, вы… капайте.

Операция, блин.

Сестрица, побледнев от свалившейся ответственности, капнула из флакона на глаз. И белый свет полыхнул, а потом я увидел, как по лицу расползается белизна. И лицо это каменеет, делаясь мраморным. Пациент застыл. А сила… сила ухнула внутрь.

В черепушку.

И следом уже не россыпь звёзд, а одна большая яркая вспышка, от которой мои тени пришли в волнение, а Птаха и вовсе высунулась, запищав что-то донельзя возмущённое. Устроившись на Танькином плече, она вытянула шею и попыталась клюнуть пациента в лоб.

— Успокойся, — Танька убрала склянку в карман халата. — Это… странно.

— Что именно? — Николя вглядывался в лицо лежащего пристально. — Ты что-то видишь?

Надо же, на «ты» перешёл. Или они уже давно? А расшаркивания — это так, приличий ради? Хотя…

— Он светится, — сказал я. — Башка. И глаз. Сила и вправду ушла внутрь, и теперь мозги тоже светятся. Если от того они как бы чутка… ну, типа звёздочками такими, но много, то теперь это выглядит, как… большая радиоактивная кулебяка.

— Савелий! — Татьяна нахмурилась, и её Птаха тоже. Хмурящаяся недосова выглядит странно. Но да, морда лица у неё превыразительнейшая.

— Не, ну реально похоже… ладно, не кулебяка, а…

— Мозг. Просто мозг.

Свечение было ровным, стабильным, я бы сказал.

— И глаз, — подтвердил я. — Вон, он тоже белый и светится.

Николя снова взялся за руку.

— Пульс у него слегка учащённый, — поспешила доложиться Одоецкая, которая не подумала отходить.

Николя всё одно проверил.

Потом наклонился, послушал дыхание, но и этого оказалось мало. Он вытащил из кармана халата трубочку, которую к груди приложил.

— Ритм стабилен, — произнёс он с некоторым удивлением, точно сам не предполагал, что мы пациента не угробим. — И в целом… мне кажется, что он тоже стабилен.

— Ага, — ответил я. — Если пациент хочет жить, то медицина бессильна.

— Савелий!

— Чего? Ну… ну ясно же, что варианта два. Или у нас получилось, или не получилось.

Теперь уже посмотрели все. А Одоецкая ещё и на мою сестрицу глянула. С сочувствием.

Но получилось.

Минут через десять свечение стало стихать. Оно как бы оставалось внутри черепушки, но уже неравномерное. То тут, то там появлялись более тусклые участки, которые стремительно гасли, а погаснув, тянули силы и гасили соседние, возвращая их в обычное существование. И вскоре в голове осталась дюжина ярких пятен.

Половина от этой дюжины.

Три…

И одно. Оно держалось дольше всех, этакой нервной пульсирующей звездой. А когда всё-таки, вспыхнув в последний раз, звезда погасла, то и пациент открыл глаза.

Резко так.

— Х… — сказал он, вперившись в потолок. И отключился.

— Очнулся! — заметила Одоецкая глубокомысленно и всё-таки отпустила вялую руку.

— Так… Савелий?

— Что? А… да, той погани в мозгах не чувствую, — я потрогал башку, которая была холодной и липкой от испарины. — Думаю, теперь, если вы начнёте лечить, то он полечится.

— Попробуем. Но вы далеко не уходите.

Теперь зеленое сияние легло на грудь болезного невесомым одеялом. И впиталось в эту самую грудь. Он зашевелился, заёрзал, а потом снова открыл глаза, чтобы сказать:

— Хр!

— Попить ему дайте, — я вспомнил себя после долгого лежания. — У него, небось, во рту спеклось всё.

Тотчас началась суета.

А я… я вышел. Что мне там было делать. Палата не так велика, чтоб не чувствовать себя лишним. Но Тьму оставил. Чисто так, на всякий случай. А то и вправду, может, тварюга в другое место спряталась и ещё себя проявит.

Пациента напоили.

Раздели. И преодолев вяловатое сопротивление человека, который, кажется, плохо понимал, что с ним происходит, отёрли уксусом. Потом снова одели. Снова ощупали…

Ничего интересного.

— Где… я? — голос у него оказался низким и сиплым, как у запойного алкоголика.

— В больнице, — Николя снова поделился силой и судя по довольному виду, сейчас от этого был толк. — Вы помните, кто вы?

