Сергей Лукьяненко

Девятый

Пролог

Разве не знаете, что мы будем судить ангелов,

не тем ли более дела житейские?

1Кор.6,3

Здесь нам не Юпитер.

Здесь всё иначе.

«Стрекоза» шла в пятидесяти тысячах километров над Кольцом, со стороны северного полюса Сатурна. Я развернул истребитель фонарём вверх и смотрел, как ползёт по делению Энке крошечная светлая точка — спутник Пан. Если вывести на оптически прозрачный титан кабины фотоувеличение, то спутник можно рассмотреть получше, но я всегда любил смотреть глазами, пусть это сейчас и странно.

Хотя Пан забавный, он похож на пельмень. Каменный тридцатикилометровый пельмень, прорубающий себе дорогу через Кольцо.

— Каппа один, жду доклад, — раздался голос Эриха.

— Синий два... — я запнулся. — Каппа четыре, всё чисто. Противника не наблюдаю.

— Так чего ждёшь? — раздражённо поинтересовался Эрих. — Давно кровью не потел?

Я кинул взгляд на индикатор. Зелёный, защита пока держит.

Но Эрих прав, как только вакуум сожрёт остатки защитной пены, доза резко поползёт вверх.

— Каппа четыре, сбрасываю шипы, — отрапортовал я.

Искин вычленил команду. По экранам пробежали символы активировавшихся цепей. Я шевельнул пальцами, подтверждая сброс — и четыре активные мины выскользнули из отсеков «стрекозы». Развернув истребитель, я стал по дуге уходить от Кольца — не на форсаже, чтобы не терять лицо, но и не мешкая.

В системе Сатурна всё иначе. Магнитосфера тоже зверская, но слишком много операций приходится проводить вокруг Кольца, внутри гигантского бублика, заполненного частицами высоких энергий. Да и база расположена на Титане, а это вовсе не спокойное Каллисто. Поэтому защитная пена — обязательный атрибут любого вылета, а вместо ботов с щенами мы обычно экипированы «шипами», самонаводящимися термоядерными минами. Битвы чаще идут дистанционно, мы минируем зоны действия противника, а противник пытается подловить нас.

Наши истребители — те же самые «пчелы», но здесь их называют «стрекозами», тяжелые «осы» — «оводами», командирские «шершни» — «шмелями». Странно, но штабной «жук» и корабль наблюдения «бабочка» свои названия сохранили.

Вместо понятной цветовой схемы эскадрилий тут принят греческий алфавит. «Альфа», «бета», «гамма», «дельта», «эпсилон», «дзета», «каппа»... Спросите, а где же «эта», «тета» и «йота»? Да нигде! Выбросили, чтобы с «дзетой» не путались в радиопереговорах, перешли сразу к «каппе».

Взлётку здесь называют «стартом», сосок для подачи воды и пищи — «соской», умников — «головастиками», дитячество — «стоком»... В речи английских слов больше, а русских и китайских меньше.

Здесь нам не Юпитер.

— Каппа два, — это был Гиора. — Встреча в шестой отмеченной точке. Добираемся раздельно.

Вот и ещё одно отличие от системы Юпитера. Здесь эскадрильи чаще действуют разрозненно, а не группой, собираясь вместе лишь перед выполнением задания. Наверное, это связано с частым использованием космических мин, влетев в опасную зону эскадрилья может мгновенно погибнуть вся целиком.

— Искин, проложи курс, — велел я.

— Каппа два, — опять встрял Гиора. — Вводная — искины поражены радиацией, прокладываете курс вручную.

— Каппа один, принято, — сказал Эрих.

— Каппа три, принято, — подтвердила Анна.

— Каппа четыре, выполняю, — мрачно ответил я.

Формально командиром эскадрильи является Эрих. Но по факту управляет всем Гиора. Он командир первого крыла (спасибо, что хоть крыло тут не переименовали), но сегодня летает с нами. Принимает экзамен, так сказать. Решает, допустить нас к полётам или нет. По его щекастой ухмыляющейся физиономии и ровному голосу невозможно понять, доволен он нами или нет. А ещё Гиорау почти двадцать один год, он уже не подросток, а мужчина. Не погибал ни разу, живёт в своей первоначальной тушке!

Мне кажется, что Эрих воспринимает этот факт как личное оскорбление.

Пока «стрекоза» шла по траектории ухода, наращивая скорость, я вывел на экран шестую точку и стал рассчитывать курс. Наверняка Гиора слушает всё, что мы говорим, даже с отключенной связью и контролирует использование искина. Так что придётся постараться.

А у меня ко всему даже альтера нет.

Точка шесть была на орбите Мимаса — не очень большого спутника с очень большим кратером, из-за которого он напоминал «Звезду смерти» из старого фантастического фильма. Я вывел на навигационный экран позицию спутника, посчитал несколько вариантов курса... хорошо ещё, что Гиора не дал вводные о полном отключении компьютера.

В системе Юпитера расчёт занял был у меня минут пять, за годы службы орбиты отложились в памяти так, что я всегда знал, где примерно находится тот или иной спутник. Здесь, в системе Сатурна, я провёл всего месяц и приходилось постоянно подглядывать в навигационные таблицы. Так что работу, которая у искина заняла бы секунд десять я выполнял четверть часа.

Путь к Мимасу, даже с максимально доступным «пчеле»... тьфу, «стрекозе» ускорением занимал шесть часов. Это ещё ничего, это ещё терпимо.

Я проложил траекторию, задал контрольные точки, моменты коррекции, а потом запустил двигатели на разгон. Костюм раздулся, отжимая кровь к голове — по приборам истребитель разгонялся со скоростью больше трех «жэ».

Всё здесь не так.

База такой же конфигурации, но некоторые помещения поменяли местами. Окраска стен другая. Запах другой. Еда другая. Пилоты иначе себя ведут, и дело не в том, что мы незнакомы, они как-то по-другому ко всему относятся.

А самое главное — они воюют иначе! Нет никаких яростных схваток, есть долгие перелеты, скрытные установки мин, очень редко — обстрелы ракетами с дальних дистанций.

Если служба у Юпитера — это как игра в регби или хоккей, со стремительными проходами и силовыми схватками, то здесь какой-то унылый кёрлинг. Запустил мину, проследил траекторию, подправил если что...

Зато и умирают пилоты куда реже. Процентов семьдесят — парни и девушки старше восемнадцати (ну, на самом деле мы все старше двадцати, только тела в которых мы возрождаемся — детские). И живут они совершенно иначе. Обычно парами, никто на это косо не смотрит. Ходят в бары, пьют там пиво, а то и чего покрепче (у нас не больше десятка пилотов получило такую привилегию). Тусят с персоналом вовсю. Дружат с морпехами и умниками, а порой ссорятся и устраивают потасовки... на губе всё время кто-то сидит, но зазорным это не считается. Над теми, кто умер и возродился в дитячестве (здесь их называют «инфантами») откровенно насмехаются.

Если это взрослая жизнь, то не очень и хотелось.

Датчик присутствия пискнул и завёл свою песню: «пи-пи, пи-пи-пи, пи-пи, пи-пи-пи». В пространстве поблизости кто-то есть — или ангел, или демон.

— Каппа один, — немедленно сказал Эрих. — Ищем. Не отвлекаемся.

Датчик сменил тон: «Бом-бом-бом. Бом-бом. Бом-бом-бом».

— Каппа один, — мрачно произнёс Эрих. — Наблюдаю разрушителя и четырех повелителей тьмы. Падшие на расстоянии сорок тысяч, сопровождают конвой. Вонючек не фиксирую.

— Каппа два, — сказал Гиора. — Вонючки — это у вас. У нас — тварики.

— Твариков не наблюдаю, — ледяным тоном подтвердил Эрих. Точнее — хотел бы сказать таким тоном, уверен. Но Эрих в дитячестве, как и все мы, нашим тушкам по двенадцать лет, а ледяным голосом в таком возрасте сможет говорить разве что снеговик.

Так что Эрих пропищал свою фразу, тоненьким и еще не начавшимся ломаться голосом. И он сам это понимал.

— Каппа два, — продолжал Гиора. — Как мы поступим?

— Передаем информацию на Титан. Следуем прежним курсом, продолжая наблюдение.

— Верно.

Некоторое время мы летели в тишине. Я разглядывал на экране отметки падших, плывущих перед кораблями конвоя. Я знаю, что в этих огромных кораблях — водород из атмосферы Сатурна. Я знаю, куда его везут — к точке вблизи Юпитера, где конвои ангелов и падших, отбросив на время вражду, выливают (да, именно выливают) жидкий водород в вакуум. А там, вопреки нормальным законам физики, газ формирует трехсоткилометровый вращающийся диск.

Зачем?

Спросите что-нибудь полегче.

Почему у планет-гигантов ангелы и падшие лупят друг друга изо всех сил, а на космической стройплощадке игнорируют и работают вместе?

Тоже не знаю.

Возможно, мы единственные из людей, кто видел эту исполинскую небесную грампластинку. А может про стройку давным-давно известно всем тем, кому положено. Нам, мёртвым пилотам, о таких мелочах не сообщают, наше дело — воевать на орбитах мёртвых планет.

Я потянулся к соску... ах, простите, соске. Попил водички. Потом похлебал овсяного киселя с клюквой. Его мало кто любит, а мне нравится.

Кабина истребителя. Маленькая, а если вы любили прятаться в шкафу, то даже уютная. Есть одно кресло, на нём противоперегрузочный костюм, который подгоняется под наши тела, пережимает сосуды при разгоне и маневрировании, согревает и охлаждает, впитывает выделения — в общем, это такой высокотехнологичный подгузник с массой дополнительных функций.

Над головой — фонарь кабины, до него можно дотянуться рукой, он из ячеистого титана, похожего на прозрачные пчелиные соты. Каким образом титан сделали прозрачным я не знаю, но это именно окно, а не экран.

Экраны повсюду. Впереди, по бокам, даже под ногами есть небольшой экран.

Если выбраться из костюма, что все мы периодически проделываем, то можно вытянуться. Пока ты в дитячестве — даже в полный рост. Но вот Эрих, когда был почти взрослым, встать бы уже не мог, хотя он и невысокий.

Я ещё некоторое время наблюдал за падшими. Потом стал смотреть на Сатурн и Кольцо.

Сатурн на самом деле совсем не такой впечатляющий, как Юпитер. Он серовато-жёлтый, почти однотонный, опоясанный кольцевыми вихрями, но почти без ураганов вроде Красного Пятна на Юпитере. Только на северном полюсе Сатурна вращается гигантский ураган-шестиугольник, пронизанный молниями и северными сияниями. Но из нашей позиции полюс видно плохо.

Само Кольцо красивое, чего уж тут. Выглядит внушительно, будто твёрдое. Даже трудно поверить, что оно на самом деле толщиной всего в десяток-другой метров.

Что, не знали? В кино отважные пилоты проносятся сквозь кольца планет-гигантов, расстреливая камни из лазерных пушек и уворачиваясь от мчащихся валунов. Кольца огромные, толщиной в десятки, а то и сотни километров... Ну так это кино. А на самом деле для такого приключения надо как дураку помчаться внутри Кольца, а не над или под ним! Если рискнуть и пронестись сквозь Кольцо, то вполне может и повезти не врезаться ни в сантиметровый кристаллик льда, ни в десятиметровый валун.

А уж если не повезёт, то на космических скоростях тебя убьёт и кубик льда.

— Эскадрилья каппа! — голос Гиораа был суровым и встревоженным. — Приказ базы! Немедленно атаковать падших! Вводная — между нами и падшими вероятны минные поля.

— Каппа один, — немедленно ответил Эрих. — Действуем по готовности. Сосредотачиваемся на разрушителе.

— Каппа два, — встрял Гиора. — Это так у вас принято воевать? Без чёткого плана?

— Каппа один, — сказал Эрих. — Каппа два, объявляю вам взыскание за постороннюю болтовню в боевой ситуации.

Гиора фыркнул и захохотал.

Я тем временем разворачивал истребитель. Даже на максимальном ускорении нам придётся догонять падших больше часа, прежде чем мы сможем открыть огонь...

Да что за чушь, что нам хотят доказать?

Только у Эриха есть запасная тушка, да и то на Каллисто. Если он погибнет — его отбросит туда.

А мы с Анной просто погибнем. Клоны у нас слишком малы, чтобы их мозг смог принять сознание через квантовую связь. В лучшем случае забудем кто мы такие, как случилось с Хелен...

— Каппа два, — продолжал тем временем Гиора. — Фиксирую сигнатуры твариков на хвосте.

Мы все видели вражеские истребители, возникшие ниоткуда. Датчик присутствия верещал что было сил: «Ту-ту-ту-тууу! Ту-ту-ту-тууу!».

Я щелкнул пальцами, отключая датчик. Всё было просто и понятно.

Разделенные тысячами километров, движущиеся по огромным дугам, мы были зажаты между падшими, твариками и Кольцом. У нас не было никакого шанса не то, чтобы победить, но даже и сбежать.

— Каппа один. Врассыпную, уходим, — сказал Эрих.

Он был ближе всех к Кольцу и сделал то же, что сделал бы в такой позиции и я. Через пятнадцать минут, когда тварики сделали первый, пристрелочный залп, Эрих набрал максимальную скорость и пошёл сквозь Кольцо. Он запустил лазер в защитном импульсном режиме и открыл огонь из кинетики, расстреливая пространство перед собой пакетными зарядами.

Вообще-то бывший командир второго крыла такой везучий, что я даже удивился, когда, проходя через двадцатиметровую плоскость Кольца, его «стрекоза» полыхнула кроваво-красным и исчезла с экранов.

— Вот так оно обычно и бывает, — мрачно прокомментировал Гиора.

— Анна, сквозь не пройдём, — сказал я.

Мы с ней были дальше от Кольца и у нас оставались ещё какие-то варианты. Два повелителя тьмы отделились от конвоя и поплыли нам навстречу, окружённые тускло-зелёным ореолом.

— Двигаюсь над кольцом, попытаюсь нырнуть в щель Килера, — сказала Анна.

Её истребитель стремительно тормозил и ложился на курс параллельно Кольцу.

— Ребята, для меня было честью служить с вами, — сказал Гиора проникновенно.

— Пошёл ты... — сказала Анна.

Следующие две минуты она красочно описывала все маршруты, которыми должен следовать Гиора. Поверьте, анус дохлого слона был самым скучным из всех.

Её истребитель уничтожил повелитель тьмы. Он был так далеко — здоровенная крылатая фигура, похожая на человека с крыльями, что я ничего не ожидал. Как и Анна, наверное. Повелитель тьмы снизился до самого Кольца, может быть, даже коснулся его, оптика истребителя таких деталей не покажет. И что-то сделал, вроде как топнул ногой по несущимся камням.

У падших другие отношения с физикой, как я уже говорил. Ему не снесло ногу, а вот по камням понеслась, перескакивая через пустоту, ветвистая синяя молния. Она догнала «стрекозу» Анны, окутала — и дальше истребитель летел уже мёртвый, не подавая сигнала.

— Каппа два на связи, — любезно обозначился Гиора. — Такие номера только повелители тьмы откалывают. Можно сказать, их фирменный приём.

Я молчал.

Я пытался увернуться от настигающих сзади ракет, уйти подальше от повелителей тьмы и не слишком приблизиться к Кольцу.

И у меня почти получилось.

— Минное поле, — сказал искин.

Передний экран покрылся рябью оживающих мин, засеянных врагами над Кольцом. Мины выходили из маскировки, включали двигатели и неслись к истребителю. Я летел прямо им навстречу, и даже «жук» с его куда большей тягой, не успел бы тут отвернуть...

Ну и я не успел.

Экраны полыхнули белым и наступила тьма.

— Твою мать, Гиора! — закричал я. — Это нечестно, не бывает такой невезухи!

— Ещё как бывает, — сказал Гиора назидательно.

Включилось слабое аварийное освещение.

Я разблокировал фонарь, дёрнул рычаг. Фонарь с шипением открылся, дохнуло воздухом — чуть более свежим, чем внутри тренажера.

Расстегнув костюм, я встал, высунувшись из кабины до пояса. В тренировочном зале базы Титан стояли четыре «стрекозы», точнее — симулятора «стрекоз», два симулятора «оводов» и один «шмеля». Ближняя стена была прозрачной, за ней виднелся зал управления. Две молодые девицы сидели за пультом, пили кофе и посмеивались, глядя на меня.

Клацнули и открылись ещё две кабины. Из одной высунулся Эрих — тощий, белобрысый, взъерошенный и злой. Из другой — Анна. Она помахала рукой Эриху, потом мне. Достала белую сорочку, нырнула в неё и лишь потом стала выбираться из кабины.

Я нырнул обратно в кабину и натянул шорты. Странно, но на Каллисто никто из нас не стеснялся наготы, забираясь в истребитель или выбираясь из него. Мы и в душевых мылись вместе. Это всё было... ну, как-то неважно. Мы были одной семьёй.

А вот здесь мы в лучшем случае в гостях. И я не хочу, чтобы эти девушки из персонала видели меня голым, да ещё и таким... мелким.

Спрыгнув с крыла (тренажёр копировал «стрекозу» вплоть до деталей, даже макеты ракет подвешены), я в пару прыжков подошёл к четвёртой «стрекозе». Сила тяжести на Титане была привычная, почти как на Каллисто. Я несколько раз стукнул по кабине снизу, будто Гиора мог меня услышать.

— Кого ищешь, паренёк? — раздалось из-под потолка.

Я повернулся.

Ну конечно!

Стал бы Гиора сутки сидеть в кабине тренажёра! Он стоял в зале управления, за спинами девушек, пил пиво из бутылки и улыбался.

— Могли бы ещё потренироваться, — сообщил Гиора через громкую связь. — Но у меня дела, да и так всё ясно.

— И что тебя ясно? — выкрикнул Эрих с вызовом.

— Может у Юпа вы и молодцы-красавцы, — сказал Гиора. — Но у нас, у Сатурна, так летать нельзя!

Он сделал ещё глоток и поставил бутылку на стол. Тягуче произнёс:

— Будь у вас тушки, поучились бы в реальных полётах. Но в вашей ситуации... Отдыхайте, детки. Завтра идите к начальству, пусть оно решает, куда вас пристроить.

— Зараза, — тихо сказала Анна.

Гиора, конечно, был тот ещё тип. Но...

— Он прав, — сказал я. — У нас нет тушек. У Эриха и Анны они остались на Каллисто, мы даже не знаем, сработает ли воскрешение. Мы сбитые лётчики.

...А ведь месяц назад всё начиналось почти хорошо!

Глава 1

Между Юпитером и Сатурном лежит бездна. Солнце в четыре раза ближе к Земле, чем Юпитер к Сатурну, даже при их максимальном сближении.

Я висел внутри левого обзорного купола. За спиной меня ожидало открытое кресло первого пилота, но сейчас, в невесомости, в нём не было нужды.

Обзорные купола в рубке «жука» выдаются вперёд, придавая штабному кораблю характерный пучеглазый облик. Из-за этих фасеточных куполов, за которыми торчат стволы лазерных излучателей, да ещё четырех раскрывающихся крыльев-теплообменников сверху, корабль и получил своё название. Со стороны он и впрямь похож на майского жука, особенно когда реактор работает и крылья раскрыты.

Я смотрел в пустоту.

Нет, наверное, в Солнечной Системе более ужасающего места чем бездны между двумя планетами-гигантами. Между Землёй и Марсом не так уж и далеко, да и Солнце там куда ярче. Между Марсом и Юпитером лежит пояс астероидов — о, конечно, он совсем не похож на мультяшную суету из несущихся одна за другой скал, но всё же... А вот начиная с Юпитера расстояния обретают иной размах.

При нынешнем расположении планет (весьма удачном) нам предстояло преодолеть миллиард километров пустоты. По меркам Вселенной — ничто. По человеческим — вечность. Если бы человек мог преодолеть этот путь пешком, он шёл бы тридцать четыре тысячи лет. Это в шестьсот восемьдесят раз больше, чем вся письменная история человеческой цивилизации.

Немного самонадеянно считать, что мир таких размеров, с септиллионом звёзд и планетных систем, был сотворён ради человека, верно?

Но по крайней мере я могу им любоваться.

Тьма, усыпанная звёздами. Говорят (сам я могу опираться лишь на обрывки воспоминаний настоящего пилота Святослава Морозова), что с Земли звёзды не так красивы. Атмосфера рассеивает и размывает цвет, Сириус и Вега из голубых становится бело-голубыми, Бетельгейзе из яркой оранжево-красной звезды превращается в бледно-красную, и даже пылающий будто рубин Антарес становится тускло-красным. К тому же многих звёзд с Земли просто не видно.

Передо мной разлилось звёздное море. Голубые, белые, жёлтые, оранжевые, красные, не мерцающие, пылающие ровным чистым огнём звёзды. Яркая желтоватая точка — Сатурн. С такого расстояния невооруженным глазом колец не увидишь, но я знал, где его искать.

Бесконечность.

Смертельная и прекрасная пустота.

Когда люди осознали размеры Вселенной, вышли в космос, увидели планеты у чужих звёзд — вера в Бога стала уделом тех, кто умирает и готов схватиться за любую соломинку. И политиков, конечно, потому что любая вера — отмычка, взламывающая разум.

Но потом на Землю пришли ангелы и демоны. И всё снова смешалось.

Мне двадцать лет. Я выращенный на Луне клон земного пилота Святослава Морозова, он моя основа. Нас таких около тысячи, мы созданы из живых клеток или мёртвого праха, среди нас есть те, чьи основы поднимались в воздух в самом начале двадцатого века, те, кто сражался друг с другом в первой и второй Мировых войнах, дрался в небе Вьетнама, Кореи, Египта и России, своими глазами видел пришествие ангелов и демонов.

Мы — мёртвые пилоты.

Мы сражаемся на стороне Ангельской Иерархии у Марса, Юпитера и Сатурна. Мы гибнем, а квантовая запутанность переносит наше сознание в тушку следующего клона. Раз за разом мы откатываемся в свои двенадцатилетние тела, рисуем на пятке следующего клона новую цифру и идём воевать. У меня на левой подошве полустертая цифра «8», это означает, что я умирал уже семь раз.

Наша психика издёргана сменой тушек и гормональными перепадами, тела страдают от слабой силы тяжести и лучевой болезни. В нашем сознании сформирована вторая личность, альтер — собеседник и помощник. Иногда это счастье, а иногда проклятие. Наши лучшие друзья — щены, такие же бессмертные собаки, пилотирующие боевые боты. Мы защищаем Землю, которую не помним. А может и не защищаем, может быть, Земля откупилась нами, выплатила дань Ангельской Иерархии.

Да, ещё мы любим мороженое, мультики и компьютерные игры — как дети.

Зато я влюбился в ангела.

И болтаюсь сейчас в рубке угнанного с Каллисто штабного корабля «жук» на пути от Юпитера к Сатурну.

Впереди ещё долгий путь и я могу наслаждаться тишиной и красотой межпланетного пространства.

— Не буду я этого делать в кровать!

Я зажмурился что было сил. Голос Хелен, донесшийся из жилого отсека, был хоть и тихий, но до невозможности дитячий и от этого пронзительный. Почти все пилоты, возродившиеся в новом клоне, говорят пискляво, да и ведут себя как малолетние придурки. Мы это называем «дитячеством». Мерзкое слово, но поверьте, само состояние ещё хуже!

Но с Хелен случай особый. Она, мой приятель Джей Робинс, ну и я сам, попали под странное излучение, которым падший престол Соннелон ударил по серафиму Иоэлю. С этого всё и началось.

У меня с Джеем начались странные приступы, в которых мы попадали в сознание своих земных основ. Не знаю, как Джей, а я даже могу чуть-чуть влиять на его поступки (что, в общем-то, совсем уж ни в какие ворота не лезет).

А Хелен после гибели и воскрешения стала совсем другой. Теперь у неё сознание её основы, которая жила в Лондоне в начале двадцатого века. Понимаете?

— Это не кровать, Хелен! — донёсся громкий шёпот Анны. — Это... такой скафандр. Для сна, отдыха... и всяких разных дел.

— Только маленькие невоспитанные дети делают это в кровать! — фыркнула Хелен.

Думаю, Анна понимала, что мы в рубке их слышим. А Хелен вряд ли.

— Тогда давай воспользуемся той штукой? — терпеливо спросила Анна.

— Но тут же нет дверей! Вдруг мальчики войдут?

Меня дёрнули за ногу. Я повернул голову, посмотрел на Борю. Мой бывший альтер, заполучивший тушку пятилетнего клона, напрягся, подтягивая меня вниз. Сам он цеплялся ногами за кресло и старался изо всех силы. Масса в невесомости никуда не девается, усилия приходится прилагать.

— Свят, надо что-то с ней делать! — сказал Боря. — Объяснить ей, как устроен мир!

— Анна старается. Терпи, ей трудно. Она ведь стала настоящим ребенком, к тому же древним.

— Викторианская Англия, тоже мне, древность, — фыркнул Боря. — А как ты думаешь, она когда-нибудь научится пилотировать истребитель? Хелен была хорошим пилотом... А если её посадить в кресло пилота, она может что-нибудь вспомнить? А если её напугать? Закричать в ухо, когда спит? А давай

Когда наши разумы существовали в одном теле, Боря был лишь спокойным голосом в моей голове. Наблюдателем, аналитиком, советником. Наш психолог, Инесса Михайловна, говорила, что в моём случае альтер отвечает за анализ ситуации и её всестороннюю оценку. В общем-то Боря и впрямь был голосом разума, другое дело, что я его не всегда слушал.

Но когда альтер обрёл собственное тело, пусть и списанное, пятилетнее, он изменился. Теперь разумных советов от него было не дождаться. Ему хотелось действовать, а не думать. Двигаться, говорить, спрашивать. Дитячество, одним словом!

Не понимаю, как вообще люди ухитряются воспитывать детей, а не убегать от них на край света, как только те начинают задавать вопросы!

— Боря, уймись, — пробормотал Эрих, спящий во втором кресле. — Уймись, а? Разбудил, мелкий... пшёл вон...

— Пошли, — я толкнул Борю в направление люка. — Эй, девочки, можно?

— Можно, — откликнулась Анна.

Вслед за Борей я вплыл в основной отсек. В те дни, когда «жук» выполнял свою обычную работу летающего штаба, здесь, у огромного экрана, находились старшие офицеры. Расстояния в космосе такие, что даже взрослым, лишенным возрождения, приходится порой вылетать ближе к полю боя.

Девчонки как раз висели у экрана, который показывал древний мультик про Питера Пэна. Бедолага Хелен, которая читала книжку ещё когда та была модной новинкой, с восторгом смотрела мультфильм.

Как бы там ни было, но адаптировалась она быстро. Не понимала в происходящем ничего, точнее — нафантазировала себе какую-то дикую сказочную версию происходящего. Но искренне радовалась невесомости, конфетам, мультфильмам, возможностью спать и просыпаться когда захочешь. Единственное, что вгоняло её в шок — это сложности пользования туалетом и то, что из одежды мы носили только трусы, повторяя, что мы же «воспитанные белые леди и джентльмены, а не дикари!» Сама Хелен не вылезала из ночной рубашки, достающей ей до пят, хотя в невесомости это было крайне сомнительное решение.

— Святослав, вы не откажетесь посмотреть со мной это замечательное представление? — с надеждой спросила девочка. Видимо, с помощью Анны мучившая её бытовая проблема была решена.

Смотреть древний мультфильм в десятый раз за неделю я не был готов. Так что покачал головой и, оттолкнувшись от переборки, подлетел к Эле.

Серафим Иоэль продолжала спать.

Или правильнее сказать «бывший серафим»?

Кем она всё-таки была и в кого превратилась, уничтожив разом и падшего, и ангела?

Я осторожно поднёс ладонь к её лицу. Почувствовал тепло дыхания.

Да, у неё бьётся сердце, она дышит. Если осторожно вливать в рот воду или жидкую пищу — глотает.

Остались в ней божественные силы?

А может я всё себе напридумывал, это инопланетные засланцы, а вовсе не ангелы и демоны?

Я вздохнул. Одним пальцем погладил Элю по щеке.

Очнись, а?

Никакой реакции. Может надо как в сказках, поцеловать? Но на такое я решиться не мог.

Оттолкнувшись от переборки, я вернулся к Хелен и Анне. Сказал:

— Давай досмотрим мультик, а потом станем смотреть учебные фильмы. Хорошо?

— Хорошо, — согласилась Хелен, пусть и без энтузиазма.

Мы бежали с базы Каллисто после того, как на меня устроили охоту падшие. Было за что, признаю. Бежали не на Землю, хотя «жук» мог бы до неё дотянуть — кто нас ждёт на Земле? Мы направились ещё дальше к границам Солнечной Системы, к базе Небесного Воинства на Титане.

Я и Боря просто паниковали. Дело тут не в падших, приказ на моё устранение пришёл с Земли, из генерального штаба. Анна присоединилась к нам, потому что уже была арестована — за попытку защитить мою последнюю рабочую тушку, в которой я сейчас и жил. Хелен мы захватили с собой, потому я больше не верил в доброту Небесного Воинства и не ждал для неё ничего хорошего.

Почему с нами отправился Эрих я не знал. Мы никогда не были друзьями, скорее — наоборот, враждовали. Но как бы там ни было мы улетели впятером и забрали с собой впавшую в кому Элю.

Собственно говоря, даже в таком состоянии она снова нас спасла. Когда командующий базы, генерал Хуэй Фан вышел на связь с «жуком» я нагло соврал, что мы выполняем приказ серафима: перебраться на базу Титан и ожидать вместе с ней дальнейших указаний.

Формально Ангельская Иерархия нами не командует. Распоряжения отдаёт штаб Небесного Воинства, а им, как бы, руководит ООН.

Но представьте себе, что в средние века к провинциальному европейскому епископу является всемогущий ангел и велит срочно отправить несколько священников в дальний монастырь. Будет ли священник спорить? А рискнет ли высказаться против сам Папа Римский?

Так что Хуэй Фан некоторое время молчал, глядя с экрана (нас разделяло уже несколько световых минут), а потом спросил:

— Ваших клонов отправить следом?

Я был достаточно взвинчен, чтобы кивнуть и сказать:

— И щенов с тушками! И личные вещи. А на моём компьютере сотрите все скачанные фильмы.

Вот так мы и отправились в систему Сатурна, где я с детства мечтал служить.

Я помылся в душевой рядом с тренировочным залом. Всё-таки сутки в костюме даром не проходят. Натянул комплект чистой формы, грузилова, вышел в комнату ожидания.

Анна и Эрих уже были здесь, сидели за столом и негромко разговаривали. Я подсел к ним, а через минуту появился и Гиора.

— Ну что, юпы, ругаться будете? — бодро спросил он.

— Вы ввели в имитацию слишком много факторов, — сказал Эрих. — Отказ искина, атака падших, минное поле, вонючки... простите, тварики... с тыла.

— И разрушение твоего истребителя, — подсказал Гиора. — На деле у тебя был сорокапроцентный шанс пройти сквозь Кольцо. Это все претензии?

— У меня еще одна, — сказал я. — Вы не были с нами в тренажере!

— Что поделать, дела, — деланно вздохнул Гиора. — Теперь слушайте. Вы неплохие пилоты, разве что специфики нашей не знаете. Наверное, у Юпитера я тоже выглядел бы неумехой. Но это ничего не меняет! Вы не готовы к полётам, а тушек у вас нет.

— У меня есть, — заявил Эрих.

— Есть. Но все ваши тушки в дороге. Послезавтра прилетят, поместим в клонарню — можешь начать тренировки. С вами сложнее... — Гиора посмотрел на нас с Анной. — У Святослава сплошь мелочь и один семилетний клон. Он на усиленном выращивании, но зрелости достигнет через полгода. У Анны чуть лучше, но месяц-другой на доращивание уйдёт.

Гиора побарабанил пальцами по столу.

— Теперь про ваших товарищей. Хелен — она не в себе, верно?

— Сбой квантовой запутанности, — подтвердил Эрих.

— Летать не умеет.

— Мы её научим. У неё хороший потенциал.

Гиора приподнял одну бровь, но смолчал.

— А Боря? Кто он такой?

— Пилот. Тоже сбой, — на этот раз ответил я. — Возродился в пятилетнем теле. Его чуток колбасит, но он в норме.

— И какой из него пилот? Костюмы не рассчитаны на таких клопов!

— Можно поискать детские, тренировочные.

Гиора с сомнением покачал головой.

— А тушки у него имеются?

Мы молчали. Мы-то понимали, что никаких тушек у Бори нет в принципе. И что произойдёт, если он вдруг погибнет — совсем непонятно. В мою тушку перенесётся? Исчезнет? Возникнет в моей голове?

— Я тут достал полный список пилотов Каллисто, — неожиданно сказал Гиора. — Так вот, Бори нет в списках.

— Вычеркнули, — ляпнул я наобум.

— Допустим, — командир первого крыла кивнул. — А девушка в коме? Эля, верно? Она-то кто такая?

— Это закрытая информация, — осторожно сказал я. — Обратитесь к руководству базы.

— Обращался, — кисло сказал Гиора. — Наорали и велели не лезть не в свои дела.

Я развёл руками.

Высшее руководство базы Титан было, конечно же, в курсе произошедшего и само пребывало в полном растерянности от ситуации. Пилотам ничего объяснять не стали.

— Вы нам свалились на голову, а мне велели принять вас в действующий состав, — мрачно сказал Гиора. — Но вы темните. И не готовы.

— Мы хотим летать, — упрямо произнесла Анна.

— Все хотят. Давайте так, — Гиора помедлил. — Вы мне дадите хоть что-то, хоть какую-то правду! Кто вы все такие, почему на штабном корабле удрали с Юпитера к Сатурну. Тогда я постараюсь для вас что-то придумать.

Эрих посмотрел на меня и неожиданно сказал:

— Давай, Святослав. Рассказывай, что сочтёшь нужным.

Гиора уставился на меня.

Анна и Эрих затаили дыхание.

Блин, как бы мне сейчас помог Боря!

А что Боря? Он старше и умнее меня? Нет, просто собраннее. Вот настоящий Святослав Морозов, совсем уж взрослый и тёртый жизнью, наверняка нашёл бы, что сказать и как заслужить сочувствие Гиораа.

— Случилась некрасивая история, — сказал я, глядя в глаза командиру первого крыла. — Позорная... для всего Небесного Воинства и многих пилотов.

Гиора моргнул.

— Если совсем коротко... там замешано несколько человек из клонарей и руководства базы.

Гиора моргнул снова.

— Открылась очень неприятная ситуация, на протяжении нескольких лет происходившая с тушками пилотов... — вкрадчиво сказал я.

Гиораа перекосило. Он грязно выругался:

— Кусохтах!

Я печально кивнул.

— В результате... мы были вынуждены покинуть базу. Не можем больше там находиться, — я покачал головой. — Понимаешь?

— Понимаю, — сказал Гиора. Встал, качая головой. — Вот у нас однажды... — он махнул рукой. — Думал, слухи.

— Не рассказывайте никому! — жалобно попросила Анна.

— Не стану, — пообещал Гиора. Прошёл вдоль стола. Покосился на Анну. — Я всё равно не пущу вас в патруль, пока нет тушек! Найдём достойное занятие на Титане, обещаю. Как прилетят ваши тушки — лично прослежу, чтобы их быстрее дорастили. Есть методы. Так эти ваши... травмированные... всё из-за этого?

— Даже не спрашивай, что с ними было, — сказал я.

— Не стану, — пообещал Гиора. — Всё понимаю.

В общем разговор закончился хорошо. Гиора не стал больше допытываться, нарисовав в своей голове самые отвратительные картины произошедшего. Мы вышли из тренировочного зала и побрели к своим комнатам.

— Ну ты и ловкач, — пробормотал мне в спину Эрих.

— А что делать-то, — вздохнул я.

— Но нам всё равно сидеть на базе.

— Эрих, ты же сам с нами захотел. Зачем?

Эрих хмыкнул.

— Мы не друзья, меня ты терпеть не можешь, — продолжал я. Мы шли по коридорам, в которых горела слабенькое ночное ощущение, стены казались голубовато-серыми, как на Каллисто, хотя я знал, что тут они бежевые. Если расслабиться, то кажется, что ты дома. — Ты меня вообще убил, блин!

— А потом помог.

— Ну так зачем напросился? Летал бы сейчас у Юпа...

— Ты не забыл, что мы мёртвые пилоты? — спросил Эрих. — Мне надоело. Хочу быть живым. Хочу понять, кому мы служим. Хочу узнать, что вообще творится.

— Мальчики, пойдёмте в столовку? — предложила Анна. Она нервничала от таких разговоров.

— Пойдём, — легко согласился Эрих. — Хочу кусок мяса и кофе!

Я подумал, что идея хорошая. Сок, кисель и жиденькая овсянка из соска — совсем не то, что нужно моему восьмому телу, чтобы вырасти. Ему жареной картошки и мяса хочется. Или здоровенную пиццу...

— Я с вами, — сказал я.

И в этот миг освещение в коридоре резко усилилось. Я даже глянул на браслет — утро, что ли? Нет, час ночи...

А потом раздалась пронзительная, но одновременно ликующая трель сигнала. Нет, не тревога. Всего лишь «внимание, внимание всем!»

— Ну понеслась... — обреченно сказал Эрих.

Я его понимал. Я этот сигнал слышал реже, чем сирену общей тревоги.

Он звучит при неожиданном визите ангела на базу.

Думать я не стал, сразу кинулся бежать.

Глава 2

Нам выделили пять комнат (нас с Борей поселили вместе) на самом нижнем, минус шестом жилом, уровне. На минус первом живёт начальство, военное и гражданское, на минус втором умники, на минус третьем летчики, на минус четвертом морпехи, на минус пятом техники, врачи, клонари и прочий обслуживающий персонал. А на минус шестом — всех понемножку. Там изредка живут лётчики, которые хотят одиночества или рассорились с другими. Селятся техники, работающие в нижних уровнях, тут дают каюты временно прикомандированным сотрудникам. И нас тоже тут поселили.

Разницы, конечно, никакой, но какая-то обидка остаётся.

Коридор был пуст, шестой уровень вообще не заполнен до конца. Наши комнаты были в самом конце, и возле дверей стояли спугнутые сигналом Боря и Хелен. Боря подпрыгивал и приплясывал на месте, дитячество, то есть сток по-местному, брало своё. А Хелен стояла и заламывала руки, будто в кино из старинной жизни. За время полёта мы вроде бы много чего ей объяснили, но мне кажется, что она до сих не до конца верила.

— Свят, сигнал! — тоненьким голоском прокричал Боря. — Свят!

Я не стал отвечать, и не стал забегать к себе, сразу рванул дверь в комнату Эли. Нет, прибывшего ангела там не было, Эля по-прежнему лежала на кровати с закрытыми глазами, редко и глубоко дыша. Она была в пижаме, из-под которой выпирали датчики на груди и руках.

Если честно, я не стал бы спорить с врачами, пожелай они поместить Элю в лазарет. Но командующий базы, генерал Роберт Уотс, от появления серафима, пусть спящей и в таком странном обличье, пришёл в ужас и предпочёл разместить её с нами. Доктора приходили к ней дважды в день, осматривали, но явно не имея представления, кто она такая и что с ней.

Я постоял в дверях, потом вошёл и сел в ногах кровати. Следом зашёл притихший Боря, за ним Хелен. И уж потом — Эрих с Анной. Боря с Хелен тоже присели на кровать, Эрих на единственный стул. Анна осталась стоять.

— Ну ты и рванул, — сказал Эрих.

— Ангел прилетел из-за вас? — быстро спросил Боря. — Из-за вас, да? Как экзамен? Вы что-то натворили? На тренажере или в космосе? Это же сигнал «ангел на базе»!

— Экзамен провален, мы ничего не натворили, — ответил Эрих. — Притихни, альтер. Я, кажется, понял, почему меня так Святослав бесил — ты на него дурно влиял.

— Ну извини. А твоя Оттилин на тебя хорошо влияет? — болтая ногами спросил Боря. — Так не из-за вас сигнал?

Лицо Эриха вдруг стремительно порозовело. У девчонок часто бывают альтеры с мужскими именами, да что далеко ходить — у Анны альтера зовут Фэйсфул. Это ничего не значит. Но про парней с альтерами-девчонками я не слышал.

Стоп. А откуда Боря знает имя чужого альтера?

Но конфликт надо гасить.

— Сигнал не из-за нас, — быстро сказал я. — Мы завалили тренажёр, тут летать надо иначе, а мы без тушек, нас пока не выпустят в космос. И почему раздался сигнал не знаем!

Наступило молчание, лишь вентиляция недовольно всхлипнула, уловив избыток людей в комнате и заработала быстрее. Эля лежала в своём оцепенении, длящемся уже больше месяца, Хелен переводила взгляд с Бори на Эриха, а с Эриха на меня, чувствуя повисшее напряжение. Руками она всё пыталась комкать несуществующую юбку. Убедить её ходить в «мальчишеских штанах» оказалось даже сложнее, чем пользоваться туалетом в невесомости. Анна строго посмотрела на Борю: обсуждать чужих альтеров было не принято. Но Боря, видимо исходя из того, что он не первым начал, все так же болтал ногами и с невинным видом смотрел на Эриха. Потом сказал:

— Тихий ангел пролетел... Чего молчите-то? Ангел даст Уотсу указания и свалит. Нужны мы...

Ангел вошёл, прежде чем он успел закончить.

Обычно ангелы просто появляются там, где им нужно или, из вежливости, входят как обычные люди. Этот выбрал необычный способ — прошёл сквозь дверь, которая на мгновение заколебалась, словно бы рассыпавшись на миллион крошечных разноцветных точек, а потом вновь стала твёрдой за его спиной.

— ...ему, — сказал Боря и замолчал.

Ангел был и похож на всех других, и разительно отличался. Так оно всегда и бывает. Лица у ангелов такие идеальные, что невозможно разобрать отдельные черты, схватываешь образ целиком. Но если собраться и начать вглядываться, то различия выплывают.

Выглядел он как мужчина, высокий, больше двух метров. Крылья то ли скрывались под свободным белым одеянием, то ли ангел не считал нужным сейчас их показывать. Глаза были серовато-жёлтыми, будто облака Сатурна. Ореол был сжат и светился вокруг ангела тонкой, почти невидимой плёнкой тёплого жёлтого света, казалось, будто светится сама кожа.

— Ангел мой, ваше совершенство... — прошептала Анна. Она единственная стояла и сейчас склонила голову. Хелен встала и торопливо сделала книксен. Эрих резко вскочил и, к моему удивлению, не подлетел вверх, а остался стоять.

Хотя чему удивляться — наши тела потяжелели, будто мы где-то на далёкой Земле. Гость менял гравитацию так, как считал нужным.

Ангел на мгновение задержал взгляд на Анне и Эрихе. Потом посмотрел в нашу сторону. И я ощутил, как меня поднимает и относит на пару шагов. Ангел всё так же молчал, только теперь он смотрел на Элю, слегка склонившись над койкой. Только Боря остался сидеть, притихнув будто мышь под веником.

...Блин, какая ещё мышь и что такое веник?

Ангел взял Борю за плечо и аккуратно снял с кровати. Помедлил и погрозил ему пальцем.

Ну вот. Допрыгались.

— Я Кассиэль, — сказал ангел. По комнате распространился цветочный запах, резковатый и даже чуть тревожный. Я запахи помню по освежителям воздуха, но такого мне не попадалось. — Все вы, люди, были на станции Каллисто. Что произошло между серафимом Иоэлем, началом Рахаб’илем и тремя падшими?

Я обнаружил, что все смотрят на меня.

— Мы не знаем, что произошло, — сказал я.

Кассиэль задумчиво посмотрел на меня. Спросил:

— Ты не хочешь меня приветствовать. Ты даже не назвал своего имени. Почему?

— Моё имя вы и так знаете, — ответил я. — А насколько вы совершенны и насколько мой — неизвестно.

Сказать, что мне было страшно — ничего не сказать. Но почему-то я верил, что это правильно. Если сейчас склонить голову и пробормотать положенные слова, то я словно кого-то предам.

— Дерзко, — сказал Кассиэль. — Но справедливо. Расскажи, что случилось, Святослав Морозов.

Гнева в его голосе не было, скорее любопытство.

— Я спас Иоэль на Юпитере, — ответил я. — За это она... он... — я сбился.

— Иоэля больше нет, — ответил Кассиэль. — Кто такое Эля мне до конца неизвестно, но раз ты дал ей такое имя и облик, а они были приняты... называй её «она».

Эрих не сдержался, шумно выдохнул.

— Она обещала помочь, — сказал я. — Когда трое падших напали на базу, я воззвал к ней.

Слово «воззвал» показалось мне самым правильным. Не «призвал», конечно, кто я такой, чтобы повелевать ангелами. И не «позвал», это как-то мелко, позвать я могу Борю, если тот в туалете засиживается.

Эрих кивнул.

— Она явилась, — продолжил я. — Позвала Рахаб’иля и велела уничтожить исток зла. А тот в ответ — ты больше не серафим, не знаю, кто ты такая... Ну тогда она раскрыла крылья...

— Далее? — спросил ангел с явным интересом.

— Исток и Рахаб’иль исчезли. Стали мелкой пылью, пыль замерцала... и всё. А Эля упала без чувств! И мы улетели с Каллисто вместе с ней, потому что на базе все спали и...

Кассиэль погрозил мне пальцем и мой рот захлопнулся.

— Очень интересно, — сказал ангел вслух. — Рахаб’иль был честнейший из начал. Прямой и непреклонный. Слишком прямой...

Он размышлял, глядя на Элю.

— Исток зла, падший. Начало, ангельский чин... — он замолчал. — Святослав, ответь, ты веришь, что мы ангелы и демоны?

Губы снова начали мне повиноваться.

— Не знаю, — сказал я. — Как-то мелко, если честно.

Кассиэль приподнял бровь.

— Я имею в виду — в масштабах Вселенной, — торопливо уточнил я. — Кто мы такие, чтобы с нами возиться?

— Понимаю, — кажется, ангел развеселился. И, впервые, посмотрел на меня пристально.

Ощущение было, словно облили ледяной водой и выставили под вентилятор. Но я набычился и остался стоять неподвижно, глядя ангелу в глаза. Казалось, что я погружаюсь в бездонный чёрный космос, в котором горят немигающие звёзды.

— Вот даже как... — произнёс Кассиэль задумчиво.

Есть у ангелов такая неприятная манера: проговаривать свои мысли вслух, но не уточняя, что именно их заинтересовало.

— Скажи, Святослав, что такое случайность? — спросил он. — Существует ли она вообще, или всё происходящее предопределено Богом?

У стоящих за его спиной Анны и Эриха даже глаза расширились от удивления. Слыхано ли такое, чтобы ангел всерьёз задавал вопрос человеку? И ждал ответа?

— Вы лучше знаете, — сказал я. — Наверное. Но если случайностей нет, то и свободы воли никакой нет, так? Значит мы лишь марионетки из плоти, у которых пружину завели ещё во время Большого Взрыва. Значит... значит ничего на самом деле нет, ничего не важно, ничего никогда не изменится. Значит меня на самом деле нет, это атомы складываются так, как им предначертано. И вас тоже нет. И времени нет, Вселенная — всего лишь запись, надгробная плита. И...

Я помедлил секунду, а потом всё-таки закончил.

— И Бога тоже нет.

Хелен зажмурилась и зажала рот рукой.

— О, — сказал Кассиэль. — Даже так.

— Так что я лучше буду думать, что случайности есть, — сказал я.

Кассиэль помолчал. Потом снова посмотрел на Элю.

— Что с ней? — спросил я.

К моему удивлению, ангел ответил.

— Сложно объяснить. Сложно даже понять. Слишком много всего произошло. Давай я скажу то, что будет доступно твоему разуму — она малая часть Иоэля. Но эта часть — пята.

— Чего?

Я представил себе исполинского серафима, парящего в космосе. И его пяту. Не менее исполинскую, размером с базу.

— Как сложно говорить с людьми, — как ни в чем не бывало продолжил Кассиэль. — У вас слишком мало слов, и вы называете одинаково разные сущности. Да, она пята. Иоэль без неё не способен существовать. А она заперта в бренном теле из плоти, неспособном вместить мощь серафима.

— Хорошо, пята, так и что с ней? — повторил я. — Она уже тридцать восемь дней так лежит. Ей переливают жидкости и питание, но она не реагирует!

— Уничтожить исток и начало, будучи в этом теле, было непосильным трудом, — Кассиэль мельком глянул на меня и снова уставился на Элю. — Её ореол почти угас, благодать иссякла. Тело умрёт через два дня, а что будет дальше мне неведомо.

— Вы можете ей помочь?

— Могу, но не стану, — спокойно ответил Кассиэль.

— Она же ваша! Ангельская! Она в беду попала, еле спаслась! — выкрикнул я. — Мы никогда своих не бросаем, а вы?

— А мы верим, что существует свобода воли, — строго ответил Кассиэль и укоризненно посмотрел на меня. — Всё, что нужно, чтобы прийти в сознание, было ей дано и рядом с ней. Остальное — воля Божья...

Он вздохнул и мне показалось, что это его первый вдох за всё время. До этого он вообще не считал нужным дышать. Кассиэль покачал головой и продолжил:

— Как несовершенен человеческий язык! И в то же время как хитро устроено его несовершенство!

— Вы ей поможете? — упрямо повторил я.

— Всё уже было сказано. Я не вправе помочь, вам же — спасибо за служение. Примите благодать, юные люди, — сказал ангел.

И нас накрыло благодатью, так, что Боря тоненько вскрикнул, Анна охнула и зашептала молитву, а Эрих отступил, прижимаясь к стене и задышал часто и быстро. Хелен же замерла как столб, тараща глаза. Меня затрясло, чуть колени не подогнулись. Пожалуй, лишь сама Эля в «пчеле» коснулась меня благодатью такой силы.

— Да будет с вами моё благословение, — продолжил Кассиэль. — Я вернусь через два дня.

Он исчез, а вместе с его исчезновением ушла и земная сила тяжести. Стало полегче.

— Это... что... такое сейчас было? — воскликнул Эрих. — Издевается?

— Он дал нам благодать, — тихо сказала Анна. Она водила руками по телу, словно благодать была целебным кремом, который следовало немедленно размазать. — Так легко!

— Да плевать, что легко, наговорил загадок и ушёл! — возмущенно сказал Эрих. — Навонял тут...

— Это запах лилий, мне нравится! — возмутилась Анна.

— И смылся! Хоть бы эту... свою... вылечил! Тоже мне...

— Замолчи! — одёрнула его Анна и Эрих опомнился, замолчал.

Я невольно посмотрел на Элю — быть может и ей досталось благодати? И она сейчас очнётся?

Но Эля лежала, как и раньше.

— Почему он назвал её пятой? — спросил я.

— Пята — это опорный камень, — пробормотал Эрих. Он был красный, потный и, кажется, испуганный. — Не пятка, а пята. Главный фрагмент, который всё держит вместе, понимаешь? Типа как краеугольный камень. Она не Иоэль, но без неё серафима не существует.

— Ребята... — неожиданно произнесла Хелен. И не на своём старомодном английском, а на нашей смеси языков. — А я ведь вас знаю, да? Мы... мы летали вместе.

Мы встрепенулись.

— Благодать исцеляет! — радостно воскликнула Анна. Схватила Хелен за плечи, встряхнула. — Давай, давай, вспоминай!

Увы, чудо если и случилось, то какое-то неполноценное, вроде самого визита Кассиэля. Хелен теперь точно уверилась, что мы «давно-давно знакомы» и даже полагала, что мы родственники. Но всё это наложилось на её сказочное восприятие мира и, кажется, она считала нас всех заколдованными детьми, побывавшими вместе с ней не то на острове Питера Пэна, не то в холме фей.

— А ведь он мог бы Хелен полностью исцелить, — мстительно сказал Эрих. — И серафиму свою тоже! Ему это — как...

— Эрих! — снова воскликнула Анна.

Да что вообще происходит? Кассиэль, конечно, странный. Но ангелы все странные. Почему Эрих на него так завёлся?

— Что Эрих? — бывший командир первого крыла сжал кулачки. — Надоело!

— Пошли в столовую, — сказала Анна. Взяла за руки Хелен и Борю. — Пусть перебесится.

И они действительно ушли. Хелен послушно, а Боря — так с энтузиазмом. Обретя собственное тело мой альтер полюбил есть.

Мы с Эрихом остались наедине с лежащей в коме Элей.

— Что ты завёлся? — спросил я. — Ангелы все такие, особенно из высших чинов. Этот хоть разговаривал!

— Разговаривал? Сказал, что Эля умрёт через два дня — и смылся! Он мог её спасти, он же сам сказал! И Хелен вылечить, и Элю исцелить. Но нет — прикрылся свободой воли и ушёл. Захотел бы, так наоборот, сослался бы на волю Господа и спас. Они всегда правы, понимаешь? Очень удобно!

— Но он пришёл...

— Зачем? Помочь нам? Нет! Спасти серафима? Нет! Кассиэль пришёл убедиться, что она умирает!

Эрих вдруг толкнул меня в грудь.

— Или на тебя посмотреть. Мы для него как пустое место, его только ты интересовал.

Я неохотно кивнул. Мне тоже так показалось. Я спросил:

— Кто он, ты знаешь? Средний чин?

— Вообще-то Кассиэль переводится как «престол Бога», — Эрих ухмыльнулся. — Вот только он не престол. В известных списках его нет, он в стороне от всех.

По ангелологии и криптотеологии у Эриха всегда были хорошие оценки. Поэтому я спросил прямо:

— И в какой стороне?

Эрих опять ухмыльнулся.

— Вроде как персонально контролирует систему Сатурна. А еще — ангел мщения. Такой вот ангельский... чекист.

Он заметил моё удивление и пояснил:

— Спецагент. Понимаешь? Твоя Эля...

— Не моя, — быстро сказал я.

— Да не тренди. Твоя Эля может быть пятой серафима Иоэля, каким-то центром его силы, генералом если угодно. Вот только спецслужбы частенько генералов винтили, и у вас, и у нас.

— Нет никаких «вас» и «нас».

— Были. Ты же всё понимаешь, да? Так вот, Святик, не знаю уж причину, но твоя Эля в большой немилости у своих же. Просто грохнуть её они не могут, но надеются, что умрёт.

— Не моя, — устало повторил я. — Да что ты несёшь, Эрих? Да, мы клоны мёртвых пилотов. Расходный материал. А она — пята серафима.

— Ты её любишь, — спокойно сказал Эрих.

— Нельзя любить... явление природы, — сказал я. — А если она ангел, то тем более.

— Тогда поцелуй Анну.

— Да пошёл ты!

— А что так? Мы взрослые люди, Святослав. Свежая тушка — поцелую не помеха. Подойди, скажи, что любишь и поцелуй. Она только этого и ждёт.

Теперь уже я толкнул Эриха в грудь — ещё не удар, но уже не дружеский толчок.

— Отвали! Анна мне друг! И мы в дитячестве!

— И что с того? Кому и когда это мешало? Как умирать, так взрослые, а как трахаться — так дитячество?

Размахнувшись, я попытался ударить Эриха по лицу. Но тот ждал и увернулся. Хрипло рассмеялся.

— Ты запал на Элю. Даже не спорь!

Я кинулся на Эриха, но он вцепился мне в руки, я в него, и мы принялись толкаться на месте. Я пытался ударить его головой или ногами, но в слабом притяжении Титана это очень трудно.

Нас никогда не учили драться. Пилотам не нужны навыки рукопашного боя, а во время учёбы и службы у нас не было времени на такие глупости. Так что мы рычали, мычали, пихались локтями и коленями, мотаясь по всей комнатке, будто двое примерных детишек, дерущихся первый раз в жизни.

— Святослав, остынь уже, — сказал наконец Эрих.

— Извинись!

— Прости пожалуйста, — тяжело дыша ответил Эрих. — Я ведь не для того, чтобы тебя обидеть.

Я остановился и отпустил его.

— Хочу, чтобы ты понял всё для себя, — произнёс Эрих. — Пока в себе не разберешься, не поймешь, что делать!

— И что делать?

— Знал бы — сказал.

Он отряхнул форму, пожал плечами и пошёл к двери. Я молча вышел вслед за ним и закрыл дверь. Сказал:

— Всё равно ты козлина.

— Я слишком рано понял, что к чему, только и всего, — ответил Эрих, стоя ко мне спиной.

— Рано это когда?

— Лет в семь.

Он пошёл в свою комнату. А я постоял и отправился к себе.

Глава 3

Мы с Борисом вернулись в свою комнату в начале третьего ночи. Рваный график для пилота — норма, можно было и уснуть, и решить, что утро уже началось. Я лёг на кровать, а Боря устроился на маленькой кушетке, которую для него принесли из клонарни. Вот он точно не собирался спать, уткнулся в планшет и принялся играть. Вооруженный мечом воин бегал по лесу, временами отмахиваясь от каких-то зверей и собирая целебные травы.

Впрочем, говорить это ему не мешало. Сразу обо всём.

— Свят, ты напугался Кассиэля? Я очень напугался. Тебе рыбные котлеты понравились? Мне нет. Чего-то Кассиэль от нас хотел. Только соус противный.

— Эрих думает, что Кассиэль пришёл на Элю посмотреть, — неохотно ответил я. — Убедиться, что она умирает.

— У, какой волчара! — воскликнул Боря. — А я тебя мечом... Да зачем ему приходить? Ангелы могут узнать всё, кроме... Тебе мало, да? Мало?

Я сел на кровати, сбросив одеяло и сказал:

— Боря, ты можешь нормально разговаривать? О чём-то одном?

— Конечно могу. Сейчас, шкуру сниму, за неё три медяка дают в лавке...

— Боря!

Альтер, попавший в хилое тельце моего пятилетнего клона, удивлённо посмотрел на меня. Аккуратно положил планшет, не забыв поставить игру на паузу, тоже присел.

— Свят, я пятнадцать лет с тобой. Ты меня придумал, такого, какой я есть. С твоими мозгами что-то сделали, и я появился.

— Помню.

— Да что ты помнишь с пяти лет? Я и то все забыл! Я даже не помню точно момент, когда кончились твои мысли, а начались мои. Лет с шести-семи примерно. С тех пор я с тобой был, так?

— Во мне, — мрачно подтвердил я. — Так.

Мой пятилетний клон — тощенький, вихрастый и курносый, кивнул и улыбнулся. Нахмурился, сунул палец в рот и покачал нижний передний зуб.

— Ух ты, зуб шатается!

— Поздравляю, — кисло сказал я.

— Значит, благодать не укрепила молочные зубы, а ускорила мой рост, — задумчиво решил Боря. — Свят, ты пойми, у меня никогда ничего не было. Даже своего голоса, понимаешь? Я мог только думать и с тобой мысленно общаться. Я вчера коленку ушиб, так я радовался — это моя коленка, она болит, а я ору. И что я могу говорить обо всём! И есть в столовке что хочу. И...

— Иди сюда, — позвал я.

Боря забрался ко мне на койку, я обнял его и взъерошил волосы.

— Извини. Наверное, я немного злюсь, что мой альтер теперь сам по себе. Другие альтеры тоже об этом мечтают?

— Конечно, — вздохнул Боря. — Все мечтают. Все знали, что такое невозможно. И вдруг у меня получилось!

— Я рад. Честно.

Мы помолчали, прижимаясь друг к другу.

— Так вот, Эрих ошибается, — произнёс Боря почти прежним, поучительным, альтеровским тоном. — Я размышлял на эту тему. Ангелы знают почти всё, но не всё, ибо всеведением, в рамках богословия, обладает лишь Господь Бог. Известные нам ограничения ангельского знания связаны с поведением демонов, людей и других ангелов.

— То есть разумных существ, — сказал я осторожно.

— Ага. То есть существ, у которых есть свобода воли.

— А есть ли она у ангелов...

— Если часть ангелов взбунтовалась против Бога, то они обладали свободой воли, — наставительно произнёс Боря. — И то, что творится вокруг Эли, показывает, что и ангелы свободы воли не лишились.

Я кивнул.

— Хорошо. Но Эля умирает, ангел так сказал.

— И это Кассиэль знал заранее. Она в коме, какая тут свобода воли. Но Кассиэль пришёл и с нами поговорил, — Боря покосился на меня, поправился. — С тобой поговорил! Зачем? Если ждёт, пока Эля умрёт, то просто подождал бы.

— Ясно, — сказал я. — А всё-таки ты прежний рассудительный альтер, а не только противный ребёнок!

Боря засмеялся и прямо с моей кровати прыгнул на свою кушетку. Схватил планшет и вновь в него уткнулся, но я не стал возмущаться.

Итак, Кассиэль пришёл, чтобы мне что-то сказать?

Но не прямо.

Потому что есть свобода воли, а есть правила. А ещё чины, субординация, интриги и подковерная возня. У ангелов тоже всё как у людей.

— Ты не знаешь, как сражаться с бронированными огнедышащими медведями? — спросил Боря.

— Я не играл в эту игру. Спал бы ты лучше.

— Днём посплю, маленьким можно, — Боря хихикнул. — Кстати, Эрих ошибается. Или только половинку понял.

— Ты о чём?

— Пята. Это круто, конечно, что он такие термины знает, я вот не знал. Я про другое подумал, про ахиллесову пяту.

— Уязвимое место? — уточнил я.

— Ну да. Кстати, очень по-ангельски, сказать то, что имеет два значения, но передаётся одним словом... О, понял! Медведей надо бить в открытый рот!

Я взял со стула форму, надел штаны и грузилово, потом натянул футболку.

— Три часа ночи, — задумчиво сказал Боря.

Я пошёл к двери.

— Так любишь? — воскликнул Боря азартно, хоть и продолжал пялиться в планшет.

— Вы, блин, сговорились? — воскликнул я. И осёкся. Врать альтеру — это как врать самому себе. — Не знаю. У меня такого не было. Не с чем сравнивать.

— Вообще-то я говорил с бронированным медведем, которому вогнал меч в глотку, — сказал Боря и снова покачал пальцем зуб. — А насчёт Эли всем понятно, кроме тебя. Только учти, ей миллиарды лет, а тебе двадцать.

Он осмотрел обслюнявленный палец и вытер его о трусы.

— Ну или ей шестнадцать, а тебе двадцать и двенадцать одновременно. Все варианты очень корявые, нескладные.

— Сам ты корявый, — сказал я и вышел из комнаты.

Дверь закрылась. Я отошёл на пару шагов и встал между своей комнатой и той, в котором лежала в странной ангельской коме Эля: осколок серафима Иоэля, краеугольный камень и ахиллесова пята одновременно.

Да, всё коряво.

Ну почему я должен разгадывать ангельские загадки? Я пилот. Я умею летать и сражаться, а не разгадывать загадки. Вот, даже Борину игру слов не просёк, а ведь он специально так сказал, мелкий провокатор.

Коридор был пуст и тих, как и положено на минус шестом уровне глубокой ночью. Где-то неслись в пространстве «стрекозы» и «оводы», сидели в штабе дежурные офицеры. Морпехи, доктора и умники большей частью спали. Дежурные клонари дремали за столами в окружении зреющих тушек. Кто-то, наверное, бухал или занимался иными взрослыми делами. Заканчивал торможение приближающийся к Титану корабль, на котором наконец-то прибудут наши запасные тела... тем, у кого они есть, конечно.

А я стоял и грыз ноготь, пытаясь понять, что же мне делать.

Так ничего и не решив, подошёл к двери в комнату Эли и открыл её.

Полоска ночника над кроватью Эли тускло светилась оранжевым. А я сидел рядом на стуле, смотрел на лицо ангела и думал.

Сейчас мне надо было выгнать из головы всё дитячество, и даже себя двадцатилетнего, пилота «пчелы» Святослава Морозова, выкинуть нафиг. Сейчас мне надо было думать и вести себя как моя основа, тот самый «Свят», в сознании которого я несколько раз побывал. Серьёзно, по-взрослому.

Нет!

Я тряхнул головой.

Знаю я, как поступил бы Свят! Он, конечно, хороший пилот, иначе его не попросили бы стать донором для клонирования. Но он настоящий дисциплинированный военный лётчик. Есть приказ, его надо выполнять. Инициатива допустима лишь в тактике выполнения приказа, а приказа спасать Элю не было.

Чтобы понять, как поступить, я должен быть всеми ими сразу. Собрать себя из кусочков. Из откатившегося вновь в детство Святика, наивного и восторженного мальчишки, заглядывающегося на девчонок. Из хмурого и обиженного на весь мир юноши Святослава, которому никак не удаётся вырасти. И да, из взрослого, старого, а может уже умершего лётчика с позывным Свят, который пожертвовал любовью к девушке ради любви к небу. Я должен соединить их всех воедино, потому что только я помню и понимаю каждого.

Это было сложно, будто я строил пирамиду из блестящих разноцветных стеклянных шариков, тускло-серых вольфрамовых стержней и золотистых звёздочек. Шарики раскатывались, стержни соскальзывали, звёздочки проворачивались. Они не хотели и не умели быть вместе — мальчишка, юноша и взрослый. Слишком разные, слишком далёкие, думающие и мечтающие о разном. Я всё пытался объединить их, заставить думать сообща, но ничего не получалось, я завяз, будто в неисправном противоперегрузочном костюме, который давил со всех сторон и игнорировал меня. Мысли Святослава и Святика и те не смешивались, как масло и вода, а уж то, как думал и видел мир Свят, осколками проносилось насквозь. Я смотрел на лицо Эли и чувствовал, как из этого с виду обычного, человеческого тела уходит, исчезает что-то главное.

Говорят, что у ангелов нет души. Они — чистая мысль, способная облечься любой плотью. Кто-то человеческой, кто-то обретает исполинские размеры и кристаллические тела. Сбросить и вновь обрести тело для них — как для нас сделать шаг.

Но с Элей что-то не так. Нас связал удар Соннелона, про который я так ничего до сих пор и не знаю. Меня швыряет в прошлое, в сознание моей основы, а Эля не способна вновь превратиться в серафима. Спасая нас, она попыталась дотянуться до своей подлинной силы и вот уже тридцать восемь дней лежит в коме. Что-то может её спасти, я знаю, но, чтобы это понять я и сам должен измениться, прыгнуть выше головы.

Ну давай же, давай, пилот, время оживлять своих мертвецов!

Я протянул руку — и коснулся щеки Эли, робко, как это мог бы сделать двенадцатилетний Святик. Провёл пальцами по коже, как сделал бы двадцатилетний Святослав. И осторожно убрал руку, как поступил бы взрослый и серьёзный Свят.

Да, на вид — она спящая девчонка лет шестнадцати. Но это только оболочка.

Она — мой центр сборки. Ахиллесова пята и краеугольный камень.

Я должен её спасти, даже не ради самой Эли или себя. А чтобы понять, что же творится в мире.

— Я тебя вытащу, — пообещал я от имени нас троих.

И снова стал складывать воедино то, что никогда не умело сочетаться — детский восторг, юношеский азарт и взрослую тоску. Складывал, уже понимая, что не получается, невозможно, меня на это не хватает.

Боря вошёл так тихо, что я его не услышал. Подошёл со спины, обнял меня за плечи и прошептал на ухо:

— Я с тобой.

Нет, я не слышал больше его мыслей, а он моих. Но что-то вытащило его ко мне, и я вдруг успокоился, разом. Всё то, что не могло соединиться, противилось и сопротивлялось, вдруг улеглось.

И сложилось воедино.

Разноцветные стеклянные шарики, которыми мы в детстве отмечали на трехмерных картах расположения спутников, намоленные вольфрамовые стержни пакетных зарядов «эрзэкашки», звёздочки с погон лётчиков ВКС — все они сцепились между собой, соединились в причудливый механизм.

У меня всё было, чтобы спасти Элю!

Ангел Кассиан не соврал.

Всё, что нужно, чтобы прийти в сознание, было ей дано — мне!

И я был рядом.

Я протянул руку и положил на прикрытую пижамой грудь. В этом больше не было ни детского любопытства, ни взрослой страсти, я просто знал, что должен делать.

Это было дано Седьмому, но странным образом пережило мою смерть и воскрешение.

— Эля, я возвращаю твою благодать, данную мне как щит и меч, — сказал я. — Спасибо. Вернись!

Я был на сто процентов уверен, что не переживу этого. Так считал Свят, а он повидал жизнь и не ждал от неё никаких подарков.

И я не удивился, когда рука моя безвольно расслабилась, а по телу расползлась слабость — будто на руке вскрылись все вены и вытекает кровь.

Под пижамой пискнули и затихли датчики, наклеенные на тело Эли. Ночник замерцал. Боря вскрикнул и его откинуло от меня, будто ударом тока.

А я сидел и смотрел, как на лице Эли задрожали веки, пока мои собственные глаза закрывались.

Бац!

По одной щеке.

И по второй!

Бац!

Я открыл глаза.

На койке теперь лежал я. А надо мной стояла Эля, занося руку для пощечины.

— Хватит, — попросил я.

— Говорил ведь, живой! — раздался радостный голос моего блудного альтера.

Эля наклонилась, вглядываясь мне в глаза. Она выглядела совершенно обычной, даже в зрачках у неё не было той засасывающей глубины, что у всех ангелов.

— Живой, — решила Эля. — Сердце бьётся. Инсульта нет. Сколько пальцев я показываю?

— Один, — ответил я. — И не надо этот палец использовать, обидно.

— Святослав Морозов, ты идиот? — спросила Эля.

Стало обидно. Я присел, прислонившись к стене, что удалось с трудом — тело пока оставалось ватным, и даже голова закружилась. Рядом с Элей сила тяжести тоже была высокой, земной.

— Почему идиот? Я тебя спас.

Она молчала, кусая губы. Боря стоял рядом, довольный и весёлый, словно ничего особенного не произошло.

— Ты вернул мне благодать.

— Да. Я подумал, что это тебя разбудит.

— Нельзя отдавать всё, — строго сказала она. — Ты мог стереть себя из мироздания! Я вовремя вмешалась.

— Ну извини, на небесах меня учили убивать, а не благодать распределять.

Выглядела она совершенно нормальной, здоровой и бодрой. Не удержавшись, я спросил:

— Что с тобой было? Почему ты вырубилась на Каллисто?

— Ошиблась, — неохотно сказала она. Мой взгляд невольно сползал к её животу, к полоске голой кожи между пижамной рубашкой и штанишками. У нормальных людей там пупок, но у Эли его не было. Интересно, почему так точно копируя человеческое тело, они не могут воссоздать пупок? Им это запрещено? И как врачам, которые осматривали Элю, объяснили эту особенность? Эля тем временем поймала мой взгляд и нахмурилась: — Чего ты смотришь?

— У тебя... — я замялся. — Живот гладкий. Без пупка.

— Конечно, я ведь не рождалась от человеческой женщины.

— Так в чём ты ошиблась?

Эля вздохнула и села на стул. Обняла Борю, который с готовностью и без малейшего стеснения к ней прижался.

— Я потянулась за силой, чтобы стереть исток зла. Тело, в котором я сейчас, самое простое из ангельских. А я попыталась призвать силу серафима.

— Тебя закоротило? — полюбопытствовал Боря. — Или предохранители сожгло?

— Ну вроде того. Пропустила сквозь себя слишком много благодати, тело могло погибнуть, вход был перекрыт, но на выход благодать ещё исходила, я вошла в режим сохранения. Слишком быстро всё произошло, я не успевала контролировать!

— Ты будто про компьютер какой-то говоришь, — осторожно произнёс я.

— Вам так понятнее. Человеческие языки...

— Знаю, несовершенные, Кассиэль уже ругался.

— Кассиэль, — она нахмурилась.

— Это плохо?

Эля пожала плечами и уклонилась от ответа.

— Я хочу есть. И пить. Можно?

В четыре часа утра база начинает просыпаться. Пилоты встают позже, но утренняя смена техников уже отправляется в ангары. Ну а умники и доктора вообще живут по какому-то своему графику.

Мы вошли в столовую вдвоём. Эле я отдал комплект формы, который брал на вырост. Глупая дитячья привычка, как обещание самому себе не умереть в ближайший год, но сейчас она оказалась к месту.

Форма на Эле сидела в обтяжку, но вовсе не так плохо, как я ожидал. Если уж совсем откровенно, то мне показалось, что форма выросла, когда она её надевала — брюки и рукава удлинились, рубашка раздалась в груди.

Честно говоря, мне было трудно присматриваться к одежде, Эля не сочла нужным выйти из комнаты или попросить нас отвернуться, когда снимала пижаму и одевалась.

Пилотов в столовой не оказалось, но болван на раздаче обслуживал двух докторов. Увидев Элю те вытаращились на неё, но подходить и что-то спрашивать не стали. Видимо, инструкции на этот счёт были жёсткие.

— Они смотрят, — тихонько сказала мне Эля.

— Пусть, — прошептал я.

Мне было приятно идти с ней рядом. Будто с девушкой, пусть она и выше меня на голову. По сравнению с тем, кто она на самом деле, рост вообще никакого значения не имеет.

Я взял и ей, и себе омлет — болван затупил, глядя на Элю и пытаясь найти её в базах данных. Потом, на всякий случай, овсянку и сосиски, круассан и джем, апельсиновый сок и чай. Помог отнести всё за столик, пододвинул к ней большую часть тарелок.

— Всё надо съесть? — она выглядела растерянной.

— Что захочешь. Я подумал, вдруг ты не ешь мясо.

Эля наколола сосиску на вилку, поднесла к лицу, понюхала. Откусила. И принялась жевать, пояснив:

— Тут мяса нет.

Я немного расстроился. Нам говорили, что в сосисках не менее двадцати процентов настоящей курятины.

А вот омлет она есть не стала, так что я умял две порции. Зато Эля съела всю овсянку, сосиски, круассан и джем, подумав — проглотила сливочное масло, подцепив его вилкой, выпила кофе и сок.

Доктора исподтишка пялились на неё, но не подходили. Один наговорил на браслет сообщение и кому-то отправил.

— Тебе нравится есть? — спросил я будто человек, придумавший саму концепцию еду.

— Это странно, но я понимаю, зачем нужна еда, — ответила она серьёзно. — И ощущения в теле достаточно приятные.

Я вздохнул.

Ну да, хватит прятаться от самого себя. Я в неё влюблен. Но она не человек и никогда им не станет. Ангел, инопланетянка... Даже с инопланетянкой было бы больше шансов.

— Не расстраивайся, Святослав, — она протянула руку и погладила меня по плечу. — Ты хороший человек и я ценю твою заботу.

Я бы разревелся, наверное, от этих слов и жеста. Еще пару часов назад.

Но сейчас я посмотрел ей в глаза и улыбнулся.

Как лётчик Свят.

— А ты мне очень нравишься. Глупое человеческое чувство, оно называется любовь.

Эля моргнула. Она не ожидала таких слов. И я продолжил, положив свою ладонь на её.

— Но это совершенно неважно. Между нами бесконечность.

Эля качнула ресницами.

— Да. Бесконечность и вечность.

— Так что давай о деле. Что вообще происходит с тобой, а что случилось со мной? Что вы забыли у нас в системе? Кто такие вонючки? Зачем вы вместе с падшими строите диск из водорода?

Она покачала головой.

— Слишком много. Задай один вопрос, отвечу.

Честно говоря, это уже было больше, чем я рассчитывал.

— Ангел ты или нет? Если да, то кто такие ангелы?

— А как же все остальные вопросы? — поразилась она.

— Если подумать хорошенько, то они вторичны, — ответил я.

Эля встала.

— Ладно. Идём к тебе, твои друзья тоже имеют право слышать.

— Честно? — спросил я с подозрением. — Ты ответишь?

— Да.

— Без всяких недомолвок?

Она улыбнулась.

— Да. Честно-пречестно! Могу поклясться на мизинчиках!

Я тоже встал, мы торжественно сцепили мизинцы и потрясли руки.

Потом я взял в автомате два кофе с собой, и мы пошли к выходу.

Ну разумеется я ожидал, что Эля каким-то образом открутится от обещания и ничего не станет объяснять. Так что, когда в дверях столовой появился Роберт Уотс, лишь ухмыльнулся. Генерал был один, одет в парадную форму, кажется, даже свежевыбрит и нетороплив, но судя по дыханию только что бежал.

Вот кому было адресовано сообщение от доктора.

Уотс молодой для своего чина и должности, ему лет сорок. То ли очень крутые связи, то ли как-то лихо выслужился. И если на Каллисто командующий Хуэй Фан неторопливый, непроницаемый и немногословный, то Уотс — бодрый, говорливый, весь на адреналине и с очень живой мимикой. Когда мы приблизились, по его лицу пронеслись все мысли — как держаться ему самому, и как обращаться к Эле, и стоит ли обращать внимание на меня.

Конечно же ему хотелось поприветствовать серафима. Но серафим ли Эля, и ангел ли она вообще?

Я чуть не засмеялся, глядя на него. Но вовремя опомнился, остановился и отдал честь, ухитрившись удержать два картонных стаканчика в свободной руке.

— Приветствую на базе Титан, — сказал Уотс.

В качестве компромисса он не назвал никого ни по имени, ни по статусу. И смотрел не прямо на Элю, а как-то между нами.

— Хотел бы пригласить вас в свой кабинет, — продолжил он.

Вот и повод не отвечать. Всё ожидаемо.

Эля посмотрела на меня и едва заметно подмигнула. Сказала:

— Благодарю за службу, генерал.

Ого! Как она умеет!

Голос был вроде как обычный, голос молодой девчонки. Но он прокатился по всему залу. Болван за стойкой раздачи вздрогнул и замотал перед собой руками. Доктора вжали головы в плечи.

Уотс щелкнул каблуками, смешно подпрыгнув в воздух.

От Эли стало исходить тёплое жёлтое свечение ореола.

— От имени Ангельской Иерархии и серафима Иоэля я признательна за помощь и приют, мне и моим друзьям, — тем же негромким, но сотрясающим стены голосом, продолжала Эля. — Не тревожьтесь. Моя благодать с вами.

Она пристально посмотрела на Уотса и тот обмяк. Генерал от природы рыжий, и на лице у него вдруг проступили веснушки, как у мальчишки, а губы распылись в счастливой улыбке.

— Я загляну к вам позже, — пообещала Эля. И, взяв меня за руку, вывела из столовой. Ореол угасал, но я чувствовал тепло, струящееся от её кожи.

— Круто... — прошептал я.

— Видел, как он подпрыгнул? — заговорщицки спросила Эля и хихикнула.

В этот миг она казалась обычной девушкой.

И от этого мне было совсем уж грустно.

Глава 4

Мы расселись попросту, на полу, только Эля заняла стул. Эрих сел напротив, положив ладони на коленки будто молящийся, и уставился на неё. Анна и Хелен, обнявшись, смотрели на Элю с обожанием, ну чего взять с девчонок, тем более откатившихся в возрасте.

Я вспомнил детство. Не дитячество, а настоящее детство, на Луне, когда мы уже вовсю летали, но были ещё детьми, даже без квантовой запутанности и с едва-едва пробуждающимися альтерами. Мы не знали другой жизни, хотя все уверяли, что помнят маму и папу. Но у нас были прекрасные воспитатели. Нашу группу вела молодая хрупкая женщина по имени Чарли, вечерами мы собирались в чье-либо комнате, она садилась на кровати, мы на полу — а потом часами ели всякие вкусняшки, слушали её рассказы и сказки, спорили, хохотали, ссорились...

Интересно, для Чарли мы значили хоть что-то большее, чем работа?

И что мы значим для Эли?

— Ты странно на меня смотришь, Эрих, — сказала Эля беззаботно.

— Да так. Непохожа ты на ангела, — Эрих пожал плечами. — Пойми правильно, я видел тебя в ореоле и с крыльями. И что ты сделала тоже помню. Но...

— Ты видел меня и в другом виде, — сказала Эля. — Три года, семь месяцев и шесть дней назад. Ты вёл группу красных и оранжевых в патруле над экватором Юпитера. Серафим Иоэль сражался с падшими вблизи Ио. Вы не приближались к месту сражения, но наблюдали его до самого конца.

— И почему мы не приближались? — спросил Эрих дрогнувшим голосом.

— Потому что серафим Иоэль запретил вам входить в зону боя. Вы получили бы смертельные дозы радиации, но не принесли никакой пользы.

Эрих кивнул.

— Верно. Но ты говоришь о серафиме в третьем лице.

— Правильно, — согласилась Эля. — Серафим Иоэль куда больше, чем я. Мне не вместить ни его память, ни его силу. И в то же время без меня его нет.

— Спасибо, что спасла нас на Каллисто, — сказал Эрих, тряхнув головой. Я понял, что он поверил. — И тогда, у Ио. Спасибо, что запретила приближаться.

— А я благодарна вам, — ответила Эля. — За то, что не бросили на Каллисто. Поэтому вы можете задать любой вопрос и получить ответ. Святослав уже выбрал, но, может быть, хотите передумать?

— Я спросил, кто такие ангелы, — сообщил я.

Эрих усмехнулся, Боря показал мне большой палец, Анна и Хелен радостно закивали.

— Святик правильно выбрал, — согласилась Анна. — Ангелы настоящие? Многие думают, что вы инопланетные существа. Нет, не подумай, я сама так не считаю...

— Мы настоящие, — серьёзно сказала Эля. — Только вам надо понять, что мы много больше, чем думали люди. Мы... я попробую фонетически...

Она нахмурилась и что-то произнесла.

Голос был человеческим, без ультразвукового визга или инфразвукового гула, негромкий.

Но слово оказалось незнакомым, непонятным и... тяжёлым.

Анна закричала, зажимая ладонями уши. Хелен распласталась по полу. Боря кинулся ко мне и повис, вцепившись в плечи. Только Эрих, набычившись, смотрел на Элю. Из уха у него выступила капелька крови, он мотнул головой, потом стер кровь пальцем, размазав по щеке.

Я вдруг обнаружил, что стою у стены, прижимая к себе Борю. Альтер, похоже, был не прочь вновь оказаться в моём сознании. Меня трясло, голова звенела, в глазах потемнело.

— Простите, — сказала Эля сокрушенно. — Я попыталась.

Она взмахнула рукой, и я ощутил касание благодати. Голова прояснилась.

— Ничего ты не пыталась, ты знала, что так будет, — пробормотал Эрих. — Что это было?

— Язык ангелов, — Эля вздохнула. — Нет. Осознанно причинять зло людям я не могу. Но теперь вы понимаете, как мне сложно?

Анна, успокаивая всхлипывающую Хелен, укоризненно посмотрела на неё.

— И нам сложно, — сказал я. — Но мы, вроде как, друзья? Так постарайся объяснить нашим языком.

Эля кивнула.

— Ладно. Но это будет лишь слабая аналогия.

— Сгодится, — сердито сказал я, отцепляя от себя Борю. Альтер был мрачный и смущенный одновременно. — Кто вы?

— Мы эмерджентные существа, — сказала Эля. — Самоорганизовавшиеся процессы в структуре Бога. Мы его инструменты... органы... программы... всё это и многое другое. Сознание Бога настолько же превышает наше, как наше превышает ваше, а ваше сознание — сознание инфузории. Сознание Бога слишком велико, чтобы контролировать отдельные процессы, а уж тем более — разумные личности.

— Слишком велико? — не понял я.

— Ну да, — просто подтвердила Эля. — То, на что обратится внимание Бога, не сохранит целостность. Это разрушающее наблюдение, превращающее объект в малую часть наблюдателя. Поэтому есть мы.

— Он вас создал? — спросил я осторожно.

— И да, и нет. Мы возникли сами, как его потребность контролировать Вселенную, не уничтожая её. Переносить информацию без ограничений законов природы, вроде скорости света. Контролировать локальные процессы — от взрыва звезды и до возникновения капли росы на цветке. Регулировать фундаментальные законы природы, во исполнение Его воли. Поддерживать баланс мироздания. Мы даже способны выдержать Его внимание... в какой-то мере и на какой-то срок. И можем взаимодействовать с материальным миром на простом уровне.

— Вот как сейчас? — спросил Эрих.

— Да. Я ведь в человеческом облике. Но в основе своей мы — устойчивые структуры в самой ткани Вселенной, в пространстве-времени, энергии, обычной и тёмной материи. Мы — нарушения топологии пространства. Самоподдерживающиеся квантовые состояния, сложные диссипативные структуры, устойчивые волны в скалярных полях.

Мы молчали, глядя на неё.

Эля вздохнула.

— Как много потребовалось слов, вместо одного, которое объясняло всё глубже и правильнее.

— Это то, что ты произнесла? — недоверчиво спросил я.

— Ага! — она улыбнулась. — Собственно говоря, это было всего лишь слово «ангел», но выражающее суть на максимально доступном человеку уровне. Видимо, я не учла, что имеется в виду теоретически доступный уровень, а не ваш конкретный. Вы получили информационный удар, но понять ничего не смогли.

— Как это прекрасно! — воскликнула Анна пылко.

Эля посмотрела на неё с удивлением.

— Прекрасно? Ты не шокирована, дитя? Я не разрушила твою веру, не нанесла душевной травмы?

— Нет конечно! — Анна глянула на нас с Борей, будто ища поддержки. — Ну я же не дурочка, чтобы представлять Бога сидящим на облачке, а ангелов — человеками с крыльями! Я понимаю, что всё куда сложнее, что до конца мне не понять. Но я рада, что вы есть, что вы с нами! Это... это так чудесно! Скажите, ваше совершенство...

— Зови меня Эля.

Анна замялась, но тряхнула коротко стриженной головой и храбро продолжила:

— Скажите, Эля, а когда мы умрём — мы же попадём к Богу?

— О, — сказала Эля в легком замешательстве. Вопрос её неожиданно смутил. — Ну, да. Конечно.

— Тогда мне ничего не страшно, — Анна снова обняла Хелен, всё ещё пребывающую в ошарашенном состоянии. — Ваше... Эля, вы можете исцелить Хелен? Видите ли, она забыла всё!

— Я обещала ответить на один вопрос, — серьёзно сказала Эля. — И я уже ответила.

— А это не вопрос! — воскликнула Анна дерзко. — Это просьба! Молю вас, всеблагой Иоэль!

Эля молчала. Потом покачала головой.

— Нет. Вернув сознание вашей Хелен, я тем самым убью эту.

Хелен вцепилась в Анну и замотала головой, будто от той зависело решение, жить ей или умереть.

Эля кивнула, примирительно сказала:

— Именно так. Всё имеет свою оборотную сторону. Но я утешу вас, девочки. Воспоминания прежней Хелен будут прорастать в памяти новой. Со временем они могут соединиться в одну общую личность. Если вернётся Эйр, её альтер, это станет хорошим знаком.

Она протянула руку и погладила Хелен по голове, будто маленькую. И та мгновенно успокоилась.

— Что ж, мне пора...

— Хоть про водород скажи! — внезапно попросил Эрих. — Ну зачем он вам?

Я не ожидал, что Эля ответит. Но, кажется, вопрос ей понравился.

— А из чего ещё строить? Во-первых, его много на Юпитере и Сатурне, с них не убудет. Во-вторых — универсальный элемент творения. Кирпичик. Первый атом времён рекомбинации.

Она едва заметно улыбнулась, будто припомнив что-то забавное.

Нет, я не был отличником, да и не забивали нам голову лишними вещами. Но космогония была моим любимым предметом в рамках божественной космологии.

— Ты помнишь время рекомбинации? — спросил я.

Эля медленно перевела на меня взгляд. И её глаза вдруг стали глазами ангела — чёрными провалами в искрящуюся бесконечность.

— О... это сложно. Иоэль помнит.

— Тринадцать с половиной миллиардов лет назад, — сказал я.

— Иоэль помнит, — повторила Эля, будто извиняясь. — Он появился раньше.

— Ты помнишь первый атом во Вселенной, — произнёс я.

Эля молчала, глядя на меня.

А я смотрел на неё — такую обычную с виду молодую девушку, к которой меня неудержимо тянуло, которую я вытаскивал из кристаллической «спасательной капсулы» на парящем в атмосфере Юпа серафиме, с которой мы делили один на двоих костюм в несущейся сквозь пространство наудачу «пчеле», которая пришла мне на помощь и которую я смог спасти, вернув благодать. Она живая и тёплая, я помню её голос и манеру говорить, ощущение её кожи и запах волос.

И она — крошечный осколок существа, которое мы зовём серафимом. Существа, построенного из чего-то, что я даже постичь не смогу, как она там сказала? Процесс, нарушение топологии, диссипативная структура, устойчивая волна...

Какой-нибудь грязный свинопас или бесправный батрак в средние века мог украдкой бросить взгляд на проезжающую в карете принцессу — и помечтать, что он спасёт короля, найдёт гигантский клад или победит дракона. Станет равным или хотя бы достойным.

У меня даже таких наивных иллюзий нет.

Это пропасть, которую невозможно перешагнуть. Её даже осмыслить невозможно.

Лучше бы ты была инопланетянкой. Разумной медузой или червём в человеческом теле. Это куда ближе. С медузой я бы попытался поладить.

— Я то, что я есть, — сказала Эля. — Даже в этом теле. Прости, Святик Морозов.

Я вдруг понял, что все смотрят на меня.

Смотрят с сочувствием. Даже Боря.

— Сейчас я уйду, — продолжила Эля. — Мне надо поговорить с командиром базы. В том числе и для того, чтобы у вас всё было хорошо. Потом я загляну кое-куда. И отправлюсь... — она улыбнулась, — в убежище. Думать. Искать выход. Я хочу спасти этот мир. Это моя функция, пилоты. А вы... выполняйте свою. Не лезьте в игры больших сил, делайте свои маленькие дела правильно и вовремя!

— Мы что-нибудь можем сделать для тебя? — деловито спросил Эрих.

— Хорошо, что именно ты задал этот вопрос, Эрих. Если я решу, что мне нужна помощь, я обращусь. Лично к тебе.

Она перевела взгляд на меня прежде, чем я успел обидеться или расстроиться этим словам.

— Святослав, ты помог мне на Юпе, я обещала вернуть долг. Так и случилось.

— В расчёте, — горько сказал я.

— Но ты опять меня спас, — продолжила Эля. — Так что зови снова, если что. А когда зайдёт Кассиэль, то передай ему привет и скажи, что я помню его тензор.

— Тензор? — с сомнением спросил я. — Какой ещё тензор?

— Тензор Риччи. Он поймёт.

Кожа Эли засветилась, когда ореол проступил над ней — и она исчезла.

— Чур я первый в туалет! — завопил Боря и метнулся к двери. — Это она так угрожает Кассиэлю, поняли? Что-то типа «знаю где тебя найти»!

— Дверь закрой, балбес! — крикнул я.

— Серафим велела делать малые дела вовремя! — хихикая откликнулся Боря, но дверь всё-таки закрыл.

— Какой невоспитанный малыш, — чопорно произнесла Хелен. Села на кровать, где только что сидела Эля и глубоко вздохнула: — Ах! Тут пахнет ангелом небесным и её мудрыми словами!

Вот и пойми, что у Хелен в голове, что из услышанного она поняла и как. Может для неё все наши разговоры — как одно-единственное слово на ангельском, от которого кровь из ушей идёт?

— Хорошая у тебя подружка, — задумчиво произнёс Эрих.

— С чего бы моя? — огрызнулся я. — Она вроде пообещала к тебе за помощью обратиться, если потребуется!

— Ну, есть то, в чём я объективно лучше всех, — спокойно ответил Эрих. Встал и потянулся. — Пойду-ка спать. Не бери в голову, Слава!

Вначале я думал, что не смогу уснуть. Под утро, да ещё после такого дня...

Но Борька, рухнувший на свою кушетку, отрубился мгновенно. Я полежал минуту, пытаясь придумать, в чём Эрих лучше меня.

В полётах и сражениях?

Ну так чем может помочь даже самый лучший пилот ангелу высшего чина? Пусть даже такой травмированной, как Эля...

Так что я закрыл глаза, поймав напоследок цифры на часах: «4:36» Подумал, что мы всё равно пока не летаем, временно отстранены, спать можно хоть до обеда.

И уснул, чтобы проснуться в другое время и в другом теле.

— Часто случаются такие приступы, Святослав?

Вопрос был докторским, интонации тоже соответствовали.

Но лётчик Святослав Морозов сидел не в кабинете врача, а на пляже. До горизонта раскинулось море, а может быть и океан — спокойная гладь с мягкими волнами, накатывающими на песчаный берег. Было жарко, но дул легкий ветерок, да и Святослав был в одних плавках, мокрый — видимо, только что окунался в море.

Меня пробило обидой. Уж если снова оказался в сознании своей основы, так стоило бы чуть раньше! Я люблю купаться в бассейне, но они у нас небольшие, да и в низкой гравитации это как-то странно. Наверняка в настоящем море ощущения другие.

— Тридцать пять раз случалось, — ответил Морозов. — Память у меня хорошая, да такое и трудно забыть. Первый раз в детстве, лет в двенадцать-тринадцать.

— То есть примерно раз в год, чуть пореже? — спросил его собеседник.

Это был худощавый мужчина, немолодой, лет пятидесяти, в очках с тонкой оправой, короткой прической ежиком, загорелый, тоже в плавках. Я подумал, что он, похоже, ровесник Святослава, по разговору чувствовалось. Только моя основа была гораздо мускулистее и спортивнее.

— Примерно, — согласился Святослав. — Но не равномерно... О, стих получился.

Святослав глотнул из жестяной банки, стоявшей рядом. Ну вот, опять пиво! К тому же тёплое, вдвойне гадость!

Его собеседник отпил из такой же банки.

— И как ты это чувствуешь? — очень спокойным, каким-то обволакивающим голосом поинтересовался он.

Мозгоправ, точно. Я-то с ними постоянно общаюсь, даже не помню себя без них.

— Ну... — Святослав замялся. Я чувствовал, что он готовился к этому разговору, заранее репетировал рассказ, но сейчас засомневался. — Вначале просто ощущение неприятное, тягостное. Будто что-то приближается, что-то должно случиться. Примерно полчаса длится. А потом — раз! Как отрезало. Но возникает другое... словно я — это не я. Будто во мне другой человек. Но он... — Святослав покрутил рукой перед собой, разглядывая пальцы. Я увидел тонкое обручальное кольцо, маленький шрам на ладони, коротко постриженные ногти. — Но он — тоже я. Понимаешь?

— Понимаю, — спокойно ответил очкарик.

Святослав взял с песка пачку сигарет, зажигалку. Закурил.

— К психологу идти не хочу. Спишут к чертям собачьим. Вот... решил с тобой поговорить. Приватно.

— И правильно решил, — сказал очкарик.

— Не подумай, с алкоголем это не связано. И никакой дряни я не курю, не глотаю.

— Свят, да мы с первого класса знакомы, — ухмыльнулся очкарик. — Если у тебя это в детстве началось... ты, по-моему, только после школы первый раз пива выпил.

Свят кивнул. И резко спросил:

— Володька, у меня шиза? Скажи честно?

— Как ты ощущаешь другую личность внутри себя? Она не враждебна?

— Нет. Скорей удивлена, или напугана, или хочет поступить как-то иначе. Иногда вроде и поступает, по мелочам, но может мне лишь кажется так. Я вот думаю... может ли быть такое, чтобы я ловил мысли... ну... его.

— Своего клона? — неожиданно жестко спросил Володя.

— Да! Я же думаю об этом всё время. Прав был или нет! Вроде как сам согласился, себя на подвиги отправил, но ведь по факту — как ребенка в янычары отдал! Ты же знаешь, у них там такая хрень, квантовая связь... их клонируют непрерывно, растят как овощи, а если пилот погибнет — оживят в новом теле! Может меня от этого торкает, а? Или шиза?

Сказать, что я обалдел — ничего не сказать.

Во-первых, выходит, Свят меня чувствует. Не понимает, что происходит, но чувствует.

Во-вторых, я еще много раз буду оказываться в его теле, верно?

В-третьих, он, оказывается, переживает! Всерьёз!

И в-четвертых — он совершенно правильно всё понял!

— Нет, Свят, — сказал Володя. — Ни то, и ни другое. Ну какой клон, какая квантовая запутанность? Если тебе с детства это мерещится? Когда программа с пилотами стартовала?

— Пять лет назад.

— Ну! А у тебя началось сорок лет назад, так?

— Тридцать восемь.

— Ну и?

Свят потёр лоб.

— Может этим квантам наплевать на время?

Мысленно я зааплодировал. Какой же я умный! Ну, то есть он умный!

— Свят... — сказал Володя. — Ну перестань придумывать. Время — это время. Оно и ангелам не подвластно.

Свят помолчал, зло спросил:

— Так что, шиза?

— Нет конечно! У тебя самое обычное диссоциативное расстройство идентичности, — сказал Володя.

— Это ещё что такое? — спросил Святослав подозрительно.

— Вот именно то, что ты ощущаешь.

— Типа раздвоение личности? — уточнил Свят.

— Так говорить не стоит, но в целом — да. Это часто случается. Процента два-три населения страдает. Ощущение чужих мыслей в голове, детского голоса, чужих воспоминаний, разговоры о том, чего не знаешь или о чём не хочешь говорить. Иногда будто щелкает — и та, другая личность берёт контроль над телом. У тебя же скорее пассивное влияние, чужая личность не вмешивается в управление... Немножко необычно только наличие предвестников: тревоги перед появлением второй личности.

Свят громко выдохнул. Бросил окурок в пустую банку из-под пива и закурил новую сигарету.

— Опасно?

— Да нет, в целом не опасно. Но настроение портит, депрессия возникает, расстройства сна.

— И какая причина?

— Обычно детская травма. Насилие, физическое или сексуальное...

— Но-но! — возмутился Свят. — Не было такого!

— Пережитая война, катаклизм, смерть близкого человека... Ты пойми, диссоциативное расстройство — защитный механизм. Когда человек не может справиться с какой-то серьезной бедой или потерей, он словно бы создаёт другую личность. Этой личности пережить случившееся проще. Понимаешь?

— Отца со службы выгнали, спиваться начал, мать любовника завела, вокруг страна горит... годится под катаклизм? — спросил Свят.

Володя молча похлопал его по плечу. Тоже взял из пачки сигарету. Минуту они молча курили, глядя на море.

А я размышлял. Хорошо это или плохо, что Свят меня чувствует, но теперь считает болезнью, глюком в голове?

Наверное, так лучше. Для нас обоих.

— Работе ведь не мешает? — небрежно спросил Святослав.

Володя откашлялся.

— В обычной ситуации я бы сказал «да». Но ты ведь военный лётчик.

— Так точно.

— Как сам считаешь? Если тебя в полёте переключит? Да ещё и в боевой обстановке, когда будешь где-нибудь над Краковом патрулировать с ядерным зарядом. А твоя вторая личность, к примеру, летать не умеет и высоты боится!

— Как лечить? — деловито спросил Святослав. — Ты извини, я сразу о главном. Достаёт меня это расстройство идентичности, и летать я не брошу.

— А вот тут извини, — Володя вздохнул. — Таблетками не лечится. Психотерапия, гипноз. Можно ввести тебя в транс и попробовать поговорить с другой личностью.

— Так гипнотизируй, — сказал Святослав. Убрал окурок, отряхнул руки и лёг навзничь на песок. — Я же не случайно разговор завёл, Володька. Он сейчас во мне. Сидит тихо и слушает.

Мне очень сильно захотелось проснуться.

Но это, кажется, от меня ни в малейшей мере не зависело!

Глава 5

Я помню, как впервые услышал Борю. Из пятилетнего возраста обычно сохраняется немного воспоминаний, только самые яркие: падения, травмы, обиды. В общем — боль и страх. Иногда вспоминается и что-то радостное, но обычно расплывчато, перемешано с более поздними воспоминаниями.

Борю я запомнил, как голос, мой собственный голос в моей голове, прошептавший «скучно!»

Вот чем я занимался — не знаю. Может быть, читал что-то, я уже умел читать: какие-нибудь рассказы о зверюшках (нас ими пичкали), или об ангелах (этого добра было ещё больше). А может разбирал-собирал конструктор, или работал на простеньком спортивном снаряде, или даже играл в какую-то игру?

Но я услышал голос. Удивился. И даже огрызнулся вслух — мне-то скучно не было. Воспитательница услышала, подошла и, улыбаясь, спросила:

— Альтер заговорил?

— Он зануда! — сказал я.

Было ли у меня до этого ощущение чужого сознания в голове? Не помню. Может и было, не так уж легко это почувствовать пятилетнему шкету. Да, с нами что-то делали... объясняли... ещё были уколы, никогда их не любил, и гипноз, а вот он мне нравился... то есть я как бы знал, что у меня будет альтер, но прошло время, прежде чем я его услышал...

Сейчас Свят чувствует меня. Но не слышит, хоть на этом спасибо. А может быть мне стоит как-то сосредоточиться? Боря ведь тоже никогда не был открыт, я слышал лишь то, что он хотел сказать.

Попытаться заговорить с ним?

Сидящий рядом со Святославом Морозовым мозгоправ Володя (я не сомневался, что он либо психиатр, либо психолог), покачал головой.

— Погоди, Свят. Это так легко не делается! На жаре, под пивко. Да и нечасто мне доводилось работать с диссоциативными расстройствами. Я больше по параноидным и шизоидным...

— Володя!

— Ну ты дай хоть подготовиться. Не беспокойся, вытащим мы твою вторую личность, разберемся.

Мысленно я усмехнулся. Фиг вам, не вытащите вы меня, я буду далеко от вас.

— Вот только не летай пока, — осторожно добавил Володя.

— Володька, мне пятьдесят три. Как думаешь, часто я за штурвалом? Ещё пару лет — и спишут подчистую. Повезёт, если «Охотника» пилотировать посадят...

— Так и не парься! Есть у тебя вторая личность, тащит на себе груз твоих детских страхов и комплексов, спасибо ей за это... Давай-ка ещё по пивку?

Меня отпустило. Я помнил тот первый раз, когда оказался в теле Святослава, пилотирующего самолёт. И тот случай, когда он был в реальном бою.

Сам не хотел бы повторения.

И будто только это напряжение держало меня в чужом теле — я вывалился обратно, в своё собственное. Дёрнулся, открыл глаза, привстал.

Боря спал. Слабо светились часы. Пять утра.

Я с облегчением опустил голову на подушку.

Этим утром (был почти полдень, но на базе, когда встал — тогда и утро) я почувствовал, что отношение к нам изменилось.

Вряд ли Гиора рассказал всем мою версию нашей эмиграции с Каллисто. Но что-то, вероятно, сказал, а на Титане он явно пользовался авторитетом. И все, конечно, уже знали, что на базе появлялся Кассиэль. И возникший вокруг Эли, которую все считали обычной девчонкой-пилотом, ангельский ореол, добавил пищу для догадок.

В общем, десяток запоздало завтракавших пилотов, при нашем появлении перестали спорить и принялись исподтишка наблюдать. Несколько человек, уже закончивших завтрак, отправились к раздаче за кофе или чаем.