— Д-да… К-каравайцев. Каравайцев Егор Мстиславович… учитель… учитель… м-математики… и естественных наук… п-пригласили. В гимназию… п-преподавать. Ехал из… Пензы… должен был п-прибыть, — он слегка заикался, то ли от волнения, то ли последствия твари в мозгах сказались. — Личная встреча… с-сказали, что директор уезжает, но очень хочет… п-пересечься… и шёл на п-постоялый двор…

— Что помните?

— Помню? Да… п-помню… я только вошёл, как… звук такой… п-простите, у меня очень чувствительный слух. И звук этот. Чрезвычайно неп-приятен. И такой страх вдруг охватил. Я п-побежал… и упал. К-кажется. Стыд какой. Теперь меня точно не п-примут… Что со мной? Я головой ударился, так?

— Вроде того, — смущённо ответил Николя. — Вы попали под прорыв.

— Да? Это… странно. Нет. Это не п-прор… рыв, — он с усилием, но выдавил слово.

— Почему?

— Я же уп-поминал. Слух… мне случалось быть п-при открытии п-прорыва. Они… звучат иначе. Я… я даже из… избрел… аппарат. З-с… зс-вук-вой ан… анлизатор. Он… улавливает и усиливает волны. В том числе и п-поэтому ехал. Надеялся п-попасть в п-патентную… к-кмиссию… а мой саквояж?

— Увы… прорыв. Воздействие неизвестной энергии и вещи все, к сожалению, пропали.

— И чертежи. И п-прибор… ничего, — он успокоился как-то быстро. — Там п-просто… п-просто повторить. Но это не п-прорыв. Я испытывал. П-пробовал… если слышали, рядом с Пензой п-прорывы часты… и у меня п-получалось по изменению спектра стандартных волн предсказать места… но этот… он иначе звучал. Совершенно иначе.

— Не волнуйтесь, — сказал Николя. — Вам надо отдохнуть. А вечером придёт человек, которому вы всё подробно расскажете…

А я послушаю.

Не, ну это точно интересней, чем правила применения ера, фиты и ять. От последнего у меня на языке одна ять и крутится…

Глава 32

«Он старался казаться мрачным и озлобленным ненавистником, как и положено суровому революционеру. А в сущности это был завистник, скудно одаренный, но страстно мечтавший о популярности в Петербурге. Основную группу московских бунтовщиков-студентов во главе с З. отправили на каторгу, и он подхватил упавшее знамя»[42]

Из протокола допроса

Карп Евстратович явился на следующий день, и не просто так, но с нарядной коробкой, перевязанной розовым бантом. От коробки пахло ванилью и шоколадом, но мне только и позволили, понюхать.

— Это дамам, — сказал Карп Евстратович, вручив коробку Николя. — Будьте любезны передать… и мой поклон Татьяне Ивановне. И Татьяне Васильевне. Я бы хотел с ней побеседовать. Потом. После.

Бессердечный человек. Можно подумать, если я не дама, то и сладкого не люблю.

— Хоть бы пироженку захватили, — буркнул я и, изобразив обиду, отвернулся к окну. Правда, за ним ничего интересного не происходило, а кусок пейзажа с больничной лужайкой за прошедшие дни я успел изучить куда лучше, чем учебник по латинской грамматике.

Вот на кой учить латынь?

Ладно, русский.

Математика. Это понять можно. Даже Слово Божие в нынешних реалиях практическую пользу несёт, потому что молитва — это своего рода оружие. Но латынь? Откуда она вообще?

— Поделятся.

— Думаете? Сейчас вон чаёк организуют и сожрут всё.

— Совсем скучно? — за что люблю нашего жандарма, так это за душевную тонкость и понимание.

— Ага… — я вздохнул и учебник поднял. — Видите, чем маюсь?

— От души сочувствую, но ничем помочь не могу.

— А… скажем, издать указ там? Ну, грамоту какую от полиции. Что, мол, за особые заслуги перед жандармерией, я избавляюсь от необходимости учить латынь?

Смех у него звонкий. И усталость в глазах ненадолго отступает.

— Я вам торт принесу. Завтра. Хотите? За заслуги. А вот если грамоту выписать, вы мигом отверженным станете, — и это уже было сказано вполне серьёзно.

— Ничего не вышло?

Я, конечно, далеко не настолько душевно тонок, но кое-что понимаю.

— Скажем так… всё…

— Пошло не по плану?

Карп Евстратович кивнул.

— Не расшифровали?

— Отчего же. Расшифровали. Он использовал один из простых шифров, весьма популярных у людей определённого толка. Двенадцать имён. Одиннадцать, поскольку Роберта Даниловича вы сами изволили вычеркнуть из списка.

Карп Евстратович подошёл к столу и приоткрыл тетрадь. Поглядел на меня. На тетрадь.

— Чего? Ну да… убивать у меня получается лучше.

— Это и печалит. Хотя в своё время я тоже изрядно мучился. Бывало стараешься, пишешь, а чуть отвлечёшься, и клякса… или муха. Если тонет в чернильнице, ты перо макнул, вытащил, а она плюхается прямо на лист. Вы бы знали, как я ненавидел мух. Хуже только тараканы.

Произнесено это было с лёгким оттенком ностальгии.

— И что, тоже гувернантка по рукам била?

— У меня был гувернёр. Он предпочитал розги. Правда, потом отец отдал меня в гимназию, а там пороли уже не так часто. Всё-таки я был довольно старательным.

— Детей бить вообще нельзя!

— Не думал, что вы тоже из последователей Пирогова[43], — Карп Евстратович удивился вполне искренне. — Мне его концепция тоже близка и кажется весьма разумной. Особенно ввиду последних событий.

Учебник по латыни он покрутил и вернул на стопу, осторожно так, будто ожидая от книги подвоха.

— Из одиннадцати шестеро к моменту появления Гвардии… скончались.

— Скоропостижно?

— Более чем.

— А остальные?

Шесть плюс один — это семеро. Стало быть, есть ещё пять.

— Одного нашли в поместье. Он убил всех, кто там был. Девятнадцать человек. Прислуга. Его матушка. Младший брат.

Что я и говорил. С психами опасно иметь дело.

— И молодая супруга с новорожденным сыном.

Восемь.

— А… сам?

— Он вскрыл себе горло на моих глазах, — Карп Евстратович поморщился.

— А вы чего туда попёрлись?

— Надеялся, что там есть ещё живые. Мои щиты в подобных ситуациях незаменимы. Но увы, опоздал. Люди были мертвы больше суток. Все. И ладно бы, он их просто убил. Нет. Он усадил их за стол, напудрил, причесал. Сам устроился во главе… мне случалось встречать безумных. Но это… это больше похоже на одержимость. Он ждал нас. Сидел и ждал. Потребовал по телефону кого-нибудь одного. Главное, не важно, кого, но чтобы человек достойный и дворянин. Сказал, что хочет сдаться, но лишь равному.

И Карп Евстратович, естественно, благородно попёрся в первых рядах.

— А если бы он вас убил?

Пожатие плечами. Смерть его не пугает.

— Не убил… он… он показал мне. Мёртвую горничную, которая застыла в танце с мёртвым же лакеем. Мёртвую собаку на руках у мёртвого мальчонки. Я этого долго не забуду. Он гордился тем, что сделал. Сковал их льдом, чтобы не испортились. Похвастал, что так они могут держаться вечность. И попросил проводить наверх. Он дождался, когда я поднимусь в обеденную залу. А потом занял место во главе стола и, подняв руку, перерезал себе горло. Одним движением. Использовал ледяное лезвие.

— А сказал что-нибудь?

— Да. Сказал, что он не хотел. Что само… и заслужил. Ах да, и что отдаёт себя на милость Господа.

— Это он зря, конечно. Милости там… сложно там с милостью, в общем.

— Пусть так.

— А остальные?

— Трое вступили в бой… к сожалению, они оказались весьма сильны. Неприятно сильны. И пришлось…

— Живыми не взяли.

— Да. Ещё один попытался скрыться. Двигался к польской границе. И неприятно осознавать, но он имел все шансы уйти.

— Но не ушёл?

— Машина заглохла. И это привело его в такую ярость, что он сгорел.

— Что?

— Мы имеем показания водителя. И да, вы были правы. Молодые люди происходят из хороших семей, получили образование. У всех вполне успешная жизнь, карьерные перспективы и не понятно, что им ещё нужно было. Пелецкий сказал отцу, что ему нужно срочно спрятаться. Мол, сочувствовал террористам, помогал и деньгами. И что жандармерия встала на след. Отец, человек чинов немалых, пришёл в ужас, но решил, что сыну надо помочь. Он выдал денег, машину. И водителя определил, который должен был бы свести Пелецкого-младшего с нужными людьми в Городне. Там планировали пересечь границу… но по дороге мотор заглох.

— Возле Петербурга?