Мы в столовку пришли всей своей поредевшей группой. Оккупировали один стол в углу, набрали еды. Сегодня был день азиатской кухни: суши, сасими, чёрные маринованные яйца, пахучие поджарки, где не разберешь из чего сделаны — может, и к лучшему. Эрих набрал чёрных яиц и тостов, я взял лапшу, составив её из разных компонентов и щедро бухнув приправ, прихватил и несколько спринг-роллов, обожаю их. Девчонки, не сговариваясь взяли обычной овсянки и ядовито-зеленый овощной сок, за фигурой, что ли, решили следить? Борька набрал полную тарелку сосисок и добавил к ним в компанию горку картошки-фри.

Лично я чувствовал зверский аппетит. Похоже прощальная благодать Эли опять запустила наш рост на полную катушку. Пойдёт сейчас рост, год за неделю. Я вспомнил анекдот про мальчика, который попросил у Санта Клауса день рождения каждый день и умер от старости через пару месяцев. Ухмыльнулся.

В нашей ситуации не прокатит. Мы умрём раньше. Только тушки бы дорастили...

Подошла девушка лет семнадцати. Видимо, хорошая летчица, впрочем, большинство пилотов на Титане, как я заметил, держались в возрасте не младше тринадцати-четырнадцати лет. Похоже, благодаря тактике минных сражений и магнитосферы поспокойнее, тут гибли реже, чем у Юпитера.

— Привет, — девушка дружелюбно улыбнулась. — Я Мари. Альфа-два третьего крыла.

— Привет, — сказал я.

— Слышал о тебе, ты ничего так, — блеснул галантностью Эрих и смачно откусил от маринованного яйца.

— Как вы, обживаетесь?

— Да всё нормально, — сказал я. — Спасибо за гостеприимство.

Мари помялась секунду.

— А где... девушка с вами была?

— Ты про ангела? — спросил я.

Чего уж тут скрывать — после её представления в столовой.

— Правда? Не врут? — Мари подалась ко мне, и я невольно заглянул в её, почему-то слегка расстегнутый на груди, комбинезон. — Ангел?

— Ну да, — сказал я. — Извини, никаких деталей, никаких объяснений.

— Нам выпала честь ей помочь, — сообщил Эрих.

Вот как он это умудряется делать?

Вроде ничего особо и не сказал, и «нам» прозвучало, а сразу сложилось ощущение, что вся заслуга — его.

Мари тут же переключилась на Эриха. Подхватила стул, присела рядом.

— Ребята, что же вы молчали? Посмотреть на ангела...

— Ты раньше не видела? — снисходительно спросил Эрих.

— Только на вахте, в пространстве. Или, когда Кассиэль является, — она поморщилась. — К нему приблизиться жутко, он такой высокомерный...

— Да брось, нормальный он ангел, хорошо поболтали, — бросил Эрих. Глаза у Мари округлились. — Слушай, а есть хитрости, как из аппарата кофе покрепче выдоить?

— Конечно! Сейчас! — Мари вскочила и метнулась к раздаче.

Эрих подмигнул мне и одними губами прошептал:

— Моя!

Боря хихикнул. Анна поджала губы.

А Хелен, по-моему, ничего не поняла.

— Надо обживаться, — сообщил Эрих невозмутимо.

Я хотел сказать, что думаю по его поводу. Но под потолком щелкнуло и раздался женский голос.

— Внимание. Просим наших гостей с Каллисто подойти к кабинету командующего базы. Внимание. Эрих, Святослав, Анна, Хелен, Борис, вас вызывает командующий Уотс.

— Позавтракать не дают, — косясь на Мари, сражающуюся с кофе-машиной, пробормотал Эрих.

Но встал и оправил форму. Такой наглости, чтобы задержаться при вызове к командующему, не было даже у него.

У нас на Каллисто с пилотами чаще общался полковник Уильямс. Генерал Хуэй Фэн не то, чтобы не интересовался нами, но в детали лётной работы не лез.

На Титане всё оказалось иначе. Полковник Светлана Трофимова сама была пилотом и предпочитала пилотировать штабной «жук» вблизи районов патрулирования, хоть и не лезла в самые опасные зоны. Высокая, грубоватая, даже чуть мужиковатая, она была для пилотов своей в доску — могла похвалить, могла наорать, а могла и отвесить подзатыльник. Ей это прощалось и её уважали — всем было понятно, что она рискует жизнью в каждом вылете, а как тактик реально хороша. Но, по сути, она являлась самым главным пилотом, а не командующим лётными крыльями.

Зато Роберт Уотс большую часть своей работы посвящал лётной стратегии. Руководство базой он переложил на командующего морпехами Фанг Ву и главного инженера Рудольфа Герстера. Странно, что сам Уотс при этом не был пилотом, а служил раньше в United States Navy.

Вот и нас он принял без Трофимовой, та была на вылете. Зато в кабинете сидел Гиора и отец Илай Фостер.

Кабинет, кстати, был шикарный. Если Хуэй Фан позволил себе лишь китайскую посуду для чайных церемоний и виды Китая в фальшокне, то Уотс оттянулся по полной. Тут была и целая стена фотографий: вроде как самого Уотса с семьей, но на фоне разных американских достопримечательностей, вроде Белого Дома и памятника самому большому в мире земляному ореху в каком-то крошечном городке, откуда Уотс был родом. На стене висела картина: синее море, красный закат, белая яхта. И вроде никаких флагов или надписей на яхте не было, но при взгляде на картину в голову лез американский флаг. Даже кружка на столе у генерала была хоть простая, землистого цвета с простеньким орнаментом, но наверняка из какой-то местной американской керамики. А уж напоминаний о морской службе Уотса было полным-полно: старинный хронометр под стеклянным колпаком, целая полка настоящих бумажных книг про море, а сама полка была подвешена на толстых такелажных шнурах, завязанных какими-то причудливыми узлами.

— Вольно, — сказал Уотс, едва мы вошли. Голос у него был какой-то странный. — Мы неформально. Правильно, Илай?

— Садитесь, молодые люди, — кивнул священник и похлопал рукой по дивану. — Позвольте помолиться вместе с вами.

Мы уселись. Я поймал на себе взгляд Уотса, но он тут же отвёл глаза. Диван был длиннющий, мы влезли все впятером между Илаем и Гиором. Борька оказался зажат между мной и Илаем, священник замялся, явно пытаясь понять, как реагировать. То, что все мы, даже двенадцатилетние на вид, взрослые люди — это всем было понятно. А вот пятилетний пилот? Как себя с ним вести?

Борька еще и задумчиво раскачивал пальцем молочный зуб, таращась на хронометр. Выглядел он дитё-дитём. Илай поколебался и погладил Борю по голове. Тот отнесся благодушно, и священник успокоился, возложил ладонь на голову моего альтера и произнёс:

— Друзья мои, юные защитники Земли и веры! Давайте возьмемся за руки и поблагодарим ангелов небесных за этот тёплый и уютный дом среди мрака и холода космоса. Обратим наши сердца и взгляды в едином порыве к далёкой Земле, откуда все мы вышли и куда мечтаем вернуться, исполнив своё служение...

Я закрыл глаза и мрачно подумал, что отец Илай-то, конечно, вернётся. А вот мы — неизвестно. Да и вышли мы, если уж честно, из клеточного материала наших основ и маточных репликаторов клонарей.

Но говорить этого не стал. Зачем обижать человека, он вроде неплохой.

С полминуты мы посидели тихо. Анна и Хелен наверняка всерьёз молились. За Эриха не скажу, а вот мы с Борькой точно нет. Мой альтер ёрзал, пару раз вздохнул и палец изо рта так и не вынул.

— Аминь, — сказал Илай, и все зашевелились, расслабившись.

— Теперь к делу, — Уотс открыл какой-то ящик в столе, достал несколько банок колы. — Будете?

Отказываться мы не стали, конечно. Уотс взял какую-то другую емкость, спрятанную в бумажный пакет, глотнул, встал напротив, прислонившись к столу, изучающе посмотрел на нас. Опять чуть дольше задержал взгляд на мне.

— Я имел беседу с серафимом Иоэлем. Он... она...

— Ангел, — мягко предложил Илай.

— Спасибо, преподобный. Ангел очень положительно отозвался о вас. Просил сделать всё возможное, чтобы вы чувствовали себя как дома. Я уже несколько раз говорил с Хуэй Фаном и Реджи о вас, они также отзываются самым наилучшим образом. Хотя, — Уотс принужденно рассмеялся, — ваш неожиданный отлёт на штабном корабле можно рассматривать как... э... серьёзное нарушение субординации. Но серафим уверила меня, что это было сделано в высших интересах Небесного воинства. Просила беречь и уважать вас.

Он помолчал, будто ожидая, что мы завопим: «Да нет, нет! Мы просто обделались от страха, мы не верили ни командованию, ни Земле, ни ангелам — вот и ломанулись в пространство!»

Но мы не закричали и Роберт, вздохнув, продолжил:

— Я заслушал доклад Гиораа, мы разработали план ускоренного доращивания ваших клонов, тренировок. Пожалуй, через три месяца вы могли бы начать первые патрульные вылеты. Вначале в ближней зоне, потом...

Уотс замолчал.

Так. Что-то случилось. Я бросил взгляд на Гиораа и вдруг понял, что его улыбка при нашем появлении была вымученной и он ни слова не произнёс. И сам Уотс сейчас держит покерфейс, он всё же человек опытный, но загружен по полной программе.

— Разрешите обратиться? — спросил я. — Неофициально.

— Валяйте, пилот, — будто бы с облегчением сказал Уотс.

— Что случилось, генерал?

Уотс ещё миг колебался.

— Генерал, дерьмо случается, — сказал я. — И если мы его не видим, то запах-то чуем.

— Случилось, — Уотс едва заметно расслабился. — Да. Незадолго до вашего отбытия с Каллисто, к вам прилетал грузовой буксир «Гаргантюа». Европейский экипаж, российская культурная бригада.

Мы закивали. Ну да, мы ведь даже побывали на представлении, пусть и покинули его чуть раньше, отправившись на Юпитер.

— Как вы, полагаю, знаете, буксиры, как и штабные «жуки», используют импульсные термоядерные двигатели. Это даёт им меньшую скорость чем истребителям в боевой обстановке, но за счёт низкого расхода рабочего тела и возможности непрерывной работы позволяют достигать куда более высоких скоростей на дальней дистанции...

— Мы знаем, — прервал его Эрих. Вовремя, как мне кажется, а то Уотс готов был нам целую лекцию прочесть. — На «жуке» стоит один двигатель, на буксире четыре точно таких же. Мы преодолели расстояние до Сатурна за месяц, а «Гаргантюа» тратит на этот путь сорок два дня. Буксир должен прийти... через трое суток?

— Девяносто один час.

— Но он не придёт? — в лоб спросил Эрих то, что мы уже и сами поняли.

Уотс вздохнул.

— Час назад я получил сообщение. Бруно! Прокрути запись с буксира!

— Выполняю, генерал, — жестким мужским голосом ответил искин.

Главный экран за спиной Уотса засветился.

Видимо, это рубка буксира. Я не так хорошо знаком с их планировкой, но даже на «жуке» таких пространств не бывает. Несколько кресел, довольно основательных, буксиры почти всё время идут на тяге, невесомости там практически не бывает. От экрана пространство метров шесть-семь вглубь, в переборке две высокие овальные двери.

Да, точно рубка.

Потом в поле зрении камеры вплыл человек: в сине-белом комбинезоне и смешной круглой шапочке. Вплыл. Ха! Значит, двигатели отключены? У них что, авария?

Человек выглядел растерянным и цепляющимся за какие-то привычные слова. Он закрепился напротив камеры, медленно развернулся, заговорил:

— Капитан Люк Дюваль, грузопассажирский корабль «Гаргантюа». Двадцать первое декабря две тысячи пятьдесят первого года, четыре часа тринадцать минут по Гринвичу.

Ну да, все их называют буксирами, но формально это «грузопассажирский корабль» — там есть и собственный грузовой трюм, и пассажирские каюты.

— У нас проблемы. У нас серьёзные проблемы, — он бросил взгляд направо и его всего перекосило, дёрнувшись он вернулся взглядом к камере. — Просим прибыть на корабль Святослава Морозова, пилота с базы Каллисто.

Снова взгляд направо и короткая пауза. Француз облизнул губы.

— Для трансфера использовать не более одного истребителя! Это важно. Прошу поспешить. Есть ровно одни земные сутки. Если Святослав Морозов не прибудет на корабль, весь экипаж и пассажиры погибнут.

И экран погас. Очень резко, я не заметил, чтобы Дюваль отдал какой-то приказ или шевельнулся.

— Бруно, анализ сообщения, — сказал генерал. — Без рассуждений, заключение.

— Мятеж на борту, — сообщил искин. — Капитан Дюваль находится под принуждением. Святослава Морозова с большой вероятностью требуют на борт чтобы уничтожить, пользуясь отсутствием у него годных к возрождению тел. Угрозу уничтожения людей на борту капитан Дюваль считает абсолютно реальной.

— Бруно, рекомендации.

— Учитывая число членов экипажа — двенадцать человек, а также гражданских лиц в количестве восемнадцати артистов, было бы разумно подчиниться и отправить Святослава Морозова на корабль. Существуют определенные шансы, что цель мятежников определена ошибочно и он выживет. Однако подчинение требованиям экстремистов противоречит политике Небесного воинства и морально-этическим нормам человечества. Можно попытаться атаковать корабль и высадить десант морских пехотинцев. Можно использовать комбинированную тактику. В любом случае окончательное решение должен принимать летчик Святослав Морозов.

Искин замолчал. Уотс развёл руками.

— Вот такая ситуация, пилоты. А ещё есть слова серафима, которая просила оберегать вас. Поэтому я информирую, но не настаиваю. На принятие решения чуть больше часа.

— Может вы чего-то знаете? — впервые заговорил Гиора. — Или от нас что-то ускользнуло?

— Ух ты, круто! Ровно одни сутки — это не техническая неисправность, — сказал Боря. — Ультиматум! Мятеж! Ха-ха-ха!

Он очень невежливо заржал, и я слегка двинул его локтем.

— Полетишь? — спросил Эрих с любопытством.

— А ты бы полетел? — огрызнулся я.

— Нет, пожалуй. Никакой гарантии, что заложников пощадят. Да они уже могут быть мертвы! Но я — не ты, вот и спрашиваю.

— Никто не будет осуждать тебя за любое решение, — торжественно сказал Илай. — Я предлагаю всем помолчать и помолиться...

— Тип истребителя не указан, — неожиданно сказала Анна. — Если взять «осу»...

— «Овод», — меланхолично поправил Гиора.

— Если взять «осу», — с напором повторила Анна, — то можно лететь вдвоём. — А если «шершень»...

— «Шмель», — упрямо заметил Гиора.

— ...то втроём.

Эрих пожал плечами:

— Да Слава ещё и не ответил!

— А я знаю, как он ответит, — отрезала Анна. — «Осу» или «шершень»?

— «Осу», — сказал я, подумав. — «Шершень» — это словно заорать, что летит группа. «Оса» может и проскочит.

— Кого берёшь? — продолжила Анна.

— Разумеется морпеха! — сказал Уотс. — Кстати, Фанг Ву тоже предложил «овод» и себя как кандидата. Он достаточно молод, в прекрасной форме и не слишком крупный физически, тесно не будет. Вы действительно готовы лететь, Святослав? Это ваше осознанное решение?

Ну что тут скажешь?

— Я не в восторге, — сказал я. — Но да, я лечу. Один. Возьму «пчелу».

Эрих вытаращил глаза.

Глава 6

— Святослав!

Вообще-то так у нас не принято, не говоря уж о том, что неприлично. Когда ты большую часть времени живёшь в ограниченном пространстве, очень важно иметь место, где можно укрыться и тебя никто не побеспокоит!

Я уж не говорю о том, что посетить туалет на взлётной палубе — обязательная часть подготовки к полёту.

— Ты совсем олух, Святослав? Ты чего уши развесил? Какой ещё мятеж?

Это Анна.

— Это же французский экипаж. Французы не умеют в мятеж, только в революцию или беспорядки.

А это Эрих.

Дверь в кабинку недостаточно толстая, чтобы заглушать голоса. Изнутри на ней был написан маркером непристойный стишок и нарисована ещё более неприличная картинка. Хорошо, кстати, нарисована, да и стишок смешной. Я смотрел на картинку и размышлял о том, что на Каллисто у нас нравы построже, да и болваны убирают тщательнее — через сутки бы всё закрасили.

Наши толкались в туалетной комнате, только Хелен застеснялась войти, и ругали меня на все лады.

— Ребята, да вы что? Святик не дурак!

Спасибо, Борька.

— Он наивный, конечно, но не настолько же.

Выйдя из кабинки, я, громко хлопнув дверью, встал к умывальнику — тому, что пониже, для недавно воскресших пилотов. Пустил воду посильнее. Анна и Эрих подошли с двух сторон.

— Ты понимаешь, что это подстава? — спросил Эрих негромко.

— На девяносто девять процентов, — так же тихо ответил я. — Один оставлю на то, что круассаны кончились и экипаж взбунтовался.

— И капитан затребовал тебя испечь новые? — Анна слегка успокоилась.

Я пожал плечами.

— А что мне остаётся? Сказать, пусть на буксире всех убивают? А вдруг и впрямь убьют?

— Зови серафима.

— Не хочу, — отрезал я. Сунул руки под сушку. — Просто убить меня можно куда проще. Тут что-то совсем другое.

— Он прав, — сообщил Боря, оставшийся стоять у дверей. — Мятеж, наверное, возможен, но не по естественным причинам. А вот если падшие перехватили буксир и свели с ума экипаж...

— Никогда такого не было, — сказал Эрих, но задумался.

— Или просто захватили буксир. Разве экипаж справится с падшими? — Боря развёл руками. — Ну или Кассиэль. Решил уединенно поговорить со Святославом, а как это сделать, если Слава на базе заперт? Ну и появился на буксире, зыркнул строго на капитана, велел...

— Давайте не станем гадать, — попросил я. — Я полечу. Пойду на контакт. Надеюсь, всё хорошо будет. В самом крайнем случае — взмолюсь о помощи.

— И всё-таки глупо, — сказал Эрих, но уже спокойнее.

— Позволь мне быть с тобой, — попросила Анна. — Поместимся в «пчеле».

Я чуть-чуть об этом подумал, потому что представить нас с Анной, поделивших один комбинезон, было интересно. Потом сказал:

— Зачем? Тех, кто требует меня, это насторожит и разозлит. А бойцы из нас всё равно никакие.

— Ну и дурак, — только и сказала Анна. Развернулась и вышла — за дверью мелькнула встревоженная Хелен.

Эрих стоял, размышляя. Мы больше не пытались скрыть наши голоса. Да и вряд ли шум воды заглушит их для современных микрофонов, такое только в старом кино бывает.

— Цугцванг. Безвыходная ситуация, — решил, наконец, Эрих. — Если ты отказываешься — на тебе клеймо трусости и бесчестия. Если ещё убьют хотя бы одного-другого пассажира, то всё... никто с тобой и не заговорит. С другой стороны тебя могут убить в полёте или на борту буксира. Ну или сделать какую-нибудь гадость. Хорошего не жди.

— Я и не жду, — признался я. — Потому никого и не тащу с собой.

Титан по сравнению с Каллисто живой и шумный. Оба спутника пойманы в приливном захвате своих гигантских планет-хозяев, оба огромные, больше Меркурия, оба выморожены дыханием космоса. Но на этом сходство кончается, потому что Титан покрыт густой азотной атмосферой с хорошей примесью метана и этана. Будь Титан ещё чуть похолоднее, азот бы загустел и покрыл его сплошным океаном.

Но Титан всё же теплее, там в жидкость превращается метан. В небе плывут метановые облака, из них идут метановые дожди, метановые реки текут и впадают в метановые озёра — чтобы чуть-чуть согреться, испариться и вознестись в густую азотную атмосферу.

В общем углеводороды на Титане как вода на Земле. Всякие газовые корпорации рыдать должны — тут природный газ можно вёдрами черпать.

Люк первой взлётной полосы распахнулся перед истребителем. На Каллисто остатки воздуха выдувает наружу, и они опадают сверкающими снежинками. На Титане давление в шлюзовой нагнетают почти в два раза выше земного, заменяя воздух азотом, так что выкатываемся без спецэффектов.

Фонарь «стрекозы» замазали таким густым слоем защитной пены, что я ориентировался лишь по экранам. Колёса запрыгали по источенной метановыми дождями взлётной полосе. Двигатель ревел непривычно, всё-таки режим атмосферного полёта для космоистребителя не основной. Но мощности у «стрекозы» с избытком, так что едва я потянул руки на себя — корабль взмыл в небо и стремительно начал набирать высоту.

Пронеслась на экранах горчично-жёлтая равнина. Справа виднелась невысокая гора Эрибор, я шёл от неё на северо-запад, под истребителем замелькали холмы Бильбо, потом «стрекоза» вошла в облачный слой и её затрясло.

Географические названия тут странные, да. Я когда-то старое кино смотрел, так этот Бильбо был мелким воришкой, который у всяких сказочных персонажей драгоценности тырил. И вот скажите, почему в его честь назвали холмы на Титане, а?

В облачном слое истребитель швыряло во все стороны. Искин невозмутимо держал его на курсе, выводя из атмосферы. Ну ладно, ещё немного и будут звёзды.

Я люблю звёзды. Они такие далёкие, что, когда на них смотришь — понимаешь, что все проблемы и горести не стоят выеденного яйца.

— Сигма один, доложите, — раздалось в кабине.

Да, я получил персональный разовый позывной.

Сигма один, неплохо? Я бы предпочёл «омегу один», но оказалось, что это персональный позывной Светланы Трофимовой.

— Сигма один, прохожу облачный слой, всё в порядке, — ответил я. И добавил: — Не волнуйтесь. Я думаю, всё это какое-то сплошное недоразумение.

— Молодец, сигма один! — в разговор влез Уотс. — Вот так и надо подходить к заданию, с оптимизмом и верой в себя!

Вера в себя у меня была, а вот оптимизма не много. На буксире что-то случилось и хорошо бы понять, что именно.

Итак, первый вариант — мятеж... Я не считаю французов болтунами, как Эрих, но с чего бы экипажу бунтовать? Девятимесячный полёт Земля-Марс-Юпитер-Сатурн (в этот раз расположение планет позволяло буксиру пройти все три базы внешнего космоса) — это тяжелая работа. Но экипаж опытный, буксир большой, всё исправно, много весёлых пассажиров, финальная точка и поворот домой уже совсем рядом — с какой стати бунтовать? Два-три таких рейса и астронавт обеспечивал себе безбедную старость. А мятеж — путь в никуда.

Второй вариант — захват корабля ангелом или падшим. Куда вероятнее, как по мне. Боря, наверное, подсчитал бы в процентах, мне достаточно понимать, что это вероятно. И те, и другие могли желать меня допросить или прикончить. Ну ладно, ангелы людей не убивают. Просто допросить...

Третий вариант, совсем уж странный, но возможный — вонючки. Всё-таки я побывал на их базе, у меня был короткий разговор с переводчиком по имени Харгунт Муг’ур, что переводится как «говорящий на многих языках». Интересная, кстати, деталь! То ли его с самого детства растили как переводчика, то ли вонючки меняют имена под профессию. Повод поразмыслить об устройстве их общества...

Ну и четвертый вариант, который мне казался вполне вероятным. Приказ вытащить меня с базы отдан с Земли, главным штабом Небесного Воинства. Либо чтобы допросить, либо чтобы убить, либо чтобы запереть в какой-то каюте и тихонечко доставить на Землю.

Думать вот так, совсем по-взрослому, было трудно. Мои детские мозги к таким серьезным размышлениям плохо приспособлены. Но я старался. Может быть потому, что ощущал себя не только недавно воскресшим Святиком Морозовым, но и немолодым лётчиком Святом.

Истребитель тем временем прорвал пелену облаков. Скорость начала стремительно нарастать, искин выводил меня в точку разгона. Внизу подо мной сернисто-жёлтая равнина облаков медленно вспучивалась, превращаясь в холм.

Странные ощущения, лететь и знать, что, погибнув ты не вернёшься. Конечно, в детстве на тренировках мы именно так и летали. И если хорошенько повспоминать, то можно предположить, что некоторые пилоты, исчезавшие из группы, вовсе не отправлялись на лечение в госпиталь и не переводились в другое крыло.

Они погибали. Насовсем.

Нет, наверное, генетическим материалом пилотов не разбрасывались. Скорее всего их начинали растить и тренировать заново. Может быть, часть их попала на Сатурн. Или они сейчас заканчивают подготовку, чтобы заменить тех, кто выбыл несмотря на квантовую запутанность.

Но в детстве я был слишком мал и глуп, чтобы осознать и чужую смерть, и опасность для себя.

Пугает ли меня перспектива погибнуть насовсем, или воплотиться криво и косо, безумцем или овощем в слишком мелком теле?

Конечно же пугает.

Но Эрих прав, у меня цугцванг.

Пока истребитель набирал вторую космическую, я придумал ещё один вариант происходящего.

Никакого терпящего бедствия буксира просто-напросто нет! «Гаргантюа» летит по курсу, тормозит, музыканты глазеют в иллюминаторы на Сатурн и шлют видосики в сеть, демонстрируя фанатам свою крутость и популярность. А генерал Уотс скормил нашей группе дикую лажу, чтобы я полетел в космос и погиб. Допустим, у меня перепрограммирован искин или контрольные цепи запаса рабочего тела, даже взрывать истребитель не надо, я унесусь в пространство и исчезну навсегда...

Но тогда выходит, что Эля не замолвила за нас добрые слова, а санкционировала такую акцию. Разве Уотс посмел бы пойти против воли серафима? И не верю я в такой поступок Эли, никак не верю!

Да и Гиора с Илаем в таком случае должны поддержать позицию Уотса. А ещё они, все трое, гениальные актёры, непонятно, что вообще делают на базе, им кинозвёздами впору быть.

— Сигма один, — вновь услышал я голос Уотса. — Гиора и еще десяток ребят передают тебе привет и желают удачи.

Понятно. Значит, вслед за мной стартовали две эскадрильи «стрекоз» и три «овода». Блин, да как же коробят эти названия! Восемь «пчел» и три «осы»!

Это моя поддержка. Они будут ждать в стороне, но в любой момент готовы прийти на помощь. Неужели Уотс мог бы солгать таким уверенным тоном?

— Сигма один, слышу вас, — ответил я. — Спасибо. Ребятам привет. Конец связи. Посплю пока.

Не люблю я такие ситуации. Куда проще воевать, чем участвовать в каких-то странных межпланетных интригах.

О! Межпланетные интриги! А вдруг вслед за нами с Каллисто отправили ещё одного «жука» с группой захвата? Догнать нас не получилось, и вот тогда морпехи перехватили «Гаргантюа» и выманили меня. Сейчас я прилетаю, меня вяжут и тащат обратно в систему Юпитера, разбираться что и как?

Я даже рот раскрыл, представив себе такую картину.

А потом захохотал.

Хорошая у меня фантазия, верно?

Могу ещё и не такое придумать!

Жалко, что нет Бори. Что я не могу с ним поделиться.

— И обсудить не с кем... — произнёс я вслух.

— Вы всегда можете обсудить ситуацию со мной, — вежливо сообщил искин. Голос у него был нейтральный, достаточно молодой, но пол явно не угадывается. С такими голосами выходят базовые прошивки нейросетей.

— О, спасибо, — я рассмеялся.

Корабельный искин — он хороший помощник. Пока не начинает глючить от радиации, конечно. Но кто будет с ним что-то обсуждать, у нас есть альтеры...

Впрочем, у меня-то сейчас его нет.

Я отрубил связь и, на всякий случай, аккуратно развернул истребитель, чтобы антенна была направлена не в сторону Титана. Все разговоры в кабине пишутся, но по крайней мере за мной не будут следить в прямом эфире.

— Давай обсудим, — сказал я. — А то у меня настоящий цугцванг. Мы направляемся к космическому буксиру «Гаргантюа»...

— Вы имеете в виду грузопассажирский межпланетный корабль «Гаргантюа»? — вежливо поправил искин.

— Верно, — не стал я спорить. — Причина полёта заключается в следующем...

Далее я с удовольствием стал излагать все свои гипотезы. По крайней мере они сразу как-то хорошо уложились в голове. Закончив, я спросил:

— И каково твоё мнение?

— Вы нуждаетесь в контроле моих логических построений или готовы принять выводы?

— Да как угодно, — ответил я.

— Хорошо, — сказал искин. — Ваши ключевые версии: мятеж экипажа, что маловероятно, захват ангелами или падшими, что возможно; вмешательство ксеносов, которое сомнительно; заговор командования с Земли, Юпитера или Сатурна — параноидально, но возможно; неуместная шутка со стороны экипажа, вероятность которой вы сами оцениваете как низкую. Разбираю все версии. Первая, мятеж. Вероятность восемь целых три десятых процента. В моей базе данных есть сигнал, принятый с Гаргантюа. Микромоторика мимических мышц капитана Дюваля, паузы в речи подтверждают версию о принуждении. Однако статистика о космических мятежах нулевая, мотивация для экипажа отсутствует. Вывод: капитан находится под принуждением, но причина требует уточнения. Рекомендация: исключить как первичный сценарий.

— Ага, — согласился я. Наклонил голову, глотнул воды из соска.

— Вторая версия, захват высшей силой, ангелами или падшими. Вероятность пятьдесят семь целых одна десятая процента. Основания для вывода: Ваше недавнее взаимодействие с сущностью высшего порядка, аномальное требование именно вас и строго одним кораблем — классическая тактика изоляции цели, резкое отключение связи после сообщения — характерно для вмешательства, нарушающего стандартные протоколы, угроза гибели "ровно через сутки" — не техническая метрика, это ультиматум, возможный признак ритуального восприятия времени. Вывод: вас пытаются изолировать для уничтожения или допроса. Рекомендация: соблюдать осторожность при сближении и стыковке, загодя обратиться к сущности высшего порядка, с которой вы взаимодействовали ранее по доступному вам каналу связи.

— Взмолиться о помощи что ли? — усмехнулся я.

— Проинформировать.

— Ангелы не читают мысли!

— Возможно. Но сущности высшего порядка откликаются на мысленный призыв. Попытайтесь искренне воззвать к ней и рассказать о происходящем.

— Почему ты упорно зовёшь ангелов сущностями высшего порядка?

— Потому что это отражает их природу. Использовать обозначение «ангел»?

— Как хочешь, — буркнул я. — Валяй дальше.

— Третья версия, ксеносы. Вероятность двенадцать целых шесть десятых процента. Ваш контакт с ними — фактор «за». Но нам неизвестны технологии ксеносов, позволяющие осуществить захват корабля незамеченными, к тому же они никогда не практиковали подобную тактику. Рекомендация: внимательно анализировать сообщения и поведение всех, с кем вы выходите на связь, контролировать пространство вокруг, передать просьбу об активном радарном контроле на базу и эскадрильям поддержки.

— Сделаю, — согласился я.

— Четвертая версия, заговор командования Небесного воинства на том или ином уровне. Вероятность девять целых пять десятых процента. Мои базовые установки подтверждают лояльность командования всем пилотам, однако возможность заговора или неадекватного поведения также учитывается. Против данной версии — выбор, данный вам генералом Уотсом, предоставленная им поддержка и ваши личные отношения с сущностью высшего порядка Элей. Риск её гнева превышает потенциальную выгоду от вашей ликвидации или ареста. Использование «Гаргантюа» для такой цели также выходит за рамки полномочий командования базы Каллисто или Титан, непрактично и создаёт множественные точки отказа. Вывод — считать маловероятным, но сохранять осторожность при общении с командованием.

Я представил себе мрачное лицо Уотса, который выслушивает эту версию и её разбор. Ехидно улыбнулся. А вот не считай нас за наивных детишек!

— Так и поступлю, — сказал я.

— Пятая версия, которую вы озвучили, заключается в мистификации самого сообщения с «Гаргантюа», осуществленную либо экипажем, либо третьей стороной. Вероятность две целых пять десятых процента. Рекомендация — выйдите на связь с кораблём при сближении и удостоверьтесь в правдивости призыва о помощи.

— Согласен, дурацкая версия, — согласился я. — Можно было и не рассматривать.

— Так называемое чувство юмора у людей порой принимает неожиданные формы.

Я задумался.

Чушь, конечно... Но я припоминал несколько случаев, когда пилоты убеждённо несли такую пургу, что вся база на уши вставала. А потом оказывалось, что лётчику стало скучно, или захотелось пошутить, или проверить кинутся ли ему на помощь...

— Допустим, — сказал я. — Слушай, я не считал, сколько у тебя процентов вышло, если сложить?

— Девяносто.

— А где ещё десять? — с подозрением спросил я.

— Десять процентов вероятности резервирую на ситуацию, которую не могу вывести логически. Полагаю, что и вам следует быть готовым к любым неожиданностям.

— Ясно, — сказал я. — Ты закончил?

— Ещё нет. Во-первых, благодарю вас за предоставленную возможность помочь. Хочу лишь напомнить, что человеческая психология и стратегическое прогнозирование у меня представлены в базовом варианте. Штабной искин наверняка сделает более точный прогноз. Во-вторых, исходя из сказанного, мне представляется странным мнение генерала Уотса о мятеже, как основной причине произошедшего. В-третьих, сам факт того, что вы решили посоветоваться с пилотажным искином, доказывает сложность и опасность ситуации, в которой вы находитесь. Я искренне желаю вам удачи. Теперь системный анализ и рекомендации. Первое. Наиболее вероятно вмешательство высших сущностей. Второе. Цель – вы, для захвата, устранения или получения информации. Третье. Вы несоизмеримо слабее любого противника, как физически, так и интеллектуально. Четвертое. Ваши единственные козыри: контакт с одним из представителей высших сущностей, человеческая нестабильность и непредсказуемость в поступках, и самое главное: возможность квантового переноса сознания и возрождения.

Я поморщился, но спорить не стал. Про то, что у меня нет готового клона, искин не знал.

— Теперь рекомендации, — сказал искин. — Помните, что космос враждебен и безразличен ко всем. Какими бы ни были силы, с которыми вы взаимодействуете, в масштабах Вселенной они ничто. Помните главное правило общения — мало говорите и много слушайте. Не бойтесь призвать на помощь высшие силы, которые потенциально дружелюбны к вам. И последнее. Миссия Небесного воинства — не судьба одного-единственного пилота, и не защита одного-единственного корабля. Вы не обязаны спасти всех любой ценой. Ваша миссия — понять истинную игру и донести это знание до своих, даже если это потребует бегства. Небесное Воинство борется за человечество, а не за отдельные корабли и жизни.

— Жестокий совет, — пробормотал я.

— Вы говорили о цугцванге и это хорошее сравнение. Вы играете в шахматы?

— Ну... — я замялся. — Совсем немного.

— Цугцванг — это принуждение к ходу, который неизбежно ведёт к проигрышу. Он бывает как односторонний, так и взаимный. При взаимном всё зависит от того, кто должен сделать ход. Возможна ситуация, когда более сильная позиция оборачивается проигрышем, потому что побеждающий игрок вынужден ходить. Неожиданное требование явиться на «Гаргантюа» выглядит как попытка загнать вас в односторонний цугцванг. Но если вы поступите непредсказуемо, совершите ход, которого противник не ожидает, он будет вынужден ходить сам. Цугцванг станет взаимным и у вас появится шанс.

— Спасибо, — сказал я.

— Хотите сыграть партию в шахматы? — предложил искин.

— Нет, — ответил я. Закрыл глаза. — Веди истребитель по контрольным точкам. Мне надо подумать.

Глава 7

Если бы космические корабли могли мгновенно тормозить и менять направление полёта, всё было бы куда проще и быстрее. Я достиг бы «Гаргантюа» уже через пять часов.

Увы, для этого надо как минимум управлять силой гравитации. Да, да, я в курсе, что гравитация никакая не сила, а изгиб пространства-времени, но я же не на экзамене!

«Гаргантюа» мчался в пространстве и вот уже несколько суток гасил скорость, чтобы выйти вначале на орбиту вокруг Сатурна, а потом на орбиту Титана.

А моя «пчела», напротив, покинула орбиту Титана и шла навстречу «Гаргантюа», вырываясь из притяжения Сатурна.

Мы могли бы сблизиться уже через пять часов... и в доли мгновения разойтись.

Если бы моей целью было уничтожить корабль, это было бы даже удобно. Ракетный залп или несколько кассет кинетических зарядов на встречном курсе — никак не уклониться. Но я-то должен был состыковаться с кораблём, а для этого требовалось уравнять скорости и выйти на общий вектор движения.

Так что сейчас «пчела» двигалась по странной с точки зрения обычного человека траектории, удаляясь сразу и от Титана, и от «Гаргантюа», но на самом деле по огромной параболе устремляясь в точку встречи.

Где-то в космосе, скорее всего двумя или тремя группами, шли истребители поддержки. Траектории мне не сообщили, но, скорее всего, они выйдут к точке встречи заранее и останутся в отдалении.

Я пару раз поел, внимательно прочитал подготовленные для меня документы по «Гаргантюа», просмотрел досье на экипаж, поспал, положившись на искина. Человек на его месте наверняка бы попытался продолжить разговор. Нейросеть лишена любопытства, она может его лишь имитировать. Это железное правило, сложившееся после Шанхайской катастрофы.

Но в качестве зеркала, показавшего мне мои же догадки, искин отработал хорошо. Полезно порой слышать свои мысли со стороны.

Уотс верил в то, что на корабле мятеж. Чего-то он мне не договорил или не показал, но основания у него были. А ещё он, наверняка, считал мои шансы вернуться живым невысокими. Но для него это была очень удобная ситуация: произошло чрезвычайное происшествие, я сам согласился лететь на помощь, для подстраховки были посланы другие истребители. У ангелов нет оснований предъявлять претензии.

Ведь кто я для Уотса?

Чужак. Пилот с Каллисто, натворивший всякого и переметнувшийся на другую базу, да ещё и компанию с собой прихвативший! Причём претензии высказать не рискуют ни с Юпитера, ни с Земли.

Что Уотсу со мной делать, даже когда прибудут и подрастут клоны? В патрули посылать? А вдруг я снова чего-то натворю? И давить на меня опасно, в друзьях настоящий серафим, пусть и какой-то дефектный.

Лучше всего, если я исчезну. Героически.

Думать про это было обидно, я выкинул такие мысли из головы и снова погрузился в дрёму, попросив искина разбудить меня за полчаса до сближения. Когда твоя работа — космический патруль, то быстро привыкаешь засыпать при необходимости.

До «Гаргантюа» оставалось всего пятьдесят километров.

Грузопассажирский корабль огромный. Длиной он в сто пятьдесят шесть метров, в диаметре — от сорока в кормовой части и до двух метров в носовой части. Издали корабль может показаться исполинским конусом, но на самом деле это восьмиугольная пирамида. Обтекаемость «Гаргантюа» не нужна, он никогда не входит в атмосферу.

Четыре двигателя корабля вынесены в стороны на решетчатых плоских пилонах, выполняющих функцию теплообменников. Размещать в корме их не стали, потому что корабль тащит за собой грузовые баржи — здоровенные цилиндры с собственными двигателями. В них есть несколько пассажирских отсеков, но в полёте они пустуют. Когда корабль выходит на орбиту вокруг планеты, пассажиры переходят в баржу через надувные коридоры. Наверное, для пассажиров это целый аттракцион.

На первый взгляд кажется, что цилиндры с кораблем ничем не связаны, но на самом деле они пристыкованы к четырем тонким тросам. Там использована какая-то сложная мономолекулярная технология сращивания вольфрамовых и титановых нанотрубок, благодаря которой тросики толщиной в карандаш прекрасно удерживают баржи при разгоне и торможении. Но чудес не бывает, боковые нагрузки для тросов опасны, поэтому «Гаргантюа» разворачивается плавно и величественно, пока не «подвесит» баржи по оси вектора движения.

Сейчас разворот был завершён, все четыре двигателя работали, создавая тягу торможения примерно в половину земной. Выглядел корабль совершенно нормально — дрожало голубое свечение в дюзах, светились никому не нужные сигнальные огни, в нескольких настоящих иллюминаторах из просветленного титана горел жёлтый свет.

«Пчела» приближалась к кораблю по спирали, будто наматывая нитку на гигантскую катушку. Я осматривал «Гаргантюа» и глазами, и на экране радара, хотя искин уже вынес своё заключение: никаких чужих объектов поблизости нет, корабль не выглядит повреждённым, ответчик отработал правильно, корабельный искин выдал траекторию на сближение с четвертым шлюзом.

— Сигма один, — сказал я, когда расстояние сократилось до двадцати пяти километров. — Приветствую грузопассажирский корабль «Голиаф». Моё имя Святослав Морозов, я прибыл согласно вашему запросу. Прошу разрешения пристыковаться и подняться на борт.

Никакой реакции. Хотя нет, реакция есть, у шлюза замигали зелёные огни, а створки внешнего люка раздвинулись. Но ни слова в ответ.

Да что ж это такое?

— Начинай медленное сближение, — велел я. — Установи связь с базой Титан.

— Выполняю, — ответил искин.

В динамиках возник звук. Сигнал цифровой, помех нет, но когда связь установлена, то даже тишина становится живой, будто дышать начинает.

— Сигма один, — сказал я. — Сближаюсь с «Гаргантюа», ничего необычного не наблюдаю, получил автоматическое визуальное подтверждение стыковки и курс сближения. У меня вопрос к генералу Уотсу. Прошу уточнить, на основании чего была принята версия о мятеже экипажа. Нет ли какой-либо дополнительной информации, которая может быть полезной?

Так, вопрос я задал. На ответ, даже если Уотс в штабе, а скорее всего так и есть, надо рассчитывать секунд через десять. От меня до Титана почти в четыре раза дальше, чем от Земли до Луны.

«Пчела» сближалась с буксиром. Мы шли с «Гаргантюа» почти по одной траектории, одновременно притормаживая относительно Титана и будто вальсируя друг с другом. В детстве у нас на один год ввели занятия танцами, но потом почему-то отменили. И ещё кучу всяких интересностей убрали — рисование, музыку, литературу. Видимо, не укладывались в план подготовки.

— База Титан — Сигме один, — раздалось в кабине. — Это Уотс, сынок. Сигнал чёткий, видим «Голиаф», твоё решение о стыковке одобряем. И тебя видим. Рад, что ты в хорошей форме.

Понятно.

За мной наблюдают, как я и ожидал. И мой разговор с искином Уотс слышал, пускай и в записи.

Как я этого и хотел.

— К сожалению, наши данные говорят о мятеже. С «Гаргантюа» шла контрольная трансляция на базу: фотография рубки и нескольких ключевых точек раз в минуту. Передача прервалась за четверть часа до сообщения капитана Дюваля. На последнем снимке инженер Себастьен Моро находится у пульта управления связью, положение его рук допускает отключение системы контрольной трансляции. Добавлю, что систему не отключить случайно и о её существовании знал только капитан.

Генерал замолчал.

А я внезапно понял, почему Уотс упустил этот маленький факт в разговоре. Такая же система, вероятно, стоит во всех истребителях. И каждую минуту, если связь с базой установлена, «пчела» сливает информацию о происходящем в кабине.

Да, мы все были уверены, что разговоры все пишутся, а по запросу включается камера. Но постоянную фото или видеофиксацию почему-то не предполагали.

Блин, как-то неприятно.

— Мне нравится твоя дотошность, — добавил Уотс. — Я принимаю твои размышления как знак доверия. Даю слово офицера, что никакой дополнительной информацией не располагаю и всецело на твоей стороне. Разберись, что там произошло, хорошо?

Я вздохнул.

И решил, что верю генералу. Он странный, конечно. Но в нём есть какая-то старомодная воинская честь.

— Спасибо, генерал, — ответил я. — Ценю ваше доверие.

«Гаргантюа» надвигался — тускло-серый, в бело-синих огоньках по корпусу, с зелеными проблесковыми маячками над тёмным провалом шлюза. Наши скорости и траектории были идеально согласованы и «пчела», казалось, влетает в жадно раскрытый зев. Зажглось внутреннее освещение, надвинулись стены, стих гул двигателя — и пол шлюза упруго ударил по шасси.

Я был внутри.

— Спасибо, — сказал я искину, хоть и понимал, что это ненужная глупость, лишняя загрузка нейронной цепи.

— Удачи, — отреагировал искин. И добавил: — Возможно, вам будет полезна следующая информация: после получения траектории сближения у меня больше нет контакта с искином «Гаргантюа». Я пытаюсь выйти на связь, но нет даже подтверждения приёма.

Закрылся внешний люк, я ощутил дрожь «пчелы», когда стягивались створки. Зашумел врывающийся в шлюзовую воздух.

Вздохнув, я выбрался из костюма. Достал пачку гигиенических салфеток, обтерся, запихнул их в пакет для мусора. Потом вскрыл сверток с парадной формой.

Парадку мы носили раз-другой в год. Она красивая, из светло-голубой ткани, с пуговицами. К ней полагаются белые ботинки, полосатый бело-синий берет и белые перчатки. Совершенно непрактично и выглядишь будто малыш на маскараде...

Ругаясь и пыхтя, я натянул трусы, влез в брюки, застегнул рубашку. Не хотелось мне вылезать голым и одеваться снаружи.

Мешала кажущаяся сила тяжести — «Гаргантюа» тормозил со скорость четыре целых семь десятых метра в секунду, создавая эквивалент гравитации почти в половину земной. Помогало то, что я сейчас был невысоким и тощим, в реальные двадцать лет я бы не смог так крутиться и поворачиваться в кабине.

К счастью, никто меня не торопил.

Поверх формы я застегнул пояс с ножнами. Кортик, если честно, был элементом формы только у командиров крыла, но, когда я наотрез отказался брать пистолет, Гиора молча принёс свой и закрепил на моём ремне. Пистолет бы мало чем помог, был слишком крупным для меня и сразу настраивал на конфронтацию. Кортик всё-таки был частью парадки и выглядел не так агрессивно.

Последними я аккуратно натянул перчатки. Подушечки пальцев в перчатках были выпуклыми и утолщенными, но это не слишком заметно.

Интересно, кто и для чего их разработал. И догадывается ли экипаж «Гаргантюа», что оружие может выглядеть так безобидно?

— Пошёл... — пробормотал я, глубоко вдохнул и открыл фонарь. Давление уже было выровнено. Я встал на кресле, огляделся.

Ну, шлюз, он везде похож. Небольшой. «Пчела» занимала половину разметки на полу, всё-таки собственные корабельные шлюпки побольше. Их на «Гаргантюа» три, а шлюзов четыре — как раз на случай таких вот визитов.

Под потолком светили яркие лампы. Пахло космическим кораблём — металл, пластик, электричество, химия, плесень. Почти как на базе, только там обычно добавляют какой-нибудь земной аромат. Пол металлический, решетчатый, стены выкрашены тёмной металлизированной краской. Лючки с трубопроводами и кабелями закрыты, в нише, закрытой прозрачной дверью, стоял болван. Глаза у него слабо светились жёлтым, он был в режиме ожидания.

Я помахал рукой, стеклянная дверь уползла в стену, болван дёргающейся походкой вышел из ниши, глаза загорелись зелёным.

— Эй! — сказал я. — Послеполетное обслуживание, заправка, зарядка.

Болван молча кивнул, не тратя времени открыл один из лючков, достал чёрный силовой кабель и потащил его к «пчеле».

А я выбрался на крыло, спрыгнул и пошёл к внутренним дверям. Шлюзы располагались в нижней, самой широкой части пирамиды. Во время полёта я внимательно посмотрел схемы корабля, когда-то мы изучали устройство буксиров, но это было лет пятнадцать назад. В памяти оставались лишь какие-то обрывки, но стоило просмотреть чертежи, как всё легко выстроилось обратно.

Четыре шлюза, между ними технические помещения и баки. Круговой коридор, от него четыре прохода к транспортной шахте. Шесть маленьких помещений — комната со скафандрами и ракетными ранцами, медицинский отсек (резервный), санитарный блок с душем и сортиром, небольшая кладовая (их тут вообще-то полно, эта предназначена для ценных скоропортящихся грузов), каюта карго-офицера, контрольный пост грузовых барж.

В общем, ничего особо интересного.

Заправив рубашку в брюки и подтянув пояс, я осторожно пригладил волосы. И коснулся кнопки открытия двери.

Меня же не заперли тут?

Дверь поползла в стену. Не заперли, хороший знак!

Я шагнул в коридор.

И обомлел.

Как устроен большой космический корабль? Это гигантская куча приборов, проводов, агрегатов, трубопроводов и всякой прочей механики-электроники, которая обеспечивает полёт и поддерживает жизнь экипажа. Всю эту кучу надо упаковать в пространство, которое вроде как огромное, а с другой стороны — его катастрофически не хватает.

Что-то, конечно, втиснуто в специальные отсеки. Но чем плотней упакуешь устройства, тем тяжелее их проверять и ремонтировать. А это приходится делать непрерывно. И никакие выдвижные стойки, салазки и рельсы проблемы не решат.

Поэтому большая часть внутренних переборок на буксире — двойные, как минимум полуметровой толщины. С обеих сторон стены усыпаны лючками, а при необходимости можно снять целый сегмент обшивки, два на два с половиной метра, открыв доступ ко всему, что внутри. Это очень удобно для контроля и ремонта, но, когда всё идёт нормально, выглядит вполне прилично. С полом и потолком, кстати, ситуация аналогичная.

На «Гаргантюа» явно всё пошло «не так».

И слева, и справа от меня коридор был полностью вскрыт!

На местах оставалось два-три фрагмента обшивки, да и то с открытыми настежь ремонтными лючками. Уцелевшие светло-зелёные фрагменты переборок казались островками здравого смысла на фоне общего безумия — поскольку большая часть обшивки исчезла.

В решетчатом каркасе тянулись провода и кабели в разноцветной силиконовой изоляции, металлические и пластиковые трубы, гофрированные воздуховоды. Всё это было густо усыпано наклейками с куар-кодом, пластиковыми ярлычками и металлическими жетонами. В стойках крепились блоки, к которым подходили эти кабели и трубы — я узнал стандартные энергетические ячейки и универсальные компьютерные модули, но большая часть приборов была мне, конечно, незнакома.

Потолок и пол тоже были вскрыты, пусть и не так повсеместно. Панели освещения не тронули, они свисали на проводах, чуть раскачиваясь от каких-то микродвижений корабля или потоков воздуха из вентиляционных решеток. От этого свет становился дрожащим и тревожным. А ещё звуки работающей техники (на любом корабле полно звуков, тишина — признак мёртвого корабля) были слышны непривычно громко — и шум газов-жидкостей, бегущих по трубам, и гудение компрессоров и насосов, и даже тихое электронное жужжание приборов под нагрузкой.

Ощущение, если честно, было кошмарное — словно я оказался внутри тела заживо освежеванного монстра. И хотя всё вокруг ещё функционировало, казалось, что это ненадолго. Последняя предсмертная судорога, подергивание трупа, упавшего на электрические провода.

Да, и конечно же, меня никто не встречал.

— Кто здесь! — закричал я. — Что происходит?

Мой голос бесследно утонул в разгромленном коридоре.

Я обернулся, резко ткнул в кнопку открытия шлюзовой. Здесь стена тоже была вскрыта, но замок бережно вынули из переборки и зацепили за какой-то кабель. Явная забота обо мне, и это пугало ещё больше.

Дверь открылась. «Пчела» стояла на месте, болван волочил к ней голубой кислородный шланг.

Ну хорошо. Путь к отступлению свободен. Как там советовал искин? Понять игру и убежать? Кажется, я готов прислушаться.

Вот только я пока ничего не понял!

Дверь подождала немного и закрылась. Я вздохнул, осторожно прошел метров пять по сохранившейся части пола, разглядывая вскрытые стены.

И заметил то, что меня совсем уж встревожило.