— Нет. Дальше. По словам шофёра, чем дальше уходили от города, тем сильнее молодой барин нервничал. А когда случилась поломка, к слову, ерудновая, которую шофёр обещал исправить, он вовсе потерял разум. Выскочил из машины, начал бегать с криком, что всё пропало. А потом заявил, что он не согласен.

— С чем?

— Увы, выяснить не удалось. Он вдруг вспыхнул и сгорел. Прямо на месте. Чем весьма… скажем так, впечатлил шофёра.

А то. Я бы тоже офигел знатно от такого резкого поворота. Но на всякий случай уточняю:

— А уверены?

— Что сгорел?

— Что сгорел именно этот, Пелецкий?

— Освидетельствование проводили и наши маги, и целители Синода. Сравнивали с образцами крови, которые Пелецкий, поступая на службу в Зимний, предоставил третьему отделению. И да, шофёра тоже опросили. И не только словами, но… ваш старый друг, Михаил Иванович, уверен, что этот человек не врёт.

— То есть, зачистили всех?

— Зачистили? — переспросил Карп Евстратович. — Хорошее слово. Да… от банды Короля кое-что осталось. Но они знают мало. Что поставляли девиц благородным, те развлекались. А вот как именно… тут, полагаю, в курсе были лишь доверенные люди. И они предпочтут молчать, ибо участие в подобном — это прямой билет на плаху.

— А в подземельях?

— Там ещё работать и работать. Но да, подтвердилось. Удалось найти и кладбище. Их много там… его ещё раскапывают, но… — он покачал головой. — Десятки людей… не только женщины. И кто… вряд ли получится выяснить.

Потому что дарники вроде Одоецкой — товар штучный. Их скорее использовали по случаю, точнее ещё раз использовали и прятали тела. А так… нищие, попрошайки, бродяги, шлюхи и просто все те, кто стекается в большой город за лучшей жизнью.

— И что теперь?

— Теперь… из хорошего, каков бы ни был изначальный план, мы его поломали. Вряд ли этот план возможен без силовой поддержки, а её Алхимик, как вы его назвали, лишился. Как и связи с преступными группировками. Конечно, я не настолько наивен, чтобы полагать, будто эта связь не восстановится, но…

— Нужно будет время.

— Именно. Кроме того, Вяземку ждут большие потрясения. Утром Его Величество постановили произвести глобальное переустройство этой части города.

— Как-то вы не сильно радуетесь.

— Было бы чему. Место хорошее. Теперь начнётся война за землю, за то, кто будет строить и что именно…

— Только не фабрики!

— Помилуйте, какие фабрики… тут иное. Скорее есть желание поставить торговые ряды. Или дома. Но люди, что жили на Вяземке, никуда не денутся. А тратить средства на их обустройство желающих нет. И в перспективе это создаст немало проблем. Добавьте передел власти, которая там тоже имеется, а после смерти Короля наступило безвластие… в общем, полиции придётся тяжко.

— Если надеетесь во мне совесть пробудить, то зря.

— Да, что совести у вас нет, это я уже понял, — Карп Евстратович огляделся. — Но это так… хуже другое… скажем так, наши действия многими были сочтены… поспешными.

Молчу.

Жду продолжения, потому что пока не очень понимаю, куда он клонит.

— Помните, я вам рассказывал о том, что и наша власть далека от единства? И ныне… скажем так… происшествие оказалось на руку ретроградной партии.

Ненавижу политику. Там людей хоронили, а они всё пытаются определить, кому стоять у руля.

— Недавние реформы породили свободомыслие, так они говорят. И ныне мы имеем результат этих, дарованных, свобод, который выливается в полную безнаказанность.

Он явно повторял чьи-то слова.

— И потому надобно не давать больше вольностей, поскольку народ к ним не готов, а наоборот, возвращаться к устоям. Действовать строже. Жёстче. Так, чтоб никто не смел и головы поднять… это, уж простите, цитата. И да, особо ретивые вспоминают времена, когда… как это… «народишко сидел смирно под барскою рукой».

— Серьёзно?

— Более чем… скажем так, появилось мнение, уж не знаю, кто его высказал, но… — Карп Евстратович нервно ущипнул себя за ус и выругался. — Извините. Я прямо после заседания Чрезвычайного комитета… так вот, пока ждал Алексея Михайловича, то наслушался всякого-разного.

— И что за мнение?

— Что надобно вернуть крепостное право.

— Чего?! — вот тут уж я прифигел знатно.

— Я был примерно так же удивлён и, не побоюсь этого слова, эпатирован. Одно дело противиться реформам, и совсем другое — это вот…

— Не выйдет, — я аж головой затряс, избавляясь от этой гениальной мысли. — Этот фарш не перекрутить назад.

— Образно. Весьма… и да, согласен.

— А что говорят… ну, идиоты.

— В Думе же!

— Так а что, действительно считаете, что там собрались самые мудрые и одарённые, — я как-то даже и успокоился, вспомнив, что и те, другие, уже поистёршиеся из памяти, политики порой выдавали гениальные в звучании своём идеи.

— А и в самом деле. Что-то я… совсем… отпуск нужен. Да кто ж его даст-то, — Карп Евстратович махнул рукой.

— Вот! Я ж говорю. Зря пирожные отдали.

— А при чём тут они?

— Ну… отпуск вам не светит, а вот пироженка — вполне бы зашла. Сладкое, оно в целом помогает смириться с несовершенством мира. Так что в целом я понял. Одни хотят вперёд. Другие — назад. А вы с Алексеем Михайловичем где-то посередине.

— Скорее Алексей Михайлович и Государь, который теперь с одной стороны слушает о том, что Третье Отделение совсем уже не работает, если подобное творится. А с другой, что это Третье Отделение распустилось и клевещет на невинных юношей, пытаясь в коварстве своём обвинить их в страшных злодеяниях. И совершенно бездоказательно…

— А бездоказательно?

— Книжка эта — не доказательство, — Карп Евстратович всё же присел. — Сами подумайте. Записки какого-то уголовника, которому место на каторге. И одиннадцать родов, далеко не последних. Мы надеялись найти что-то, но… знаете, обыски проводились тщательно.

— Да без толку. Нашли вы шиш с маслом.

— Да. Если бы взяли кого живым, Исповедник бы вытащил правду. И против него никто не посмел бы выступить. Но… у нас одиннадцать покойников и куча скорбящей родни, которая требует найти виноватого.

Я вот виноватым себя не чувствовал.

— А покойники… ну, про которых вы рассказывали, что скоропостижно. Они ж сами?

— Тут сложно сказать. Один повесился. Двое застрелились. Тут классический случай с запертой комнатой. Ещё сгоревший… ну и тот безумец, — жандарм устало потёр глаза и пожаловался. — Мне уже в глаза говорят, что это я его довёл. Скоро станут говорить, что я его своей рукой и убил.

— Но факты…

— Вы не хуже меня знаете, что слухам на факты плевать. Жена требует, чтобы я оставил службу.

— Но вы не оставите.

— Увы. Должно быть, я тоже идиот. Но идейный… я о другом. Ни у кого из них не осталось ни клочка, ни бумаги… ничего. Пепел в каминах. Кучка золы в мусорном ведре. Или вот прямо на столе. Если что-то и было, это сжигалось. Из того, что удалось найти — пара склянок, несколько шприцов, явно использовавшихся, набор девичьих локонов… у номера третьего.

— Трофеи.

— Я так же полагаю, но установить, откуда эти локоны взяты… сами понимаете. А просто хранение женских волос — дело неподсудное.

— Их предупредили.

— Именно. А ведь следствие проводилось в спешке.

— И теперь дело замнут?

— Да. Государь… скажем так, пришёл к выводам, что поскольку все обвиняемые мертвы, то и нет смысла затевать разбирательство. Будь они живы, тогда да… тогда… — он махнул рукой, поняв, что не способен говорить. — Общественности донесут, что в подвалах на Вяземке устроили разбойный дом. Что Король пытался подмять весь город, вот и убивал тех, кто сопротивлялся. Обычное дело. В это поверят.

Согласен.

Поверят.

Тем паче, думаю, что недалеко от правды. Убивать ведь по-разному можно.

— Пока общественность будет возмущаться, займутся Вяземкой и окрестностями. Вычистят, что только могут.

— А вы?

— Мы, Савелий. Мы… точнее вы пойдёте учиться.

— Да что вас всех так и тянет запихнуть меня в гимназисты? Вот ладно Танька, её понять можно. А вы? Вот вы, Карп Евстратович, с чего, а?

— С чего… — он крутанул второй ус. А я запоздало вспомнил, что собирался подарить хорошему человеку чётки. — С того, что из вашей дюжины восемь юношей носили перстни с майским жуком.

Я сперва не понял.

Вообще.