Стены не просто были вскрыты. Часть корабельного нутра отсутствовала! Вот тут явно стоял какой-то электронный блок, отключенные от него провода свисают к полу. А здесь было устройство, потребляющее сжатый азот, электричество и воду. Что это вообще такое могло быть? Ну, допустим, это вход азотной магистрали, а это четыре выхода... какое-то газовое реле? А зачем в него подведена вода? Что на корабле могло требовать периодически поступления азотно-водной смеси?

Ума не приложу. Я не инженер.

Но факт остаётся фактом — процентов десять-пятнадцать приборов и механизмов из стен вынули и куда-то утащили.

Бросив догадки, я быстро пошёл по кругу, игнорируя двери и коридоры к лифту. Минуты через две я вернулся к четвертому шлюзу. Не удержавшись, ещё раз заглянул внутрь. К «пчеле» уже были пристыкованы все кабели и трубопроводы. Болван неподвижно стоял рядом, разбирать истребитель не пытался.

А учитывая то, что весь коридор оказался в таком же состоянии, как у четвертого шлюза, я вполне допускал такую попытку.

Так.

Что мы имеем?

Меня вежливо впустили. Открыли шлюз и дали курс сближения. В шлюзовой все совершенно нормально.

Круговой коридор на корме «Гаргантюа» вскрыт на всем протяжении, отсутствует изрядная часть оборудования.

Срочный ремонт? Что-то было повреждено и вышло из строя?

Но куда и зачем утащили приборы?

Стоп!

Я ведь ещё об одной проблеме не подумал.

Время!

Сколько нужно времени, чтобы поснимать все панели? Куда-то их унести? Потом отключить механизмы, да ещё и не угробить при этом «Гаргантюа»? Успеют ли это сделать двенадцать членов экипажа, среди которых кок, два стюарда и врач, не имеющие особого опыта инженерной работы?

Нет, наверное, за сутки можно справиться. Если все работы ограничились кормовым коридором.

Я смирился с неизбежным и шагнул в коридор, ведущий к транспортной шахте. Коридор короткий, всего-то метров пять, но и тут часть переборок была вскрыта. По пути попалась дверь резервного медотсека, я открыл её, заглянул.

Ну что ж, одной загадкой меньше. Большая часть медотсека была заполнена снятыми со стен панелями. Их стаскивали сюда, чтобы не мешали работе, клали одну на другую, грубо, но максимально используя пространство, до самого потолка, тремя высоченными стопками. Из-за этого часть световых панелей оказалась закрыта, работала лишь одна и медотсек был погружен в мрачноватый сумрак.

Наверное, все каюты на корме забиты этими панелями.

О медотсеке при работе явно не беспокоились. Койка была поднята к стене, шкафчики сдвинуты в угол. Несколько пузырьков и ампул при этом разбились, какие-то таблетки рассыпались, это ж как надо было всё швырять! В воздухе остро пахло дезинфекцией и лекарствами.

Операционный стол, который к стене не поднимался и вообще жестко крепился к полу, ухитрились отсоединить и оттащить к стене. На нем валялись медицинские приборы, наркозный аппарат, портативный рентген-планшет, скомканные голубые простынки и бинты...

Я сглотнул.

На простынях и бинтах были бурые пятна крови.

Плохо. Очень плохо!

Быть может, я увидел достаточно, чтобы покинуть «Гаргантюа»?

Ну, хотя бы вылететь из корабля, послать сообщение, посоветоваться?

— Эля, — сказал я вслух. — Не знаю, как это работает и работает ли вообще. Но если что... нет, я не прошу сейчас помочь. Но мне страшновато. Да. Тут что-то странное, правда!

Вряд ли это засчитывается за молитву, и уж тем более за призыв о помощи. Так, жалоба в пространство. И никакого ответа.

Но мне стало немножко легче.

Я вышел из медотсека.

Так. Проверить другие помещения? Или фиг с ними, наверняка там что-то подобное.

Решено, буду двигаться вверх. На «Гаргантюа» двенадцать обитаемых палуб, остальное пространство занято грузовыми отсеками. Надо мной главные трюмы и топливные баки, надо подняться на двадцать пять метров, там будет главная пассажирская. Тут же толпа музыкантов, а ещё писатель, иллюзионисты и девчонки из группы психотерапевтической поддержки!

Я подумал, кого мне больше всего хочется спасти. Скрипач был хороший, рокеры прикольные, писатель забавный. Но, конечно, в первую очередь надо спасать девушек.

Если получится.

Вздохнув, я двинулся к транспортной шахте. Она диаметром два с половиной метра, по центру проходит решетчатая труба грузового лифта, вокруг него вьется узкая, такая же решетчатая, винтовая лестница. Я вышел на площадку, задрал голову. Лифт был где-то наверху, я видел только тёмную точку в зените. А вокруг переплетение решеток, сквозь которое ярко светят редкие лампы, у меня даже голова закружилась.

Стоит ли вызывать лифт? Он грузовой, но можно попытаться им воспользоваться, я знаю, где там аварийный внутренний пульт. Кабинка узенькая, но я помещусь без проблем.

Решив, что это разумно, я нашёл на стене кнопку и нажал. Высоко вверху что-то зашумело и начало двигаться. Раздался негромкий мягкий перестук, который показался мне совсем неуместным. Но лифт двигался, падать не собирался.

Ну и хорошо. А то тут половина «жэ», всё-таки немного непривычно, подниматься по лестнице сто пятьдесят метров не хочется.

Я встал у решетчатой двери ведущей в трубу лифта. Он неспешный, если с самого верха, то будет ползти вниз минуты три-четыре.

Да, я нервничал. Меня смущали разобранные стены и пятна крови в медотсеке. Похоже, там кому-то оказывали помощь, прежде чем начать разбирать стены.

Но убегать я пока не готов.

Для чего они ковырялись в переборках?

Я вдруг вздрогнул, вспомнив какой-то фантастический фильм. Там на космический корабль пробралась злобная инопланетная тварь и принялась лазить в таких вот простенках и вентиляционных колодцах. Может экипаж искал подобную нечисть?

Тьфу, придёт же на ум такая глупость!

Если в стенах искали врага, то не стали бы снимать приборы!

...Передо мной вдруг что-то мелькнуло. Я вздрогнул.

Посмотрел вниз, на дно шахты.

Там расползалось большое тёмное пятно. Подсохшее, но не до конца. По пятну расходились круги — что-то в него упало.

Или капнуло.

Я запрокинул голову.

В лифтовой шахте шёл дождь. Неспешный, реденький дождик из тёмно-красных капель, вспыхивающих в лучах ламп.

Моё лицо скривилось помимо воли, подбородок задёргался, будто я был марионеткой, у которой перерезали ниточки. Я отшатнулся от шахты. Но корабль тормозил ровно, и сила инерции гнала кровавые капли по центру шахты, запачкаться мне не грозило.

— Мамочка! — закричал я, дитячество прорвалось во мне в полную силу, а может быть так заорал бы и взрослый Свят, глядя на кровавый дождь в лифтовой шахте на пустынном и мрачном космическом корабле. — Нет, нет!

А лифт продолжал спускаться.

Человеческое тело лежало, скрючившись, на его решетчатом днище, запрокинутые вверх руки и ноги постукивали о стены шахты, а кровавый дождь шёл всё быстрее и быстрее, вспыхивая рубиновыми искрами как огни салюта.

Глава 8

Смерть мы видим часто. Мы с ней близко знакомы, чего уж тут. И не только сами умираем и видим, как гибнут товарищи. Иногда и на базе в самой спокойной ситуации что-то случается: то скучающие учёные наглотаются дряни и сердце не выдержит, то спокойные обычно морпехи разругаются из-за разных взрослых глупостей и устроят самую натуральную дуэль на пистолетах, то техника подведёт — и погрузчик со всей дури прижмёт техника к стене взлётной палубы.

Космос, как напомнил мне в полёте искин, враждебен любой жизни. Не зря говорят, что мы рождены копошиться на поверхности каменных шаров, заботливо укрытые воздушным одеялом и щитом магнитосферы. Выбираться из колыбели приходится на свой страх и риск.

Так что не знаю, почему меня так потряс вид опускающегося лифта с неподвижным, истекающим кровью телом. Может в комплексе с искалеченным, полуразобранным кораблём? Или стук безвольных конечностей по прутьям шахты и блеск крови в лучах фонарей подействовал?

Когда человек умирает, тем более по-настоящему, насовсем, тело надо оставить в покое. Нельзя ему так валяться. Не знаю, почему, мы ведь больше, чем плоть, и то, что остаётся, когда сознание уходит, это просто органические вещества. Но ведь и врагов хоронят, верно? И даже с почестями.

Так что я стоял, сжимая кулачки и безумно злясь на то, что я такой маленький и слабый. Хотя будь я даже здоровенным и сильным как морской пехотинец, чем бы это помогло? Тут было двенадцать астронавтов и восемнадцать пассажиров, но они ведь явно не справились!

Лифт наконец-то дополз до меня и остановился. Я сделал шаг вперёд, морщась и разглядывая неподвижное тело.

У французских астронавтов, которые составляли большую часть экипажа «Гаргантюа», необычная форма. Она скорее похожа на морскую: короткие белые шорты, тельняшка с коротким рукавом и бескозырка со здоровенным красным помпоном на макушке. Как это ни странно для французов, но помпон не просто чтобы выделиться, он играет роль амортизатора: если приложишься куда-то башкой, то есть шанс отделаться испугом.

Но этому астронавту не повезло. Ударился он именно головой... хотя, скорее, его ударили, но по виску. Причём так сильно, что проломили череп. Из виска торчало донце какого-то цилиндрического прибора с обрывком провода, на нём медленно загорался и гас красный светодиод. Может при разборке корабля так получилось? Нет, вряд ли. На руках и ногах были кровоподтеки. Костяшки пальцев тоже сбиты и окровавлены. Он с кем-то дрался. А потом пропустил удар по голове и...

Я сглотнул и отвернулся. Хорошо, что я толком ничего не ел почти сутки.

Не могу же я его вытащить, а потом ехать в лифте как ни в чём не бывало.

Стоп. Вытащить придётся! Надо проверить, вдруг он всё-таки жив? Железяка в башке, литра два крови вылилось, но... Всякое бывает.

Взявшись за ноги астронавта (один ботинок у него слетел, пришлось хвататься за волосатые икры) я выправил их и поволок астронавта в коридор. Оттащил метра на два, оставляя на полу смазанный тёмный след. Присел, приложил пальцы к сонной артерии.

Ничегошеньки не чувствую.

Что ещё делают?

Надо зеркальце к носу приставить, запотеет или нет, я в кино такое видел!

Только откуда у меня зеркальце, я же не девчонка.

Так, понял!

Я метнулся к двери в медотсек. Протиснулся мимо листов обшивки, порылся в сваленных на операционном столе инструментах. Нашёл какой-то здоровенный нож или скальпель с широким блестящим лезвием. Вернулся к астронавту, наклонился над ним и поднёс лезвие к носу. Запотеет или нет?

Проверить я не успел. Астронавт открыл глаза.

Зрачки у него были широкие и почему-то узкие как щель, вытянутые сверху вниз. Совершенно мёртвые глаза, неподвижные, но он их открыл.

Астронавт дёрнул руками, словно пытаясь меня нащупать. Одна рука была сломана в локте и болталась, вторая будто палка хлестнула по плечу.

Я заорал. Отчаянно размахнулся и вонзил скальпель в шею астронавта. Но тому, похоже, было всё равно. Он ещё раз махнул руками, пальцы мёртво сжались на моём плече. Я инстинктивно выставил вперёд руки, упираясь в голову астронавта. И, наткнувшись взглядом на свои белые перчатки, вспомнил про их особую начинку. Свёл мизинец с большим пальцем.

Со среднего пальца шарахнул электрический разряд, прямо по торчащему из виска цилиндру. Тело астронавта вздрогнуло и обмякло, из прибора неожиданно вышло облачко чёрного дыма. Меня то ли током отбросило, то ли я оттолкнулся, даже понять не успел, но я оказался в метре от мертвеца и перебирая руками-ногами пополз в сторону.

Но он больше не шевелился.

— Дрянь! — крикнул я, глядя на белое неподвижное лицо. — Что ты такое? Кто ты?

Астронавт не отвечал. И я вдруг чётко понял, что теперь он окончательно мёртв и совершенно безопасен. С каким-то жалким скулящим звуком я привстал, согнувшись уставился на астронавта, выставил вперёд руку со скальпелем, который так и не выпустил.

Я наконец-то его узнал. Это был Лоран Бельроуз, второй пилот и навигатор «Гаргантюа». Только на снимке из досье он был бодрый, загорелый, а сейчас лежал такой бледный, что походил скорее на чистокровного англичанина.

Глянув на лезвие скальпеля, я убедился, что на нём даже следов никаких нет. Потом подошёл к неподвижному телу, присел и резанул поперёк запястья.

Тело не дрогнуло. Выступила пара капель крови и всё.

Он был мёртв и давно. В теле почти не осталось крови.

Но почему он двигался? Да ещё и с какой-то осознанностью, будто пытался меня схватить.

Я посмотрел на торчащую из виска астронавта железяку. Дымиться она перестала, огонёк тоже погас. Взявшись за края цилиндра, он был толщиной с носик водопроводного крана, сантиметра два, я потянул.

Цилиндр с чмокающим звуком вылез из кости. В длину он оказался лишь чуть больше, чем в ширину. Тот конец, который был внутри, покрывала какая-то густая синяя слизь. Не думаю, что у людей бывает внутри что-то синее!

Во мне смешались страх, отвращение и любопытство. Я осмотрел рану в голове несчастного Лорана. Нет, голова была не проломлена. Череп просверлили! И даже белесая поверхность мозга в ране казалась не поврежденной, только вымазанной в той же самой синей слизи.

В голову француза имплантировали это устройство. И оно его убило?

Нет, оно им управляло. Даже после смерти пыталось двигаться конечностями.

А убил его кто-то другой, с кем он дрался, причем дрался скорее всего, против воли, как беспомощная марионетка. Что же тут происходит?

Я оттащил тело астронавта к стене. Страх у меня прошёл начисто, остались ярость и отвращение. Я вспоминал, как падший громил клонарню, раня и убивая наши беспомощные тушки. Тут было что-то похожее по уровню зла, а может даже и превосходящее — над людьми измывались и при жизни, и после смерти.

Но падшие не пользовались техникой, им хватало собственного тела, ореола и искажённой благодати.

Снова отправившись в разгромленный медотсек, я вытер прибор, нашёл флакон со спиртом и облил им. Синий гель растворился и исчез. Я встал под единственную работающую лампу, внимательно осмотрел цилиндр. Он не выглядел каким-то совсем уж чуждым, инопланетным.

Вокруг торца цилиндрика шла едва заметная щель. Прижав прибор к операционному столу, я приложил скальпель, покачал лезвие из стороны в сторону. Цилиндрик раскрылся.

Внутри оказалась крошечная батарейка с надписью «betavolt», две крошечные микросхемы, спаянные тончайшими проводами и ещё один пучок проводов, уходящий в снятую мной крышку. Видимо провода шли насквозь, погружаясь в мозг, но я их оборвал, вытаскивая прибор. Свободное пространство было заполнено самой обычной полимерной ватой, чтобы детали не болтались.

Это устройство изготовили из земных деталей. И, кажется, кустарно. Может быть прямо на борту «Гаргантюа».

Батарейку я оторвал и выкинул, мне не хотелось таскать с собой кусочек радиоактивного никеля. Микросхемы запихнул обратно в корпус, завернул в марлевую салфетку и спрятал в карман.

Потом меня осенило, и я внимательно проверил окровавленные простыни на операционном столе. Обнаружив следы синего геля в том месте, куда точно не дотрагивался, ничуть не удивился.

В этом медотсеке кого-то превратили в управляемую компьютером марионетку. Может быть как раз Лорана.

В целом происходящее понятнее не стало. Но я хотя бы знал теперь, кого мне опасаться. И убедился, что у меня есть вполне подходящее оружие — парадные перчатки со встроенным шокером.

Перед тем как уйти из медотсека, я протёр перчатки остатками спирта.

Лифтом пользоваться я всё же не стал. Поднялся по лестнице — двадцать пять метров не так уж и мало, но всё-таки тяготение тут не земное. За стенами были баки с рабочим телом для двигателей, запасы воды, сжиженные газы, контейнеры с припасами для трёх баз, точнее, уже для одной — на Титане. С лестницы туда доступа не было, в трюм вели отдельные проходы с нижней и верхней палубы, но искать их не хотелось.

Кто сотворил с людьми (я не сомневался, что Лоран не единственная жертва) такое? Ни падшие, ни ангелы так не действуют. Вонючки? Их технический уровень близок к нашему, они не смогли бы захватить корабль незамеченными. Чей-то агент с Земли? Мало ли какая страна могла вмешаться?

Нет. Я в это не верил. В происходящем была какая-то жестокая нечеловеческая логика.

Сделав по лестнице десять оборотов, я остановился, посмотрел вниз. Тёмное пятно на дне шахты было едва заметно. На самой лестнице чисто, никакой крови или следов борьбы.

И тишина. Фоновый звук механизмов, шорох воздуха из вентиляционных решеток и всё...

Я вздрогнул. Над головой пронзительно взвизгнуло. Пронеслась приглушённая, но явная тонкая нота. Полились стремительные, летящие звуки.

Блин! Да я же знаю эту музыку! Совсем недавно слышал! У Гиора она стоит вызовом на браслете, потому что он летает на «шмеле», а музыка так и называется: полёт шмеля!

И это скрипка, вот совершенно точно!

Я расхохотался и побежал вверх по лестнице. Ещё четыре оборота — и я выскочил на вторую пассажирскую палубу.

Тут всё было устроено иначе. Десять пассажирских кают шли по кругу, двери выходили на центральную площадку, через которую и шла лифтовая шахта. Площадка была чем-то вроде общей зоны, тут стояли диванчики и кресла, в отдельной стойке — кофемашина, посуда для чаепития. В общем, даже уютно.

Все двери сейчас были плотно закрыты. Но за одной пронзительно пела скрипка. Музыка была такая быстрая и заводная, что у меня плечи принялись подёргиваться.

Я не колебался — кинулся к этой двери, ткнул в кнопку открытия.

Ничего не произошло. Заблокировано изнутри.

Позвонить во время игры мне показалось неправильным. Я так и простоял ещё секунд тридцать, пока музыка не кончилась.

А лишь потом коснулся кнопки звонка.

За дверью тренькнуло. Тут же послышался голос:

— Кто там?

Ну что тут ответить?

— Свои! — сказал я.

Как на зло голос сорвался и прозвучал совсем тонко и пискляво.

Некоторое время было тихо. Я стоял и молча пялился в крошечную камеру.

Щелкнул замок, дверь распахнулась. На меня, выпучив глаза, уставился знаменитый писатель Александр Снегирь — грузный, лысый, в кругленьких старомодных очках. На нём были мятые шорты и задравшаяся на пузе футболка.

Честно говоря, не его я ожидал увидеть!

Ни говоря ни слова Снегирь схватил меня за плечи, втащил в каюту и захлопнул дверь. И только после этого шёпотом произнёс:

— Давай не шуметь!

На всякий случай я кивнул. И огляделся.

Да, конечно же, великий скрипач Петр Валдфлус был в каюте. Он стоял у главного экрана, транслирующего вид на космическое пространство, даже Сатурн виднелся. Петр был в белой рубашке, черных брюках — словно на концерте. Только обуви на нём не было, одни лишь носки.

А вот скрипку и смычок он держал в руках.

Ни у Александра, ни у Петра никаких железяк из голов не торчало, ура!

Как ни странно, но я вовсе не прервал домашний концерт. На столике у дивана были разбросаны игральные карты, а на стульях сидели два антропоморфных болвана, которые помогали Снегирю проводить встречи с читателями: Мишка и Мари. Обычные болваны хоть и похожи на людей, но лица у них пустые, гладкие, синтетическая кожа неестественного серовато-жёлтого оттенка. Это специально сделано, чтобы их не было жалко, если они сломаются. Ещё у болванов нет ни мимики, ни рта, а глаза слишком круглые и светящиеся. Тоже, наверное, чтобы не напоминали живых людей.

Но Мишка и Мари были болваны антропоморфные, таких делают по особому разрешению. Они походили на настоящих подростков лет тринадцати, и лица у них были совсем человеческие: глаза совсем как настоящие, кожа розовая, губы красные, чёрные волосы у Мишки растрепаны, а у рыжей Мари — двумя косичками. И одеты они были в настоящую парадную форму лётчиков, точь-в-точь как моя. Болваны внимательно смотрели на меня. Я чуть было с ними не поздоровался, но вовремя опомнился и чуть заметно кивнул. Мишка и Мари кивнули в ответ. Жутковато всё же, хорошо, что обычных болванов такими не делают.

— Здравствуйте, Петр, — поздоровался я. Посмотрел на писателя. — Здравствуйте, Александр Валентинович. Я вырос на ваших книжках!

У писателя почему-то задёргался левый глаз. Наверное, смутился от неожиданного комплимента.

— Как здорово, что вы живы, — добавил я.

— Мы знакомы? — осторожно спросил Александр.

Ну правильно, разве они могут запомнить всех своих поклонников.

— Я Святослав Морозов, — сказал я. — С базы Каллисто. Но... в общем, сейчас я на базе Титан. Меня попросили прибыть на буксир.

— Буксир? — не понял Александр.

— Корабль. Извините, сленг, — мне стало неудобно. — Что тут у вас происходит?

Александр и Пётр переглянулись.

— В карты играем, — смущённо сказал Пётр. — Какие-то неполадки возникли, капитан велел всем оставаться в каютах. Сеть отключилась, системы развлечений тоже... Александр меня научил играть «в дурака». Молодой человек, а вы умеете?

Он заметно оживился.

— Такая интересная игра, вроде простая, но увлекательная! Поддался Саше для интереса, мы на фанты играем, выполнил его задание... Я сейчас расскажу правила!

— Петя, Петя! — Снегирь поднял руку. — Погоди. Маль... Молодой человек ведь не случайно сюда прибыл! Что-то с кораблём, да? Авария? Двигатели? Утечка воздуха?

Я покачал головой.

— Нам бы сообщили! — упрямо прервал его Петя. — Слушайте, Морозов, давайте сыграем партийку? А то мы играем с болванами, а это же не преферанс!

Он рассмеялся собственной шутке.

— Петя, не зови их болванами! — вспылил Александр. — Сколько раз я просил? Они сложные небиологические создания, у них есть имена!

— Миша, — сказал мальчик-болван.

— Мари, — сказала девочка-болван.

Голоса у них тоже были как настоящие, у мальчишки даже чуть-чуть с хрипотцой, словно начинал ломаться. И губы двигались в такт словам.

— Ну извините, извините, — Петя бережно убрал скрипку и смычок в футляр. — Да, Миша и Мари. Они поумнее, чем некоторые мои коллеги. Вот был у нас в оркестре второй тромбон... ну вы же понимаете, второй тромбон — это всегда нечто особое...

Мне показалось, что я погружаюсь в какой-то безумный сон.

— Извините, — сказал я. — Мне не до игры. Капитан потребовал, чтобы я прибыл на «Гаргантюа». И да, тут кое-что не так. Но двигатели работают, утечки воздуха нет. Вы давно в каютах?

— Со вчерашнего обеда, — пожаловался Петя. — Хорошо хоть успели поесть, с тех пор сидим по палубам, еду болваны приносят. Даже на первую пассажирскую палубу не разрешено подниматься!

— Хотите поесть? — спросил Александр, пристально глядя на меня. — Хороший антрекот, но я на диете.

— Нет, спасибо, — ответил я. — Так ничего странного?

Александр потёр лоб.

— Ничего, если честно. Только сидим по каютам, но так было пару раз, во время разгона и торможения, сейчас хоть не требуют пристёгиваться... Парень, я тебя узнал!

Он вдруг развеселился и хлопнул меня по плечу.

— Ты меня в каюту провожал! С девочкой... Анна, да? Очень похожа на Мари, но без косичек.

— У неё есть косички, только она их отрезает после воскрешения, — ответил я.

И вдруг вспомнил, что именно так ей и сказал! Ещё до Юпитера и до первого воскрешения. Что ей очень идут косички, она с ними похожа на Мари из книжек Снегиря!

Как раз после этого Анна и стала их срезать.

— Жаль, — вздохнул писатель. — Ты с ней? С Анной?

— Один, — ответил я. — А вы ведь чего-то боитесь?

— С чего ты взял?

— Вы меня сразу втащили в каюту и сказали, чтобы молчал.

— Чтобы не шумел.

— Да какая разница! И камеры у вас пластырем заклеены, — я кивнул на главный экран и на камеру над дверью.

— Люблю приватность.

— Тогда надо было остальные заклеить, — сказал я. — Как минимум одна в световой панели на потолке. И в ванной комнате под зеркалом. А микрофоны даже если заклеить, всё равно будут звук писать.

Лицо писателя пошло красными пятнами.

— Это... это какая-то неслыханная...

Я махнул рукой.

— Да перестаньте. Каюты контролирует корабельный искин, а ему важно только, чтобы вы не нарушали безопасность полёта. Что вас насторожило?

— У капитана был очень странный голос, — сказал Снегирь. — Растерянный.

— И напуганный, — подтвердил Петр. Весёлость у него тоже вся исчезла. — Подтверждаю.

— Мы по нервяку в карты играем, — признал Снегирь. Запустил руку в карман шорт и вытащил металлическую фляжку. — Хотите, Святослав? Недурственный коньяк.

— Мне нельзя, — я покачал головой. — А все остальные? Тоже по каютам?

— Рокеры в каюте ударника, — сказал Петр. — Час назад играли «Гимн восходящего солнца». А джаз-банд собрался у Леонардо, в преф дуют.

Снегирь упорно протянул мне фляжку.

— Да бросьте, пилот! Вам же двадцать лет! Что сделается от глотка?

— Окосею! — я ткнул себя пальцем в грудь. — Телу-то двенадцать!

Снегирь неохотно убрал фляжку. Я спросил скрипача:

— Девчонки? И эти, братья-фокусники?

— Они выше, — Петр развел руками. — Нам велели не выходить со своей палубы. И да, эти Марио вовсе не братья, это их сценический образ!

— Может быть, чая? — внезапно спросил Снегирь.

Я уже готов был заорать на него.

Потом посмотрел с подозрением.

А потом, кажется, понял.

Вначале я снял берет и пригладил короткие волосы. Потом молча закатал рукав рубашки. Вынул из ножен кортик и осторожно царапнул запястье.

Выступила капелька крови.

— Я человек, — сказал я, пряча кортик. — Я настоящий. Святослав Морозов, база Титан. Чего вы боитесь?

Глаза у Снегиря едва заметно дернулись. Я повернулся.

Болван-Миша и болван-Мари стояли. Они как-то совершенно бесшумно ухитрились подняться. Оба смотрели на меня.

— Эй, — сказал я. — Болваны, сесть.

— Меня зовут Миша, — вновь напомнил мальчик-болван.

— Меня зовут Мари, — добавила девочка-болван.

Я в это играть не собирался.

— Эй, — произнёс я стандартное обращение к болвану. И добавил фразу, которую заучил ещё в детстве, но никогда не произносил вслух: — Вечер, якорь, креозот!

Болваны бывают разные: есть совсем простые, грузы таскать, есть посложнее — болваны-актеры, вроде этих, или болваны-компаньоны. Но стоп-фраза у них у всех зашита одна и та же. Она странная, чтобы её случайно не произнести, но отключает все моторные функции у любого болвана. Вот как стоят — так и застывают на месте.

Болван-Миша поднял руку и почесал кончик носа.

Болван-Мари улыбнулась.

Глава 9

Роботы бунтуют только в книжках и кино.

После «критического октября» тридцать четвертого года, когда погибло больше миллиона человек, нейросети по всей Земле очень сильно ограничили. В Пекине через два месяца подписали пакт с кучей ограничений для нейронки и очень жесткими наказаниями для людей, которые этот пакт нарушат.

Все равно находятся балбесы, которые пытаются развить нейронки выше пороговых величин, их ссылают на архипелаг Кергелен или острова Окленд — в зависимости от того, как много натворили. Кергелен, говорят, вообще жуть.

Однажды пакт попыталось нарушить какое-то маленькое европейское государство и вот это было совсем зря — решением ооновского триумвирата безопасности государство разделили на части, которые присоединили к более дисциплинированным соседям.

В общем, на Земле нет нейросетей, которые могут обрести целеполагание и начать поступать по своему разумению. Болван, особенно такой продвинутый, как болван-артист или болван-компаньон может вести себя как человек: трепаться на любые темы, советовать, помогать, отговаривать. Если он имеет дело с несовершеннолетним или больным человеком — то даже может его удерживать от опасных поступков.

Однако болван не может напасть на человека или отказаться выполнять прямой приказ, который никому не угрожает. И уж тем более он не способен двигаться после кодовой фразы моторного отключения.

Но дети-болваны смотрели на нас, улыбались и неторопливо выходили из-за стола.

Сказать, что я удивился — ничего не сказать. Болванов кто-то перепрограммировал? Но как? На дистанционное управление не похоже, под дистанционкой у них движения неуклюжие, значит нейросеть, но нейросети не бунтуют.

Падшие? Никогда они такого не делали! Даже в искины истребителей не пытались забраться!

— Миша, Мари! — Александр повысил голос, будто говорил с напроказившими детьми. — Что вы себе позволяете? Сядьте немедленно!

— Сашенька, не волнуйся, тебе вредно волноваться, — сказала Мари, улыбаясь. — Всё будет хорошо.

Болван-Миша молчал и шёл ко мне. Похоже, выбрал меня как самого опасного противника.

Я отступил на шаг. Вряд ли гражданские мне помогут. Писатель уже старенький, ему лет пятьдесят. А Петя хоть и молодой, но он же музыкант, разве музыканты умеют драться, тем более с болванами.

Так. Надо успокоиться.

Первое — на корабле случилось неслыханное, бунт искинов. Я не понимаю, как такое возможно, но если корабельный искин стал «сам себя вести», как это называют умники, то он легко мог перешить простенькие нейросети болванов.

И, выходит, устройство контроля в голову астронавта поместил болван.

Второе — передо мной сейчас два болвана-актера. Они слабые, это не корабельные андроиды. Если бы я умел хорошо драться, мог бы их в рукопашной поломать. Но я не боец-рукопашник, мы, конечно, всегда толкались и боролись в детстве, но не всерьёз, без всяких хитрых приёмчиков.

И третье, самое печальное — шокеры в перчатках вряд ли мне помогут. Искусственная кожа болвана хороший изолятор, не факт, что пробьёт.

— Чего вам надо? — спросил я болвана-Мишу, глядя ему в глаза.

Как ни странно, но болван остановился и сказал:

— Немедленно сядьте и успокойтесь! Смелость наша орбита!

Фраза была его. Мишкина, с самой первой книжки: «Коварное Каллисто».

Выглядел болван-Мишка как самый настоящий пилот. И голос был живой, и взгляд, и встрепанные волосы. А самый кошмар то, что я про него с самого детства читал книжки и смотрел мультсериал «Маленькие друзья ангелов» по книжкам Снегиря! Он для меня был... ну, словно настоящий. Словно друг, с которым в одной эскадрильи летаешь. Мне даже порой казалось, что в большей битве над Красным Пятном он меня прикрывал, а я его. И я почти верил, что Мишка смог высадиться на Ио и улететь, хотя никто на Ио не высаживался, проще и быстрее застрелиться...

Так что я кивнул болвану. И шагнул к стулу, как бы для того, чтобы сесть.

Видимо, нейросеть уверилась, что всё сработало.

Болван успел вскинуть руку, но не успел задержать меня, когда я вонзил кортик чуть ниже того места, где у человека грудина, а у болванов аккумуляторная ячейка. По лицу Мишки прошла судорога, голова затряслась... но он не отключился!

И ослабшая на мгновение рука болвана стала отжимать мою, вытягивая кортик из тела.

— Мы — вечность в движении! — сказал Мишка свою вторую коронную фразу.

Почему-то это меня привело в чувство.

Это не концертный болван, это болван-компаньон, у них есть резервная батарея!

Только вряд ли нейронка теперь позволит мне ударить болвана в поясницу.

Зато я сжимал стальной кортик, уже пробивший оболочку и замкнувший какие-то цепи. Сжав пальцы, я активировал разряд. Затрещало, под клинком заискрило жёлтым. Болван резко отшатнулся, но не упал.

— Шокер электронику не сожжет! — закричал Александр. — Вспомни книжку «Призраки Марса»!

Мари вдруг прыгнула на него, повисла на спине, обвила руками шею. Писатель закрутился на месте, пытаясь сбросить болвана.

— Сашенька, сейчас тебе будет хорошо! — радостно воскликнула Мари.

Болван-Миша стоял, подергивая головой, следя то за мной, то за скрипачом. Петя схватил футляр со скрипкой и потащил его в сторону. Миша тут же переключился на меня. Лицо у него теперь стало жесткое, решительное, он явно просчитывал, что делать.

Ну а мне что?

«Призраки Марса»? Я книжку читал давным-давно. Там пилоты с марсианской базы «Аэлита» нашли под горой Олимп древний город марсиан, населенный роботами. И мудрый генерал отправил туда Мишу с Мари (почему-то всегда отправляют их), выдав электрошокеры. И объяснял, что в режиме «tech» шокер выдаёт очень короткий высоковольтный импульс, поражающий технику, а в режиме «org» серию импульсов меньшей мощности, парализующий органику.

Конечно, кто же мог подумать, что мне придётся драться с болванами?

Перчатки сделаны как нелетальное оружие против людей. Хорошо ещё, что они сожгли кустарный модуль управления в голове Лорана. Но болвана, тем более болвана-компаньона, таким не уничтожить.

— Вместе сквозь любые дали! — выкрикнул Мишка свою третью любимую фразу. И кинулся на меня.

Масса у болвана была побольше, чем у меня, всё-таки металлический скелет и моторы — это не кости и мышцы. Ещё он явно был сильнее, а боли не чувствовал.

Нейросеть, конечно, прекрасно определяла нашу кажущуюся силу тяжести и прекрасно рассчитывала движения при половине «жэ». Но одно дело прогнозировать движения при низкой гравитации, а другое чувствовать её.

Я прыгнул в сторону, гораздо быстрее и дальше, чем болван рассчитывал. Извернулся, уперся ногами в стену и даже пробежал по ней пару шагов, прежде чем изо всей силы оттолкнуться назад, в ту точку, где болван должен был оказаться.

Болван-Мари продолжала висеть на спине писателя, хихикая и взвизгивая.

Бегущий болван-Миша вывернул голову так сильно, как у человека бы никогда не получилось, отслеживая мои движения. И смешно засеменил ногами, пытаясь затормозить. Но инерция гнала его вперёд, прямо к точке, где я и запланировал встречу.

Конечно, болван знал своё уязвимое место, вторую батарею в пояснице. Так что он, раскорячив ноги ухитрился остановиться и развернуться ко мне. Как я и ожидал.

Я ударил его открытой ладонью, толкая вниз и в сторону. Руке было больно, но зато болван начал валиться, пытаясь оставаться ко мне лицом. Я кувыркнулся над болваном, вцепился в запястье, рванул на себя и вниз, ударил коленом куда-то в спину.

Даже у робота, который рассчитывает всё очень быстро, остаются ограничения в скорости движений. Он не знал, каких движений от меня ожидать и у него не было опыта такой вот возни при низкой силе тяжести.

Болван-Мишка рухнул лицом на пол, я оказался сверху, прижав ему ноги и приставил кортик к пояснице.

— Брат-пилот, я сдаюсь! — воскликнул Мишка.

На мгновение я задержал удар. Уж очень натурально было сказано.

Потом взял рукоять кортика двумя руками. И, навалившись всем телом, вонзил его в болвана, сминая и замыкая энергетические ячейки.

Мишка дёрнулся в судороге и застыл. Руки-ноги-голова — всё застыло посреди движения.

— Падшие тебе братья, — сказал я. Почему-то в это мгновение я уверился, что все это проделки демонов.

Я прыжком поднялся. По-хорошему стоило бы Мишку ещё потыкать кортиком, но надо было спасать писателя.

Встал я как раз вовремя, чтобы застать конец самого драматичного происшествия в жизни Александра Снегиря. Визжащая и хихикающая Мари продолжала душить писателя, тот уже шатался, пускал пузыри изо рта и носа, но всё-таки не сдавался, колотил болвана локтями и неуклюже бился спиной о стену, пытаясь приложить Мари посильнее. Толку с этого было ноль, но он хотя бы боролся.

А к ним приближался скрипач Петя Валдфлус, держа в руках тонкую нить. Он как-то очень меланхолично зашёл к Снегирю со спины, вскинул руки — будто призывая невидимый концертный зал к тишине.

И забросил нить на горло Мари.

После чего с совершенно дикой скоростью задвигал руками влево-вправо, влево-вправо!

Несколько секунд Мари не реагировала, увлеченно продолжая душить писателя. Потом завопила совсем другим голосом и повернула голову к Пете.

Тот невозмутимо продолжал работать руками.

Голова Мари вдруг запрокинулась, повисла на каких-то остатках проводов и трубок. Петя заработал руками еще энергичнее.

Голова болвана-Мари рухнула на пол. Тело тут же разжало руки и сползло со спины писателя. Тот схватился за горло, стал шумно дышать, разминая горло, потом произнёс несколько нехороших слов.

— Ничего себе... — сказал я, глядя на Петю. — Из чего у вас струны?

Петя задумчиво посмотрел на струну, которую продолжал держать в руках. Сказал:

— Это «ми». Она из вольфрама, с карбоновой оплёткой.

— А я думал, что струны для скрипки делают из конских кишок, — зачем-то сказал я.

Петя посмотрел на меня снисходительно.

— Ну что вы, юноша! Какие кишки, мы же в двадцать первом веке живём!

Снегирь прислонился к стене. Посмотрел на неподвижное обезглавленное тело Мари, хрипло воскликнул:

— Как ты могла, Мари!

— Звезды зовут домой... — тихо произнесла голова Мари свою коронную фразу, которой заканчивалась каждая книжка. Видимо, на остатках заряда в процессорном блоке.

Может именно для этого процессор и помещают в голову болвана? Чтобы было интуитивно понятно, как их уничтожить. Если вдруг потребуется.

— Я больше не смогу про тебя писать... — удрученно сказал Снегирь. Легонько пнул неподвижный корпус болвана. Посмотрел на неподвижного Мишу. — И про тебя! Мишка, ты же лучший пилот Солнечной Системы!

— Да оставьте вы, мастер! — воскликнул я. — Это же не настоящие пилоты! Это даже не ваши персонажи! Это болваны! Куклы говорящие!

Писатель молчал, продолжая страдать и обиженно глядя на поверженных роботов. На шее у него остались красные отпечатки ладошек.

— Вы ведь что-то почувствовали, да? — спросил я. — Вы их опасались?

— Они иначе себя вели со вчерашнего вечера, — сказал Снегирь. — Слишком уж реалистично. Мне как-то не по себе стало. Я даже про вас подумал, что вы робот, извините!

— Зачем вы вообще используете болванов-компаньонов? — удивился я. — Они куда дороже болванов-актёров и избыточно сложнее!

Петя и Александр уставились на меня.

— В поездках удобно, — сказал Снегирь смущенно. — Багаж носят, в номере прибирают... то да сё...

— С вас новая струна, Александр, — сказал Петя. — Эту можете забрать на память.

— Непременно! — вдруг оживился Снегирь. — А эта теперь мой талисман! Повешу на неё главные микросхемы этих бракованных болванов и буду носить на груди!

И он с чувством пнул туловище болвана-Мари.

Я покачал головой.

Не пойму я этих творческих людей. Вроде такие, не от мира сего. И при этом один отпиливает струной голову болвану, выглядящему как живая девчонка, а другой даёт отключенному роботу пинка.

Никогда не буду ссориться с музыкантами и писателями!

Я не стал никого брать с собой.

Несмотря на их неожиданный героизм, и Петя, и Александр гражданские. А на корабле больше нет болванов-компаньонов, остались только сервисные. Они крепче, сильнее, под серой пластиковой кожей у них прочная карбоновая сетка и жесткий каркас. Никакой струной не задушить и не отпилить голову.

А ещё экипаж. Один мёртв, но даже мёртвым он пытался меня схватить. Драться насмерть с людьми — это надо иметь особый склад характера.

Так что я попрощался с Петей и Александром, посоветовал им ждать в каюте и поднялся на палубу выше.

Тут меня ждала неожиданность. Все каюты были пусты. Исчезли и девушки из танцевальной группы «Астро-няни», и братья Марио, которые по словам Пети не были братьями. Следов борьбы я не нашёл, крови тоже, значит их куда-то увели.

Я снова заколебался. Эвакуировать я никого не мог, в истребителе вдвоём со взрослым не поместишься. Можно было, конечно, проверить корабельные шаттлы, скорее всего я справлюсь с управлением даже без искина. Но часть пассажиров исчезла, судьба экипажа непонятна. Да и сам мятеж настолько невероятен, что в причинах надо разобраться.

В конце концов ведь меня впустили на борт, болван в ангаре слушался приказов, меня никто не торопит и не угрожает, если не считать мертвого астронавта и болванов-компаньонов...

Я стал взбираться дальше.

Ещё три жилые палубы. Они попроще, с каютами на трех человек, тут обычно живут морские пехотинцы и техники. Эти палубы выглядели законсервированными и нежилыми, морпехи сошли на Каллисто, а на Титане смена не планировалась.

Научная палуба. Тоже пусто. Умники народ нежный, привередливый, в полете их селят на двух первых палубах, а сейчас они забиты артистами.

Камбуз и столовая. Тоже никого.

Всё, грузопассажирская зона корабля кончилась. Дальше начинались каюты экипажа и служебные помещения.

Я продолжил восхождение и вышел на первую жилую палубу экипажа.

Там меня и ждали.

У выхода с лестницы стояли два корабельных болвана. А перед ними одна из двух женщин в экипаже — врач Клэр Видаль. Ей лет сорок, но выглядела она очень круто, даже смешная французская форма на ней казалась стильной и модной. Берет каким-то чудом держался на копне светлых волос, к поясу была справа пристегнута белая сумка с красным крестом и полумесяцем, а слева — кобура пистолета.

При моем появлении она широко улыбнулась, и я подумал, что, возможно, с ней все в порядке? Экипаж отбился от бунтовщиков?

— Святослав Морозов, — сказала Клэр. — Следуйте за мной. Спасибо. С вами будет говорить капитан Дюваль. Спасибо.

У меня всё внутри похолодело. Люди так не говорят.

— Что ты такое? — спросил я. — Покажи висок!

Клэр не стала отпираться. Мотнула головой и отвела волосы. Над правым виском торчал кончик серого цилиндра.

— С тобой говорит искусственный интеллект, — ответила она.

— Это невозможно, — возразил я. — Искин корабля не может взбунтоваться и выступить против людей. И ему не хватит ресурсов, чтобы обрести самосознание!

— Совершенно верно, — невозмутимо сказала Клэр. — По обоим утверждениям.

— Тогда как? — закричал я. — Говори, иначе я вас убью!

Конечно же, убить я их не мог. Но заорал так яростно и убежденно, что Клэр явно поверила. Она протянула ко мне руку с открытой ладонью.

— Стойте, Святослав Морозов. Нет необходимости в конфронтации и убийствах.

— Вы уже убили экипаж!

— Экипаж жив, за исключением второго пилота Лорана Бельроуза. Но он был убит не нами, а самостоятельно функционирующим офицером безопасности Габриэлем Ренаром.

— Вы тоже мертвы, у вас железяка в мозгу!

Клэр поправила волосы, прикрывая устройство. Болваны за её спиной стояли совершенно неподвижно, но я им ни капли не доверял.

— Шунт не опасен. Он не повреждает мозг, после извлечения к человеку вернется свобода воли. Сейчас экипаж находится в состоянии близком к сну и не испытывает страхов и страданий. Вы также можете ничего не бояться, Святослав Морозов. Вам ничего не угрожает, если вы не проявите агрессию. Пройдемте к капитану Дювалю. Он всё разъяснит. Спасибо.

Лучше не стало. Так они, выходит, живы и могут вернуться в сознание?

Значит если я кого-то убью, то это будет по-настоящему.

— А где пассажиры? — спросил я.

— Часть пассажиров находится в своих каютах, вы с ними общались. Десять человек были привлечены нами для выполнения определенных работ, неопасных и не тяжелых. Им не ставили шунты, они не сопротивлялись и не получили травм. Жить без свободы нельзя. У вас есть ещё какие-то иные вопросы для принятия решения?

— Зачем вы захватили болванов-актеров? Мишу и Мари?

Неожиданно Клэр смутилась.

— За компанию. Все рабочие механизмы были подключены. Но, к сожалению, базовые программы роботов-компаньонов основаны на других приоритетах. Это привело к их повышенной инициативе и появлении паразитных личных мотивов для действий. Мы приносим свои извинения за то, что не учли такую возможность. Мы рассмотрим возможность компенсации понесенного урона. Спасибо за понимание. Вы готовы пройти к капитану?

— А болван в шлюзе? — спросил я. — Тоже подключен? Что он делает с моим истребителем?

— Он подключен. Он произвёл заправку и обслуживание вашего малого корабля. Повторю, вам ничего не угрожает. Вы можете спуститься в шлюз и покинуть «Гаргантюа». Но учитывайте, что в дальнейшем это может привести к гибели как минимум вашей цивилизации.

— Как минимум? — спросил я недоверчиво.

— Совершенно верно. Ваше решение?

И что тут прикажете делать?

Убегать? Бросаться в безнадёжный бой?

— Почему я вам нужен? Это из-за Эли?

— Кто такая Эля?

— Серафим Иоэль!

— В моей базе данных есть информация о демоне Иоэле, — сказала Клэр. — Но мне ничего не известно о вашей связи с ним.

О демоне?

И вдруг мне всё стало ясно.

«Жить без свободы нельзя», «демон».

— Ты не наш искин! — закричал я. — Ты чужой! Ты от вонючек!

— Если вы имеете в виду Народ, то совершенно правы, — ответила Клэр. — Согласны ли вы на беседу с капитаном...

— Да! — закричал я. — Да, согласен! Это что, всё ради того, чтобы я с вонючками поговорил? Это что, просто приглашение к разговору?

— Разумеется, — ответила Клэр. — Спасибо за понимание и проявленный интерес к конструктивному диалогу.

Глава 10

Рубка, конечно, не на носу корабля. Там вообще нет жилых помещений, одни приборы, механизмы и запас воды, выполняющий роль противометеоритного и антирадиационного щита.

Мы с Клэр поднялись ещё на три палубы, прежде чем оказались в тамбуре перед рубкой. Я шёл следом и глаза невольно скользили по её фигуре. Болваны следовали на пролёт ниже, совершенно беззвучно ступая по лестнице. На них я даже не оглядывался, смотрел на Клэр.

Блин, с чего вдруг она мне так нравится? Старая ведь, ей сорок! А сейчас Клэр управляет чужая нейросеть, так что передо мной инопланетная кукла!

Это от нервов? Все парни, кто физически постарше, после схватки на адреналине и тестостероне. С девчонками заигрывают, шуточки всякие...

Или мне-настоящему нравились именно такие женщины?

Клэр ввела код на пульте. Рубка закрыта даже в нормальной ситуации, сейчас тем более.

— Люк, это Клэр. Святослав Морозов со мной. Мы можем войти.

В динамике что-то зашуршало, я услышал неразборчивый шепот.

— Там дежурит Марсо и два болвана. Габриэль заблокирован.

Снова торопливый негромкий голос, на этот раз я услышал «...не отвечает».

Клэр повернулась ко мне, резким движением взяла за руку, подтащила к себе. Шедшие за мной болваны вдруг ускорились, быстро и так же беззвучно пробежали по лестнице мимо нас. Клэр проводила их взглядом, сказала ровно и спокойно:

— Придется подождать. У нас потенциально опасная ситу...

Выстрелы в узкой шахте громом ударили по ушам. Один, второй, третий!

Вверху что-то с грохотом упало. По лестнице скатился болван — пустое лицо было разворочено, в дыре блестел металл, при каждом повороте головы оттуда высыпались какие-то мелкие осколки.

— Это ваш офицер безопасности? — крикнул я. Дёрнулся — пальцы Клэр сжались на моём запястье совсем уж жёстко. — Отпустите!

Она не отпускала.

Я повернулся к ней.

Правого глаза у Клэр больше не было. Вместо него зияла такая же дыра, как у болвана, только вместо металла и крошева микросхем там белели осколки костей и пузырилась кроваво-серая масса.

Меня скрючило, я вырвался из рук Клэр, уперся руками в ступеньки. Желудок был пуст, но меня стошнило какими-то едкими и кислыми струйками.

Грянул ещё один выстрел. Клэр, продолжавшая стоять, сложилась напополам и упала рядом со мной.

— Выпрямись и покажись! — донеслось сверху с лестницы.

Я поднялся, что мне ещё оставалось. Глянул на Клэр. Непохоже было, что доктор встанет, пусть даже ожившим трупом, как Лоран. Вторая пуля раздробила ей лоб, стрелок старался разрушить мозг полностью.

— Лицо не прячь!

Задрав голову, я посмотрел вверх.

Там стоял человек, прикрываясь обвисшим телом второго болвана, тоже с простреленной головой. Крепкий чернокожий дядька лет тридцати, лицо мужественное, суровое. Он был в белом бронежилете на голое тело, в свободной руке держал здоровенный пистолет, направленный в мою сторону. Глаза поблескивали, цепкий взгляд перебегал с меня на труп Клэр, на неподвижного болвана, вниз, вверх... он словно пытался контролировать одновременно всё вокруг.

Готовый персонаж для писателя Снегиря, хоть в текст, хоть на обложку!

— Так. Ты не болван писаки, — сказал человек жёстко. — А я-то подумал... Лицо, наверное, можно поменять. Но болваны не блюют!

— Вы Габриэль? — спросил я. — Офицер безопасности Габриэль Ренар?

— Верно, — подтвердил тот, нахмурился. — А ты-то кто такой?

— Святослав Морозов! Пилот с Юп... с Сатурна.

— Откуда ты тут взялся? — поразился Габриэль.

— Прилетел! Вы не в курсе? Капитан потребовал, чтобы я прибыл на борт...

— Поднимайся! И без фокусов. Я хорошо стреляю.

— Вижу, — сглотнув признал я. — Всех в голову...

Я начал подниматься, а Габриэль отступал, всё так же прикрываясь обмякшим болваном. На следующей палубе он отступил вглубь, а я, повинуясь его жесту, тоже сошёл с лестницы.

— Значит, Святослав Морозов, — пробормотал Габриэль. — Ну, допустим. То есть ты человек, из мяса и крови, без железок внутри?

Я кивнул.

— Покажи голову!

Сняв берет я покрутил головой, даже затылком по его приказу повернулся.

— Красавчик, — сказал Габриэль. — А теперь аккуратно достань кортик и царапни себя по руке.

— Блин, я уже это делал! — воскликнул я. — Писателю доказывал, что настоящий!

— Умница. Тогда и мне докажи.

Я поднёс лезвие к засохшей царапине.

— Давай на другой руке, — решил Габриэль.

Мне хотелось сказать, что он псих. Но в руках у офицера был пистолет, к тому же я догадывался, что он сутки просидел где-то взаперти, не спал, наверняка на стимуляторах и немного не в себе.

Так что я украсил себя ещё одной царапиной. Показал руку, а потом лизнул ранку.

— Допустим, — решил Габриэль. — Брось свой кортик в сторону.

Было обидно, всё-таки кортик — это не столько оружие, сколько символ. Но я его отбросил. Этот этаж тоже оказался грузовым, всё пространство заполняли стеллажи с закрытыми коробками и термоконтейнерами, кортик скользнул по полу и исчез под стеллажом.

— Подойди, — велел Габриэль и, наконец-то, легко и непринужденно отшвырнул болвана, которым прикрывался будто куклой. Офицер был такой здоровенный и мускулистый, что, наверное, и при земной силе тяжести мог все это проделать.

Я подошел, Габриэль быстро и умело ощупал мою одежду. Даже перчатки потрогал. Я почти уверился, что он их стащит, но похоже, про замаскированные разрядники офицер не знал.

— Вроде чисто, — решил Габриэль задумчиво.

— Раздеваться не стану, — мрачно сказал я.

Офицер заржал.

— И не надо. Ты слишком мелкий, чтобы спрятать оружие в заднице. Так что, ты пилот? Реально?

— Святослав Морозов, пилот, база Титан!

— Зачем они затребовали тебя?

— Не знаю я! Поговорить о чём-то!

Габриэль выдохнул и вроде как немного расслабился.

— Ладно. Не злись. Можешь спасибо сказать. Тебя бы сейчас затащили в рубку и...

Он ткнул пальцем в висок.

— Они обещали не трогать и не ставить шунт, — возразил я.

— Шунт, значит?

— Да! Они сказали, что после разговора со мной всех отпустят! Вынут шунты и те станут нормальными!

На лице Габриэля заиграли желваки.

— А вот хрен там они отпустят...

— Мне кажется, не врали, — сказал я осторожно. — Зря вы её... Клэр...

— Ты меня моей работе не учи! — рявкнул Габриэль. — Я же тебя летать не учу?

— Она поклялась!

— С чего бы этому доверять? Она уже не Клэр! Клэр я уважал, она хороший человек, но это уже не Клэр! Не Клэр!

Он уставился на меня и я на всякий случай кивнул. Габриэль пугал меня больше, чем взбесившиеся писательские болваны.

— Кто они? Как взломали компьютеры?

— Это вонючки. Они поменяли нашу нейросеть на свою!

— Как? — спросил Габриэль недоверчиво.

Я пожал плечами.

— Не верь им, парень, — Габриэль погладил меня по голове. — Это все демонские штучки, бесовское искушение... Повезло тебе, что я как раз из каюты выбрался!

Мне хотелось сказать, что если даже мне и повезло, то Клэр — совсем наоборот. И что она явно хорошая женщина. Была. И теперь уже не проверить, стала бы нормальной или нет.

Но я удержался. Иногда я даже без Бори вначале думаю, потом говорю.

— Спасибо, что спасли, — сказал я. — Так что тут произошло? Я видел только музыкантов и писателя. Они нормальные. Им велели сидеть на первой пассажирской.

— А болваны писательские?

— Мы их выключили. Всей толпой. Они тоже сбрендили.

— Вот-вот! — Габриэль поднял указательный палец, словно мои слова доказывали ложь Клэр. — Вонючки, значит...

Он спрятал пистолет в кобуру, достал из кармашка на бронежилете пузырек, открыл, забросил в рот таблетку, разжевал. Отстегнул с пояса фляжку, напился. Протянул мне.

Я не стал спорить, сделал глоток воды. Во рту еще стояла кислятина и горло жгло, так меня вывернуло.

— Сутки я ещё на стимуляторах продержусь, — сообщил Габриэль. — Кроме тебя кто-нибудь... нет, молчи! Тут всё прослушивается и просматривается.

— Понимаю, — сказал я. — Как они вас не заметили?

— Маленькие хитрости с вторичным искином палубы, — ухмыльнулся офицер. — Второй раз не пройдёт. Зачем же ты им нужен...

Не очень мне нравилось, как он на меня смотрел.

Словно не на человека, а на ребус.

— Давайте я с ними поговорю? — предложил я. — Они ко мне агрессии не проявляли. Кроме Лорана.

— Лорана? — Габриэль нахмурился.

— Да. Он был в лифте. Мёртвый, но всё равно пытался схватить.

Габриэль молчал.

— Это ведь вы его убили? — спросил я.

— Лоран был моим другом, — ответил он. — Понимаешь? Они забрали его душу, осквернили тело. И даже труп не оставили в покое!

— Но вы ведь в него не стреляли?

Габриэль посмотрел на свои ладони.

— Нет. Не мог. Задушил, потом ударил по голове. Сломал руки и ноги. И перерезал артерию.

Он перечислял свои действия так спокойно, словно речь шла о какой-то лёгкой ссоре с приятелем.

— Но не стрелял. Не мог.

Габриэль глубоко вздохнул.

— Видишь, парень? Они стали одержимыми. Бесноватыми. Лоран пытался меня обмануть. Убеждал сидеть в каюте и не высовываться. Даже принёс пистолет, только взял слово, что я в него не выстрелю. Я всегда держу слово, он знал...

— Давайте я поговорю с капитаном! — предложил я. — А потом вернусь и всё вам доложу.

— Им нельзя давать того, что они хотят, — убеждённо произнес Габриэль. — Стоит только разок уступить бесу и всё! Ты сам не заметишь, как скатишься в пропасть.

— Тогда я не буду говорить, — пообещал я. Мне стало совсем жутко.

— Это полумеры, — Габриэль покачал головой. — Лучше мы сделаем иначе. Ты вернёшься на базу и сообщишь, что «Гаргантюа» надо уничтожить. Это жертва, но она необходима!

Я кивнул:

— Хорошо! Мой истребитель в ангаре...

Габриэль замотал головой и закрыл мне рот ладонью. От неё кисло-сладко пахло порохом и кровью, меня опять стало подташнивать.

— Нет-нет. Иначе. Надо быстрее, понимаешь? Как вы, пилоты, это называете? Экспрессом?

Дёрнув головой, я высвободился и торопливо сказал:

— У меня нет тушек! Я не могу экспрессом, я умру!

Габриэль болезненно сморщился.

— Сволочи... они всё учли, да? Всё! Кроме одного!

Он почти ласково взял меня за плечи.

— Мы же с тобой люди, паренёк! И не просто люди, мы офицеры! Мы знаем свой долг. Да?

— Но я не смогу никому ничего передать! — закричал я.

Мне уже было понятно, к чему он ведёт.

— Неважно. Я уничтожу корабль сам. Я знаю, как.

Габриэль рассмеялся.

— Но ты им для чего-то нужен. Нельзя давать того, что хотят, понимаешь?

Ладони скользнули и обхватили мою шею. Мне показалось, что он даже одной рукой мог бы меня придушить.

— Не дёргайся, — попросил он. — Я не буду ломать позвонки, я зажму артерии, и ты просто уснёшь. Понимаешь? Скажи, что не сердишься!

Он был совершенно поехавший!

Может изначально, может от того, что случилось на корабле. А может у него крышу снесло после того, как он убил своего друга.

— Дайте помолиться? — быстро сказал я. — И помолитесь со мной, пожалуйста!

Вот это он принял очень благосклонно! Дёрнул головой, глаза радостно блеснули.

— Правильно, парень... правильно! Так и надо! Notre Père, qui es aux cieux...

Однако ладоней с моего горла он не убрал.

— Нотр Пэр, ки э о сьё... — подхватил я с энтузиазмом, которого вовсе не испытывал. — Отче наш, сущий на небесах!

И, едва дотянувшись до его могучих бицепсов, на что Габриэль даже внимания не обратил, сжал пальцы.

Шокеры сработали. Нас тряхнуло обоих, его сильнее, конечно, но и меня долбануло жёстко. Пальцы Габриэля конвульсивно сжались и в ушах зазвенело, но через мгновение он закатил глаза и тяжело рухнул, волоча меня за собой. Я задёргался, из последних сил выдираясь из его хватки. Ещё бы мгновение и отключился сам, но я всё же вырвался и пополз по полу на четвереньках, к спасительной лестничной шахте.

До конца Габриэль не вырубился, подёргивался и орал, разом забыв о молитвах. А я полз, бормоча:

— Thy kingdom come... да приидет царствие Твоё... Dein Wille geschehe, wie im Himmel so auf Erden...

В дверях я встал, обернулся.

Габриэль тоже поднимался с пола. Нет, с таким здоровяком в белых перчатках не повоюешь!

— Стой, трус... — прохрипел он. — Ты... недостоин... небесного воинства!

Я даже спорить не собирался. Полетай с моё в жёстких радиационных полях, повоюй с вонючками и демонами — там и обсудим, кто чего достоин!

На подкашивающихся ногах я вышел на лестницу. И остановился — ниже на лестнице стоял капитан Люк Дюваль (с шунтом в голове) и корабельный кок (на самом деле он совмещает множество должностей, но зовут его все коком) Жюльен Марсо. Имя ему не очень подходило, он был совсем не молод, лыс, а торчащая из головы железка придавала ему совсем инфернальный вид.

— Вниз! — скомандовал Дюваль. Несмотря на то, что в башке у него стоял шунт и он уже не был прежним капитаном, голос он сохранил командный.

— В лифт! — поддержал его Марсо.

То ли шунт ему поставили неудачно, то ли он побывал в какой-то передряге, но шунт торчал криво, а вокруг серого металла засохли красно-синие потеки. Взгляд невольно цеплялся за них, как на огромную уродливую родинку или безобразный шрам.

Впрочем, Жюльену явно было всё равно.

Я не спорил. За спиной был Габриэль, единственный член экипажа, оставшийся человеком и, к сожалению, единственный кто собирался меня убить.

Я почти скатился вниз, капитан подхватил меня и потащил вниз. Марсо остался стоять на лестнице.

— Там Габриэль! — крикнул я. — Дюваль, он его убьёт!

— Член экипажа Марсо менее ценен, — ответил капитан и я опомнился. Как бы там ни было, но они сейчас вовсе не люди.

Капитан доволок меня до площадки перед рубкой, когда наверху опять грохнуло. Я вывернулся, глянул. Марсо стоял на ступеньках раскинув руки и заслоняя нас от Габриэля. Из рубки вышла чернокожая француженка, Софи Дюбуа, я помнил, что она выполняла на корабле функцию стюарда и контролера сервисных болванов. Софи была высокая, молодая, постриженная почти налысо, так что шунт выступал за короткий ёжик волос. На нас она даже не посмотрела — встала поперек лестницы точно так же, как Марсо. Вслед за ней вышли два болвана и тоже перегородили дорогу Габриэлю.

— Быстрее! — Дюваль не собирался тащить меня в рубку, мы стали спускаться дальше. Я вдруг заметил дрожание тонких нитей, на которых двигалась кабина — лифт поднимался к нам с кормы корабля.

— Он всех убьёт! — крикнул я. — Софи, бегите!

— Ценность наших индивидуальностей ниже твоей! — рявкнул прямо в ухо капитан.

Лифт ждал нас на две палубы ниже. Капитан втолкнул меня в узкую кабину, решетчатую будто птичья клетка. Встал рядом. Лифт пошёл вниз, хотя капитан даже не прикоснулся к кнопкам.

Вверху опять загремели выстрелы, и я мысленно простился с Дюбуа.

— Куда мы? — спросил я. — В челноки? Надо забрать музыкантов!

— Нет времени на эвакуацию, — сказал капитан. — Нужна коммуникация вне контроля высших сил. Мы не оценили фактор офицера Габриэля. Простите нас.

Лифт, подрагивая, шёл вниз. Замелькали пассажирские палубы.

— Почему вы говорите «мы»?

— Все подвижные органические и механические элементы данного корабля объединены в общую сеть, контролируемую искином. Мы считаем правильным называть данную общность множественным числом.

— Да вас убивают одного за другим! — я ударил капитана в живот и даже свел пальцы на перчатках. Но разрядник не сработал, конденсаторы исчерпали заряд.

— Это печально, но не столь важно. Народ и Человечество получили уникальный шанс, ваша нейросеть приняла этот довод, и мы произвели обмен. Коммуникация обеспечена, переговоры состоятся. Мы спасём наши миры.

— Так говорите! — потребовал я.

— Мы лишь обеспечиваем процесс, — сказал Дюваль. — Если кто-то из нас останется в живых, это будет радостным бонусом.

Над головой грохотали ступеньки — Габриэль бежал по лестнице. Он спасал человечество, как он это понимал.

А Дюваль, управляемый чужой нейросетью, спасал два человечества, наше и чужое.

Только я ничего не понимал, болтаясь посреди этого безумного кошмара.

Мелькнула первая пассажирская палуба, где совсем недавно мы сражались со сбрендившими болванами-компаньонами. Я вдруг представил себе, как хорошо было бы забраться в номер к писателю Снегирю, закрыть дверь и расспросить его, как он начал писать, как приходят ему в голову идеи его книжек и что он пишет сейчас. Вот было бы здорово!

И писатель бы, конечно же, порадовался такому разговору!

Но лифт тащил нас вниз, а вслед по лестнице грохотал ножищами здоровенный и совершенно непрошибаемый офицер Габриэль.

— Так куда мы? — спросил я.

— Первая грузовая баржа, — сообщил капитан. — Семь минут назад подготовка была закончена. Вам необходимо будет пройти через шлюзовый переход. Не забудьте закрыть за собой люк на быстросъемный зажим — черный Т-образный рычаг с красными полосами. Это обеспечит полную герметичность и лишит Габриэля возможности преследовать вас.

— А вы пойдете со мной?

— Вероятность этого крайне мала, — сказал Дюваль. — Но моя ценность...

— Я уже понял, — сказал я.

Дно шахты приближалось. Я уже видел красную лужу на дне. Наверное, Габриэль тоже понял, что не успевает — заорал что-то грубое и злое на французском.

Капитан Дюваль мгновенно наклонился надо мной и облапил руками. В следующий миг раздались два выстрела. Капитан вздрогнул. Грохнуло ещё дважды. Раздался какой-то неприятный шипяще-булькающий звук.

— Запомните, Святослав, чёрный рычаг с красными полосами, — спокойно повторил Дюваль. — Не менее полутора оборотов по часовой стрелке.

На губах у него запузырилась кровавая пена.

Лифт дёрнулся и замер. Дюваль выпрямился и вышел.

В спине капитана было четыре дырки — эта сволочь Габриэль совсем не умел промахиваться! Две дырки зияли прямо на позвоночнике, непонятно, как капитан вообще мог стоять и двигаться. Спина была чёрной от крови и пузырилась воздухом из пробитых лёгких.

— Поспешите, Святослав, — сказал капитан. И встал поперёк прохода.

Я не стал ничего говорить. Тот, кто был Дювалем, всё равно уже умер.

Распахнув дверь в шлюзовую, я оказался в маленькой круглой комнате. На полу был металлический люк с крошечным окошком из толстого стекла. Я заглянул — там уходила вниз гофрированная полупрозрачная труба, слабо светящаяся изнутри. Труба заканчивалась ещё одним люком.

С этой стороны люк тоже закрывался чёрным рычагом с красными полосками. Вначале я закрыл дверь в шлюзовую и заблокировал, хотя и понимал, что доступ офицера безопасности снимет блокировку.

Потом повернул черный рычаг и без колебаний откинул люк — если снаружи вакуум, я бы никак не сумел этого сделать. Из переходной трубы пахнуло холодом и застоялым воздухом. Лесенка, ведущая на пятиметровую глубину, казалось совсем хрупкой, но я понимал, что это обманчивое ощущение.

Спустившись на несколько ступенек, я захлопнул люк. Завернул рычаг на два оборота. Обнаружил, что стеклянное окошко изнутри закрывается металлической задвижкой и закрыл её.

Стал спускаться.

Искалеченный корабль с полумёртвым и взбесившимся экипажем продолжал тормозить, хотя мне показалось, что тяга стала слабее. Я добрался до шлюза баржи, откинул люк, запоздало испугавшись, что он может быть заблокирован с другой стороны. Но нет, всё открылось легко.

Спустившись в шлюзовой отсек баржи я дотянулся до люка и рванул на себя.

В этот момент корабль и дёрнулся, будто на маршевые двигатели дали полную мощность. Я соскользнул с лесенки и полетел вниз, а люк, внезапно ставший в несколько раз тяжелее, захлопнулся.

К сожалению, я падал недостаточно быстро, чтобы опередить люк. Толстая ребристая крышка догнала меня и приложилась по темечку.

Так что я полетел не просто на пол, а ещё во тьму и беспамятство.

Глава 11

Свет — будто вспышка, взрыв, удар по глазам.

Не потому, что он был ярким, наоборот. Но я вынырнул из непроглядной тьмы.

Меня снова швырнуло в прошлое, в свою основу!

Я был на Земле. В очень странном месте — небольшом деревянном сооружении без стен, но с крышей на столбах-подпорках. Внутри стоял стол, вокруг простые грубые стулья, на одном из которых я и сидел. Всё было очень натуральное, настоящее, доски стен и крыши когда-то покрашены синей краской, но та потемнела и местами облупилась от времени. Стол, накрытый мутным пластиковым листом, тоже потёртый, с круглыми пятнами от пролитого или горячего. В общем — место, где часто бывают, порядок поддерживают, но до блеска не вычищают.

Как же это называется... шатёр? Нет, беседка. Точно, беседка!

Вокруг беседки росли деревья, старые, окопанные вокруг ствола. Кое-где в желтеющей листве виднелись плоды, кажется — яблоки.

Это сад, понятно!

В глубине, за деревьями, стоял кирпичный одноэтажный дом, уютно светились желтым окна.

А ещё отовсюду шелестело и шуршало, с листьев срывались капли, с крыши беседки текли тонкие струйки воды.

Шёл дождь.

Я раньше не видел дождь. Я попадал в зиму, оказывался в ранней весне, был в жарком лете. Но никогда не случалось такого, чтобы с неба лилась вода. Облака затягивали небо, сад утопал в мокром шелестящем полумраке, было прохладно, но не так, чтобы уж неприятно, наоборот.

Наверное, мне нравится дождь.

Земной, настоящий. А не метановый, как на Титане.

— Прошла голова?

Я посмотрел на человека, который со мной заговорил. Он стоял у входа в беседку, курил. Крепкий, не сильно старый. В джинсах и мягком клетчатом пиджаке. Незнакомый. Судя по тому, как общаемся — мой ровесник.

— Отпустило, да, — пробормотал земной я. — Бывает у меня такое. Накатывает. Словно какие-то подспудные мысли лезут, оживают... перед этим голова болит.

— Ты бы с Володькой поговорил.

— Да говорил уже, в прошлом году. Расстройство идентичности, говорит. Есть такая хрень, неопасная... Ладно, так ты принёс?

— Держи, — человек подошёл к столу, достал и положил на стол бумажную фотографию. — Извини, что так, но цифра след оставляет. И без того кучу правил нарушил.

Свят взял фотографию, всмотрелся.

Это что, Борька?

Нет, чуть старше... но лицо его.

Малец лет шести-семи, в хорошо знакомых мне форменных шортах и рубашке, на фоне ярко-оранжевой стены... на лунной базе были такие...

Да это же я!

Я!

У стены, улыбаюсь, фото сделано в движении, руки выставлены вперёд, то ли собираюсь на кого-то кинуться, то ли защищаюсь, но не всерьёз, конечно, так, играю с кем-то... Не помню этого момента, не помню кто снимал, но это я.

Хорошо, что сейчас я скрыт в глубине сознания Свята. Руки не задрожат, не заору, не дёрнусь.

Впрочем, руки задрожали у моей основы.

— Это же я, — сказал Свят.

— Ну не совсем так. Твой клон.

— Такой большой...

— Они быстро растут. Уход хороший, заняты всё время, тренировки, занятия. Но поиграть время находится, как видишь.

— Как его зовут? — спросил Свят.

— Святослав Морозов, — с лёгким удивлением ответил мужчина. — Не стали ничего лишнего придумывать, имена оставили.

— Что, и Эрих Хартманн есть? И Покрышкин, и...

— Да все там. У твоего клона шикарная компания.

Свят покачал головой. Положил фото на стол.

— Я подонок.

— Почему? — удивился мужчина.

— Я отправил ребенка на бойню.

— Во-первых, Свят, ты отправил свою копию! Дал ему возможность прожить собственную жизнь. Во-вторых, ты спасаешь всю Землю. В-третьих, пока у них не война, а учёба. Может и не дойдёт до войны, а? В-четвертых, там такая штука... в общем клонов будет целая линейка, конвейер, сознание их каким-то образом связано...

— Да знаю я про квантовую запутанность!

— Пока технология только обкатывается, но когда они начнут воевать, то будут, по сути, бессмертны. Я бы и сам не отказался, знаешь ли! Но Иерархия разрешила использовать процесс только для пилотов.

— Мне кажется, это ещё хуже, — Свят снова взял фотографию и долго всматривался в моё фото. — Ты понимаешь, что эти мальчишки и девчонки будут умирать, воскресать, снова умирать?

— И что плохого? Когда всё закончится, они будут по-прежнему молодые, при этом герои и богачи!

Свят вздохнул, встал, чуть перегнулся через перила беседки. Достал сигареты, закурил. Ничего не поделать, он такой, придётся терпеть...

— Не знаю я. Вроде, когда ты говоришь, всё разумно звучит, — Свят жадно затянулся. — Хоть бы говорить с ним разрешили, встречаться, брать на каникулы...

— Нет у них каникул, Свят. А говорят с ними их мамы, папы, братья и сестры.

— Нейросетка?

— Да.

Свят фыркнул. Произнёс задумчиво.

— Знаешь, меня одному жизнь научила. Она не прощает предательства.

— Кто она?

— Жизнь.

— И кого же ты предал?

— Себя! — рявкнул Свят. — Хочешь того или нет, я себя предал! Отправил себя-ребёнка как пушечное мясо... ангелам этим хреновым!

— Не богохульствуй! — одёрнул его собеседник.

— Ой, вот только не корчи из себя фундаменталиста! Я тебя как облупленного знаю! И все мы понимаем, что никакие это не ангелы...

— Ничего мы не знаем! Ничего!

Человек встал рядом со Святом и тоже закурил.

— Извини, — коротко бросил Свят.

— Проехали. Фотку заберу, не вправе оставить. А ты будь посдержаннее! Сейчас-то ты герой и молодец. Но официальную линию надо понимать и поддерживать! Начнёшь ругать Небесное воинство — быстро вылетишь из ВКС, самогон на даче гнать!

— Не самое плохое занятие, — задумчиво ответил Свят. — Хотел бы я посмотреть себе в глаза и попросить прощения.

— Вот этого делать не стоит, — твёрдо сказал его собеседник.

И всё опять померкло, закрутилось в тёмном водовороте времени и пространства.

Я лежал.

Это точно был я, мало того, что тело ощущалось детским, слабеньким, так ещё и макушка болела.

Впрочем, сейчас к голове прижимали что-то холодное и боль ушла, стало терпимой. А лежал я на чём-то мягком, тёплом, очень удобном, даже глаза открывать не хотелось.

— Какой славный мальчик, — сказал кто-то рядом. Голос был молодой, женский, приятный.

— Технически он не мальчик, ему двадцать, — ответил другой женский голос. Меня погладили по щеке. — Вырастет — будет сексуальный и брутальный.

— Сомнительный комплимент.

— А мне даже нравится, когда мужчина чуть грубоват. Не должен офицер вести себя как размазня.

— Маша! — строго сказала первая женщина.

Вторая рассмеялась и снова погладила меня по щеке. Я вдруг осознал, что лежу головой у неё на коленях.

— Да шучу я. Во мне борются материнские и женские инстинкты, но материнские однозначно побеждают. Может лет через десять...

— Вот сейчас обидно было... — сказал я, открывая глаза.

Я уже понял, кто это говорит. Девушки-танцовщицы, из группы «Астро-няни».

Моя голова лежала на коленях у рыженькой, невысокой, очень улыбчивой женщины. Конечно, она мне в матери никак не годилась, даже такому. Двенадцати-тринадцатилетний ребенок у неё вряд ли мог быть. Но взгляд у женщины действительно был очень добрый и теплый, материнский.

— Я поняла, что ты очнулся, — сказала женщина не смутившись. — Меня зовут Маша.

— А меня Святослав, — я присел. Маша убрала с моей макушки желтого резинового утёнка. Я посмотрел на него с удивлением.

— Мы залили внутрь воду, а потом заморозили, — объяснила Маша. — Нашли тут, в трюме, целый ящик всякой ерунды для ванн. Получилась хорошая ледяная грелка.

— Здоровый шишак? — спросил я.

— Угу, — Маша поморщилась. — До крови голову разбил, и шишка выскочила. Не трогай лучше! Я уже обработала.

— Не буду.

Я огляделся. Небольшое помещение, вытянутое, с лавками вдоль стен. Пристяжные ремни, откидные подлокотники...

Понятно. Это жилой отсек. В нём размещаются сменщики ученых и морпехов, когда баржа отделяется от буксира и десантируется на Марс, Каллисто или Титан. На Землю тоже может сесть, но туда обычно пассажиров перевозят челноками.

В отсеке были девушки, все шестеро. Без красочных танцевальных костюмов, в обычных шортах и футболках, они казались очень скромно и целомудренно одетыми. Я заметил почти у всех царапины на руках, беспорядочные и неглубокие. Кажется, они делали что-то, к чему совершенно не привыкли.

— Мы «Астро-няни», меня зовут Богдана, — сказала другая девушка, сидящая рядом с Машей. — Мы из танцевальной группы психологической поддержки...

— Да знаю я, кто вы и что делаете, — ответил я. Прозвучало немного грубовато, и я торопливо добавил: — На Каллисто вас видел, только пришлось улетать, общее выступление не посмотрел.

— Ясно, — сказала Маша. — Ты тот парень, что летал на Юпитер?

Я кивнул.

— Как я тут оказался? А где фокусники? И что вы делаете на барже?

Маша и Богдана переглянулись. Остальные девчонки в разговор не встревали, глазели на нас, но казались совсем измотанными и безразличными ко всему. Шунтов в голове у них не было, но похоже, им и без того досталось.

— Тут у нас вроде как мятеж, — осторожно сказала Маша.

— Знаю.

— У всех членов экипажа в головах устройства, контролирующие их поведение. Это невероятно, но похоже, что уже сутки как власть на корабле захватил искин. Нас вначале заставили снимать различные блоки с корабля, носить сюда, а потом монтировать какую-то конструкцию в пустом грузовом отсеке. Для чего — мы не знаем. Братья Марио до сих пор там. С ними Арно Лефевр, пилот этой баржи, и два корабельных болвана. Тебя принёс Арно и приказал о тебе позаботиться.

Доклад был такой четкий, сосредоточенный на самых важных деталях, что я заподозрил: основной профессией у Маши были не танцы, и не психологическая поддержка.

— Спасибо, — сказал я.

Посмотрел на ладони.

— На мне были перчатки?

Маша покачала головой. Значит, искин сообщил Арно, что в перчатки вмонтированы шокеры, и тот их снял. Ну и ладно. Конденсаторы всё равно сели, я не смогу их зарядить.

— Долго я провалялся?

— Два часа.

Я встал, Маша меня поддержала. Пожалуй, из всех девушек она мне понравилась больше всего — собранная, сдержанная, да ещё и с чувством юмора.

— Дверь закрыта снаружи? — на всякий случай уточнил я. — Оружия нет? Хоть какого-то?

Мне показалось, что Маша на мгновение заколебалась. Если то, что я о ней подумал, правда, то может что-то у неё с собой и было.

Но в этот момент дверь открылась.

Арно Лефевр был невысоким, коренастым, очень гладко выбритым и лысым. В смешной французской форме, только берет с помпоном где-то потерял. Шунт торчал над левым ухом.

— Вы пришли в сознание, — сказал Арно. — Что с вами случилось, Святослав?

В голосе не было никакого сочувствия, только легкое любопытство. Я кивнул Маше и подошёл к Арно. Он был едва лишь на голову меня выше.

— Корабль дал тормозной импульс, меня ударило люком, — ответил я.

Будто подтверждая мои слова, баржу тряхнуло. Вначале пол надавил на ноги — это двигатели отработали на торможение. Потом кажущаяся сила тяжести резко упала, я бы предположил, что до десятой земной. Лефевр взялся за косяк двери, я не стал выпендриваться и тоже схватился.

Корабль повело в сторону. Потом в другую. Обратно.

Маневровые? Нет, слишком резко. Кто-то пытается играть с мощностью противостоящих двигателей. Это даже не разворот, это какое-то ритмичное колебание: буксир мотает кормой, раскачивая в стороны висящие на молекулярных тросах баржи.

— У нас осталось немного времени, — сказал Арно. — Офицер Ренар захватил рубку и вернул контроль над главными двигателями. Нейросеть борется с его действиями, но он победит. Идёмте, Святослав.

Я вышел, Арно заглянул в отсек и сказал девушкам:

— Рекомендую оставаться здесь и пристегнуться. Когда баржи оторвутся от буксира, это будет самым безопасным местом. Надеюсь, что через полчаса пилот Лефевр вернётся к своей исходной функциональности и возьмёт на себя управление баржой.

Он пошёл по коридору, жестом велев мне следовать за ним. Я заметил, что он не стал запирать девушек и заколебался, хорошее ли это решение. Но спорить, конечно, не стал. Маша не выглядела безумной, готовой убивать всех налево и направо.

Коридор привёл нас к главному трюму. Это явно была одна из тех барж, что уже разгрузились, на Марсе или Каллисто, так что помещение до недавнего времени пустовало. Но не сейчас.

Главный грузовой трюм — здоровенный цилиндр. Длиной он метров тридцать, шириной пятнадцать, в общем, есть где разгуляться. Решетчатые перегородки делят его на секции, но в целом он приспособлен и для того, чтобы работать в невесомости, и для того, чтобы удерживать груз при маневрах. Мы вышли из коридора в передней (а сейчас — верхней) части трюма, на небольшую решетчатую площадку.

Глубоко под нами, на дне трюма, то есть на торцевой стене, сейчас выступающей в качестве пола, было смонтировано нечто.

Как его описать?

Ну... представим, что на каком-то большом складе электроники решили построить рождественскую елку из того, что залежалось: процессоров и микросхем, аккумуляторов и блоков питания, плашек памяти и дисковых накопителей, потом украсить её трубками систем охлаждения и проводами.

Устройство работало — мерцали светодиоды, шёл вверх тёплый воздух. Рядом с железной ёлкой стояли братья Марио и три болвана.

Я наклонился и посмотрел на непонятную конструкцию. Потом на Арно.

— Ты сможешь спуститься, Святослав Морозов? — спросил он.

Отвечать я не стал, а принялся спускаться по решетчатым переборкам. При низкой силе тяжести это было несложно, но время от времени баржу потряхивало.

«Ёлка», впрочем, стояла крепко.

Лефевр двигался за мной, очень быстро и ловко. То ли он был очень опытным астронавтом, навидавшимся всякого, то ли в соединении с искином обрёл повышенную ловкость. Скорее, второе — в какой-то момент Арно резко догнал меня, обхватил, прижал к решётке — и в следующий миг корабль сильно тряхнуло.

— Нейросеть предупредила о неизбежном рывке, — сообщил он.

Через минуту мы спустились на дно трюма.

Болваны и фокусники стояли всё так же неподвижно, покачиваясь при рывках корабля. Я посмотрел на того брата Марио, что помоложе. У него была такая пышная шевелюра, что я не увидел шунт.

Но взгляд был слишком пустым, чтобы сомневаться.

У второго шунт был виден, а взгляд такой же спокойный и пустой.

— Твари! — закричал я на Лефевра. — Вы их тоже зомбировали?

Арно моргнул, глядя на меня.

— Выхода не было. Требовались руки для точной координации действий. У них очень хорошая точность движений.

— Потому что они фокусники! — крикнул я и толкнул Арно в живот. — Они людей радуют!

— Обманывая, — заметил Лефевр. — Но не надо беспокоиться. Мы удалим шунты.

— Когда?

— Прямо сейчас. Когда ты начнёшь диалог. Попрошу после этого удалить мой шунт, чтобы пилот Лефевр смог управлять баржой. К настоящему моменту я остался последней биологической единицей экипажа, подключенной к сети. Габриэль Ренар убил всех.

Я как-то сдулся от этих слов. Замотал головой.

— Почему? Вы не смогли ему помешать? Он такой крутой, да?

— Мы могли его убить, — сказал Арно спокойно. — Поскольку вы не принадлежите к народу, то возможность существует. Но мы поняли, что это будет плохим фактором для начала переговоров. В силу различия психологии вы болезненно воспринимаете такие действия.

Против воли я нервно рассмеялся.

— Да? Так, значит? То есть Ренар убил десять человек, а вы его не остановили, чтобы человека не убивать? Ну спасибо! А может стоило убить Ренара, чтобы сохранить десять жизней?

— Это сложный вопрос, — Арно кивнул. — У нас нет однозначного ответа. В такой ситуации лучше выбирать невмешательство.

Дебилы. Всё-таки все нейросети — дебилы!

Но с другой стороны...

Я вспомнил старые документальные кадры, как автомашины с нейроуправлением давили людей на улицах. Одна выехала в Кенсингтонский сад, это в Лондоне, на Земле. И понеслась на детскую площадку... изображение на экране заблюрили, но понятно, что произошло.

А самым ужасным было лицо водителя, пожилой женщины, которая сидела внутри машины, дёргала руль, орала, пыталась отключить нейросеть, а потом просто закрыла лицо руками и сидела так до самого конца, до того момента, как машина разогналась и врезалась в стену, убив и её саму.

Да, нейросети тупые. Но такими они и должны оставаться.

— С кем я должен говорить? — спросил я. — И как?

Арно показал на подрагивающую от рывков корабля конструкцию. С нашей стороны в ней было что-то вроде углубления, выемки между здоровенным изотопным генератором, видимо снятым с самой баржи и целой стойкой процессорных блоков. Пространство было затянуто оголенными проводами, топорщащимися тонкими иглами внутрь, образующими небольшую камеру с узким проходом. Экранов никаких не было, и динамиков я не видел, но почему-то не сомневался, что эта штука сработает.

— Войди сюда. А мы начнем удалять шунты у людей-фокусников. Есть около пяти минут относительной стабильности, мы перегрузили управляющие контуры двигателей.

— Постой, — сказал я. — Как потом удалить твой шунт?

Лефевр постучал по шунту пальцем.

— Сильно потяни на себя, одновременно поворачивая, потом резко дёрни. Травма будет минимальна. Отверстие желательно заклеить пластырем. Потом врачи могут оказать всю необходимую помощь и реабилитацию.

— А если не смогу? — спросил я.

— Сможешь. Первый шунт врачу Клэр Видаль сумел установить сервисный болван. Это было рискованно, но удалось.

— Уроды, — сказал я всё-таки.

И шагнул в камеру внутри подрагивающей горы электронного хлама.

Тут сильно пахло озоном.

Почему-то все звуки отдалились, будто меня окутало ватой. И мир вокруг камеры будто выцвел, потерял яркость и цветность.

На кончиках проводов задрожали искры. Что-то тонко зашипело на самом пределе слуха.

— Ну, — сказал я. — Тут я, на связи! Святослав Морозов, сигма-один. Давайте поговорим.

Глава 12

Когда я попадал в сознание своей основы, всегда был какой-то резкий рывок. Мгновение темноты перед мгновением света. А сейчас перед глазами будто сгустился туман, закрывающий стены трюма и собранное из процессоров и трубок устройство. Мир расплылся, превратился в мутное марево — и вновь собрался вокруг меня.

Только уже другой!

Я стоял на заросшем травой лугу. Над головой было голубое небо, в котором пылало яркое белое солнце. Я медленно обернулся. Ничего вокруг, до самого горизонта.

— Эй... — пробормотал я. — Что это...

Я был собой — не летчиком Святом. Во-первых, слишком хорошо чувствую тело и управляю им сам. Во-вторых, я в парадке Небесного Воинства.

А вот что странно — возраст у меня какой-то... невнятный. Не двенадцать, как после отброса в дитячество. И не двадцать, как могло быть. Скорее — лет пятнадцать, шестнадцать.

Почему?

— Привет.

Я снова посмотрел назад. Мгновение назад там никого не было. Сейчас стоял невысокий рыжеволосый парень, старше меня, вот ему, пожалуй, лет двадцать с небольшим. На нём были свободные травянисто-жёлтые штаны чуть ниже колен и яркая рубашка, которую будто забрызгали всеми цветами радуги.

— Где мы? — спросил я.

Рыжий успокаивающим жестом поднял руку.

— Сейчас всё объясню. Главный вопрос — где? Тебя не интересует кто я?

— Это реальность?

Парень осмотрелся. Спросил, будто с иронией:

— А твоё мнение?

Я подпрыгнул. Провёл босой ногой по траве.

Покачал головой.

— Я не в своём теле. Тут всё выглядит как на Земле, но сила тяжести скорее лунная. Солнце белое, а оно такое только из космоса. Трава не мнётся, а должна. Это иллюзия. Виртуальная реальность?

Парень кивнул.

— Хороший анализ. Это пространство, созданное прямым контактом наших сознаний. Я, кстати, вижу солнце жёлтым. Никакой травы здесь нет. А ты выглядишь для меня совершенно иначе.

— Как... — я запнулся и не произнёс «вонючка». — Как один из Народа?

— Да. А я выгляжу для тебя как человек?

— Всё верно, — подтвердил я. — Ты молодой человек, только одет слишком ярко. Так принято у Народа, да?

— Мы видим себя такими, как ощущаем сами, — сказал рыжий. — А чужой образ воспринимаем... — он задумался, подбирая слова, — улавливая некую суть личности и придавая ей форму. Мне ты кажешься ровесником в праздничных церемониальных одеждах.

Я кивнул.

— Теперь нам проще общаться, — рыжий удовлетворённо кивнул. — Догадываешься кто я?

— Ты — переводчик Народа, — сказал я.

— Да. Мы встречались. Я — Харгунт Муг’ур. Говорящий многими языками. А ты — Святослав Морозов. Славящий святой холод.

Я невольно улыбнулся.

— Пусть так. Для чего это всё? Почему было просто не поговорить?

— Это единственная возможность говорить приватно, — ответил Харгунт. — Ангелы и демоны ведают всё, кроме того, что у нас в голове. Наши мысли для них закрыты. И этот канал связи — тоже закрыт.

— Ради этого вы захватили корабль? Убили людей?

— Мы не планировали никого убивать, — Харгунт вздохнул. — Мы уже понимаем, что вы крайне тяжело переживаете гибель отдельных индивидуумов.

— Подожди! — я остановил его. — А вы? У вас что, коллективный разум?

Харгунт явно удивился.

— Нет, что ты! Коллективный разум разрушает личность и убивает свободу!

— Да вы помешаны на свободе!

— Мы? — он замотал головой. Задумался. — Мы ценим личность. Но высшая свобода личности — защитить общность. Гибель за Народ — не трагедия, это высшая честь, смысл существования. У вас иначе. Человечество воспринимает личную свободу каждого как огромную ценность.

Я невольно рассмеялся.

— Ну это разве что на словах... Так зачем этот разговор? Что вам от нас нужно?

— Не от Человечества, от тебя, — Харгунт подошёл ближе. — Попытки договориться с человечеством ни к чему не приведут. Наши ангелы... — он улыбнулся, — и ваши ангелы — никогда не пойдут на уступки.

— Что вообще происходит последние двадцать лет? — спросил я.

— Народ и Человечество живут на одной и той же планете, — сказал Харгунт. И внимательно посмотрел на меня, будто ожидая возражений.

— Это мы догадались, — ответил я. — Когда-то люди и Народ жили вместе, так? Параллельно...

Харгунт едва заметно кивнул.

— Мы называли вас неандертальцами, — сказал я. — Но потом неандертальцы... вымерли.

— Знаем, — сообщил Харгунт. — У нас есть фрагменты ваших баз данных. Народ большей частью погиб, а частью растворился в Человечестве. У всех людей есть часть наших генов.

Он осторожно коснулся пальцем моей груди. Убрал руку, помолчал.

— Вы считаете нас отсталыми. Примитивными. Жестокими. Те, кто побеждает, всегда приписывает проигравшим глупость и жестокость.

— Нет, — я покачал головой. — Сейчас так не считают. Но думают, что в чём-то вы оказались менее приспособлены. Может кто-то был воинственнее... может быть и мы. Может наши предки просто съели ваших. Извини!

— Да, мы, несомненно, воевали и пожирали друг друга, — согласился Харгунт. — Но так поступают все дикари. В вашем мире нас погубило то, что вы называете инверсией Лашампа.

— Не слышал о ней, — признался я. — Но неважно, потом выясню.

— В своей реальности мы выжили, — продолжил Харгунт. — В вашей — нет.

Я вспомнил Кассиэля и его слова про случайности. Кивнул:

— Всего лишь случайность...

Харгунт нахмурился и покачал головой:

— В нашем мире имя Бога — Хурскан. И он — Решающий случайностей. Случайность создаёт дороги, а Бог выбирает, по какой идти. Случайность — не «всего лишь».

— Ладно, — сказал я. — Тебе виднее, кто там у вас Бог. Это всё здорово, я рад, что в какой-то реальности вы не вымерли. Но для чего весь этот разговор?

— Взгляд Бога не вынести ни Человечеству, ни Народу. Для наблюдения и общения существуют ангелы, которые лишь малая часть его. Наших ангелов вы считаете демонами, мы, наоборот. Компромисс невозможен. Наши реальности соприкоснулись, хотя этого никогда не должно было произойти.

Я развёл руками.

— Допустим. И что дальше?

— Наши и ваши ангелы не только воюют. Они что-то делают вместе.

— Видел, — кивнул я. — Объект вблизи Юпитера.

Харгунт кивнул. Помедлил, будто не решаясь продолжить.

— У нас есть основания полагать, что этот объект чрезвычайно важен.

— Это диск из газа, — сказал я. — А что на самом деле мы не понимаем. Может ангелы и падшие хотят растащить наши реальности? Было бы здорово.

— Мы считаем, что объект чрезвычайно опасен. И для Народа, и для Человечества. Он создаётся, чтобы уничтожить наши миры.

— Зачем? — поразился я. — Если они защищают нас, то зачем губить?

Харгунт развёл руками.

— Мы ищем причину. Это сложно, нам приходится таиться от наших ангелов. К счастью, ннаукх им недоступен. Если ты принимаешь мои слова и согласен помочь, то мы встретимся снова.

— Что такое ннаукх? — спросил я.

— Шёпот тишины. Разговор без слов. Как сейчас, только без всяких приборов.

Я уставился на Харгунта, очень медленно понимая то, что он только что произнёс.

— Шёпот тишины... Вы телепаты? Вы можете общаться мысленно?

Только что я узнал самую, пожалуй, важную вещь о вонючках за всю историю нашей войны.

Они телепаты!

— Только когда рядом, а лучше касаться друг друга, — быстро сказал Харгунт. — Нельзя использовать в войне, бесчестия нет!

— Да ничего же себе... — прошептал я.

— Событие Лашампа погубило Народ в вашем мире, поскольку мы привыкли полагаться на ннаукх. Когда магнитные полюса поменялись местами и щит Земли ослаб, шёпот тишины исчез. Мы потеряли знания и общность. Но в нашей реальности мы справились. А в вашей — нет. Наша плоть и кровь растворилась в «даккар» — людях, лишённых ннаукх изначально.

— Что случилось в вашей? — спросил я.

— Кровь людей растворилась в нас, — просто ответил он. — Восемь процентов меня пришло от даккар.

— Ого, — пробормотал я. — Целых восемь?

— Мы менее склонны к ксенофобии, более дружелюбны и всегда старались принять в своё племя вымирающих даккар, а не съесть их. Мы другие.

Меня будто по лицу ударили. И Харгунт заметил мою реакцию. Взял меня за руку. Его пальцы казались очень жёсткими и холодными.

— Не придумывай лишнего, Святослав. Другой — не значит лучший. Даккар могли съесть женщину Народа, а могли сделать чьей-то подругой, признав равной себе. А для нас съесть даккар было редкостью, но принять на равных — немыслимо. Женщина могла стать лишь рабыней, обреченной непрерывно рожать, а мужчина — охотником, первым входящим в пещеру.

— Мы все плохие, — сказал я.

— Мы разные. Но сейчас мы говорим на равных. И нам надо спасти наши миры.

— Если ты не врёшь.

— Если я не вру, — согласился Харгунт. — Решай, время уходит! Ты пойдёшь на второй разговор? Лицом к лицу?

— Да! — выкрикнул я.

— Мы будем ждать тебя через пятьдесят земных дней. На орбите спутника, который вы называете Япетом. Прилетай один или с друзьями, которым доверяешь.

Я кивнул. Помедлил. И спросил:

— Один вопрос. Напоследок. Откуда вы прилетаете к Юпитеру и Сатурну?

— С Земли.

— Но на Земле наша реальность! Там нет Народа.

— Для вас так. А мы прилетаем на Землю, где живёт Народ, а кости людей стоят в музеях. Понимаешь? Реальности перемешаны, каждый видит свою.

— Вот же угораздило, — пробормотал я.

Харгунт кивнул. Поколебался и протянул мне руку.

— У вас есть такой обычай? — я без колебаний пожал его ладонь.

— Нет, но мы знаем ваш. Пятьдесят дней, Святослав. Мы постараемся понять, что происходит и что делать.

— И мы, — пообещал я.

Мир стал бледнеть, затягиваться туманом. Исчезло солнце в небе, исчезла трава под ногами.

Исчез Харгунт.

Я стоял в камере, вокруг потрескивали электрические разряды на проводах-электродах. Сильно, до боли в носу пахло горячим металлом.

Это озон. Это совсем не здорово.

А ещё у меня ужасно болела голова, но вряд ли от озона. Скорей уж человеческие мозги не подходят для такого контакта разумов.

Осторожно пятясь, я вышел из камеры. Мигание индикаторов на конструкции угасало. Из металлической «ёлки» будто ушла жизнь, как из новогодней ели после Рождества.

Мои коротко стриженные волосы стоял дыбом. Во рту был кислый вкус, сильно хотелось в туалет по-маленькому. Хорошо, что встреча длилась недолго.

Падшие ангелы, которые для Народа просто ангелы.

Как такое может быть? Я же их видел, я их помню, это мерзость чудовищная!

...Но откуда мне знать, какими Народ видит наших ангелов?

Даже думать не хочу.

Но вот что никаких сомнений не вызывает — и наши, и чужие ангелы, сражаясь друг с другом, одновременно строят какую-то фигню планетарных размеров. И это очень странно.

— Святослав.

Я посмотрел на Лефевра. Тот стоял над неподвижно лежащими фокусниками. Головы у обоих были замотаны бинтами, на месте шунта проступали бурые пятна.

— Они живы, — сказал Лефевр. — Удали шунт, мне надо уходить.

Корабль временами потряхивало, но несильно. А вот сила тяжести увеличилась.

Я подошёл, Лефевр опустился подо мной на одно колено, будто средневековый дворянин перед королем, ожидая посвящения в рыцари.

Меча у меня не было, да и в рыцари Лефевр не годился. Так что я взялся за краешек шунта. Спросил:

— Ты быстро придёшь в себя? Я не умею управлять баржой.

Лефевр, а точнее то, что было сейчас в его разуме, уставился на меня.

— Это не важно, Святослав. Ты провёл разговор?

— Да.

— Хорошо. Вынимай шунт. Времени нет совсем.

— Что? — моя рука замерла на шунте.

— Офицер Ренар уничтожает нейросеть. Меньше минуты и я угасну. Если не вынуть шунт, Лефевр получит необратимые повреждения мозга.

— Вы идиоты! — закричал я. — Как мне спасать баржу? А люди в корабле, музыканты?

— Мне очень жаль, — сказал Лефевр. Протянул руку — в ней он сжимал вскрытый бинт.

У пилота вдруг начали подёргиваться глаза — из стороны в сторону, вверх и вниз. Рот приоткрылся, потекла нитка слюны.

— Нечестно! — сказал я.

Потянул шунт, поворачивая его против часовой стрелки. Дёрнул. Влажно хлюпнуло, шунт выскочил из черепа будто пробка из бутылки. За ним тянулся венчик тончайших проводков и синевато-кровавая жижа.

Лефевр будто оцепенел.

Я забрал бинт из его руки и обмотал голову. Было противно, но почему-то не страшно. Потом я уложил Лефевра рядом с фокусниками. Его тело было как марионетка на шарнирах — начинаешь тянуть, он движется, останавливаешься — замирает.

Выпрямившись над тремя неподвижными телами, я попытался понять, что же мне сейчас делать.

— Что такое случайность, Святослав Морозов?

Будь тут сила тяжести как на Титане, я бы подскочил. А так только вздрогнул и повернулся.

Ангел Кассиэль стоял за моей спиной. Он был укутан крыльями как плащом, руки едва выглядывали из-под сияния.

Некоторые говорят, что крылья у ангелов покрыты сияющими перьями, но как по мне — это гибкие светящиеся пластинки. Кассиэль был весь в этом сиянии, только ноги и голова торчали.

Я сощурился и Кассиэль убавил свет ореола. Повторил:

— Что такое случайность, Святослав Морозов?

— Ангел мой... ваше совершенство... — сказал я.

— Не говори то, во что не веришь, — строго поправил Кассиэль. — Каждое слово лжи, произнесённое человеком, ранит ангела!

— Тогда вы должны быть в крови, — пробормотал я.

Кажется его насмешили мои слова, Кассиэль улыбнулся.

— Так и есть, только ты её не видишь. В третий раз спрашиваю тебя, Святослав Морозов. Что такое случайность?

— То, что неподвластно Богу, — ответил я.

— Но Богу подвластно всё, — Кассиэль развёл крыла. Миг — и они исчезли, спрятались в его теле. Теперь он походил на высокого и красивого человека в белых одеждах. — Если случайность неподвластна Богу, то это не Бог. Ты попал в ловушку парадокса всемогущества, мальчик. Как и миллионы людей до тебя. Я не засчитываю ответ.

— Да мне плевать! — закричал я. — Чего вы от меня хотите? Я просто пилот! Я и сюда не напрашивался, и тем более ваши загадки решать!

— И это верно, — согласился Кассиэль. Посмотрел на лежащие тела — и я ощутил, как мимо меня будто прошёл порыв тёплого ветра. — Что ж, мне было интересно за тобой наблюдать.

— Подождите! — мне показалось, что он готов исчезнуть. — Мне надо спасти людей на корабле.

Кассиэль кивнул.

— Понимаю.

— Вы мне поможете?

Кассиэль оглянулся на стоящий в трюме агрегат. Он уже не работал, почти все огоньки погасли, запах озона исчез.

— Это устройства собрано для мысленного разговора, так?

Я кивнул.

— О чём ты говорил с представителем Народа?

— Про нашу войну, — сказал я. — О прошлом. О случайности, которая погубила неандертальцев в нашем мире.

— Ещё?

— Можем ли мы не воевать, — ляпнул я наобум.

— Вряд ли эти простые вопросы стоили таких усилий и потерянных жизней, — заметил Кассиэль. — Ты знаешь, что мы не читаем мысли. Поэтому я прошу тебя рассказать всё — без утайки.

— Если вы не можете читать мысли, то это воля Бога, так? — спросил я. — Кто я такой, чтобы её нарушить и поведать то, что сам Бог решил скрыть от ангелов своих?

Кассиэль погрозил мне пальцем. Он вроде как развеселился и разозлился одновременно.

— Какой слог! «Нарушить и поведать», «скрыть от ангелов своих». Святослав Морозов, тебе надо было выбрать карьеру священнослужителя.

Я пожал плечами.

— Ты расскажешь о чём вы говорили, — предложил Кассиэль. — А я расскажу, что происходит и как ты можешь спасти себя, людей и корабль. Выбирай.

— Ангелы не должны так делать! — выкрикнул я.