А потом… ну да, тут же принято. Танька рассказывала. Да, не во всех гимназиях, но в тех, которые особые, которые имеют и статус, и положение. И что порой эти статус и положение играют во взрослой жизни.

Про жука же Метелька упоминал.

— Интересно… полагаете…

— Заведение популярное, так что может быть просто совпадением. Но сегодня ещё кое-что произошло.

И замолчал этак, презагадочно.

— Карп Евстратович! Вот… вот давайте вы паузу в другом месте держать станете, а?

Он усы поправил и таки произнёс.

— Знаете, кто с нынешнего года будет вести уроки математики в младших классах? Каравайцев Егор Мстиславович…

— Погодите, это тот, который у нас лечится?

— Не совсем, — и улыбка такая добрая-добрая. — Это тот, кто был представлен директору. И принят на работу. Его паспорт на той неделе был зарегистрирован в участке. Заодно с договором на съем квартиры. Новое требование, знаете ли. Проверяем реестры жильцов…

— Он же… неделю…

Он ехал.

И не доехал. И в то же время — доехал. Любопытно. Прям очень любопытно. И я широко улыбнулся:

— А умеете вы, Карп Евстратович, интерес к учёбе пробудить.

Выражение лица у жандарма было скептическим.

— Не переживайте, — я потянулся, прям ощущая, как устало тело от неподвижности. — Отыщем. И новую дюжину, и чёрта, который её собирать станет.

Конец 5 части

Примечания

1

Вполне реальная книга с советами по воспитанию детей.

2

Инструкция городовым Московской полиции. — Москва: Тип. при Канцелярии Московскаго обер-полицеймейстера, 1883

3

«Тульское утро», газета беспартийная, прогрессивная и общественно-литературная; № 112 за 15 (28) июня 1914 г

4

Воспоминания старожила карельской деревни Пелдожа, по А. И. Баранцев. В конце 19 в и начале 20 (возможно и раньше) появляется своего рода обычай при избытке детей продавать их в город. Традиционно ребенок считался готовым в 10 лет, иногда держали до 12–13. Торговля детьми, скупка и доставка в Петербург дешевой рабочей силы становилась специализацией отдельных крестьян-промышленников, которых в быту именовали «извозчиками» или «рядчиками». Такой извозчик заключал контракты с купцами или ремесленниками, формально — на обучение. Реально же в большинстве своём речь шла о бесплатной рабочей силе. За каждого ребенка, сданного в учение на 4–5 лет, извозчик получал от 5 до 10 рублей. Часть денег шла родителям.

5

Довольно серьёзный чин, соответствующий армейскому чину генерал-майора или контр-адмирала во флоте.

6

Реальное объявление о сдаче

7

В доходных домах стоимость квартиры во многом зависела от этажа. Так, на 1–2 селилась публика обеспеченная — врачи, преподаватели ВУЗов, торговцы, юристы, чиновники. Случалось, что на 1 этаже устраивали магазин, а семья жила над ним, на 2. Квартиры 3 этажа считались «барскими». В таких апартаментах были ковровые дорожки, много просторных комнат, антикварная мебель и даже оранжереи. Стены квартир снаружи были украшены лепниной или мозаикой. Часто в объявлениях указывалось, что сдаётся такое жильё «только дворянам». Выше, на 4–5 этажах находились квартиры для публики победнее. Минимальная площадь и минимальное же убранство. Стоимость квартир тоже весьма отличалась. Так, барская квартира в 5 и более комнат в Петербурге стоила бы 165–415 рублей в месяц, расположенная на первых этажах уже — 45–75 руб., а вот самая простая — 16–21 руб. В Москве цены были ниже. Для сравнения, зарплата рабочего в среднем была около 15 руб. в месяц.

8

История действительно обычная. Красивые девушки из числа прислуги часто привлекали ненужное внимание. К сожалению, когда случалась беременность, то виноватой объявляли именно девушку, которую и выгоняли на улицу. В приличном доме не могло быть незамужней беременной прислуги. Существует картина, запечатлевшая такой вот момент, Ярошенко Николай «Выгнали», 1883.

Хотя несправедливо будет сказать, что всегда речь шла о насилии. Порой в объявлениях и на собеседованиях с прислугой намекали на «доплату за красивое личико», что трактовалось и понималось весьма определённым образом.

9

Тоже правда. Далеко не все женщины, занимавшиеся проституцией, хотели возвращения к нормальной жизни. Проститутки на первых порах получали в разы больше, чем те же горничные и прислуга. Это создавало иллюзию выгодности профессии.