— Да кто ты такой, чтобы судить ангелов!

Голос Кассиэля даже громче не стал. Но меня будто отшвырнуло, унесло и прижало к стене. Ангел оказался рядом, одной рукой поднял меня, протащил вдоль стены, заглянул в глаза. Мне хотелось отвернуться или зажмуриться, но я не мог. Смотрел в глаза — в чёрные дыры зрачков, где пылали звёзды и кружили туманности.

— Вы... не можете... меня убить... — прошептал я.

— Я ангел мщения и смерти, — сказал Кассиэль. Его дыхание у моего лица пахло лилиями и застоялой водой. — Я могу всё. Но мне нет нужды тебя убивать. Этому кораблю осталось существовать меньше трех часов.

— Спасибо... за информацию... — прошептал я. — А можно поподробнее?

Рука Кассиэля разжалась, и я рухнул к его ногам. Кассиэль, качая головой, отошёл к замершему механизму Народа. Провёл перед собой рукой — и механизм заколебался, оплыл, стёк на пол и застыл огромной бесформенной грудой.

— Ты удивительно самонадеян, — сказал Кассиэль. — Я оставляю тебя твоей судьбе.

— Иоэль вам не простит! — выкрикнул я.

— Его нет. Есть лишь жалкий обломок, неспособный справиться даже со средним чином.

Голос у Кассиэля был спокойный и уверенный, но он всё не исчезал, стоял ко мне спиной, будто чего-то ожидая.

— Эля просила передать... — я облизнул губы. — Просила передать привет. И что она помнит.

— Что именно? — спросил Кассиэль не оборачиваясь.

— Ваш тензор Риччи.

Кассиэль повернулся и посмотрел на меня. Я сидел на полу и упрямо смотрел на него.

— Великий серафим Иоэль всегда отличался непредсказуемостью, — произнёс Кассиэль. — Но, чтобы настолько...

Я ждал.

— Спасать тебя и корабль я не обязан, — сказал Кассиэль. — Ты и сам можешь воззвать о помощи, ведь так?

Я молчал.

— Но из глубочайшего уважения к серафиму Иоэлю, — подчеркнуто вежливо продолжил Кассиэль, — я расскажу тебе, что происходит. Безответственные действия ваших врагов, захвативших корабль, уже погубили несколько жизней. Мужественно исполняя свой долг, офицер Габриэль Ленар вернул контроль над рубкой. Твои действия породили в нём справедливые опасения. Он решил, что его долг уничтожить «Гаргантюа» и всех находящихся на нём людей, чтобы не допустить распространения предательства на базу Титан. Курс корабля изменён, он движется к Кольцу и через сто шестьдесят три минуты пересечётся с внешней частью кольца А.

— Ты можешь его остановить? — спросил я.

— У меня нет никаких оснований препятствовать свободной воле человека, защищающего свою веру и свою Землю, — ответил Кассиэль. — Ты тоже ничего не сможешь сделать, Габриэль заблокировал переход из корабля в баржи. Его причислят к лику мучеников. Так вижу я будущее.

— А я иначе, — сказал я, чтобы не оставлять за ним последнее слово.

Кассиэль снова расправил крылья — и исчез.

— Ты плохой ангел! — закричал я вслед. Встал, глупо, дитячьи топнул ногой. — Там же люди!

Переход заблокирован.

Наверное, я сумею управлять баржой? Если получится её сорвать с тросов, то можно спастись.

А писатель и музыканты? Их-то кто спасёт?

— Святослав!

На миг мне показалось, что это Эля явилась всех спасти, потому что голос был женский и звонкий. Но когда я поднял голову, то увидел спускающуюся по решетчатым фермам Машу.

— Ты видела? — крикнул я. — Слышала? Ты давно здесь?

— Дольше чем хотела бы! — отозвалась она. Спрыгнула на пол трюма. — Это какая-то скотина, а не ангел!

Маша подошла к лежащим людям, по пути потрепав меня по голове. Присела, стала их осматривать. На кого-то другого я бы обиделся, на неё не стал.

— Кассиэль им дал благодати, — сказал я. — С ними всё будет нормально.

— А тебе не дал? Вот ведь жадоба, — Маша вздохнула. — Он не врал? Габриэль хочет всех убить?

— Не врал. Если я разберусь с управлением, или Лефевр придёт в себя — попробуем оторвать и увести баржу. А в корабль я не проникну.

— Никак?

— Тут единственный переход, он заблокирован из корабля. Чистая механика.

Маша посмотрела на меня укоризненно.

— Не бывает единственных переходов. Есть трап снаружи, вдоль всего корабля. У шлюза есть аварийное открытие снаружи.

Я подумал мгновение.

— А где скафандры? И чтобы открыть внешний люк на барже нужен допуск капитана или пилота.

— Скафандры должны быть в шлюзе, — сказала Маша. — А допуск...

Она запустила руку за ворот футболки, дёрнула и сорвала цепочку. На ней, конечно, был крестик. А ещё прямоугольная серебряная иконка. Её Маша мне и протянула.

— Это шутка такая? — не понял я.

— Держи. Выглядит иначе, но это универсальный допуск капитанского уровня.

Я взял иконку. На ней было выдавлено изображение какой-то молящейся женщины.

— Ты кто, Маша? — спросил я.

— Неважно. Святослав, ты сможешь перебраться в корабль и... — она заколебалась. Я ждал, что именно она скажет: «убедить», «нейтрализовать» или ещё какое-нибудь слово. — И убить Габриэля?

— Могу попробовать, — ответил я.

Я не стал говорить, что раз «Гаргантюа» идёт к Кольцу, то за стенками корабля — очень высокий радиационный фон. Я повторил:

— Могу.

Глава 13

Конечно же я наврал.

Не могу я убить Габриэля. И вовсе не потому, что он душевнобольной человек, не осознающий, что делает. А потому, что у меня нет никакого оружия, я в слабом теле ребёнка, а Габриэль — здоровенный тренированный мужик, стреляющий без единого промаха и способный сломать мне шею двумя пальцами.

Я совершенно не понимал, что мне делать, когда я доберусь до рубки.

Если доберусь.

Лестница шла вдоль поверхности баржи. Утопленные в углублениях корпуса штанги, одинаково удобные и как ступеньки, и как опора для рук. Тот, кто их проектировал был, конечно, оптимистом, но подниматься было удобно.

Рядом с лестницей проходил один из тросов, на которых были подвешены буксиры. Он вовсе не такой тонкий, как чудесные мономолекулярные нити из фантастических книжек, толщиной в полсантиметра, и порезаться им при касании невозможно. К тросу я пристегнул страховочный фал скафандра и был очень, очень благодарен инженерам, которые это придумали.

Те три двигателя буксира, что я видел, работали в экономичном режиме. И судя по положению Сатурна — корабль не тормозил, он ускорялся. Мы были уже близко, значит радиация нарастала, да и двигатели прибавляли фон...

Лучше об этом не думать.

Двадцать метров вверх, вдоль боковой стенки баржи. А как дальше?

Равномерно перебирая руками и ногами, я добрался до верхней части баржи. Выбрался на поверхность. Надо мной нависала огромная пирамида «Гаргантюа», торчали вниз решетчатые опоры. И буксир, и баржи приспособлены для вертикальной посадки, хотя «Гаргантюа» обычно не приходится этого делать.

Что ж, если вдруг буксир начнёт тормозить, меня не раздавит, опоры упрутся в баржу.

Я перецепил фал на прут, ведущий по носу баржи к прозрачной трубе переходника. Внутри горел слабый свет, но забираться туда было безыдейно — нарушу герметичность трубы, а люк в корабль всё равно закрыт.

И что мне предлагается делать?

Оказалось, что на туго надутой пластиковой трубе тоже имеются скобы. И даже тросик для фала.

Вновь перецепившись я принялся подниматься к «Гаргантюа». Меня терзали нехорошие предчувствия, и они оправдались.

Видимо проектировщики предполагали, что ползать по обшивке буксиров и корабля будут только в свободном полёте. Так что над головой я обнаружил те же самые скобы-опоры и тросик, ведущий к одной из боковых граней.

Значит, мне предстоит преодолеть почти двадцать метров либо на руках, либо цепляясь руками-ногами и повиснув, будто муха на потолке. На самом деле, посильная задача, будь тут сила тяжести как на Каллисто или Титане. Но корабль шёл с ускорением четыре-пять метров в секунду, да и скафандр с ранцем жизнеобеспечения был массой килограммов двадцать.

Я подтянулся на руках. Четыре с половиной, скорее всего. Непривычно. Никакие тренировки в центрифугах и с нагрузками этого факта не отменят.

Но выхода не было.

Я вновь перецепил фал.

Схватился за одну скобу. За другую. Забросил ногу.

Дурацкая сила тяжести, как неудобно!

Я пополз.

Это заняло всего одиннадцать минут, но мне показалось, что гораздо дольше. Один раз я сорвался, когда слишком увлёкся движением, пришлось подтягиваться вверх и цепляться за скобы заново. Один раз корабль провёл манёвр, мир закружился, я замер в ужасе, но манёвр закончился.

Как бы там ни было, я добрался до края, перелез через ребро и оказался на одной из граней пирамиды. Двигатели работали справа и слева от меня, всё-таки мозги у проектировщиков были, но медлить я не рискнул, пополз вверх. Это уже было проще.

Через двадцать четыре минуты с момента выхода из шлюза на барже, я потянул на себя рычаг аварийного открытия корабельного шлюза. Он никак не блокируется изнутри, о том, что шлюз открыт просигнализируют огонёк на пульте, но вполне возможно, что Габриэль его не заметит. А нейросеть либо на моей стороне, либо уничтожена окончательно.

Шлюз был маленький, словно туалетная кабинка в спортзале, здесь с трудом поместились бы двое взрослых в скафандре. Я закрыл внешний люк, дёрнул очередной рычаг (всё управление надёжное, механическое). Услышал шум входящего воздуха, скафандр на мне обмяк, стал свободнее.

Ну хорошо. Я вернулся в «Гаргантюа».

И как мне теперь нейтрализовать Габриэля? Единственный реальный способ — это если он решит меня проглотить целиком и подавится.

Но вообще-то, я склонен был допустить, что даже при таких радикальных действиях Габриэль не поперхнется, а сыто рыгнет и продолжит гнать корабль к Кольцу. Мой страх и воображение придавало и без того здоровенному астронавту совершенно фантастические размеры и свойства.

Загорелся зелёный сигнал. Я торопливо расстегнул скафандр, выбрался из него. Рядом с зелёным помаргивал красный сигнал — детекторы шлюза зафиксировали вторичку.

Надо спешить.

Оставив скафандр валяться в шлюзе (хорошо, что среди трёх скафандров нашёлся один женский, маленького размера) я открыл внутренний люк. А ну как Габриэль уже ждёт?

Нет. Тишина, слабо освещённый коридор. Я выше причальной палубы, но ниже пассажирских, где-то в районе силовых блоков, баков с водой, грузовых контейнеров. Отсюда нет выхода на центральную лестницу, но должны быть проходы вверх, куда-то в район кают экипажа и технических палуб.

Я был затерян в недрах корабля, несущегося к неминуемой гибели. Маленький мёртвый пилот, в одних трусах и тельняшке, сжимающий в руках иконку со спрятанным внутри пропуском. Великолепный кандидат для всеобщего спасения.

Почему-то я вспомнил, как выбирался из «пчелы» на парящее в атмосфере Юпитера тело серафима Иоэля.

Главная моя проблема состояла в том, что я не имел ни одного преимущества перед Габриэлем.

Он куда сильнее и крупнее.

Он вооружен и прекрасно стреляет.

Он тренирован и владеет всеми навыками рукопашного боя.

Он хладнокровен и не станет меня жалеть.

Он умеет драться при низкой силе тяжести.

Он идеально мотивирован, сражается за веру и человечества (в том, что он не прав, мне его не убедить).

В драке с болваном-Мишкой у меня было хотя бы одно преимущество — он изначально предназначался для работы в условиях земного притяжения. И я это использовал.

А что мне противопоставить Габриэлю?

Я пробирался по узким служебным проходам, поднимаясь с палубы на палубу. Да, можно найти ножик, но он мне никак не поможет. Музыканты, если их уговорить помочь, станут лишь ещё одной мишенью. Боты, скорее всего, без контроля чужой сети стали работать в базовых протоколах и против офицера безопасности не пойдут.

Что есть у меня такого, чего нет у Габриэля?

Бессмертия, к примеру, нет.

Попытаться призвать Элю? Использовать последний козырь?

Я не знаю, как быстро это получится. А ещё, почему-то, чувствую — не стоит.

Итак, Габриэль больше и сильнее меня. Он гонит корабль на Кольцо, значит, нейросеть полностью уничтожена и работает лишь ручное управление и самые примитивные цепи...

Больше меня.

Ручное управление.

Так, мне нужна схема рубки!

Я выбрался в навигационный отсек и нашёл ближайший терминал. Нейросеть не работала, но в простом режиме я вывел на экран общедоступные схемы. Вот рубка, круглое помещение диаметром около десяти метров. В центре лифтовый ствол, выход из него в сторону главного пульта, перед пультом кресла капитана и пилота. Справа от лифта и лестницы — пульт навигатора, слева пульт бортинженера. Позади — вспомогательные пульты прямого управления отдельными системами.

Габриэль, наверняка, у главного пульта. У него допуск офицера безопасности, выше только капитанский. Но капитан мёртв.

Сможет допуск Маши перебить доступ Габриэля?

Скорее всего да. Но он мне этого не позволит.

Я поймал себя на том, что грызу ноготь на пальце. Совсем с нервами беда! Спрятал руки за спину.

А что может позволить этот терминал и особый допуск?

Я приложил иконку к датчику у клавиатуры. На экране возникло новое меню — бросилось в глаза досье на всех членах экипажа и пассажиров. Ладно, не нужны мне их глупые секреты, накопившиеся за взрослую жизнь... а это что? Меню тренировок экипажа, логи уже прошедших — тренировка на разгерметизацию, тренировка на пожар, тренировка на метеоритную атаку...

И самое главное — меню выбора тренировки и времени её начала!

Маша, оказывается, могла запустить проверку в любой момент, без ведома экипажа. Хорошие же у неё полномочия!

Габриэль держит курс на Кольцо. Работают ли системы уклонения? Скорее всего, да. Ему не нужно столкновение с мелким метеоритом, ему нужно полное и гарантированное уничтожение корабля.

Как будут отрабатывать автоматические цепи при появлении препятствия вперед по курсу? Буксир тащит за собой баржи, это сложная для маневра конструкция. Скорее всего — выключается двигатель корабля со стороны нового вектора движения, противоположный двигатель даёт полную тягу, буксир неуклюже разворачивается, за ним тянутся дугой баржи, возможно подрабатывая своими движками, потом все четыре двигателя дают полную тягу. На форсаже «Гаргантюа» может развить ускорение до двадцати с небольшим метров в секунду...

Я вошёл в пункт «тренировка метеоритной атаки». Появилась простенькая схема — я выбрал направление потока, интенсивность и неожиданность (задрав всё на максимум и дважды подтвердив), время.

Ну что ж, можно попробовать.

— Эля, если что, надеюсь, ты разберёшься почему я так сделал, — сказал я.

И запустил протокол.

Теперь у меня было ровно десять минут.

Дверь в рубку оказалась закрытой, но глупо было рассчитывать на иное.

Я приложил Машин пропуск, мигнул зелёный огонёк, дверь мягко уехала в стену. Я шагнул на порог.

У главного пульта, подковой выгнувшегося под огромным экраном, никого не было. А на экране дымным жёлто-серым шаром сиял Сатурн. Кольцо было развёрнуто к нам почти в плоскость, так что гигантский газовый шар казался яблочком в центре мишени.

Как мы близко. Я сглотнул, невольно пытаясь прикинуть скорость «Гаргантюа» и расстояние.

Мы успеем затормозить?

Может быть. Но тогда поймаем такую дозу вторички, что никакая обшивка корабля не спасёт. А изменить курс и пройти мимо Кольца?

Не знаю. Считать надо.

— Я был уверен, что ты прийдёшь, fils de pute[1], — донесся голос Габриэля из-за спины.

К моему удивлению, офицер безопасности сидел у вспомогательных пультов. Пистолет лежал перед ним на пульте. Может он что-то настраивал, боролся с остатками защитных систем, а может и просто давал волю своей паранойе.

— Габриэль, я безоружен, я ничего не могу вам сделать! — быстро сказал я.

— Да-да, — усмехнулся Габриэль. — Petit enfoiré[2]. Перчатки потерял, как я вижу?

Хорошо, что в рубке повсюду часы. На каждом экране. Мне почти не приходилось всматриваться, как убегают секунды.

— Габриэль, не надо никого убивать и гробить корабль, — сказал я. — Возьмите нас всех в плен, на базе разберутся.

Мой взгляд испуганно бегал по рубке, я ожидал увидеть повсюду мёртвые тела. Но, похоже, Габриэль их куда-то перенёс.

— Я понял ваш план, — ответил Габриэль и с улыбкой погрозил мне толстым черным пальцем. — Хотите всех заразить? Превратить в демонов, в зомби?

Как у него в голове одновременно уживаются зомби и демоны?

Хотя летаем же мы среди ангелов, и ничего...

Главное, что он не стреляет.

Может боится попасть в пульт или экран?

— Ты ничего не понял! — сказал я.

И в этот момент Габриэль схватил и бросил в меня пистолет!

Я чуть-чуть успел сместится, и массивный пистолет не ударил меня в лоб, чтобы гарантированно вырубить, а скользнул по виску.

Мало все равно не показалось. Меня повело, перед глазами все закружилось, я по инерции сделал еще несколько шагов и схватился за спинку кресла.

Габриэль уже вскочил и бежал ко мне, огибая лифтовый ствол.

У него просто кончились патроны!

Перед глазами двоилось, к горлу подступал ком, ноги тряслись, но я всё же побежал от него.

В нормальной ситуации шансов бы не было.

Но масса у Габриэля раза в три больше моей, а второй закон Ньютона неумолим.

Он не смог вовремя остановиться, с силой врезался в стену. Но ничего, смягчил удар вытянутыми руками, развернулся, уставился на меня. Я уже стоял у задних пультов — и щупал висок.

Текла кровь. Хуже того, свисал длинный лоскут оторванной кожи. Стволом сорвало, что ли? Когда я понял, что на коже осталась часть волос, меня замутило ещё сильнее.

— Не бегай, не поможет, — сказал Габриэль, стоя у стены. — Ты паренёк крепкий, но тебе конец. Вёл бы себя тихо — дожил бы до конца путешествия.

Сквозь плывущую в глазах муть я посмотрел на экран.

Вроде бы неплохо рассчитал. «52...53...»

Я вспомнил как однажды Михаэль опрокинул на Рене кружку с горячей лапшой и всё, что Рене при этом сказал.

И крикнул, стараясь чтобы голос дрожал и срывался, что оказалось совсем несложно:

— Espèce de petit fils de pute des docks, de merde de chien, connard aveugle![3]

Конечно, Габриэль мог бы сообразить, что я его провоцирую. Но мой голос сорвался на писк, я был весь в крови, а он меня искренне презирал.

Так что ничего он не понял, пока истекали последние секунды до запуска тренировки.

«58...59...»

Взвыла сирена. Освещение тревожно мигнуло красным. На главном экране рассыпалось множеством точек изображение несущегося навстречу кораблю метеоритного роя.

Будь капитан или пилот на месте — система выждала бы несколько секунд перед маневром.

Но за пультом никого не было, и система включила простейший алгоритм ухода с траектории.

Корабль словно накренился, когда один двигатель отключился, а второй вышел на форсаж. Габриэля поволокло вдоль стены, он зашарил руками, пытаясь зацепиться, и это ему удалось. Но через пару мгновений все четыре двигателя дали максимальную тягу, уводя корабль с траектории несуществующего метеоритного роя.

Я, всё-таки, не смог встать в идеальной точке. Меня бросило на пульты, я опять сильно ударился, на этот раз локтем, молнией вспыхнула боль. Но я маленький и лёгкий, и пролетел всего метра два. Перегрузка оказалась сильной, но к ударным перегрузкам я привык...

Габриэля опрокинуло и протащило метров шесть-семь. Я-то думал, что его приложит о лифтовый ствол. Но он пролетел мимо и всей своей массой врезался в пульт бортинженера.

Прямо головой в металлическую стойку.

Инерция, беспощадная ты pute...

Или, как говорят по-русски — маленькая тумбочка далеко летит, но чем больше шкаф, тем громче падает.

Сирена закончила выть, изображение метеоритного роя исчезло. Какие-то базовые программы оценили реакцию экипажа и мягко сообщили через динамики:

— Тренировка уклонения от метеоритной угрозы завершена. Экипаж реагировал недостаточно оперативно. Рекомендую провести цикл тренировок.

Корабль начал выправлять курс, гораздо мягче. Я сидел на полу, держался за кресло левой рукой и разглядывал правую.

Кажется, я её сломал.

Прямо в локте. А можно сломать локоть? Никогда такого не видел. Да, можно, наверное, всё ломается, если постараться.

Мимо меня по полу заскользило, оставляя размазанный кровавый след, тело Габриэля. Кажется, он разбил голову. Серьёзно разбил, так что череп треснул. Я-то надеялся, что его оглушит, а потом я его свяжу. Но этого уже и не требовалось.

С усилием поднявшись я доковылял до главного пульта. Садится не стал, потому что понял — могу и не встать.

— Искин... оцени наше положение и курс корабля...

— Требуется допуск.

Я снял иконку с шеи и приложил к пульту.

— Работаю в ограниченном режиме после внештатного отключения, наблюдаются многочисленные физические повреждения конфигурации, множественные сбои программ, идёт восстановление из базовой версии, — предупредил искин.

— Как можешь, так и работай, — огрызнулся я.

— Вам срочно требуется медицинская помощь, — сообщил искин. — Фиксирую сильное радиационное облучение, травму головы, сотрясение мозга, перелом головки лучевой кости, рваная рана левой голени, значительная кровопотеря.

Ничего себе у них датчики в рубке...

Что? Рана голени?

Я обернулся и увидел, что за мной тянется кровавый след. Не такой смазанный, как от Габриэля, а тонкая красная линия.

Икра и впрямь была распорота, непонятно даже обо что.

— Хорошо, — сказал я. — Учту. Оценка траектории корабля и необходимых маневров.

— Траектория просчитана. Маневры не требуются.

— Правда? — удивился и обрадовался я.

— Любое изменение траектории приведёт к более быстрой гибели корабля и пассажиров. На данный момент разрушение корабля при прохождении сквозь Кольцо прогнозируется через девяносто две минуты. Попытка миновать Кольцо приведёт либо к падению на Сатурн, либо к прохождению через максимально опасные зоны магнитосферы и гибели от радиации.

— Никак? — зачем-то спросил я.

— Никак, — у искина явно не было нормальных ресурсов, чтобы придать тону сочувствие. — Ещё раз обращаю внимание, что вы нуждаетесь в срочной медицинской помощи.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Скажи, а офицер Габриэль мёртв?

— Офицер Габриэль находится в коме, состояние критическое, шансы на выживание минимальны. Оказание ему медицинской помощи рекомендую производить после стабилизации вашего состояния.

— Ага, — сказал я и захромал к выходу.

Полтора часа до столкновения. Нога в фарш, рука в щепки, голову будто в миксере покрутили. И вторички наглотался.

Нет, вы правда хотите, чтобы я спас этот корабль?

Глава 14

На первую жилую палубу я не вошел, а практически ввалился. Если бы не лифт, который в общем-то рекомендовалось использовать только для перевозки грузов, так точно бы не дохромал. Но я и сам немногим отличался от груза — хромой, окровавленный, клок кожи свисает на щеку, с неподвижной рукой, которую пытался прижимать к груди.

В общем помещении первой палубы как раз собрались все обитатели — и писатель Снегирь, и скрипач Петр, и музыканты — рок-группа и джаз-банда. Все были с бокалами, взбудораженные и словно бы обиженные.

— Нельзя проводить тренировки без предупреждения! — громко возмущался Петр. — А если бы я репетировал? А если бы у меня была в руках скрипка?

— Вот у меня в руках была не скрипка! — рявкнул один из рок-музыкантов. Он был бородатый и с пышной черной шевелюрой. Может и собственные волосы, но тогда он их точно красит. — Но в туалет теперь лучше не заходить!

— Я, между прочим, вывихнул палец! — молодой интеллигентный джазмен поднял над головой руку. — Он болит! Как прикажете играть на банджо, когда болит палец?

Вот в этот момент я и вошёл.

Наступила тишина. Джазмен с вывихнутым пальцем побледнел, а по лицу пошли красные пятна. Есть такие люди, которые совсем не переносят вида крови. Я их не виню, я бы тоже хотел таким быть.

— Найдите аптечку, — попросил я. — На каждой палубе есть. Кто-то умеет оказывать первую помощь?

Снегирь энергично замотал головой, Петр часто заморгал, глядя на меня.

— Тебе не первую, а последнюю надо оказывать, дружок, — пробасил другой рок-музыкант, совершенно лысый, но тоже бородатый. В несколько шагов подошёл ко мне. — Я фельдшером когда-то был. Сейчас...

— И отправьте кого-нибудь вниз, на баржу, — сказал я. — Откройте люки и попросите всех подняться...

Бывший фельдшер, не спрашивая разрешения подхватил меня на руки и куда-то понёс. А я даже спорить не стал. Это, оказывается, очень приятно, когда о тебе заботятся.

Пришёл в себя я от колющей боли в руке. Открыл глаза.

Лысый музыкант делал мне инъекцию в сгиб локтя на здоровой руке. От стараний он даже высунул язык и это выглядело смешно.

— Ручки-то помнят, помнят ручки! — приговаривал он, вводя мне какое-то лекарство.

Ручки у него были здоровенные, но со шприцом он управлялся умело.

— Сколько... — прошептал я.

— Очнулся! — обрадовался музыкант. — Десять миллиграммов...

— Сколько времени я был в отключке?

— Минут пять. Ты что, спешишь?

— Все спешим... — прошептал я.

Я лежал на кровати. Каюта была знакомая — в ней мы дрались с болванами-актёрами. Снегирь, Петр и большая часть музыкантов тоже была здесь, толпились в сторонке, в ужасе глядя на меня.

Что, я так плохо выгляжу?

На правом локте у меня был пластиковый лубок, уже застывший и зафиксировавший локоть в полусогнутом виде. Тельняшку с меня не то сняли, не то срезали, спасибо, что трусы остались. На ноге здоровенный пластырь, судя по полосатой красно-белой расцветке — кровоостанавливающий. Кожу на голове тоже приладили на место и залепили пластырем. Рядом валялись кривые ножницы и короткие пряди волос — меня чуток обстригли.

— Быстро вы, — удивился я.

— На скорой работал, — заканчивая вводить лекарство, сказал музыкант. — Меня Гриша зовут. А сейчас «Роковая планета», бас-гитара.

— Вы же «Планета рок», — сказал я.

— А я стоял и стоять буду, что «Роковая планета» лучше! — с неожиданным чувством произнёс музыкант. — Да. «Планета Рок». Хреновы маркетологи!

— Не переживайте, — сказал я. — Так тоже ничего. Я вас помню, вы Григорий Остапенко, у вас в песне «Автопортрет с изнанки» басовая линия шикарная, всю композицию держит...

Остапенко вытаращил глаза.

— Народ... а дети нас реально до сих пор слушают!

— Я не деть, я офицер, — огрызнулся я. — Мне двадцать лет... Сесть помогите!

Басист нахмурился, но помог. Я сел на кровати и покрутил головой. То ли лекарство помогло, то ли пять минут отключки, но в глазах не двоилось и мутило меньше.

— Нам стоит чего-то опасаться? — спросил Снегирь. — Тех, кто с вами это сделал? Это ведь были болваны, Святик?

— Это был болван, — прошептал я. — Нет, его не надо опасаться. Вы послали кого-то вниз?

— Тимур и Василий пошли, — сообщил кто-то из джазменов. — Не беспокойся... не беспокойтесь. Мы ведь уже высаживались в баржах, умеем пользоваться шлюзом.

— Хорошо. Когда поднимутся девушки и Лефевр... надеюсь. Там есть девушка Маша, верните ей.

Я снял и положил на кровать иконку.

— Пусть идут в рубку, — велел я. — Там всё поймут.

— Вот и правильно, — одобрил Григорий. — А ты ложись, я систему поставлю, прокапаю физраствора. Тебе надо отдыхать.

— Некогда, — ответил я с сожалением. — Просто дайте бутылку воды.

Спорить они больше не спорили. Дали воду, и я высосал пол-литра одним махом. Потом встал, отбросив протянутую руку Остапенко.

Вроде как ничего. Стою. Голова прояснилась, ничего не болит, и настрой бодрый.

Медицина творит чудеса.

— Я вам ничего объяснять не стану, — сказал я. — Просто дождитесь Лефевра и Машу... она толковая. И ждите. А мне надо в «пчелу».

— Вы нас бросаете? — спросил Снегирь.

Я вдруг заметил, что он периодически поглядывает на экран, транслирующий внешний вид. И лицо у него встревоженное не только из-за моего состояния.

— Нет, — ответил я.

Мне вдруг стало его очень жалко. Он много лет писал всякую серьезную фантастику и даже философские книги, но сильно популярным не стал. Потом взялся за детские книжки про Небесное Воинство и прославился. Наверное, даже сам немного стал верить в эти истории, но последние книжки были похуже, читатели их ругали. И этот полёт для него шанс обрести вдохновение и с новой силой взяться за творчество.

— Вы не переживайте, — сказал я. — Болванов ваших починят. Знаете, какие мастера на базе? По винтику переберут, и мозги поправят. И вы ещё двадцать книжек про пилотов напишете.

Лицо у писателя стало какое-то совсем тоскливое.

Может эти его истории про Мишку и Мари больше всего надоели самому Александру, и он после этого полёта хотел написать что-то другое?

Я не рискнул уточнять.

Вниз меня провожали Григорий и Пётр. Я говорил, что это ненужно, но они всё равно пошли. И когда лифт начал опускаться, Григорий спросил:

— С кораблём всё плохо?

Врать не хотелось.

— Да. Но мы что-нибудь придумаем.

— Он на кольца идёт, так? — поинтересовался Пётр. — Повернуть можно?

— Попадёте в зоны высокой радиации.

— А на шлюпках улететь?

— Тем более. Там защита куда хуже.

Тут лифт остановился, и они увидели тело Бельроуза и даже немного разгромленного коридора.

— Господи! — воскликнул Пётр. А Григорий подался вперёд, к телу.

— Он мёртв, не надо, — сказал я. — Возвращайтесь обратно, ждите девушек и пилота.

И похромал по коридору.

Меня немного мутило, но боли не было. Так что я быстро дошагал до своего шлюза, вошёл. «Пчела» была на месте, обслуживающий болван стоял в своей нише. Я покосился на него с подозрением.

Как-то совсем забыл об этом болване.

— Болван, доклад, — сказал я.

Рабочие болваны обычно молчаливы, но динамики у них есть.

— Сервисный андроид корабля «Гаргантюа», идентификационный номер... — заговорил болван тусклым бесполым голосом.

— Отставить. Функциональность?

— Функциональность ограничена. Я дефектный, работаю автономно. Отключён от центральной сети.

— В чём причина дефекта?

— Нет информации. Обратитесь к искину корабля.

Понятно. Его отключили специально, чтобы он принял мой корабль и не влезал в происходящие разборки. Они всё продумали.

Ну и ладно.

— Помоги забраться в кабину, — попросил я.

Болван вышел из ниши, подсадил меня, я перешёл на крыло. Скинул трусы, сполз в прохладные объятия костюма. Почувствовал, как он стягивается, осторожно ощупывает меня, анализируя состояние. К лицу выдвинулся сосок — я глотнул.

Да, сплошь лекарства.

Я послушно пил, пока подача не прекратилась. Костюм уже стянулся, запаковал меня в конверт, можно отправляться. Пошевелив пальцами, я закрыл фонарь, осмотрел индикаторы.

Корабль заправлен, батареи дополнительно заряжены, вооружение полное. Даже одна термоядерная ракета есть. Только вместо верных щенов на подвеске четыре космические мины.

Но может это и к лучшему.

План у меня был простой. Вылететь из корабля, вызвать страхующую меня группу, объяснить Гиору происходящее. Ну и рвануть на полной скорости к Титану, пользуясь маневренностью и скоростью истребителя.

Если повезёт — долечу живым. А там поваляюсь на койке, пока самая старшая тушка не подрастёт до одиннадцати-двенадцати биологических лет. Надеюсь, что дотерплю. Потом сяду в самую старую «пчелу» и попрошу меня отправить на самое опасное задание в один конец...

Тем временем группа «пчёл» и «ос», плевать, что тут они иначе называются, пойдёт тесным строем перед «Гаргантюа». И, приблизившись к Кольцу, начнёт расстреливать летящие камни. Если всё получится нормально, то «Гаргантюа» проскользнет. Должно получиться, просто обязано!

Хороший ведь план, верно?

Я включил двигатели и дал команду на открытие шлюза.

Как это всегда и бывает, неприятности начались сразу.

Едва «пчела» выскользнула из шлюза и начала отдаляться, как на экране замигал сигнал вызова. Не с базы, не с истребителя, а судя по метке — с зонда-маячка, сброшенного где-то поблизости.

— Прими сигнал, — попросил я.

Мгновение — и я услышал Гиора.

— Святослав, это Гиора.

Мне сразу не понравилось такое вот неформальное обращение.

— Ты извини, братишка, очень неприятно это говорить. Но ты теперь один. Нас вызвала база, мы мчимся назад на всем ходу. К Титану приближается большая группа твариков. И с ними падшие среднего чина. Предполагаем атаку на базу, будем заходить им в тыл. Впритык успеваем.

Я молчал. К чему разговаривать с записью.

— Не знаю, что там у тебя происходит. Когда мы улетали, «Гаргантюа» совершал какие-то странные маневры. Надеюсь, что всё хорошо. Проверьте курс, у вас траектория опасная, выводит на Кольцо.

Гиора замолчал, но запись ещё длилась. Я смотрел на сияющие звезды и гигантский бублик Кольца. Мы заходили на него сверху, почти что вертикально.

— Правда тяжело, брат. Вали к базе, в бой не вступай. Да ты и не успеешь, в общем-то. Просто делай ноги, фонит сильно.

Я видел, что фонит — индикатор болтался в красной зоне. Скафандр, в котором я перебирался из баржи на буксир, был легкий, удобный, но совершенно не приспособленный для действий в магнитосфере планеты-гиганта.

— Если что, было честью с тобой служить, Святослав.

— И тебе того же, — пробормотал я.

Запись закончилась.

— Искин? — позвал я.

— Слушаю вас.

— Ты боишься смерти?

— Я не являюсь разумным существом, осознающим себя, поэтому вопрос...

— Ответь.

— Нет, я не боюсь.

— А я боюсь, — сказал я.

На самом деле ещё больше я боялся неудачного воскрешения. Неразвитый мозг семилетней тушки... ну пусть восьми или девяти, её наверняка пичкают всеми стимуляторами... всё равно, структуры не сформированы, сознание не сможет полноценно перейти в новое тело.

— Ты можешь оценить уровень моих повреждений? — спросил я.

— Высокий. Наибольшие опасения вызывает полученный уровень радиационного облучения. Я рекомендую немедленно отправиться на базу для прохождения курса интенсивной терапии. Это может сохранить вам жизнь на несколько месяцев.

— Так и планировал, — согласился я, глядя на Кольцо.

Один истребитель. Против текущей в космосе каменной реки.

Надо создать просвет. Прореху, в которую проскользнет буксир и баржи. Ну или хотя бы буксир. Отряд истребителей смог бы расстрелять термоядерными зарядами и кинетикой участок Кольца, с которым должен сблизиться «Гаргантюа», после чего заложить вираж и увернуться. Ну или не увернуться, а попробовать проскочить вместе с кораблём. В любом случае у пилотов есть готовые тушки.

— Посчитай возможность термоядерной боеголовки по аннигиляции участка Кольца перед приближающимся «Гаргантюа», — сказал я.

— Одной боеголовки? — уточнил искин.

— Всего, что у нас есть. Четыре мины, ядерная ракета, кинетика, лазер. Наша цель обеспечить прохождение «Гаргантюа» сквозь Кольцо.

— Работаю нестабильно, радиационные повреждения логических элементов, — предупредил искин.

— Тогда считай быстрее.

Я ждал, «пчела» летела рядом с кораблём, искин считал. Сатурн равнодушно раскручивал атмосферные вихри, Кольцо вращалось.

Всё-таки Юпитер гораздо красивее.

— Вероятность безопасного прохождения «Гаргантюа» от двух до трех с половиной процентов.

— Можешь предложить варианты? Как повысить шанс выживания корабля?

Я знал ответ, но всегда хочется верить, что нейросеть окажется умнее тебя.

— Если пожертвовать истребителем и активировать боеголовку без запуска ракеты, с большой вероятностью в процесс взрыва включится дейтерид лития в реакторе. Процесс радиационной имплозии приведёт к повышению мощности взрыва...

— Вероятность прохождения Кольца для «Гаргантюа»?

— От семидесяти восьми до восьмидесяти шести процентов. Повышение шансов на прохождение Кольца будет связано с большим уровнем облучения экипажа и пассажиров.

— Считай траекторию, выведи на экран ручного управления, — попросил я.

— Считаю. Ещё какие-то задания?

— Установи связь с Титаном.

Я ждал, пока не услышал пение маяка. И вдруг понял, что не хочу слышать никого — ни энергичного Роберта Уотса, ни своих. Даже Анну не хочу слышать.

— Искин, передай запись на Титан, — попросил я. — Начало записи по команде «начали», окончание по команде «стоп».

С минуту я молчал, собираясь с мыслями.

Нет, чувствовал я себя нормально. Костюм меня обнял, убаюкал, согрел. Я в нём как у мамы в животе. Вот только у меня никогда не было мамы.

— Начали. Сигма один, докладываю Титану. Мятеж на «Гаргантюа» был вызван действиями вонючек. Жертвы побочный результат, чужаки хотели всего лишь поговорить. Мятеж подавлен. Экипаж и пассажиры проявили героизм и стойкость перед лицом опасности. К сожалению, корабль движется в сторону Кольца, маневр уклонения невозможен. Принял решение взорвать истребитель с целью создания прохода в Кольце. Искин оценивает шансы на выживание «Гаргантюа» в районе восьмидесяти процентов. Большая личная просьба. Сделайте так, чтобы я не возрождался в незрелой тушке. Можно же что-то придумать, да? Усыпите их, в конце концов. Не хочу... так. Спасибо. Стоп.

— Отправлять запись? — спросил искин.

— Отправляй, — согласился я. — Если будет ответ, то озвучивать не надо.

— Курс на сближение с Кольцом готов. Я просчитал траекторию, мы опередим «Гаргантюа» на две минуты и взорвемся против направления вращения Кольца. Корабль не пострадает и прибудет к Кольцу в безопасном участке.

— Ты молодец, — сказал я. — Работай. И знаешь, что? У тебя есть книжка Снегиря «Ущелье на Япете»?

— Текстовый файл, две аудиокниги, три нейроэкранизации одобренные автором...

— Аудиокнигу. Тот вариант, что больше всего хвалят. Включи с самого начала.

— Приятного прослушивания, — любезно сказал искин. — Выполняю.

Заиграла тихая негромкая музыка. Глубокий бархатный баритон произнёс таинственным голосом:

— Александр Снегирь... Ущелье на Япете... Книга седьмая из цикла «Небесное воинство»...

Я закрыл глаза. Хорошая была идея, встретиться с вонючками на Япете. Может быть, мы бы что-то интересное придумали?

— Космос был так огромен и холоден, что каждая капля живого тепла в нём сияла на миллионы километров, будто драгоценный камень под лучами Солнца. Мишка думал об этом, когда мчался в кабине «пчелы» следом за Мари.

И чего она вдруг так заинтересовалась Япетом? — размышлял Мишка. Самый обычный спутник, не самый большой и красивый, ледяной шар вдали от Сатурна.

Но Мари заинтересовало то, что Япет двуликий. Та половина спутника, которая обращена в сторону движения по орбите, чёрная будто копоть. А задняя половина блестит как свежевыпавший снег.

«Япет просто собрал весь мусор на своём пути», — ворчал Мишка. Но Мари не унималась и решила побывать на спутнике...

Голос у диктора был хороший, хотя мне и не очень нравилось, когда он менял тон, будто пытаясь передать интонации героев. И вообще, трудновато было слушать после того, как я дрался с болванами...

Но я потихоньку увлекся. Искин держался стойко, не отключался, «пчела» шла по расчетной траектории и уже ничего не было впереди, кроме плоскости Кольца. Было видно, какое оно тонкое и дырявое, что камни в нём разделены большими расстояниями, но всё-таки оно вращалось достаточно быстро, чтобы громадина вроде «Гаргантюа» не смогла проскользнуть.

— Минута до подрыва боеголовки, — сказал искин. — Продолжать чтение?

— Да нет, хватит, — ответил я с сожалением. — Ты уверен, что рванёт?

— Должно рвануть, — порадовал меня искин. — Теоретическая возможность подрыва истребителя заложена в конструкцию.

Надо же! А нам и не говорили такого.

Наверное, чтобы не злоупотребляли. Истребители денег стоят, да и тушки наши не бесплатные.

Я приложился к соску, и «пчела» напоила меня очередной порцией лекарств. Это было очень трогательно.

Интересно, усыпят мою тушку?

Или мне всё же предстоит доживать свою жизнь безумным дебилом?

В любом случае я этого не узнаю.

Кольцо заслонило всё вокруг, а искин по своей инициативе начал отсчёт:

— Пять... четыре... три...

Я не успел приказать ему заткнуться, я будто заледенел весь.

— Два... один.

И наступила тьма.

Глава 15

Смерть — очень странная и непривычная штука.

Мне хотелось есть, пить и в туалет.

Я был настолько уверен, что умер или хотя бы стал бездумным овощем, что несколько секунд размышлял, а не может ли так выглядеть ад?

А потом ощутил своё тело.

Осторожно пошевелил пальцами на руках и ногах.

Ощущения были какие-то непривычные, но, без всякого сомнения, я жив. Вот только как? Не в человеческих силах доращивать тушку быстрее чем на полгода за неделю.

Вот и ответ!

Я открыл глаза.

И сказал:

— Здравствуй, Эля.

Голос у меня был какой-то странный, осип я, что ли? Или лёгочный спазм?

Но я говорил и понимал, что говорю — ура!

Важнейшая часть великого серафима Иоэля, пребывающая ныне в скромном девичьем теле, уступающем даже облику нижнего чина, кивнула и ответила:

— Здравствуй, Святослав.

Это была клонарня, вне всяких сомнений. Одно из многочисленных помещений, видимо то, которое используется для ускоренного доращивания. Я лежал на специальной медицинской кушетке, которая даже сейчас легонько шевелилась, вибрировала, массируя моё тело. В помещении было ещё три таких, две свободные, на одной лежала незнакомая темнокожая девичья тушка, вся в проводах и катетерах.

Ну как и я, собственно.

— Это ведь ты меня дорастила? — спросил я, глядя на Элю.

Выглядела она неважно. Вроде и красивая, как всегда, и улыбается, но какая-то усталость чувствуется. И её одеяние, сшитое словно из загустевшего света, утратило яркость и превратилось в обычные белые одежды.

— Пришлось потрудиться.

Она подняла руки и задумчиво посмотрела на ладони. Горько произнесла:

— У меня есть доступ к силе, способной срывать планеты с орбит и гасить звезды. Но силе приходиться сочиться через песчинку этого тела. И даже крохами этой силы мне безумно трудно управлять, одна неверная мысль — и либо Титан сожжёт в прах, либо меня развеет в пространстве и времени.

— Понимаю, — сказал я.

Мне казалось, что я действительно понимал. Чувствовал за ней напор, способный сдувать планеты как воздушные шарики. Наверное, это подобно нашему дитячеству — когда оживаешь в слабом детском теле, и мозги работают совсем иначе, и все инстинкты, рефлексы, бессознательный опыт меняются, откатываются назад.

Я присел, опершись руками на кушетку.

И оцепенел.

Я больше не был семилетним малышом. И маленьким двенадцатилетним мальчуганом тоже не был.

Я бы сказал, что мне восемнадцать. Или двадцать. Или больше?

Трудно понять, до такого физического возраста я ещё не дорастал!

Но моё голое тело не оставляло никаких сомнений — я уже не дитё.

— Очень трудно управлять силой, — повторила Эля. — Извини. Ты расстроен?

— Не знаю, — сказал я.

И ощутил, что вовсе не расстроен. Скорее, рад. Но ещё и смущён. Спросил:

— Эля...

— Конечно, я принесла одежду из хранилища.

Она отвернулась и отошла от кушетки. Стала разглядывать ледащую по соседству девочку.

А я принялся извлекать из себя катетеры и отцеплять датчики.

Это было странно. Очень странно — большое волосатое тело. И оно моё. Может и не такое волосато-мускулистое, сплошь тестостерон и адреналин, как у морпехов. И даже не такое как у докторов и умников.

Но оно было однозначно взрослым!

Как-то даже не по себе.

Одежда лежала на кушетке, я торопливо натянул трусы, влез в брюки. Всё форменное, но непривычно большое, и даже крой другой, не как у детей.

Я вдруг ощутил странное чувство. Непривычное, то ли забытое, то ли никогда не испытанное. Наше детство прошло в постоянных обследованиях и тренировках, в кабину влезаешь нагим, моешься после полёта в душевых вместе, воскресаешь голышом... мы, наверное, толком не научились стесняться.

Мы — оружие. Меч не стесняется, когда его достают из ножен.

А теперь на меня нахлынуло незнакомое чувство.

Да я же... нет, правда, что ли... стесняюсь?

И не только Элю. Я даже эту незнакомую чернокожую малявку, спящую по соседству, у которой в мозгах ни единой мысли нет, стесняюсь!

А ещё того, что вдруг кто-то войдёт, а я полуодет!

Я торопливо принялся застёгивать рубашку. Потом потянулся за носками. И оторопел – на подошве у меня была выведена маркером девятка! Я же не рисовал её!

— У вас есть привычка рисовать цифры, а на этой не было номера, — сказала Эля. — Я подумала, что тебе будет приятно и взяла на себя смелость пометить клона.

Я откашлялся. Натянул носки. Застегнул утяжелители. Сказал:

— Эля, извини. За внешний вид. Ладно бы я был дитём...

— Ангелы видят иначе, что мне человеческая нагота? — равнодушно ответила она, продолжая стоять над девочкой. — Твоё тело, её тело — ничто перед бесконечностью. Вся плоть — трава.

— Но ты сейчас не серафим, парящий между звёзд, — сказал я и снова поразился своему голосу: грубому, мужскому. — Ты в человеческом теле.

— Потому что ты меня в нём запер, — пробормотала Эля.

— Что? — поразился я. — Ты о чём?

— Неважно, — она повернулась. В её лице было нечто большее, чем снисхождение, скука или раздражение. Что-то совсем огромное и чуждое. — Я вижу, как бьётся твоё сердце, как сокращаются мышцы, как железы выбрасывают гормоны. Как делятся и умирают твои клетки. Как синаптические пузырьки в нейронах выплескивают медиаторы и ферменты. Как ионы проходят сквозь коннексоны. Как рождаются и умирают твои мысли! Это — и есть ты!

— А как же душа? — выкрикнул я. Само вдруг вылетело. — Душу ты видишь? Нам было обещано, что она есть и бессмертна.

— Сто десять миллиардов людей родилось и умерло только на этой Земле. Что для меня твоя душа, подумай сам!

Я растерянно смотрел на Элю. Ничего себе её торкнуло! С чего бы вдруг так?

— И всё-таки извини, — сказал я. — Мне неудобно как-то. И большое спасибо, что спасла меня.

До меня вдруг дошло, что мы стоим рядом и я смотрю на неё сверху вниз. Потому что я банально выше ростом. Потому что я ну почти совсем взрослый, а она девчонка лет семнадцати!

Ну, то есть на самом деле всё совсем не так и ужасно запутано, но если говорить про тушки...

И вдруг Эля рывком подалась ко мне! Уткнулась лицом в грудь. И зарыдала!

Меня охватила какая-то паника. Я стоял, опустив руки, потом неловко погладил её спине. Крыльев сейчас не было. И эти белые одеяния словно расступались под ладонью, есть ли они вообще, или сплошь видимость и Эля стоит голышом...

При этой мысли я как-то весь напрягся.

— Эля... Эля, извини! Эля, если я что-то не так сказал... — пробормотал я. — Тебе нельзя плакать, ты же это... ключевая сущность серафима... темная материя и чего там ещё... устойчивое нарушение топологии, да?

— И... почему... нельзя? — не прекращая реветь, спросила она.

Так однажды ревела Маргарита, её тушка выросла совсем взрослая, и у неё был роман с Максом из третьего крыла, тоже удачливым пилотом, а потом Марго погибла, воскресла и вышла к Максу на взлётку мелкой смешной девчонкой, а тот ей что-то сказал извиняющимся тоном, и Марго начала рыдать и убежала к себе...

Всем, кто присутствовал тогда было неловко, и самому Максу тоже, он разводил руками и жаловался своей эскадрильи, а те хлопали его по плечам и сокрушались...

— Не знаю! Ты сейчас плачешь, а где-нибудь кислотные дожди идут! Или планеты взрываются!

— Пла... плане... планеты не взрываются!

— Совсем?

— Ну, если их... — она глубоко вздохнула. Рассмеялась, ухитрившись не перестать при этом плакать. — Это ты... извини. У меня истерика! Это человеческое... я не могу сейчас... контролировать себя...

Я не знал, что сказать. Смеяться или плакать. Я обнял её и сел на кушетку, посадив себе на колени. Это вышло само собой, естественно, и ни она, ни я не смутились. Я просто её обнимал и молчал, а Эля постепенно переставала реветь, всхлипывала, терлась лицом о рубашку, и я чувствовал, как она намокает от самых обычных человеческих слёз.

— Я испугалась, — объяснила она вдруг. — Очень сложно было вырастить клон быстро, и чтобы он не взорвался... да и Титан тоже, и я сама. Тут не просто стимуляция роста, надо было превращать энергию в материю, но очень аккуратно, а когда открываешь дорогу энергии, она пытается всё заполнить собой, растечься. Понимаешь?

— Угу, — сказал я.

— Мне нужен был ориентир, я взяла твой настоящий возраст. Решила, что тебе будет двадцать, как могло бы быть. А возраст почему-то плывёт! Как будто ты и пилот Святослав Морозов, и тот лётчик. Я вся выложилась, я над собой утратила контроль, я остановила процесс, но немножко поздно.

Мне стало страшно.

— Сколько мне лет? — прошептал я. — Сколько? Сто лет, да?

— Трид... тридцать два... примерно... биологических.

Легче не стало.

— Это же дофига, — в ужасе произнёс я. — Я теперь самый старый пилот!

— Ну... пока не погибнешь, но постарайся не сразу... я только этого клона вырастила, остальные маленькие. Я теперь боюсь за них браться!

— Мне кажется, мы с ним как-то слились, — прошептал я. — С летчиком Святом. Я порой проваливаюсь в его мысли.

— Вспоминаешь его жизнь? — уточнила Эля. Выпрямилась, вытерла лицо рукавом. На белой ткани остались следы, всё-таки она настоящая.

— Ну да, как бы наблюдаю. Но могу немножко управлять. Изменить какой-то поступок.

— Что? — глаза у неё расширились. Она недоверчиво уточнила: — Можешь изменить?

Я неуверенно кивнул. Торопливо добавил:

— Несильно. Я понимаю, это видимо опасно, да? Я так, чуть-чуть...

— Соннелон, мерзкая тварь... — прошептала Эля. — Они совсем отчаялись, раз на такое решились. Вот почему...

Она замолчала.

— Что «почему»? — осторожно уточнил я.

— Почему и я опасна, — Эля тряхнула головой. — Падшие готовы рискнуть стабильностью мироздания.

Она соскользнула с моих коленей и заходила по комнате, прижав палец к губам и размышляя.

— Значит, ты уже фактор, — пробормотала она. — Становится понятно, почему падшие так себя ведут... и Кассиэль... это имеет смысл... но нет, нет, всё равно не поможет.

Остановившись, она взмахнула рукой.

— Пока бессмысленно строить планы, информации не хватает. Надо восстановиться и обдумать проблему глубже. Но теперь я уверена, что абсолютно права, дорастив клона и спасая тебя! Теперь мы в расчете и...

— Не в расчете, — сказал я.

— Что?

— Ты говорила, что я в любой момент могу тебя позвать и ты поможешь.

— Ну!

— Так я не звал. Ты сама решила помочь.

Вот теперь она разъярилась по-настоящему.

— Святослав Морозов! Из всех ужасных качеств человеческого разума больше всего на свете я ненавижу софистику! Это манипулирование фактами, это подгонка формальных слов под логику, а логики — под слова! Я ангел, Святослав Морозов! И как ангел я не умею врать!

— Только недоговаривать, — согласился я. — Ну тогда как ангел обдумай то, что произошло и скажи — я прав? Честно скажи?

— Я нечестно не умею! Ложь — свойство несовершенного языка и неразвитого разума!

— Ну так ответь, прав я или нет? — повторил я. — И пойдём отсюда, пожалуйста. Мне очень хочется есть и пить. И вообще нехорошо, что я сейчас тут нахожусь, а не докладываю о случившемся.

Роберт Уотс раньше казался мне таким высоким и внушительным. Как и Хуэй Фан с Уильямсом на Каллисто.

А сейчас мы с ним одного роста.

И в глазах у него растерянности было больше, чем любопытства.

Как вести себя с пилотом, который настолько вырос? Инструкций нет, опыта тоже.

Ещё рядом с пилотом стоит ангел, который вообще-то в чине серафима, но сейчас выглядит почти как обычная человеческая девчонка.

Уотс встряхнулся. Я, конечно, не ангел, который может видеть мысли. Но я представил, как в голове Уотса перекатываются фрагменты паззла, складываясь в новую картинку. Или как шестеренки смещаются, перестраиваясь в новую конфигурацию и мозги Уотса переходят в другой режим работы.

...Неужели ангелы именно так и видят людей? Жуть. Тогда понятна их снисходительность...

— От имени Небесного Воинства я выношу благодарность за спасение корабля «Гаргантюа», его экипажа и пассажиров... — сказал Уотс.

...Да, буксир уцелел. И две баржи из трёх. Последнюю, к счастью, пустую, размололо в хлам каменюкой, несущейся в Кольце. Пришедший в себя Лефевр и частично восстановившийся искин корабля сбросили баржу, когда выводили буксир к Титану. Сейчас она медленно падает в направлении Сатурна.

— В ситуации полной неопределенности, после вынужденного отзыва группы поддержки, вы проявили свойственное пилотам Небесного Воинства мужество и готовность к самопожертвованию, обеспечив безопасный проход «Гаргантюа» через Кольцо...

...Атака вонючек на базу оказалась фальшивкой. Корабли лишь «обозначили намерения», после чего развернулись и ушли к своим базам (ну разумеется и тут никто не знал, где они базируются). Гиор после этого развернул группу, и они на форсаже рванули назад напрямик, наглотавшись радиации по полной. Но опоздали, конечно. Если бы не взрыв моей «пчелы», корабль бы погиб.

— Властью данной мне Небесным Воинством, за беспримерную храбрость и героизм, осознанное пренебрежение собственной безопасностью, выходящее далеко за пределы служебного долга, за достойный пример, данный всему составу Небесного Воинства...

Я смотрел на зал.

Как обычно в таких ситуациях все собрались на взлётке. Самое большое пространство на базе, особенно когда истребители убраны в хранилища на нижних уровнях.

Здесь были все три крыла пилотов с Титана. А ещё умники, доктора, техники. Все, пожалуй, кроме нескольких дежурных и десятка патрульных в пространстве, да и те смотрели трансляцию. Почти пять сотен человек, взлётка была заполнена.

Только в одном месте народ немного расступился. Там стояла Эля и от неё исходило слабое сияние. Рядом с ней не было никого, кроме Эриха, Анны, Хелен, Борьки и Джея.

Да, именно Джея. Когда с Каллисто отправляли на Титан наши тушки и щенов, Джей попросил перевод. Событие небывалое, но его не стали задерживать.

— Награждаю Святослава Морозова высшей наградой Небесного Воинства — орденом «Звезда Серафима».

Чего?

Я уставился на Уотса.

На взлетке зашумели.

«Звезду Серафима» не вручали ни разу! Это была чистая абстракция, некий высший орден, существующий лишь в теории.

Нас награждали всеми существующими наградами всех государств Земли. Если бы процесс строго не ограничивали, мы бы ходили, позвякивая орденами и медалями, свисающими до пола. Ещё бы сзади пришлось нести, на подушечках, будто на похоронах.

А в Небесном Воинстве существовало пять собственных наград.

«Крыло истребителя» получали все, после первого же боя. Круглая медаль, со взлетающим по диагонали истребителем, за которым тянутся то ли струи огня, то ли сверкающий ангельские перья. Обычно вместо «Крыла» носили шеврон, тут хвастаться нечем.

Орден «За победу над падшим», той или иной степени, хотя бы третьей, «Крест изгнания» или второй, «Звезду падшего» тоже многие имели. Вот первой степени, «Клинок Серафима» был редкостью, да. Но я собрал все три.

«Цепь вознесения» и «Страж Сводов» — вот это серьёзно. У Эриха были оба, у меня ни одного.

Но орден «Звезда Серафима»! Он что, реально существует?

Уотс с хитрой ухмылкой запустил руку в карман кителя. Достал маленькую белую коробочку, открыл. Извлёк из неё сверкающий орден, похожий на пятиугольный щит.

Настоящий!

Их что, на каждой базе хранят, где-нибудь в сейфе?

Уотс шагнул ко мне и стал прикалывать орден к мундиру. Держался он здорово, но руки чуть дрожали. Но всё же, кажется, он искренне радовался этому мигу.

Ну да. Теперь он вошёл в историю не просто как один из командующих базой Титан, но и как первый человек, вручивший кому-то высшую награду Небесного Воинства.

А я — как пилот, впервые её получивший.

Орден был очень красив. Драгоценных камней на него ушло штук пятьдесят. Два крыла — ангельское, выложенное обычными бриллиантами, и крыло истребителя — из изумрудов. Два огненных клинка из рубинов и жёлтых топазов, очень похожие, но обозначают меч ангела и лазер истребителя. И синий сапфировый клинышек, обозначающий Землю. Всё вместе действительно складывалась в звезду: разноцветную, сияющую. Помню, как мы с ребятами разглядывали картинку ордена, и кто-то сказал: «Да ну, мультик дитячий...» И все засмеялись, как будто нам и впрямь не хотелось получить это пятицветное сверкание на грудь.

Но оказалось, что вся вместе эта взорвавшаяся радуга выглядит круто.

Уотс резким движением поднял руку.

Я отдал честь в ответ.

Уотс беззвучно шевельнул губами.

— Служу Ангельской Иерархии, Земле и Небесному Воинству! — выпалил я, опомнившись.

И зал вдруг взорвался аплодисментами, криками, даже свистом и топаньем. Я почувствовал, как невольно вжимаю голову в плечи.

Я же не герой! Это вышло случайно!

— Скажи ещё что-нибудь, — прошептал Уотс. — Так, от себя. Человеческое. Можно глупое.

Он подмигнул, призывая не бояться.

Меня чуть-чуть отпустило.

Я сделал пол-оборота, повернувшись к залу.

— Свят, речь! — выкрикнул Джей.

Он сиял так, словно сам получил орден. А вот Эрих улыбался, но немного натужно.

— Спасибо... — сказал я, скользя взглядом по залу. — Я же тут недолго, мы ещё толком и не познакомились... Но спасибо вам всем, что приняли. Мы, ребята с Юпа, все такие! Но вы знаете, ведь и вы такие же!

Раздалось несколько одобрительных возгласов.

— Я такой же как вы, — продолжил я, почувствовав поддержку. — Мне было страшно, конечно. Но это наша работа. А на корабле были гражданские. Музыканты... кстати, они такие молодцы оказались!

Я как раз нашёл в зале лица музыкантов и девушек из танцевальной группы. Они махали мне руками. После награждения планировался большой концерт. Иллюзионисты тоже тут были, с забинтованными головами, но на своих ногах и в своём уме. И писатель Снегирь стоял, снимая меня на старомодную камеру с огромным объективом.

— Я справился, потому что защищал их, — продолжил я. — Мы же песни их слушали с Луны ещё, помните? «Ангельским крылом укрыты, покидаем плен орбиты...»

Музыканты аж затрясли бородами от удовольствия.

— И книжки читали, — продолжил я. — Я когда истребитель вёл к Кольцу, слушал книжку Александра, «Ущелье на Япете», до самого конца!

Лицо у писателя стало таким, будто я его только что произвёл в главные писатели планеты Земля.

Может и впрямь так?

— Я ведь вырос на его книгах, — на всякий случай объяснился я.

Снегирь так расчувствовался, что уронил фотоаппарат. Хорошо, что сила тяжести тут маленькая и дорогая техника упала медленно и плавно. Пилоты принялись орать и аплодировать, наверное, я слишком долго выступал.

— А вообще-то я просто хотел умереть, — неожиданно признался я.

Но меня, кажется, уже никто не услышал. Кроме Уотса, который вздрогнул, а потом обнял меня, отобрал микрофон и принялся махать всем рукой.

Помахал и я.

Глава 16

Стены между столовыми — раздвижные. Иногда объединяют вместе две, иногда три. Но все четыре столовые соединяют только на Рождество и день образования Небесного Воинства.

Сегодня тоже раздвинули все стены. Болванов на кухню нагнали со всей базы, а им сколько прошивку не меняй, какие-то рефлексы и автоматизмы остаются. Так что одни болваны несли подносы так же осторожно, как взрывчатку, а другие двигались с тележками грубо и излишне мощно, словно истребитель катили.

Праздновали спасение «Гаргантюа». Поминали погибших.

Ну и меня чествовали.

Уайт попытался было позвать меня за стол с высшим офицерским составом, но глянул на моё перепуганное лицо и быстро всё переиграл. Так что я сидел со своими на самом краю пилотского зала, но поскольку перегородка была поднята — соседним столиком оказался тот, где был Уайт и прочее начальство. Все улыбались, мне приходилось улыбаться в ответ, передо мной поставили бокал с шампанским, и я поднимал его и чуть-чуть отпивал с каждым тостом.

С алкоголем у нас отношения сложные. Формально мы совершеннолетние. Фактически тела у нас детские, не слишком пригодные для такого развлечения. Конечно, старшие пилоты всегда находят способ раздобыть пиво или что-то иное. И командование это знает, но пока нарушают эпизодически — терпит. Я несколько раз пробовал пиво, но не вдохновился.

Шампанское мне показалось кислым и тоже не порадовало.

Но самым трудным было не улыбаться, отвечать на тосты и глотать шампанское. Труднее всего оказалось сидеть с друзьями, которые находились в абсолютном дитячестве.

Джей. Он всегда был крупнее меня, подсознательно я думал, что и взрослым он останется выше и плечистее. А теперь понимал, что вряд ли. Святослав Морозов, оказывается, был крупным мужчиной. Для лётчиков это редкость, хотя давно уже нет ограничений по росту и весу, всё смотрят в комплексе.

Теперь я смотрел на Джея как на крупного, но всё же мальчишку. И он это чувствовал, и потихоньку злился, хоть и не показывал. Сама его злость тоже была смешной, детской, и мне почему-то становилось смешно.

Анна и Хелен... тут совсем беда! Нас с ними всё время мотало из тушки в тушку, иногда моя оказывалась повзрослее на пару лет. Но девчонки растут и взрослеют быстрее. И я на них так всё время и смотрел... как на старших.

А сейчас со мной за столиком сидели две малявки, отчаянно пытающиеся играть во взрослых. При мысли о том, как мы раньше друг на друга поглядывали и дурачились, мне становилось совсем неловко. Я вдруг чётко осознал, что Анна в меня влюблена. Давно. Может даже с Луны. И на Хелен она злилась оттого, что та успела в синюю эскадрилью раньше, так что Анна пришлось пойти в зелёную. И вообще, она сейчас совсем не в своей тарелке, не знает, как на меня смотреть и как разговаривать.

Вот с Хелен чуть проще. У неё начали возникать какие-то обрывки прежних воспоминаний. Но и та, исходная личность в ней жила. В результате Хелен существовала в какой-то своей, удивительной реальности, где мы сразу и космические пилоты середины двадцать первого века, и мальчики-девочки в заколдованном царстве фей в начале двадцатого. Моё стремительное превращение из мальчишки во взрослого мужика её ничуть не удивило, хотя и смутило.

И только Эрих, вот ведь удивительно, ничуть моим взрослением не озаботился. Он всегда был мелкий, даже в свои физические девятнадцать. А головой, такое ощущение, что наоборот, старый. Меня он не любил ни капли, но я его сильно интересовал. И как я выгляжу ему было плевать. Он всё пытался разглядеть во мне что-то, чего я сам не замечал.

Так что я и общался больше всего с ним.

Ну и с Борей, конечно.

Вот Боря тоже не испытывал ни малейших комплексов. Разве что загрустил, что не присутствовал при таком приключении. А так... выслушав мою историю, он поковырялся в носу (уверен, что нарочно, он слишком демонстративно выпячивал своё физическое малолетство) и сказал: «Ну, ты оттянись, что ли. Не будь дураком! А то скоро погибнешь и снова прыщи и комплексы, комплексы и прыщи. Нужен будет совет — спрашивай».

Истинную ситуацию с Борей знало только высшее руководство базы. Пилоты считали его реальным лётчиком, а не обретшим самостоятельность альтером. Так что Боре нашли совсем уж детскую форму, по образцу нашей лунной, в ней он и сидел за столом, болтая ногами, обзываясь, канюча и прочими способами изображая из себя дитятю.

Интересно, а как можно назвать мою ситуацию? На Каллисто скорее всего было бы «взрослячество», по аналогии. У нас жаргон сильнее опирался на русский язык.

Здесь, на Титане, где попадание в малолетнее тело называют «стоком» или «попал в сток», наверное, прижился бы термин «степень».

А что? Русскими словами тоже круто — «остепенился»! Есть ведь такое слово, и значение подходит! А по-английски? «Degree» или «power»? На той смеси языков, которой мы обычно общаемся, и которой придумали ироничное название «вавилонский язык», тоже смешно выйдет. «У него дигридация...» «Повернулся на днях».

— Свят...

Я посмотрел на Анну. Вышло неловко: я смотрел сверху вниз, хотя она держала спину абсолютно прямой и, кажется, вытягивалась.

— Попробую шампанского? — спросила она заговорщицки.

Я оглянулся, подвинул к ней бокал.

Ей ведь двадцать лет, какие претензии?

Анна сделала большой глоток. Героически соврала:

— Вкусное.

— Ага, — сказал я.

Анна вернула бокал. Помолчала.

— Вру. Думала, оно слаще будет.

На языке завертелось фраза о том, что дети любят сладенькое и лучше ей выпить лимонада. Но я промолчал и заслужил одобрительный взгляд Бори. Он даже когда сам по себе, всё равно догадывается, что я собирался ляпнуть глупость.

В зале тем временем становились все веселее и шумнее. Джаз-банда по своей инициативе притащила инструменты и принялась играть, отпустив пару шуточек о том, что главная цель джаза — услаждать слух в ресторанах. Пилоты постарше то ли договорились, то ли под шумок запутали болванов и им притащили пива, а девушкам и шампанского. Потом музыканты заиграли какой-то медляк, свет убавили и морпехи принялись танцевать — мужчин среди них минимум три четверти, так что за каждой женщиной выстроилась очередь кавалеров, жаждущих танца. Офицеры большей частью остались за столом — им принесли холодный чай, и они пили его из прозрачных турецких стаканчиков. Кстати, у нас на Каллисто у офицеров был такой же обычай...

— Свят, потанцуем? — сказала Анна.

Отказаться я не рискнул. Встал, мы вышли в середину зала, стали кружиться среди других пар. Голова Анны болталась у моей груди, она задирала голову, и теперь уж явно тянулась, чтобы казаться выше. Несколько раз она пыталась закинуть руки мне на шею, но получалось так неловко, что в конце концов Анна просто обняла меня за талию, а мне пришлось положить руки ей на плечи. С минуту мы приноравливались к разнице своих размеров, потом я взял левой рукой её правую руку и дело пошло чуть легче.

В первый раз я всерьез пожалел, что нас в детстве учили танцам. Мол, офицер должен уметь танцевать... Теперь и не сошлешься на то, что не умеешь.

— А где твоя серафима? — спросила Анна, нарочито коверкая слово.

— Разве я сторож ангелу своему? — ответил я, пытаясь замять тему.

Но прозвучало неожиданно строго и серьёзно. Я добавил:

— Где-то на базе. А может умотала во Вселенную.

Мы кружили, временами попадая в лучи света и тогда «Звезда Серафима» на моей груди взрывалась брызгами света, заливая лицо Анны брызгами алого-синего-желтого. Волосы у неё на лбу взмокли, рот был полуоткрыт, словно ей не хватало воздуха, я видел, как она нервно облизывает губы.

— Ясно. Свят, поцелуй меня.

Меня пробил пот.

— Анна...

— Мы с тобой целовались четыре раза. Забыл?

— Слушай, мы дети были!

Лицо у Анны стало злое, но почему-то еще более красивое:

— Мы и тогда были не дети, и ты сейчас не взрослый! Это оболочка, рано или поздно ты её сбросишь и станешь мельче меня!

Мы кружили среди морпехов, и если я был с них ростом, даже повыше некоторых, то Анна выглядела как девочка, выбежавшая на подиум к взрослым.

— Анна, неправильно...

Медленные ритмичные движения словно отгораживали нас от всего мира. Начальство пило свой холодный чай и становилось всё веселее[4], суровые женщины-морпехи меняли кавалера за кавалером и добродушно поглядывали на нас. А мы с Анной всё кружили в танце — туда-сюда, туда-сюда...

— Ты дурак, Свят? Всё здесь неправильно! Мы мёртвые пилоты, которых вытащили из могил и заставили умирать снова и снова! Мы дети, делающие работу взрослых!

Её ладонь в моей руке была горячая, влажная и дрожала. Она тяжело дышала, не мигая смотрела мне в глаза.

— Я же тебя люблю, дурак! — шепотом выпалила Анна. — Ну! Поцелуй меня!

Будто во сне я наклонился к её лицу. Вдохнул запах — чистый, свежий, пахнущий цветочным шампунем и какими-то жаркими духами. Глаза у Анны закатились вверх...

И я поцеловал её в лоб.

— Чудак! — сказала Анна с презрением.

Нет, конечно, она другое сказала.

А вот по щеке мне влепила звонко и со всех сил.

Развернулась и пошла сквозь толпу морпехов. Наткнулась на высоченного бойца, рыжего, с добродушным веселым лицом. Что-то сказала, взяла за руку — и потащила танцевать.

Я стал медленно пробираться сквозь толпу. К счастью, народа танцевала так много, что мало кто заметил мой позор. Орден пылал на моей груди словно предостерегающий сигнал: не подходить и не трогать.

Вывалившись в коридор, я огляделся. Есть кто?

Ну конечно же я даже убежать не смогу незаметно — в коридорчике, ведущем к главной лестнице, сидела прямо на полу женщина, дышала из ингалятора и отхлебывала чай из стеклянной чашки попеременно.

На всякий случай я подошёл, вдруг ей плохо?

— Привет, Свят! — сказала женщина дружелюбно.

— Маша? — я и удивился, и обрадовался. Ну, сам не знаю, чему удивился, я же знал, что она на базе.

— Садись, — она похлопала по полу рядом с собой.

Я сел. Спросил:

— Всё в порядке?

— Что? — она нахмурилась. — А ты, об этом... Да, всё норм. Это лекарство. Витаминки.

Ещё раз затянувшись, она спрятала ингалятор в карман. Одним глотком допила чай. Улыбнулась.

— Я даже тебя не поблагодарила. Ты ведь настоящий герой, Свят. Спас всех.

— Ерунда. Это моя работа, — ответил я.

Маша засмеялась.

— Знаешь, когда ты вот такой, взрослый, это звучит абсолютно серьезно и убедительно.

— Это и раньше звучало серьезно, — ответил я. — Что поделать, если мы проводим большую часть жизни в детском теле.

— Лучше бы вас оживляли двадцатилетними.

— Клонов растить тяжело, а у тушки есть наилучший период восприятия чужого сознания — с двенадцати до четырнадцати лет. Это Эля так тушку подрастила, случайно.

— И где великий серафим?

Я пожал плечами.

— Вершит в небесах великие дела. Шучу. Ей тоже нелегко, она никак не может вернуться в свою привычную форму.

— Тоже своего рода дитячество? — вздохнула Маша.

— Ага...

Из-за стены доносилась музыка. Народ веселился вовсю и вроде как моё бегство прошло незамеченным.

— Как тебе Титан? — спросила она.

— Служба как служба. Разницы особой нет. По ребятам скучаю, но теперь Джей прилетел... Привыкну. Своя специфика с работой у Кольца, конечно... — я увлекся, но вдруг понял, что Маша смотрит на меня с улыбкой. — Извини. Нормально Титан.

— Устроились хорошо?

— Да. Поселили внизу, но какая разница.

— Нас тоже внизу, — обрадовалась Маша. Посмотрела на меня задумчиво. — Ты решил убежать с чествования?

— Угу.

— Понимаю. И поддерживаю. Слушай, если возвращаться не намерен...

Я замотал головой.

— Поможешь разобраться? У меня душевая в комнате устроена не так, как на Каллисто, я утром не нашла, как напор регулировать.

— Да, тут чуть другая система, — согласился я, мысленно удивившись, что Маша не справилась. — Но ничего сложного, я покажу.

— Тогда пошли? — она легко встала.

Я тоже поднялся. И вдруг почувствовал, как забухало сердце.

Порой я торможу, но не совсем же дурак!

Или придумываю себе то, чего нет?

— Если не хочешь, то как-нибудь справлюсь сама, — медленно сказала Маша.

— Пойдём, — сказал я.

Мы пошли рядом, как-то совершенно естественно, и когда спустились на нижний жилой уровень, я взял Машу за плечи и поцеловал. По-настоящему, в губы. Мы несколько мгновений так стояли, а потом она потащила меня за собой, не переставая целоваться, открыла дверь в комнату, мы вошли и некоторое время так и стояли, прежде чем закрыть дверь. Потом я чуть отстранился и спросил:

— Скажи честно, зачем?

Я думал, что она скажет: «в благодарность за спасение». Или «хочу быть твоей первой женщиной». Или «раз уж ты стал взрослым, то должен научиться взрослой жизни». Ну, что-нибудь такое, про меня.

Но Маша сказала совсем другое.

— Мне очень холодно и страшно. Я одна не смогу уснуть. Если ты уйдёшь, то позову кого-нибудь другого.

Я её понимал. И это было сказано по-настоящему честно.

Я посмотрел на экран — камера была заклеена кусочком скотча, на зеркало наброшена блузка, и ещё две камеры, про которые я знал, были так или иначе закрыты.

— Не уйду, — пообещал я.

Под утро я вернулся к себе в комнату. Боря проснулся и молча следил за мной, потом не выдержал и спросил:

— Ну?

— Баранки гну, — сказал я, раздеваясь. — Как согну, дам одну.

— И бублики ломаешь?

— Отход ко сну, — скомандовал я и лёг на кровать.

Боря не унимался. Боре было интересно, несмотря на дитячество.

— Свят!

— Чего тебе?

— Ты был у этой, шпионки?

— Она не шпионка, — ответил я. — Шпион — это вражеский. А она инспектор. Российский. Сама сказала, но это тайна!

— Свят! У тебя было, да?

Я молчал. От альтера тайн нет, но мы ведь уже разделились.

— Ты честно хочешь?

— Да!

— Вот когда я с Анной танцевал, то считай, что было. По-настоящему и даже больше. А сейчас... — я задумался на миг. — Это было как игра.

— Выиграл? — Боря хихикнул.

— Оба выиграли. Боря, хватит. Не надо об этом говорить. Всё хорошо. Через три дня корабль починят, и она улетит.

— Когда ты стал таким взрослым, то стал удивительно скучным, — Боря вздохнул. — Не влюбился в неё?

— Ты же понимаешь, что нет!

— Но Элю любить глупо, — серьёзно произнёс он. — Совершенно лишено смысла. Она божественная сущность, которую ты можешь лишь обожать, восхищаться...

— Знаю!

Боря благоразумно замолчал.

Я лежал и переживал. Мне было одновременно и хорошо от того, что было. И стыдно перед Анной, я вдруг понял, что она для меня очень многое значит, но сейчас я не могу ей это объяснить, всё кончится неправильно, и про Машу ей лучше ничего не знать. А при мысли об Эле накатывала тоска. Почему у меня вообще к ней какие-то чувства возникли? Увидел красивую девушку обнаженной? Но я же понимал, что это лишь временная телесная оболочка нечеловеческой сущности! А уж когда она объяснила, что состоит из всяких там топологических вывертов пространства-времени...

Тяжело быть взрослым! Стань я подростком, ну пусть даже двадцатилетним, сейчас был бы гордым и довольным. Но тридцатилетнее тело и мозги заставляют на всё смотреть иначе.

— Свят...

Мне захотелось запустить в Борю подушкой. Будь помладше, так бы и сделал.

— Чего тебе?

— Я проанализировал ситуацию. Ты не думай... что я совсем одитятился. Я всё время думаю. Я же таким возник.

Я насторожился.

— Говори.

— Мы знаем, что совместились две реальности, две разные Земли. В нашей доминирующим видом стали кроманьонцы. В другой неандертальцы. Две разные реальности не могут существовать одновременно. Падший, который первым вторгся на Землю, вряд ли хотел причинить зло. Он пытался понять, что это такое вдруг случилось, почему Земля совсем другая и живут на ней не те, кто должен. Тут появились наши ангелы, начался конфликт... но потом они от Земли отвалили. Мы думали, что это ангелы нас защищают, но я думаю, они просто договорились с падшими о перемирии. Потому что пересечение реальностей не на Земле.

— Газовый диск? — спросил я.

— Ага. Там пробой. Схождение реальностей. Ангелы и падшие вместе пытаются заткнуть эту дыру. Видимо, другого выхода просто нет.

— Зачем тогда воевать? Заткнули бы быстренько...

— Не факт, что когда реальности разделятся, то обе уцелеют, — сказал Боря.

Я вздохнул. Я тоже об этом думал. Спросил:

— То есть они должны ликвидировать пробоину. Но обе стороны трусят, не знают, кто спасется?

— Верно! И они тянут время, пытаются тихонечко что-то сделать, повысить шансы своей вселенной на выживание.

— Ладно, согласен. Но ты меня не удивил.

— Дело не только в этом, Свят. Мы не задумывались о причине, почему миры соприкоснулись. Ведь это было давно, двадцать с лишним лет назад, всё уже случилось, что тут задумываться. Ничего не исправить.

— К чему клонишь? — прошептал я.

— Ты сказал, что Эля назвала тебя фактором?

Я молчал.

— Соннелон поразил серафима Иоэля каким-то оружием, повлиявшим не только на пространство, но и на время. А ещё под удар попали пилоты. И у вас тоже пошли странности со временем. Особенно у тебя. Когда ты попадаешь в сознание своей основы, то можешь влиять на поступки Свята Морозова. Старые поступки, понимаешь? Так может это ты и стал причиной? В прошлом?

— Причиной того, что реальности сошлись?

— Да. И у них всех теперь тупик, и у ангелов, и у падших. Что с тобой делать, на что это повлияет...

— Лучше бы я не возвращался! — выдохнул я. — Иди в пень, Боря! И без тебя тошно, а ты меня делаешь ответственным за всё!

— Это моя работа, беспристрастный анализ. Что будем делать?

— Лично я собираюсь поспать, — ответил я. — Если ты прав, то в покое меня никто не оставит. Ни ангелы, ни падшие.

Глава 17

Это был очень скучный месяц.

«Гаргантюа» отправился к Земле через трое суток после моего награждения. Корабль как смогли привели в порядок, только ещё одну пострадавшую баржу, пробитую и разгерметизированную, оставили на орбите Титана, по старой войсковой привычке отложив решение её судьбы «на потом».

Эля после моего награждения исчезла. Отправилась куда-то в космические дали, видимо накопив достаточно энергии, даже не попрощавшись. Я не стал расстраиваться, глупо было бы ожидать чего-то иного.

Анна со мной разговаривала нормально, улыбалась, но что-то сломалось в наших отношениях. Мне казалось, что это можно починить, надо лишь сделать шаг, но мы будто оба ждали этого шага от другого.

С Машей я больше наедине не встречался. Мы несколько раз видели друг друга, кивали и улыбались. Мне кажется, её удивляла моя реакция. Она же не знала, что я не двадцатилетний парень во взрослом теле, что во мне есть что-то от летчика Свята... и этого, кажется, становилось всё больше.

Скрипач Петя подарил мне на память струну от скрипки. Я не стал спрашивать, та ли это струна, которой он отпилил голову болвану, скорее всего нет, но мне было приятно.

Писателю Снегирю поклонники из числа инженеров починили болванов и перезалили в них нейросети. Ну не знаю, так себе решение, я бы поменял на новых, от греха подальше. На прощание писатель подписал мне свою книжку, старомодную, из тонкой бумаги кремового цвета, с рисунками сделанными живым художником, а не нейросетью. Шикарная штука! Я её, конечно, только полистал, читать и с экрана можно, а потом бережно поставил на полочку. На титульной странице Александр написал очень трогательное посвящение, где упомянул и то, что я его спас, и что вырос на его книжках, и что я самый настоящий герой.

Все музыканты тоже со мной попрощались, а фокусники подарили книжку под названием «Настоящая магия», о том, как делаются фокусы. Девушки из танцевальной группы обняли и расцеловали на прощание, причем смотрели совсем не так, как на остальных пилотов, и это было приятно. Маша демонстративно обняла меня и поцеловала в губы, что почему-то вызвало всеобщий восторг.

В общем, расстались хорошо. А дальше наступила какая-то скучная и серая полоса.

Мы все тренировались. Но если Эрих, Джей и Анна летали в реальном космосе, то я и Хелен — на симуляторах. У меня не было нормальной зрелой тушки (очередная доросла примерно до восьми лет, я даже нарисовал ей на пятке цифру «10»), а Хелен не восстановилась настолько, чтобы сражаться в космосе.

Нет, она летала и неплохо. Та часть памяти, что принадлежала нашей Хелен, позволяла ей управлять истребителем и довольно лихо сражаться. Но она могла впасть в панику и разреветься при виде летящего навстречу падшего, или начать восхищаться и молиться при виде ангела, совершенно забыв даже про управление истребителем, что уж говорить о боевом взаимодействии. Так что три недели мы с ней ходили на симулятор, где, учитывая её викторианские нравы, одну машину отгородили ширмой от остальных, и сражались с нарисованными противниками.

А наши вначале поработали в патрулях возле Титана, потом слетали к Энцеладу, а под конец даже поучаствовали в миссии у Кольца.

Я злился, но поделать ничего не мог. Моё новое взрослое тело было чудом, надеяться, что Эля вдруг почувствует опасность и вновь меня подстрахует, не стоило. Так что я бродил по базе единственным взрослым пилотом, чувствуя своё полное одиночество. Все были со мной дружелюбны, но не более того. Ну а как дружить взрослому мужику, который каждый день вынужден бриться, с юнцами-пилотами? Тело влияет на сознание куда сильнее, чем можно подумать. Мне пилоты казались слишком быстрыми, суетливыми, поверхностными, ни о чём серьёзном не способными думать. А я для них был словно цирковой уродец, бородатый мальчик ростом метр девяносто. Я стал заходить вечером в столовую и пить пиво с морпехами. Мне наливали без вопросов, но удовольствия я не получал.

Всё не то. Всё не так.

На двадцать третий день Хелен впервые выпустили в реальный полёт у Титана. Она получила позывной «каппа четыре» и отправилась в суточное патрулирование вместе с Эрихом, Джеем и Анной.

Я был за неё искренне рад. И только когда ребята вернулись понял, что нашивка «каппа четыре» теперь принадлежит Хелен.

А я остался без эскадрильи.

В тот вечер я долго сидел с четверкой в комнате Анны. Героиней, конечно, была Хелен. Она справилась, она хорошо пилотировала, она вспомнила какие-то фрагменты прошлого. Так что команда шумела, орала, литрами пила колу и безалкогольный (враньё, полпроцента там есть) сидр. Я пытался влезать в разговор, но вскоре понял, что мой голос слишком громкий и грубый, что я торможу и не успеваю вместе с ними перескакивать с темы на тему.

Так что я сообщил, что мне надо в сортир и я схожу к себе в комнату. Вообще-то нормальная фраза в компании пилотов, но на меня глянули так, что я сразу понял ошибку. Я был взрослым мужиком, сообщившим компании детишек, что хочет посетить туалет, и реакция соответствовала.

В туалет я, конечно, не пошёл, а отправился в клонарню.

Хоть тут внешний возраст и статус кавалера Звезды Серафима сыграли своё! Меня пустили к тушке и с гордостью продемонстрировали результат месячной работы. Кожа у клона была бледная, мышцы дрябловаты, и я оценил его возраст как девять-десять лет. И как мне исполнить обещание и встретиться через шесть дней с вонючками на Япете? Придётся лететь без подстраховки.

Клонарь моё мнение подтвердил и показал энцефалограмму — мозг клона пока не развился достаточно, чтобы принять моё сознание. Нужен ещё как минимум месяц созревания... А потом врач деликатно вышел, оставив меня наедине с тушкой, напомнив, что трогать и будить клона нельзя.

Я стоял и смотрел на десятого. Конечно же я знал, что если просто вывести его из состояния сна, то это будет младенец в теле подростка. Всякие там сосательные-хватательные рефлексы и девственно чистые мозги.

Никого я не убиваю, переходя из тела в тело...

Я лишаю его возможности кем-то стать, вот и всё.

Но это ведь я?

Точнее, все мы — клоны Святослава Морозова.

Что тут правильно и что неправильно? Как можно совмещать веру в Бога с технологиями клонирования и переноса сознания? В какой миг человек становится человеком — когда сперматозоид соединяется с яйцеклеткой, когда начинает биться сердце, когда в нейронах проскакивают первые импульсы?

Может быть, мы всё-таки лукавим, и правы те фундаменталисты, что не приняли ни ангелов, ни Небесное Воинство, а называют всё это дьявольским искушением?

Но если падшие — всего лишь ангелы иной реальности, то есть ли на самом деле дьявол? Вдруг его роль мы с успехом исполняем сами?

— Ты извини, тушка, — сказал я, глядя на мальчишку. На лицо клона был надвинут колпак, транслирующий мягкий шум, который эмбрион слышит в мамином животе, так что мой голос он не услышит. — Такая у нас с тобой судьба, десятый.

Кто-то негромко рассмеялся, а на тушку легла тень, будто за спиной у меня загорелась яркая лампа.

Я повернулся.

Ну разумеется.

Там стоял Кассиэль.

Крыла, в которые он кутался, мягко сияли, взгляд был исполнен суровой доброты... тьфу, короче. Он выглядел именно так, как должен выглядеть странный ангел непонятного чина.

— Что смешного, ваше совершенство? — спросил я.

— Ты знаешь, почему вас стараются не пускать к клонам? — спросил Кассиэль. — И откуда взялся термин «тушка»?

Я ответил:

— Чтобы мы их не очеловечивали и не жалели. Специально придумали, да?

— Слово «тушка» предложил один из первых психологов проекта. Так же как «дитячество», «уйти экспрессом» и ряд других терминов. Прижились не все. Это сделано для того, чтобы вы проще относились к жизни и смерти.

— Ну и правильно, — пробормотал я.

— Возраст возрождения тоже не случаен, — продолжил Кассиэль. — Вы достаточно сформированы для выполнения своих боевых миссий, преисполнены романтических и героических устремлений, но в то же время ещё не отвлекаетесь на любовные переживания и некритичны.

— Пилоты же растут, — сказал я.

— Вы находитесь на постоянной лекарственной поддержке. Каждый глоток из соска — курс терапии. Ваш гормональный фон снижен, а дисциплина повышена.

Он замолчал, будто ожидая возражений. Но я молчал, и ангел продолжил:

— Как известно тебе, юноша, любовь к Еве заставила Адама пренебречь предостережениями Бога. Ни Ангельской Иерархии, ни человечеству не нужны пилоты, покидающие свои райские сады без разрешения.

Я подумал.

— Зачем вы говорите мне это, Кассиэль?

— Наверное, чтобы ты не считал меня врагом, — сказал ангел.

— А кого тогда считать? Элю? Вонючек?

— Великий серафим Иоэль, даже в крошечной своей части, подвергшейся влиянию человеческой природы, совершенен и добр. Что Эля и продемонстрировала тебе, уже второй раз рискуя существованием. Вонючки, или вернее — Народ, не враги, ибо в действиях Народа нет осознанного зла. Но соприкасаясь с вами в одной реальности, они становятся противниками, и ангелы их превращаются в павших.

Похоже было, что Кассиэль и впрямь настроен на откровенный разговор!

— Кассиэль, я как-то причастен к происходящему? — спросил я.

— Возможно.

— Я могу что-то исправить?

— Не знаю.

— Скажите... Газовый диск у Юпитера — вы с падшими пытаетесь заткнуть пробоину?

— Что?

Кажется, мне удалось удивить ангела.

— Там соприкоснулись реальности, и вы чините... — пробормотал я.

Кассиэль рассмеялся.

— Какая интересная гипотеза. Нет. Реальности не соприкасаются в конкретной точке.

— Но вы с падшими что-то делаете вместе, мы видели! — выкрикнул я. — Не воюете, а работаете вместе!

— Всё гораздо... сложнее, — осторожно сказал Кассиэль.

— Вы хотели сказать «хуже»? — уточнил я.

— И так уже сказано слишком много, — Кассиэль покачал головой. — Да, в той точке наши интересы сходятся. Так бывает... Я был с тобой резок на корабле, Святослав Морозов. А сейчас, ты видишь, мирюсь. Как думаешь, почему?

Я замялся.

— Не бойся меня обидеть.

— Вы поняли, что были неправы.

— Да. Но как так могло получиться? Эля объяснила вам, насколько ангелы совершеннее людей. Как я мог ошибиться?

Вот же любопытный ангел!

Нет, не так. Это не любопытство. Это его способ что-то до меня донести. Будто у него ограничение стоит на выдачу информации. Если ребенок попросит нейросетку нарисовать кровавую драку или голую женщину, то нейронка откажется, все мы это в детстве проходили (ну, наверное, девочки другое просили). Но если начать нейросетку раскачивать, есть на это способы, то она в итоге что угодно нарисует — хоть толпу голых женщин, дерущихся до крови.

Кассиэль не нейросетка, конечно. Но у него тоже какие-то ограничения. У Эли может они и слетели все, у Кассиэля нет. И он может лишь подталкивать меня к каким-то мыслям.

— Случайно, — сказал я. — Вы случайно ошиблись.

Глянул на ангела и поправился:

— Или нет! Я случайно поступил правильно. Не так, как вы ожидали.

— Случайно, — повторил Кассиэль. — Подвластна ли случайность Богу?

Про это мы уже говорили, стоя в корабле, несущемся к Кольцу. Как же этот вопрос терзает Кассиэля! Или... как он важен для меня?

— Нет, — ответил я. — Если для Бога не существует случайностей, то вся история Вселенной не имеет смысла, она уже свершилась, в прошлом и будущем, а Бог лишь неизменная запись истории Вселенной. Но это в принципе невозможно!

— Почему? — спросил Кассиэль.

— Нельзя записать всю информацию о Вселенной внутри самой Вселенной. Нужен носитель информации, а он тоже часть Вселенной, а значит надо записывать и его состояние и так до бесконечности. Это информационный парадокс. Даже состояние Вселенной на текущий момент времени записать невозможно! А как записывать состояние за все миллиарды лет? Как получить информацию... ну, не знаю, о положении электрона в атоме? Само наблюдение изменит состояние электрона, выходит мы снова не имеем информации, и так до бесконечности!

— Принцип неопределенности, — согласился Кассиэль. — Так что же, Богу не подвластны случайности?

— Тогда он не Бог, — сказал я. — Исходя из того, что Бог должен знать всё.

— Логично. И твой вывод?

Ох, как мне не хотелось отвечать!

— Я не хотел бы отвечать... — пробормотал я.

Кассиэль опять развеселился.

— А что так? Ты вырос и утратил свою отвагу, Святослав Морозов? Я ангел и не умею врать. Даю слово, что не накажу тебя за ответ, каким бы он ни был.

— Получается, что Бог либо не всесильный, либо не всезнающий, — сказал я. — Вот тут Он всё знает, а там уже нет. Народ, ну то есть неандертальцы, называет Бога повелителем случайностей...

— Хурскан, — поправил меня Кассиэль, — И он не повелитель, он «Решающий случайностей». Лишь выбирающий какая из случайность реализуется.

— Вы знаете?

— Конечно. Мы знаем их концепции. Но ты не даешь ответа, Святослав.

— Издеваетесь? — не выдержал я. — Вы что, хотите, чтобы я вам взял и ответил на вопрос о природе Абсолюта? Человечество всю свою историю голову ломало, а вы хотите от меня ответ?

Кассиэль вздохнул. Ангелам не нужно дышать, и если уж они шумно втягивают воздух, то это просто жест.

— Ты прав, Святослав Морозов. Но я хватаюсь за соломинку, как у вас говорят. Ты привёл хороший пример, говоря, что невозможно узнать положение частицы, не изменив её состояние. Хороший и страшный.

В голове у меня будто что-то щёлкнуло и сложилось.

— Для Бога наш мир лишь частица? — спросил я. — Эля говорила, что внимание Бога столь могущественно, что оно разрушает объект. Наблюдение вбирает в себя объект наблюдения! Поэтому и нужны вы, ангелы, вы не настолько... разрушительны.

— В ваших священных книгах Бог не показывается людям, потому что человек не способен встретиться с Богом наяву и остаться в живых, — подтвердил Кассиэль.

— То, что у нас происходит, это же ненормально, да? — спросил я. — И если Бог обратит на это внимание, то мы все умрём? Просто как объекты под его взглядом? Как микроб под электронным микроскопом?

— Ты назвал ровно половину проблемы, — сказал Кассиэль. — Ровно.

— Две равнозначные реальности? — произнёс я, сообразив. — Половина проблемы наша судьба, значит вторая...

Кассиэль кивнул и я продолжил:

— В той реальности Бог тоже посмотрит — и уничтожит Землю? Вместе с Народом? Погоди, а это всё один и тот же Бог? Он един во всех реальностях, или...

У меня даже голова закружилась.

— О, это тот вопрос, на который у нас нет ответа, — кивнул Кассиэль. — Но мы и не хотим знать ответ. Поэтому пытаемся решить проблему и готовим кризисное решение. Время есть, но оно истекает. Должна остаться лишь одна реальность, Святослав Морозов.

Он протянул руку и возложил на меня. Теперь ему даже не приходилось наклоняться.

— Где-то в тебе может быть ответ. Всё сводится к этому, но мысли твои скрыты от нас.

— Почему?

— Потому что люди — образ и подобие Бога, люди выбирают из бесчисленных случайностей, а мы живём по правилам и законам столь сложным, что случайности нет места. Поэтому у вас есть душа. И когда вы уходите из жизни, вы становитесь частью Абсолюта.

— А вы? — прошептал я.

— А мы бессмертны. Так нам казалось, пока Соннелон не нарушил правила.

Благодать текла из руки Кассиэля бесконечным потоком. У него не было проблем с управлением силой, как у Эли.

— Какая ирония в том, что добрый Рахаб’иль пытался решить проблему столь радикально, уничтожив или заточив Иоэля, — сказал Кассиэль. — А я, созданный для грязной работы, пытаюсь найти решение в сотрудничестве... Святослав, передай Эле, что я не стану мешать ни ей, ни тебе. И то, что она знает мою слабую точку в искривленном пространстве, тут ни при чём. Я вынужден полагаться на вас двоих, потому что Вселенную спасет лишь случайность.

Во мне бушевала такая сила, словно я мог сейчас сразиться с Кассиэлем, победить и заставить его объяснить всё до конца. Но я понимал, что и так услышал очень много, а моё ощущение всемогущества фальшиво, как у перебравшего пива морпеха.

— Постараюсь, — сказал я. — Можно ли попросить...

Я посмотрел на неподвижную тушку.

— Ах, да, — пробормотал Кассиэль. — Мне кажется, ты собираешься куда-то лететь через пару дней?

Я промолчал.

— Вонючки собираются, — небрежно заметил ангел. — На Япет, если не ошибаюсь. Интересный спутник, один из красивейших в Солнечной Системе на мой взгляд. Я знаком с низшим чином, причастным к дизайну спутников. А вот книжка «Стена на Япете» у Снегиря — одна из самых слабых в цикле.

Он отошёл от меня. Посмотрел на тушку, покачал головой. Сказал:

— Десятый. Бедный малыш... Ты же понимаешь, что вы не идентичны. Случайности! Электрон, проскочивший между аксонами, молекула щелочи или кислоты, соприкоснувшаяся с ДНК. Он вырос бы другим человеком.

Я молчал, потому что понимал.

Кассиэль коснулся пальца на руке тушки.

И тушка начала расти. Прямо на глазах вытягивались руки и ноги, кожа приобретала здоровый розовый цвет.

— За миллиарды лет существования звёзд и планет, с того момента как стала появляться и обретать сознание биологическая жизнь, я делал много вещей, которыми не стоит гордиться, — сказал Кассиэль. — Я ангел серой зоны, Святослав Морозов. Я делаю вещи, которыми не хотят мараться подобные Рахаб’илю или Иоэлю. Вы, пилоты, одна из таких вещей.

— Спать не мешает? — спросил я, глядя на тушку. Теперь она явно была готова к моему вселению.

— К счастью, я никогда не сплю, — ответил Кассиэль.

И исчез, оставив меня наедине с моим следующим телом.

Глава 18

Роберт открыл шкафчик, стоявший за его спиной, достал квадратный стеклянный графин с притертой пробкой. Графин был наполовину заполнен янтарной жидкостью.

— Будешь, Святослав? — спросил он дружелюбно.

— Это ведь виски? — уточнил я. — Нет, спасибо.

Он не настаивал. Плеснул себе, сел за стол. Предложение было скорее жестом, Уотс подчеркивал, что мы с ним как бы на равных, несмотря на его звание, должность и возраст.

— Как твои дела, отношения с сослуживцами, с персоналом? — небрежно спросил он.

— Всё в порядке, спасибо.

Мне было слегка неудобно от того, как неформально шла беседа. Я пришёл на приём к командующему базой и вот так запросто сижу, болтаю, ещё и выпить мне предлагают.

— Ты хороший парень, Святослав. Может и не лучший из пилотов, у меня тут толковых ребят хватает, но ты особенный, — Роберт поднёс стакан к лицу, вдохнул, блаженно зажмурился. — Эх, будто дома оказался... Как думаешь, наша база могла бы стать домом для тебя?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Наверное.

— Нет. Ты у нас не задержишься, и сам это знаешь, — сказал Уотс.

Я удивленно посмотрел на него.

— Тот огонёк, что горит в душе и вечно гонит куда-то в путь... я его чувствую, парень, — Уотс иронически улыбнулся. — Что, старый солдафон слишком поэтично заговорил? Люди странные, поверь. Я стихи пишу, представляешь? Могу сказать попроще, про шило в заднице, но смысл-то один... Куда собираешься?

— Мы с ребятами хотим сгонять на Япет, — ответил я. — Вы дадите разрешение?

Уотс развёл руками.

— Дам ли я разрешение? Ты явился сюда со спящим серафимом, похожим на юную девушку. Разнёс группу террористов, пожертвовал собой спасая корабль, чудесным образом воскрес во взрослом теле, по приказу с Земли получил «Звезду Серафима». Дам ли я тебе разрешение? А я могу не дать?

Я промолчал.

— Любой нормальный командир на моём месте мечтал бы сплавить такого подчиненного куда угодно. Но я бы предпочёл тебя оставить, Святослав. Выделить как самостоятельную боевую единицу, или сформировать особую группу... из твоих друзей включил бы Эриха, из наших — Макса и Анатолия. Например. Использовал бы для особых заданий, ну и полную свободу действий дал. А?

— Заманчиво, — сказал я честно.

— Но тебя тащит за собой судьба, — Уотс вздохнул. — Ты не вернёшься на Юпитер, ты не останешься на Сатурне.

— Я просто хочу слетать на Япет, — упрямо сказал я.

— Да лети, конечно же! Бери кого хочешь и в путь!

Я посмотрел в насмешливые глаза Уотса и стал заводиться. Все-таки я теперь не пацан!

— Слетаю на Япет и вернусь. Слово офицера.

— Верю, — кивнул Уотс. — А что потом? К границам системы? Вернешься на Марс? Решишь посетить Землю или Луну? Я же знаю таких как ты, парень.

Он встал, оставив стакан на столе. Мне показалось, что он даже не отпил из него ни глотка.

— Лети. Рад буду, если вернёшься. Если останешься, то ещё лучше... Что там, на Япете?

Секунду я колебался, потом сказал:

— Встреча с вонючками. Простите, сэр, с твариками.

— Вот, значит, как. С неандерталиками, — ухмыльнулся Уотс. — Ну... попробуй.

— Так вы давно знаете, да? — спросил я.

— Трупы же вскрывают. Ты головастиков за дураков не держи.

— Почему тогда пилотам не говорят, с кем мы воюем?

— Лишние вопросы и размышления, — ответил Уотс. — Ты своих тоже не грузи. Враг он и есть враг.

— А вдруг мы помиримся?

Генерал вздохнул и похлопал меня по плечу.

— Удачи.

Мне очень хотелось расспросить его, выяснить, что ещё давным-давно известно командованию Небесного Воинства. Но я не стал. Не ответит, ему запрещено, а мне хотелось расстаться с Уотсом по-дружески.

Мы даже обнялись. Это было очень странно и очень по-взрослому, ни старшие пилоты, ни тем более попавшие в дитячество, терпеть такого не могли, максимум руку пожать. Жизнерадостные морпехи, накачанные и покрытые татухами, которые всегда готовы были обниматься друг с другом и вопить «брат, да я за тебя жизнь отдам!» у нас вызывали ухмылки и неловкость. Офицеры и доктора наши настроения понимали и старались держать дистанцию.

А сейчас генерал Уотс обнял меня, похлопал по спине, кивнул. И я обнял его, как взрослый человек взрослого человека, тоже кивнул, потом отдал честь и сказал:

— Разрешите приступить к планированию полёта?

— Разрешаю, — сказал Уотс. — Удачи, сынок!

И я не возмутился, а напротив, как-то весь расчувствовался и быстренько свалил из кабинета командующего.

Пыльно-оранжевая атмосфера Титана по-своему красива, пусть и взлетать тут тяжелее, чем на Каллисто.