10

Данные реальные. Благодаря изменениям экономической политики в 1890—1910-е гг. казённые расходы на здравоохранение выросли: с 44 млн руб. в 1901 г. до 145,1 млн. в 1913 г. То же самое с субсидиями земствам, если в 1907 г. выделено было 2,4 млн руб., то в 1913 г. — уже 40,8 млн. Начиная с 1911 г. правительство начинает финансировать санитарные мероприятия земств: устройство сооружений водоснабжения, постройку заразных бараков и дезинфекционных камер и т. д. Принимаются новые законы, которые должны были бы улучшить положение рабочих, что в перспективе обещало как-то снизить социальную напряжённость. Т. е. информация о бездействии правительства и наплевательском отношении к рабочим не совсем верна. Изменения в обществе шли и весьма серьёзные.

11

Вполне себе реальная выписка из правил для гимназистов 1874 г.

12

Цыбик — ящик, пакет, тюк, обшитый кожей, чаще от 40 до 80 фунтов (т. е. от 16 до 32 кг)

13

«Собрание арифметических задач для гимназий и прогимназий, мужских и женских, реальных, уездных и городских училищ, учительских институтов и семинарий».

14

В гимназиях, прогимназиях и уездных училищах учебный год начинался он 1 августа, а заканчивался 1 июля. Кроме месячных летних каникул, были ещё двухнедельные рождественские. А вот в начальных сельских школах учебный год составлял 140–150 дней (около пяти месяцев) — с сентября-декабря по март-май соответственно.

15

В первый класс гимназий принимались дети не моложе 10 лет, умеющие читать и писать, знающие основные молитвы. Т. е. по сути закончившие начальное обучение.

16

В конце 1850-х годов один из школьных спектаклей в школе Карла Мая открылся шествием герольдов с флагами, на которых был изображён майский жук; этот символ очень понравился директору и всем присутствующим. С тех пор учившиеся в этой школе на протяжении всей жизни называли себя «майскими жуками».

17

На горох в школах и вправду не ставили, а вот порка розгами была вполне себе реальна. Николай Пирогов указывал, что в Киевском учебном округе за два года, в 1857–1859 годах, розгами высекли от 13 до 27 % всех учащихся. Кроме порки в отношении старших гимназистов применялись карцер, временное исключение из гимназии, исключение с правом дальнейшего обучения в другом заведении и самое страшное — исключение с волчьим билетом, без права поступить потом в какую бы то ни было другую среднюю школу и продолжить образование.

18

Обучение в гимназии Карла Мая без пансиона обходилось в 160 рублей в год, с пансионом — 600. Это втрое дороже, чем обучение в казённых гимназиях.

19

При многих гимназиях существовали подготовительные отделения, где детей готовили к поступлению и обучению в гимназии. Они обходились дешевле и помогали выровнять уровень поступающих.

20

Реальное брачное объявление

21

Вполне реальный рецепт. Автор крайне не рекомендует повторять.

22

Ещё один реальный рецепт.

23

Есть устойчивая легенда о балтийском чае, представлявшем собой смесь из спирта и кокаина. Им якобы закидывались революционеры и мятежники. Балтийский чай снижал чувствительность, позволял не спать сутками и не чувствовать боль. Реальность же такова, что в спиртовом растворе кокаин значительно теряет свои свойства. Да и в целом водка и спирт были весьма дороги, а кокаин, напротив, дёшев. И мешать одно с другим было весьма странным решением. Поэтому сейчас многие сомневаются в реальности существования «балтийского чая»

24

Клятва Гиппократа.

25

В нашей истории согласно «Правилам испытания медицинских, ветеринарных и фармацевтических чиновников и вообще лиц, занимающихся врачебной практикой» (1838), вводились учебно-практические звания: «лекарь», «медико-хирург» (упразднено в 1845), «доктор медицины», «доктор медицины и хирургии». Каждое звание свидетельствовало о должностном положении и научном цензе. Звание «лекарь» присваивалось выпускникам медицинских факультетов университетов и медико-хирургических академий. Доктор медицины сверх практических врачебных знаний должен был обладать «неоспоримыми доказательствами своей учёности». Звание «доктор медицины и хирургии» требовало «специальных теоретических и практических знаний по хирургии». В то же время учёная степень давала право на получение чина.

26

Реальное описание устройства, которое рекомендовалось приобретать врачам для пациентов.

27

Согласно установленным правилам гимназисты обязаны были носить форму не только в школе, но и за её пределами. Домашнее платье допускалось только дома.

28

Метод, при котором в организм вводили ампулы с радиевыми солями.

29

«Журнал клинической медицины», Америка, 1930-е гг.

30

Лекарственное средство «Radithor» появилось в аптеках в 1918 году с припиской «радиоактивная вода» и содержало в каждой склянке по одному микрокюри радия-226 и изотоп-228

31

В России тоже подхватили общую тенденцию, и когда мир начал сходить с ума от радиоактивности, лейб-гусар в отставке Воейков открыл завод по разливу радиоактивной воды из родника Гремучий близ села Куваки Пензенской губернии. Выписанный профессор подтвердил наличие радиации в воде. Вода получила золотую медаль на Всемирной выставке в Риге. Но конкуренты утверждали, что радиации в ней содержится крайне мало.

32

В своё время часы со светящимися стрелками были весьма популярны. Так, в США корпорация «US Radium» выпускает модель «Undark». Стрелки и циферблат этих часов покрываются специальной люминисцентной краской на основе радия. Наносилась она вручную. Кисточки были тонкие, пушились и для восстановления формы работницы их облизывали. В итоге работницы фабрики начинали массово болеть — анемия, истончение костей, частые переломы и некрозы челюсти. Дело закончилось в 1928 г, когда пять работниц подали в суд с требованием компенсации. История получила огласку и заставила правительство ужесточить меры по охране труда на сложных производствах. В СССР также выпускались радиоактивные часы вплоть до 60-х гг — «Урал», «Кама», «Победа», а также специальные часы для водолазов.

33

Вяземка или Вяземская лавра — тринадцать связанных между собой домов, которые сдавались внаем. Расположенные близ Сенной площади, они быстро стали прибежищем для воров, нищих и проституток. Вяземская лавра стала крупнейшим притоном города, своего рода отдельным государством с 20 тыс. жителей.

34

Артель тряпичников, одна из нескольких, обжившихся на Вяземке, занималась тем, что собирала по всему городу выброшенные вещи, которые затем перебирались, стирались, чинились и продавались как новые. Не брезговали тряпичники скупкой и переделкой краденого. Также на Вяземке обосновались артели нищих, корзиночников (изготавливали плетеные корзины для всего Петербурга) и факельщиков (обеспечивали сопровождение похоронных процессий).

35

До открытия антибиотиков единственным лекарством против сифилиса были средства на основе ртути. От них волосы в интимных местах выпадали. А отсутствие их становилось своего рода предупреждением. Клиенты знали об этой особенности и избегали связываться с облысевшими в зоне бикини дамами. Тогда и начинают пользоваться спросом парики для лобка, получившие название Merkin. Появившись изначально во Франции, где, собственно, и началась эпидемия, парики распространяются по всему миру.

36

Реальная статья, «Петербургский листок», апрель 1899 г.

37

Реальное письмо, одно из многих, которые присылали в жандармерию после взрыва в Зимнем

38

Из воспоминаний Халтурина, устроившего взрыв в Зимнем дворце.

39

Этикет довольно строго ограничивал молодых девушек в том, что касалось нарядов и украшений.

40

Великая ложь нашего времени, К. Победоносцев, сборник 1896 г

41

Пособие при преподавании арифметики в низших школах всех ведомств. Задачник составлен учителем М. М. Беляевым и врачом С. М. Беляевым на основании научностатистических данных за период с 1900 по 1914 годы и издан кружком деятелей по борьбе со школьным алкоголизмом.

42

Из воспоминаний об Ишутине, с которым связывают первое покушение на Александра II

43

В знаменитой статье «Нужно ли сечь детей?» (1858 год) Пирогов доказывал, что применение розог антипедагогично, что телесные наказания уничтожают в ребенке стыд, развращают детей и должны быть отменены. Но взгляд оказался слишком прогрессивным.

Для сравнения в США до сих пор во многих штатах физически бить учеников не запрещается законом. В 1977 году вопрос о законности телесных наказаний в школах был поставлен перед Верховным судом. На тот момент только Нью-Джерси (1867 г.), Массачусетс (1971 г.), Гавайи (1973 г.) и Мэн (1975 г.) запретили физические наказания в государственных школах, и только Нью-Джерси также запретил эту практику в частных школах. И Верховный суд США подтвердил законность телесных наказаний в школах в деле «Ингрэм против Райта».

Content

Громов. Хозяин теней. 5

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Примечания