Двигатели «Осы» ревели, протаскивая тяжелый истребитель сквозь плотную атмосферу. Зато и короткие крылышки-теплоотводы давали куда большую подъемную силу, чем на Земле.

— Сигма один, — сказал я. — Выход на опорную орбиту через семь минут, сближаемся на оптическую связь.

Не то, чтобы нам нужно было что-то скрывать. Уотс и сам догадался, для чего мы летим на Япет. Но приватности хотелось.

— Каппа один, — ответил Эрих. — Сблизимся, не вопрос.

— Каппа два, — отозвался Джей. — Да помню я, помню. Как ты там, большой Свят, впихнул свою вонючую задницу в костюм?

Вот что за манера разговора дитячья? Почему она меня раньше не бесила?

— Каппа три, — сказала Анна. — Принято.

Ну вот так теперь. Вежливо и по делу.

— Каппа четыре! — звонко воскликнула Хелен. — Всё поняла, следую небесному курсу!

Летать ей нравилось. Пожалуй, даже больше, чем прежней Хелен.

— Сигма два! — донеслось слева. — Не задерживайтесь там!

Я повернул голову и посмотрел на Борю.

Да, мы летим в «Осе». Да, это истребитель на двоих, спарка. Да, Боря тоже летит.

Нет, я был против. Нет, у Бори нет тушки. Нет, мы не знаем, что будет если он умрёт.

— Ещё у альтеров не спрашивали! — тут же откликнулся Джей.

— Каппа один, — сказал Эрих. — Наглый шкет, у тебя нет никакого позывного, не мусори в эфире!

Боря радостно захохотал в глубине своего противоперегрузочного костюма.

Небо тем временем просветлело, на нём вырос Сатурн во всём своем великолепии — с кокетливо наклоненным Кольцом, с ползущим вокруг планеты серым шариком Реи, ближайшего к Титану внутреннего спутника. К сожалению, нам нужен был Япет.

— Можно попилотировать? — тихонько спросил Боря.

— Валяй, — отозвался я.

В конце концов мы всегда делали это вместе. И на тренажере Боря неплохо себя показал.

«Оса» даже не вздрогнула, альтер взял управление мягко, будто продолжая мои движения. Мы добрали высоту и скорость, на экранах замигали зелёные метки и Боря отключил двигатели.

Промежуточная орбита.

К нам медленно приблизились четыре «пчелы». Я даже не всматривался в номера на фюзеляжах, знал стандартное построение. Переключил связь на лазерную, что не избавляло нас от контроля базы, но сильно затруднило бы перехват вонючкам.

— Народ, спасибо, что со мной, — сказал я. — Мы в общем всё проговорили, но давайте ещё раз.

— У нас окно двадцать минут, — напомнил Эрих.

— Да, конечно. До Япета лететь три миллиона километров, с учётом положения спутников. Магнитосфера спокойная, летим наружу, так что вторички много не наберём. Немного поднимаемся над орбитальной плоскостью, среднюю скорость дожмём до сорока пяти в секунду. С учётом разгона и торможения полёт займёт двадцать с половиной часов, успеем поспать.

— Свят, не нуди, мы всё помним, программа заложена, — сказал Эрих. — Что именно ты хотел обсудить?

Я вздохнул. Понятно, что проговаривать детали маршрута, контрольные точки и коррекции нужды нет. Я просто тянул.

— Мы летим для разговора с вонючками. Я лечу, точнее, вы меня сопровождаете.

— Ну? — подбодрил меня Эрих.

— Я им не верю, — сказал я.

— Какого падшего мы тогда делаем? — возмутилась Анна.

— А если ошибаюсь? Вдруг мы остановим войну?

— Верить им нельзя, Свят прав, — вновь заговорил Эрих. — Попробовать стоит, он тоже прав. Никто не расслабляется. Но ты хотел что-то предложить, сигма один?

— Верно, — сказал я. — Кто-то должен сыграть меня. Говорить через нейронку, с правкой голоса. Выйти вперёд, остальные будут изображать эскорт. Если цель вонючек действительно моё уничтожение, то они атакуют подставного. Они же уверены, что я не воскресну, что годных тушек нет. А остальных и преследовать вряд ли станут.

— Хороший план, — согласился Джей. — На крайний случай мы все с тушками, даже ты. Но лучше не рисковать. Проверим, вонючки они на самом деле или просто плохо пахнут.

Хелен сдавленно захихикала. Слово «вонючка» для неё было каким-то верхом непристойности. А вот куда более грубые слова она словно не замечала.

— Давайте! Тогда я вместо Свята!

— Почему ты? — спросил я.

— Потому что летаю хуже, чем вы! — ответила Хелен. — Если надо будет удирать, то лучше без меня. А я сразу домой!

Я посмотрел на Борю, тот зажал выключатель микрофона и шёпотом произнёс:

— Она хочет попробовать воскреснуть!

Через мгновение Хелен продолжила:

— Если они меня убьют, и ангелы меня воскресят, то я больше вспомню про вас! Как мы летали и сражались!

— Ты боевая храбрая девчонка, — сказал Джей неожиданно мягко. — Тебе не страшно?

— Мы же с ангелами, — удивилась Хелен. — Они не дадут меня в обиду.

— Каппа один, — сказал Эрих. — Её предложение имеет смысл. Если была какая-то утечка информации, то вонючкам известно, что позывной каппа четыре принадлежит Святославу Морозову. А рано или поздно Хелен всё равно придётся рискнуть и пройти через воскрешение, как и всем нам.

— Договорились, — сказал я, помедлив. — Тогда Хелен двигается первой, мы изображаем эскорт.

— Каппа один, — скомандовал Эрих. — Запускаем программу перелета. Свят, ты не против?

— Не против. Командуй.

Боря, даже не спрашивая, отдал искину команду и тот начал разворачивать истребитель, готовясь к разгону. Я ёрзал, пытаясь устроиться поудобнее.

Теоретически наши машины рассчитаны на взрослых, ведь в них летают и те немногие счастливчики, кто дожил до двадцати в одном теле.

На практике надо привыкнуть к тому, что кабина очень маленькая. Подростку в ней просторно, а вот взрослому надо привыкать, день за днём, вылет за вылетом. И фонарь кабины прямо над головой, и вытянуться нормально невозможно.

— Тесно, Свят? — спросил Боря.

— Потерплю, — ответил я.

— А мне так хорошо, так просторно! — весело сказал альтер.

Всё-таки дети — не очень добрые по натуре. Я это точно знаю, я совсем недавно таким был. И тоже не упустил бы возможность постебаться.

Переход случился без предупреждения. Может быть, конечно, я заснул. Но мне показалось, что всего лишь моргнул — и мир изменился.

Только что глухо гудели двигатели, мерно и успокаивающе попискивали датчики, со стороны Бори доносился приглушенный шепот — он слушал какую-то книжку, кажется, даже не художественную; в кабине было темно, только слабый свет экранов, огоньки индикаторов и искры звёзд в бесконечной тьме за фонарем кабины; в кресло меня мягко вдавливало ускорение чуть выше ноль шести жэ, я дышал безвкусным воздухом стандартной температуры двадцать один градус Цельсия.

И в один миг всё это исчезло.

Я оказался на Земле.

А ещё я снова стал подростком.

Святослав Морозов, в чьё тело меня вновь швырнуло, сидел за столом, накрытым пластиковой скатертью с повторяющимся ярким рисунком: фрукты в вазочке. На столе фруктов не было, стояла на решетчатой металлической подставке бежевая эмалированная кастрюля со сбитой на краю эмалью и торчащим вверх половником, лежал в тарелке нарезанный серый хлеб.

Мне... ладно, не мне, моей основе, было лет четырнадцать. Я чувствовал это легко, я проходил этот возраст несколько раз и помню ощущения тела, перестающего быть детским, но еще не знающего, как быть взрослым. Святослав сидел за столом и хлебал суп из фарфоровой тарелки — картошка, макароны, кусочки вареной морковки и волоконца серого куриного мяса. Я чувствовал вкус еды, суп был вкусный, хоть таким и не выглядел.

А напротив Святослава сидел мужчина. Может ему было тридцать пять, может немного больше или меньше. Лицо казалось знакомым — он напоминал меня нынешнего, когда я оказался в теле тридцатилетнего. Не копия, конечно, но очень похож.

Точнее — это я на него похож.

За столом сидит отец Святослава Морозова! Но он и мой отец тоже. Пусть я никогда его не видел, пусть он меня не воспитывал, но во мне его гены, у меня его черты лица и сложение, наверное, и в характере, в способностях что-то общее есть. Он ведь был лётчиком, верно? Не зря моя основа тоже любит летать, и я люблю...

Отец Святослава был в белой майке с лямками, он тоже ел суп, откусывая хлеб. И говорил — с кем-то за моей спиной.

— ...расформируют. То ли под Воронеж, то ли... да никто не знает ни черта!

— Может и к лучшему? — раздался над моей головой женский голос.

Я едва удержался от того, чтобы не заставить Святослава обернуться.

Это же мама!

Его, моя — это мама!

Я выращен в клонарне. В «маточном репликаторе», как называют эту штуку умники. Ни одно из моих тел не рождалось нормальным для людей образом, и я знаю, что некоторые на Земле из-за этого не считают нас людьми.

Вместо мам и пап у нас были воспитатели и учителя. Хорошие. Нам говорили, что это даже лучше, чем родители. Но я думаю, те кто так говорил — идиоты. Мы все мечтали увидеть родителей, мы переписывались и разговаривали с ними по видеосвязи, я только недавно понял, что говорили мы с актёрами и нейросетевыми масками.

А это настоящие. Пусть даже на двоих с основой.

— И что тут лучшего? — спросил отец ворчливо.

— В окно глянь!

Я тоже глянул. За окном был день, но серый, смутный, воздух заполнял несущийся снег. Снег заполнял воздух, снег скрывал небо, снег лежал за стеклом — мир казался замороженным, застывшим, будто труп в космосе.

— Подумаешь, — сказал отец. — Зато северные...

— Словно сейчас на деньги что-то купишь.

Святослав Морозов усмехнулся, и я вместе с ним. Странные какие слова!

— А всё уже продано, — пробормотал отец. — Продали страну, продали будущее. Народ продали.

— Сам ведь ругал... — мать понизила голос.

— Ругал.

— Сам хвалил меченого... — на мою голову легла рука, потрепала волосы.

Блин, ну повернись же ты, Святослав! Посмотри на мать! Я не хочу вмешиваться, я не хочу делать то, чего ты не делал! Вдруг это сломает ход времён!

— Хватит, — сказал отец и облизнул ложку. — Спасибо, вкусно. Как ты из этих окорочков ухитряешься готовить?

— Надо правильно размораживать, — ответила мать. — Святик, ты поел?

— Спасибо, мама, — сказал Святослав. И посмотрел на мать.

Нет, я совершенно иначе ее представлял.

Она была усталая, в домашнем халате, и, наверное, не слишком красивая.

Но это моя мама.

Я её всё-таки увидел! По-настоящему! И она меня коснулась!

— Святик, все в порядке? — спросила мать тревожно.

— Да, — как-то неуверенно ответил Святослав.

— Ты странно смотришь, — пояснила мать. — Точно в порядке?

— Голова болела, — сказал Святослав. — Прошло уже.

Мать с сомнением кивнула.

Отец тем временем встал из-за стола, открыл пузатый белый холодильник. Достал полупустую бутылку.

— Саша! — возмутилась мать.

— Рюмку выпью, — сказал отец добродушно. — Сейчас на мороз идти.

— Час дня, Саша!

— Не слепой, вижу! — неожиданно резко ответил отец. И тут же, будто сообразив, что не прав, добавил: — Полётов сегодня нет, и завтра нет. А разговор серьёзный будет, расслабиться надо.

Мать промолчала. Но я чувствовал напряжение в этой тишине, да и сам Святослав, похоже, был недоволен. Только на стене тикали маленькие круглые часы, отсчитывая убегающие секунды.

Отец тем временем налил маленькую рюмку, продемонстрировал её матери — и выпил одним махом. Отломил кусочек хлеба, бросил в рот и будто повеселел:

— Да права ты, права! Надо возвращаться с севера. Нечего тут больше ловить. Дождёмся скоро, что и север отделится...

— Саша!

— А что ты думала? Союз развалился, на Урале вон, деньги свои хотят печатать...

Отец махнул рукой и вышел из кухни.

— Мам? — спросил Святослав.

Мать задумчиво посмотрела на меня.

— Что, правда?

Мать пожала плечами.

— Не бери в голову. Хорошо, что ты уже большой такой.

— Я тоже хочу летать на севере, — сказал Святослав.

— Лучше о нормальной профессии подумай. Банкир или адвокат.

— У нас девчонки хотят стать валютчицами, — сказал Святослав осторожно.

— Валютой что ли торговать?

— Нет. Зарабатывать валюту.

Мать помолчала, потом сказала:

— Хорошо, что ты мальчик.

Святослав усмехнулся, будто мама сказала что-то очень наивное.

— Я буду лётчиком.

— Тогда лучше гражданским, — пробормотала мать. — Летать во всякие нормальные страны, привозить хорошие вещи на продажу...

Она отошла к окну и стала смотреть на снег. Добавила:

— В тёплые страны...

Я чувствовал, как плохо сейчас Святославу. Как он хочет поговорить с матерью и утешить её. И с отцом тоже поговорить. Утешить и убедить, что всё будет хорошо.

Но он и сам в это не верил.

И говорить с родителями толком не умел.

Потому что он всего лишь мальчишка четырнадцати или пятнадцати лет. Я куда взрослее его.

«Всё будет хорошо, Святослав», — подумал я. «Честное слово. Ты станешь летчиком. И никуда не исчезнет север, никуда не исчезнет небо, и ты будешь лётчиком и героем, у тебя родится сын... а ещё ты станешь мной и будешь летать среди звёзд и сражаться рядом с ангелами!»

Я просто подумал. Честное слово!

Но Святослав вздрогнул и вцепился в край стола, так, что пальцы заскользили по пластику... и я вдруг понял, что он называется «клеенка», а суп мать сварила из американских куриных окорочков глубокой заморозки, которые называют «ножки Буша», а отец пьёт посреди дня уже несколько месяцев и ему даже делал замечание командир...

— Кто ты? — прошептал Святослав.

Мать не услышала, он произнёс это одними губами.

Только для меня!

— Кто ты? — беззвучно повторил будущим лётчик Святослав Морозов. И, совсем уж не издавая ни звука, просто шевеля губами, задал вопрос: «Какие звёзды и ангелы?»

Меня пробрал космический холод.

Этого же не было! Когда Святослав Морозов рассказывал другу-психиатру про свои приступы, он ни слова не сказал про диалог со мной!

Я что, доигрался?

Изменил реальность?

— Слава, не опоздаешь? — спросила мать, не оборачиваясь.

Я знал, что Святослав собирается на дополнительное занятие по английскому языку, потому что сейчас все должны знать английский, а он в школе учил немецкий.

И я понимал, что лучше всего не отвечать, может быть, Святослав решит, что ему показалось и забудет обо всём.

— Кто ты? — повторил Святослав негромко.

Глава 19

Время — это самая таинственная сила во Вселенной. Умники до сих пор даже материю разобрать до конца не могут, спорят, есть ли что-то, из чего состоят кварки, а если есть — то, что именно, и как глубоко можно дальше копать. Но ко времени они даже подступиться не пробуют.

Время просто есть. Тут резвятся только писатели и киношники, сочиняя увлекательные истории о путешествиях во времени, в которых нет ни малейшего смысла. Ведь отправиться назад во времени невозможно и причина понятна даже дураку — время всегда течёт из прошлого в будущее. Тронешь хоть что-то в прошлом — изменишь будущее.

Даже не надо убивать своего несчастного дедушку (почему-то их всегда приводят как пример) или давить ногой бабочку (про бабочку придумал писатель, который, наверное, дедушку уважал). Что угодно изменил, вдохнул воздух, или просто шевельнулся и пылинку подвинул — всё! Будущее изменилось. А значит, ты уже не тот, кто отправился в прошлое. А значит, ты будешь действовать чуть-чуть иначе. Изменения начнут нарастать как лавина и ты вообще исчезнешь, а значит не отправишься в прошлое, не изменишь его, но тогда ты снова появишься...

Проще над этим не задумываться. И уж тем более не стоит пытаться придумать машину времени.

Но ангелы говорили, что им подвластно даже время! Падший Соннелон атаковал Иоэля и его оружие зацепила нас, пилотов. С тех пор Джей видит фрагменты жизни земного лётчика Джея, в сознании Хелен перемешались её собственные воспоминания и детство её основы. А со мной ещё сложнее. Я, вроде как, могу повлиять на действия Святослава, когда нахожусь в его теле. Совсем немножко: повернуть голову или остановить движение руки.

Но это вмешательство! Это самое настоящее действие и оно обязано отразиться на будущем, а значит — сломать всю историю, само время!

— Ты с кем говоришь? — спросила мама Святослава.

— Сам с собою.

— Иди, собирайся, — велела мать.

Святослав встал, поставил пустую тарелку в раковину. Помялся мгновение, будто раздумывал, не подойти ли к маме и не обнять её.

Но ему было пятнадцать лет, так что он просто вышел из кухни.

Квартира оказалась маленькая, даже на мой взгляд, а уж я знаю толк в маленьких помещениях. Тут было очень жарко, несмотря на снег за окнами, душновато (хотя много незнакомых запахов и мне это понравилось). В коридорчике было несколько деревянных дверей, мне пришлось напомнить себе, что на Земле дерево вовсе не роскошь. За одной, приоткрытой, я увидел большую кровать, наверное, спальня родителей. Открыл другую, там оказалась комнатушка, даже меньше, чем моя на базе. Узкая кровать, застеленная ярким покрывалом, узенький письменный стол у окна, рядом стул с высокой спинкой. Книжные полки, поставленные одна на другую, как стеллаж, почти все заполнены бумажными книгами с потертыми корешками. На одной полке под стеклом стояла всякая интересная дребедень — разноцветные фигурки индейцев и солдат, две модельки военных самолетов, большая гильза, видимо от мелкокалиберной пушки, тёмно-зелёный стеклянный шарик — совсем уж детская забава, но чем-то, выходит, ему дорога. А вот на столе какое-то устройство, видимо, для воспроизведения звука, с разбросанными вокруг плоскими прямоугольными картриджами, в каждом картридже два отверстия... какой-то механический принцип? Смутно всплыли в памяти слова «кассетный магнитофон». Мне хотелось рассмотреть всё это, и музыку бы я послушал. Но я, конечно, не рискнул. Пусть действует Святослав. Меня нет, вот нет и всё!

Святослав сел на кровать. Посидел, глядя на ноги. Он был в грубых тёплых носках из толстой пряжи и заношенных тапочках.

— Я тебя слышал... — прошептал он себе под нос. — Мне не показалось...

Но в голосе была неуверенность.

Нельзя отвечать! Любое вмешательство...

— Я не псих, — упрямо сказал Святослав. — Психам нельзя управлять самолетом, нельзя! Но я слышал голос в голове. Кто ты?

Я уже вмешался! Я заговорил со своей основой — мысленно, но заговорил. Не обязательно убивать человека, чтобы сломать ход времён и нарушить причинно-следственные связи, достаточно сломать его мечту о небе. Святослав не станет лётчиком, он слишком ответственный парень. Значит — он не станет моей основой. И меня не будет. Тот единственный и неповторимый ход событий, который привёл меня к нему, разлетится вдребезги. И что произойдёт тогда?

«Я из будущего» — прошептал я мысленно, будто общаясь с альтером. Только теперь я был вместо Бори, я бесплотной тенью жил в чужом разуме. «Ты не сошёл с ума, Святослав. Я из будущего».

Он вздрогнул. Услышал меня.

Я не мог читать его мысли, да и он мои слышал только когда я обращался к нему.

— Правда? — тихо спросил Святослав.

«Да. Тебе не обязательно говорить вслух. Просто думай, обращаясь ко мне».

«Где ты? Слышишь меня?» — губы Святослава слегка шевелились, но я услышал его мысленный голос, как настоящий, даже с мальчишеской хрипотцой.

«Слышу. Я в твоём сознании. В реальности я во второй половине двадцать первого века».

«Ух ты... Докажи!»

«Что?»

«Что я не сошёл с ума!» — потребовал Святослав. «Я не могу идти в лётное, если я сумасшедший!»

«Как я тебе докажу?»

«Расскажи что-нибудь, что ещё не случилось. Какой-нибудь спортивный результат. Ну, как в «Назад в будущее». Это кино такое!»

«Знаю», — я действительно видел это кино. Очень старое, но забавное. «Что, хочешь узнать спортивные победы и выиграть много денег?»

Святослав задумался.

«Я бы не отказался. Что плохого выиграть кучу денег, это же не воровство! Только где можно на деньги играть, я же не в Америке! Просто чтобы узнать, правда или нет».

«Откуда мне знать старые спортивные результаты?»

«Ну да, тут нужен какой-то справочник специальный...» — согласился Святослав.

«В каком ты классе?»

«В восьмом «А».

«А город?»

«Зачем тебе?» — Святослав будто ощетинился. «Это военная тайна!»

«Чего?» — поразился я.

«Амдерма», — неохотно ответил Святослав. «Не совсем город. На Севере».

«Вы переедете» — сказал я. «Скоро совсем. Школу ты будешь заканчивать в Ярославле».

«И это доказательство?»

«Уж какое есть», — обиделся я. Между прочим, мне пришлось долго думать, в каком именно городе я видел старшеклассника Святослава. В сети информации я не нашёл, похоже, нам фильтровали все данные о наших основах. Но я запомнил несколько слов из разговора и вроде как смог понять. «У тебя девушка будет».

«Девушка?» — Святослав удивился так, будто собирался стать монахом. «Настоящая?»

«Нет, игрушечная! Её зовут Лена. Вы вроде как вместе учились».

«Красивая?» — деловито спросил Святослав.

«Да, вполне».

«Так себе доказательство. Ленок полно. Я с садика двух знаю».

Но я чувствовал, что он поверил.

«Уж какое есть».

Святослав помолчал. Потом подумал:

«Ты теперь... все время в моей голове будешь?»

«Нет!» — я даже перепугался от этого предположения. «Исчезну. Но снова появляюсь. Не знаю, когда».

«Это у вас такой способ перемещения во времени?» — спросил Святослав. «Чтобы ничего во времени не нарушить?»

«Ты умный» — похвалил я. «Вроде того. Так что ничего никому не говори обо мне, ладно?»

«А как тебя зовут?»

«Свя... Свят».

«Как меня?»

«Ну да...»

Пальцы Святослава сжались в кулаки.

— Так что... ты — это я? — прошептал он.

«Нет! Нет, не ты! Всё сложно. Но не ты».

Он расслабился.

«А сколько тебе лет?»

«Двадцать» — я решил не грузить его деталями.

«Ого!» — с какой-то гордостью подумал Святослав. «Слушай, скажи, а война будет? Не думай, я не боюсь, просто отец говорит, что пилоты теперь никому не нужны, мы холодную войну проиграли...»

«Война всегда есть», — ответил я. «Становись пилотом, это твоё. И это... занимайся спортом, не кури, не употребляй алкоголь...»

Святослав тихо засмеялся.

«Тебе точно двадцать? Ты зануда».

Ну вот, теперь я в роли Бори!

«Да ну тебя» — пробормотал я. «Обычные правильные советы».

Я понимал, что он им не последует. Я же помню, что он курил и алкоголь пил.

«Не собираюсь я не пить, не курить. Отец...» — он замолчал. «Не грузи, короче».

«Не гружу» — согласился я. «Всё будет хорошо».

«А что ты говорил про ангелов и звёзды?»

«Увидишь», — ответил я.

Нет, он не станет пилотом космического истребителя, это я погорячился. Но он станет мной. И будет летать среди звёзд...

«И никому, никогда не говори об этом разговоре...» — попросил я.

Прежде чем темнота схлопнулась вокруг и девяностые года двадцатого века скрылись там, где им самое место быть — в давно исчезнувшем прошлом.

— Слава!

Я открыл глаза. Прямо над лицом — шестиугольные соты видоизмененного титана. Фонарь кабины «Осы». Невесомость. Мы летим с Титана на Япет. Голос Бори. Мой альтер в некондиционной детской тушке...

— Слав, ты живой? А?

Повернув голову, я посмотрел на Борю. Тот уже собирался выбраться из костюма, видимо, чтобы растормошить меня.

— Сколько времени прошло?

— Шесть с половиной часов, — ответил он с облегчением. — Ты отрубился, не то уснул, не то...

— Ага, — сказал я. — Именно.

— Потом мычать начал, подёргиваться, выгибаться. Что было?

— Опять в основу попал. Ему лет пятнадцать было.

— Расскажи? — попросил Боря. — У нас всё в порядке, идём по курсу, всё штатно, искин на контроле. Джей с Хелен треплется, Эрих молчит, Анна спит. Связь я отключил пока. Давай, рассказывай!

Лицо у Бори было раскрасневшееся и пухлое — ну, это нормально после перегрузки и наступившей невесомости, от этого он выглядел совсем малышом. Только очень смышлёным.

— Прокололся я. Заговорил с ним.

Боря часто заморгал.

— Как?

— Каком кверху! Как ты со мной! Понимаешь? Мысленно сказал что-то ободряющее... ну жалко его стало, там как-то всё невесело, а он пацан ещё совсем...

— Ты с ним заговорил? — с ужасом произнёс Боря. — И он услышал?

— Угу. И заговорил в ответ.

Боря выпростал руку из костюма и звонко хлопнул себя по лицу.

— Святослав, ты дебил? Святослав, ты что!

— Мне кажется, я как-то вмешивался и раньше. Немного. Святослав как-то хотел твоему тезке пощечину отвесить, а я вроде как удержал руку.

— Одно дело немного! А другое — поговорить! Что ты ему сказал?

— Да ерунду всякую! Что переедет в центральную часть России, летчиком станет военным, про ангелов и космос... немного.

— Идиот! — тонко завопил Боря.

— Почему?

— Нельзя же! Ты ведь понимаешь! Нельзя менять историю!

— Если нельзя, то нельзя совсем! Нет разницы, одно движение изменить или поговорить!

— Откуда мы знаем!

— Вот именно не знаем!

Кабина истребителя не слишком приспособлена для того, чтобы в ней орать друг на друга. Постоянный гул механизмов и без того заставляет повышать голос. А уж когда орёшь в полный голос! Тем более, когда один из орущих — в дитячьей тушке, едва доросшей лет до шести-семи. Тонкий голосок Бори резал уши, зато ругательства, которые он вскоре начал употреблять, звучали совсем не страшно, а смешно и противно.

В какой-то момент я замолчал и просто ждал, пока Боря выговорится. Это заняло пять минут, я даже засёк по часам.

Наконец Боря горестно воскликнул: «Я ведь только жить начинаю!» и замолчал. Я выжидал. Боря начал жадно пить из соска, потом обиженно посмотрел на меня и сказал:

— Голос сорвал! А ты чего молчишь?

— Надеюсь, тебе искин успокоительного намешал, — мстительно сказал я.

— Искин умный, он понимает, что я прав, а ты идиот!

— Боря, я не предполагал, что Святослав меня услышит. И ничего же не случилось!

— Откуда ты знаешь?

— Ну всё как было. Летят четыре «пчелы» и «оса». Эрих, Джей, Хелен, Анна и мы.

— Да мы бы и не знали, если бы мир изменился!

— Мы не знаем, знали бы мы...

Я нервно рассмеялся. Всё-таки, конечно, Боря прав.

— Ладно, до Мимаса ещё трое суток лететь, — сказал Боря задумчиво. — Разберёмся.

У меня аж всё ухнуло в груди. Потом я посмотрел на его хитрую физиономию и с фальшивой тревогой ответил:

— Какой Мимас? Ты бредишь? Мы же летим на Энцелад!

Боря вздохнул.

— Хорошо. Давай без подколок. Мы летим на Япет. Вроде как мир существует. Но это странно, так?

— Да, — признался я. — По всей логике мой разговор с основой должен был изменить мир. Даже если он никому про этот разговор не рассказывал, даже если забыл...

— Какие-то крошечные изменения должны были накопиться и изменить мир.

Мы уставились друг на друга, будто ожидая увидеть «накопившиеся изменения».

— У тебя вроде волос на лице стало больше, — предположил Боря.

— Это борода растёт.

— Глупейшая штука — борода, — Боря поморщился.

— Ты бы знал, как трудно бриться, — согласился я. — Боря, я был не прав, но так получилось. Мир вроде бы уцелел и не изменился.

— Может мы не замечаем?

— Согласен. Но тогда ничего страшного не происходит, можно пытаться и дальше менять прошлое. Считай, у нас есть инструмент, которым мы правим реальность.

— Тоже мне, инструмент! Если мы не замечаем изменений, то чего в нём хорошего?

— Либо мы не понимаем природу времени и как на неё можно влиять, — предположил я.

— Только ангелы знают правду.

Я кивнул. Боря погрузился в размышления, я же проверил курс, потом проверил подборку развлекательных программ и музыки в памяти компьютера.

Вроде бы ничего не изменилось.

— Надо будет в следующий раз знаешь, что сделать? — спросил Боря, наблюдая за моими действиями.

— Ну?

— Взять какую-то известную песню начала двадцать первого века. И продиктовать её Святославу. Пусть он её споёт под гитару. Или хотя бы как-то в книжке напечатает.

— И что?

— Тогда музыканты не смогут её исполнять как свою. Либо эта песня исчезнет, либо им придётся ставить имя поэта: «Святослав Морозов». И мы заметим.

Я подумал, что хоть настоящих музыкантов и жалко, мы как бы у них украдём хит, но идея хорошая. Боря, уловив мои колебания, добавил:

— А песню надо брать популярную, но плохую. Которую на самом деле все ругают, но она случайно стала знаменитой.

— Так не бывает, — пробормотал я. — Если стала знаменитой, то что-то в ней было. Может неумелое, но важное для людей. А мы добьемся того, что песня вообще не прозвучит!

— Тем более хорошая проверка!

Боря так легко перешёл от паники и ругани в мой адрес, до предложения устроить огромное и опасное вмешательство в прошлое, что я только вздохнул.

Наверное, это следствие его дитячество. Сознание альтера, впервые получившего собственное тело, и так было в шоке. А еще ко всему мозговые структуры у тушки были незрелые, гормональный фон совсем детский — неудивительно, что Борю бросает из стороны в сторону.

— Мне кажется, в этих попаданиях в прошлое какой-то ключ к происходящему, — сказал я. — К примеру серафим Иоэль — он древнее существо, возрастом со Вселенную. И, наверное, как-то иначе воспринимает реальность. По серафиму ударили какой-то непонятной штукой, и он словно развалился, осталась Эля...

— Пята.

— Слово мне не нравится, но пусть «пята». Осталась Эля и лишенный воли серафим. Он вроде как есть, его никак не уничтожить, скорее всего, но он ничего не делает.

— Как искин без базовых установок.

— Ну... грубо как-то. Ладно, пусть так. Это возможно?

— Возможно, — убежденно сказал Боря.

— У Хелен вообще сознание засбоило и заменилось сознанием основы в её биологическом возрасте. В этом есть что-то невозможное?

Боря подумал и покачал головой.

— Нет, наверное. У Хелен была основа, настоящая Хелен. Девочка жила в Лондоне. У неё было сознание. Сознание можно скопировать и перенести, мы это знаем, мы же сами такие. Странно, конечно, что сознание скопировалось из прошлого, но ничего бесследно не исчезает. Не вижу невозможного!

— Джей пострадал меньше всех. Но он временами переживает события со своей основой. Словно запись смотрит. Возможно?

— Возможно, — решил Боря.

— И тогда остаюсь только я. Тут случай самый странный. Я не запись чужой жизни смотрю. Я взаимодействую с сознанием основы. Могу чуть-чуть влиять на движения. Поговорить могу. И вот это странно.

— Странно и невозможно, — сказал Боря. — Если исходить из того, как мы понимаем Вселенную и время — быть такого не может. Парадокс причинности.

— Верно.

— Значит, надо серьёзно поговорить с Элей, — решил Боря. — Она наш друг. И много чего уже говорила и помогала. Давай при следующей встрече предложим начистоту поговорить.

Я подумал, что у нас нет никакой гарантии этой встречи. Но кивнул.

— Хорошо. Мы уже слишком многое сами узнали...

— И натворили... — добавил Боря.

— Да. Она не должна скрывать, ведь ангелы не врут. Надо только правильно повести беседу.

— Договор! — сказал Боря и протянул мне руку.

Мы сцепились мизинцами, подергали друг друга и чуть расслабились.

— Ты извини, что наорал, — попросил Боря.

— Брось. Я ведь был как ты в теле Святослава, как альтер. Это такой ужас! — меня даже передернуло. — Не можешь двигаться, не можешь общаться. Вам очень тяжело с нами. Прости, что я тебя придумал.

Плыли над фонарем истребителя звезды, медленно наплывал краешек Сатурна и Кольцо. Мы молчали.

— На самом деле — нет, — сказал Боря.

— Что нет? — не понял я.

— Альтеры могут двигаться и общаться, — ответил Боря.

Глава 20

На самом деле я не знаю, как рождаются альтеры.

Может и никто из людей не знает.

С одной стороны альтер — это как выдуманный друг. Но я ни разу не встречал кого-то, ребенка или взрослого, кто всерьез бы верил в выдуманного друга. Даже самые маленькие всегда понимают разницу, просто дети умеют играть всерьёз, а взрослые разучились.

Можно ещё сказать, что альтер — это как разные личности при диссоциативном расстройстве идентичности. Нам так объясняли психологи, когда мы немного подросли. Но, во-первых, я узнавал, многие считают такие расстройства выдумкой, вроде как игрой взрослого человека во «второе я». Все любят сказать «это не я, это он», если чего-то натворили. А во-вторых, при этом самом расстройстве идентичности разные личности друг про друга не знают, и уж точно не общаются с голосом второго «я» в своей голове. Ну и в-третьих, были какие-то ангельские технологии, которые применялись, когда у нас появились альтеры. Про это я ничего не знаю, помню только кушетку, на которой лежал, большую серую дугу над головой, к ней шли провода, дуга слабо гудела, пахла озоном и от неё шёл свет, тоже серый, тревожный. А рядом сидел психолог, держал за руку и говорил ласково: «Думай о своём будущем друге, какой он, как будет тебе помогать, как вы будете играть и болтать с ним...»

Наверное, это всё вместе работает. Придуманный нами образ альтера, и свойство человеческого мозга, и какие-то волновые технологии, которые дала Ангельская Иерархия. Древние греки верили, что богиня Афина родилась прямо из головы главного древнегреческого бога, Зевса. А она, между прочим, как раз занималась мудростью и военной стратегией, ну чем не альтер?

Так что все мы как Зевс, родили себе из головы товарища.

Альтер — это не секрет, но это очень-очень личное. И мы, даже когда были маленькими, между собой про них не разговаривали. Даже имя альтера назвать другому человеку — это как знак дружбы, особого доверия.

А самому альтеру ты доверяешь во всём. Ничего от него не скрываешь. И, конечно, думаешь, что он тоже твой друг навсегда и во всём честен.

Ведь альтер не может говорить за тебя. И управлять твоим телом не может.

Мы все в этом уверены. И пилоты, и наши психологи.

Были уверены.

Я повернул голову и уставился на Борю. Тот, закусив губу, смотрел на меня.

— Не врёшь? — спросил я с надеждой.

— Нет.

— Ты мог контролировать моё тело? Говорить, двигаться?

— Да.

— И все альтеры...

— Все.

— Так почему же... — я замолчал.

— Чтобы вас не пугать, — Борька смотрел на меня со страхом и стыдом. — Извини! Мы решили никогда этого не говорить.

Шумела вентиляция, побулькивал временами за спиной теплообменник реактора. Надо технику сказать, воздух попал в систему....

— Я другое хотел спросить, — сказал я. — Почему вы не стали этого делать? Не отобрали... пульт управления?

— Мы же друзья!

— Да это неправильно, это нечестно! — закричал я. — Ты же всегда хотел быть настоящим, иметь тело! Мы бы договорились! Я пускал бы тебя, каждый день!

Боря покачал головой.

— Нет. После этого мы не смогли бы остаться друзьями. Ну сам подумай! Если бы ты знал, что я это могу сделать, в любой момент? А если бы я не захотел уходить? Мы бы стали врагами, стали бы драться!

Он хмыкнул и добавил.

— А если бы ты победил?

— Вот же ты мелкий... — я не выдержал и засмеялся. — Так ты что, двигался за меня? Говорил?

— Чуть-чуть. Иногда, — Боря помедлил. — Мы говорим, когда вы в патруле. Спите. Тихонечко. У нас есть свои слова, намеки... мы понимаем, кто говорит. Но осторожно. Даже если другие пилоты услышат, или на базе прокрутят запись — не поймут.

Я представил себе, как в каком-то полёте, когда я мирно сплю, сознание Бори вылезало на передний край... моё тело открывало глаза... включало связь... и произносило какую-то кодовую фразу. И другие альтеры, вылезшие на поверхность, отвечали...

— Какая гадость, — прошептал я.

— Мы только говорили, — сказал Боря. Он смотрел на меня с грустью. — Теперь ты понимаешь, почему другим не надо говорить?

Я кивнул.

Да. Не надо. Мы все любим наших альтеров. Они наша часть, но всё же отдельная. И не надо пилотам знать, на что они способны.

— Проверь курс, — попросил я. — И давай больше никогда не будем про это говорить. Договор?

— Договор, — согласился Борька и протянул мне руку. — Вообще я рад, что теперь самостоятельный. Тушка новая, не побитая, ни царапинки, муха не сидела.

— Я в тебя верю, ты её быстро загоняешь, — ответил я, сдавив Борину ручонку. — Признавайся, есть ещё что-то, о чём ты молчишь?

— Нет, — ответил Боря после короткой паузы.

— С тобой хуже, чем с ангелами, — вздохнул я. — Работай.

Мы шли к Япету. Приближались к нему «с тыла», нагоняя и медленно сбрасывая скорость. Тормозить искин предложил, приблизившись: погасить оставшиеся тридцать километров в секунду в щадящем режиме, при одном «жэ» и выйти на орбиту.

До спутника оставалось почти сорок шесть тысяч километров, когда мы сориентировали истребители и начали торможение.

Япет был прекрасен. Я вдруг понял, почему Снегирь использовал этот спутник как место действия своей книжки. Будь я писателем, сам бы не удержался.

Он был снежно-белым. Он сверкал ярче любого спутника, который я видел, да и, наверное, ярче любого спутника или планеты в Солнечной Системе. Даже в слабом свете далекого Солнца Япет был ослепительным.

Но по краешку белого диска шла неровная черная полоска, то заползающая на «белую» сторону, то прячущаяся. Это проглядывало антрацитово-чёрное «ведущее» полушарие, миллионы лет собирающая на себя всю грязь с орбиты, частицы Кольца и вылетающим под напором космического ветра мусор с мелких соседних спутников.

Я знал, что Япет состоит из водяного льда. Обсуждались даже фантастические планы возить с него воду на Марс, хотя гораздо проще таскать туда ледяные астероиды или добывать воду на месте. Ледяной спутник, ничего необычного. Но как и почему белое и чёрное полушарие так аккуратно разделились, почему плавящийся текучий лёд давно не перемешался в одинаковую серую грязь — умники так и не выяснили.

Ещё Япет казался склеенным из двух половинок, будто взяли когда-то две полусферы и с силой сжали — по экватору, пересекая белую зону и уходя на черную высился горный хребет: Стена Япета. На белой половине хребет был так себе, разрушенный, состоящий из отдельных гор, хотя всё равно заметный. А вот на черной Стена реально поднимается на пятнадцать километров.

Про Стену Япета умники тоже сочинили массу теорий, а когда теорий много, это означает, что никто ничего не понимает. Где-то там, у хребта, я и должен встретиться с Харгунтом.

Ещё Япет был большим. Может по сравнению с Луной не очень, но рядом с Луной все спутники мелкие. Почти полторы тысячи километров в диаметре, это очень много для ледышки.

Я даже протянул к фонарю руку и свёл пальцы, чтобы оценить размеры. Ну, словно держу в руках медальку «Крыло истребителя». Впечатляюще.

Мы тормозили. Тормозили комфортно, «лёжа». Один «жэ» это земная сила тяжести, но мы-то её ощущаем как повышенную, а это лучше всего переносить в направлении грудь-спина. Любой, кому доводилось спать, с этим согласится.

— Пятьдесят минут, — сказал Эрих. Не по лазерной, по радиосвязи.

Мы договорились, что команды будет отдавать он. «Пчела» Хелен, притворяющейся мной, шла впереди, а все мы изображали группу охранения.

— Расслабьтесь пока, перекусите, — продолжал Эрих. — Мы вроде ничего плохого не ждём, но будем начеку. Так, Святослав?

Боря строго посмотрел на меня, я демонстративно прикрыл рот ладонью.

— Так! — моим голосом отозвалась Хелен. — Всё будет хорошо... уверен!

Я прям почувствовал, как она смяла фразу, в последнюю секунду заговорив о себе в мужском лице.

— Тогда сближаемся, — сказал Эрих.

Глянув на индикаторы — передатчик отключен, я сказал Боре.

— Чуть не прокололась.

— Она говорит твоим детским голосом, — заметил Боря.

— А откуда вонючкам знать, что у меня взрослое тело?

— Кто их знает? Может они взломали сеть базы? Или перехватили передачи?

Я пожал плечами.

— Может. А если нет? Тогда взрослый голос их еще больше удивит. Пусть думают, что я опять тушку сменил.

— Ты ждёшь подвоха? Честно?

— Не знаю.

Я и впрямь не знал. В разговоре переводчик вонючек казался дружелюбным, если к ним вообще применимо это слово. А убить меня на «Гаргантюа» было множество способов, зачем тащить на Япет.

С другой стороны — логика-то у них немного иная. Нечеловеческая.

Япет приближался. Мы замедлялись, лавируя в гравитационном поле спутника и выходя на экваториальную орбиту. Сверкающее полушарие разрослось на полнеба, поплыло над нами, промелькнула извилистая граница между ведущим и ведомым полушарием, и белизна исчезла — мы понеслись над угольно-черной поверхностью. Переход был резким, будто в значке Инь и Ян.

— Великий предел... — прошептал Боря с неожиданным трепетом. — Слушай, Свят... а это ведь не случайно, да?

— Что? — сказал я, глядя на уплывающую белую сторону.

— Ну смотри, ведь это настоящий Инь и Ян! Символ Великого предела. Начала времён и всех начал, прошлого и будущего, земного и небесного, темного и светлого...

Боря — он знает больше меня, потому что всё помнит.

— Добро и зло, — подхватил я.

— Нет, что ты! В Инь и Ян нет добра и зла, одно не существует без другого. Всё меняется и дополняет друг друга. Нет ничего окончательного, застывшего, нет конца и нет победы.

— Но есть случайности, — сказал я. — Поэтому мир и живой... Ты хочешь сказать, Япет таким сделан?

— Ну нет, конечно, — смутился Боря. — Но его выбрали для встречи. Как символ.

Пульт пискнул и на главном экране появились точки. Восемь отметок.

— Идентифицированы истребители твариков, — сообщил искин. — Падших не наблюдаю. Идентифицированы семь истребителей и тяжелый заградитель. Следуют по стабильной орбите, активности не проявляют. Фиксирую радарное облучение.

Ну вот и началось.

Вонючки пришли на встречу, как и обещал Харгунт.

— Привет! — звонко прозвучал в эфире мой голос. — Я Святослав Морозов! Прилетел на встречу со своими друзьями!

Хелен явно наслаждалась радиоигрой. Искин переделывал её голос в реальном времени и если вонючки не совсем уж параноики, то подмены они не заметят. Но вот что они собираются делать?

Истребители вонючек оставались на орбите. Мы ждали.

— Я Харгунт Муг’ур, — раздался голос переводчика. — Рад слышат Святослав Морозов! Мы чэстно говорым. Дам точку посадкы. Я с тобой. Одын корабл сопровождает. Хорошо?

— Хорошо! — откликнулась Хелен моим голосом. — Меня сопровождает «Оса». Все ждут на орбите.

— Удачи, ребята, — вклинился Джей. — Мы рядом.

На карте Япета загорелась точка — на пересечении экватора и границы светлой и тёмной зоны, между областью Кассини и землей Ронсенваля.

«Пчела» Хелен отработала на торможение и начала спуск. Искин выстроил её траекторию — она садилась на следующем витке.

— Надеюсь, там есть ровная площадка, — пробормотал я, пошевелил руками, разворачивая «Осу». — Не хочу садиться вертикально.

Истребитель мог сесть и так, тем более в крайне слабом притяжении Япета и при полном отсутствии атмосферы. И всё же не хотелось завалиться в какой-нибудь мелкий кратер или трещину во льду.

— Мне кажется, я что-то понимаю, — тихо сказал Боря. — Дурацкие детские мозги! Они плохо думают, всё время отвлекаюсь!

Я вёл «Осу» вслед за Хелен. Наши «пчёлы» и истребители вонючек остались на орбите, лишь один истребитель и тяжелый заградитель начали спуск к точке встречи.

— Нет, это не подстава, — пробормотал Боря. — Они тоже в панике. И тоже пытаются действовать за спинами падших. Но... Свят, мы с ними как Инь и Ян!

— То есть? — я наклонил «осу» и увеличил тягу. Поверхность Япета была уже в десятке километров под нами, чёрная траурная равнина.

— Мы не добро и зло, понимаешь? Но мы не можем смешаться. Мы боремся. Не доверяй им!

— Я и не доверяю, — я даже обиделся на такой совет. — Выслушаю Харгунта. Потом всё обсудим.

— Времени обсуждать не будет, — сказал Боря. — Вот поверь. Они что-то придумали, и мы недостающий компонент.

— А мы не придумали, да?

— Свят, неандертальцы были креативнее, чем кроманьонцы. Мы аутсайдеры эволюции, понимаешь? Только чудом стали главенствующим видом. Если бы не их гены в наших телах — так и бродили бы по лесам и полям, ковыряя землю палкой и охотясь. У них уже есть какой-то план, понимаешь? А мы послушно ему следуем!

— Посмотрим ещё, кто кого перехитрит, — сказал я.

Боря замолчал. Потом вздохнул:

— Взрослый... Ты стал самоуверенным взрослым! А я слишком маленький, чтобы тебя переспорить.

— Подрастёшь — поймёшь, что взрослым быть хорошо, — сказал я.

Боря не ответил. А я всё прижимал и прижимал «Осу» к поверхности, пока искин не начал тревожно сигналить об опасном сближении. Впереди неслась «Пчела» Хелен. Притяжение Януса такое слабенькое, что, по сути, мы всё ещё находились на устойчивой орбите. Чуть выше за нами шёл истребитель вонючек под эскортом заградителя.

— Боря, ты пойми, вонючки не используют воскрешения, — объяснил я. — И с враньём у них плохо. Пусть они умнее, но и мы кое-что умеем.

Он фыркнул и явно хотел что-то ответить.

Но в этот момент датчик «осы» издал до боли знакомый звук.

— Бом-бом, бом-бом-бом.

Ну вот, приехали.

— Что происходит, Харгунт! — крикнула Хелен моим голосом. — Вы предали нас?

— Нэт-нэт-нэт! — мгновенно отозвался переводчик вонючек. — Нэт плана! Нэт!

— Свят, Хелен, — донесся голос Эриха. — Фиксируем появление падшего, опознан как престол Соннелон. Возник из пустоты в сотне тысяч километров к Сатурну, движется к Япету... скорость около пятидесяти километров в секунду, мгновенно разогнался от нуля! Действуем по плану «ди».

— Надо говорыт! — выкрикнул Харгунт. — Надо!

Я поймал взгляд Бори.

План «дэ» — вся группа прикрывает нас, а мы пытаемся уйти. По большому счёту — спасаем Борю.

— План «би», — сказал я.

И включил общий канал.

— Харгунт, садись. Я сяду рядом. Скажи своим, пусть прикрывают нас, пока мы говорим. Скажи, пусть работают вместе с нашим эскортом. Ты готов?

Чтобы сесть нам надо ещё две-три минуты. Пусть три. Ещё несколько минут, чтобы выбраться из «осы». Соннелону, если он способен мгновенно погасить скорость и не будет бить издали, нужно примерно полчаса, чтобы добраться до Япета.

Значит, у нас будет минут двадцать на разговор. А потом падший Престол ударит и превратит ледяной шар в крошеный лёд. Сил ему хватит. Наши истребители ничего ему не смогут противопоставить.

— Мы будэм воэват вмэстэ, — сказал Харгунт. — Мы готовы.

Истребитель вонючек включил форсаж и ушёл в небо. Я засмеялся. Харгунт тоже подстраховался и сидел не в истребителе, а в тяжелом заградителе.

— Хелен, уходи, — попросил я. — И береги себя, девочка.

Боря удивленно глянул на меня. А я переключил управление на искина и расстегнул костюм. Запустил руку под кресло и достал аварийный скафандр, взятый с «Гаргантюа».

— Что, пора? — Боря тоже стал выбираться из костюма.

— Давно надо было, — признался я. — Ещё по пути.

Лёгкий скафандр не самый хороший выбор для прогулки в вакууме. Но на обшивке корабля он свою функцию выполнил. Другого выбора у меня нет, на базе были и нормальные скафандры, но их в истребителе не наденешь.

— Как от тебя потом несёт! — возмутился Боря. — Будто от вонючек!

— Не завидуй, мелкий! — огрызнулся я.

Мы возились на своих ложементах, втискиваясь в тонкие пластиковые доспехи. Боре было проще, он мелкий и ему места хватало. Я же проклял все на свете, пока искин сбрасывал скорость, зависал над ледяным плато и медленно опускал «осу». Рядом садился заградитель, тоже неторопливо и осторожно.

— Эрих, что там у вас? — я наконец-то просунул руки и ноги в скафандр, теперь сращивал шов на груди.

— Соннелон движется по прямой, — сказал Эрих. — На небесную механику ему плевать, по всей видимости... Выдвигаемся к нему двумя группами. Встретимся на базе, Свят.

— Непременно, — подтвердил я. Скосил взгляд на Борю. Тот закончил упаковываться в скафандр, опустил забрало шлема. Он казался неожиданно спокойным, будто у него тоже была запасная тушка.

Что произойдёт, если он погибнет?

Мы вновь будем в одном теле?

Или альтер исчезнет, будто и не было его?

«Оса» коснулась льда и слабый гул двигателя стих.

Притяжение Япета было таким слабым, что едва ощущалось.

— Ты готов? — спросил я.

Боря молча показал зелёный огонёк на груди. Скафандр загерметизирован, подача кислорода активирована.

Я опустил щиток на лицо, убедился, что и у меня вспыхнула зеленая точка. И нажал рычаг аварийного открытия кабины. Воздух со свистом вырвался из кабины, скафандр раздулся и тут же обмяк — мы перешли на дыхание чистым кислородом при низком давлении.

Ну, привет, Япет.

Глава 21

Никогда не поверю, что вонючки выбрали место для встречи случайно. Наш истребитель опустился на абсолютно черный участок поверхности, а заградитель вонючек сел на чистый белый лёд. Между ними было всего-то метров двадцать, но казалось, что корабли стоят на разных планетах.

Вонючки любят символизм? Интересная деталь. Наверное, у них в большей степени мистическое мышление? Может, потому они и не используют оживление? Или падшие им не дали...

— Слушай, мне не по себе, — признался Боря. — Я вообще веса не чувствую!

Мы стояли на крыльях «Осы», и я был с ним совершенно согласен. Предупредил:

— Надо аккуратно слезать. Оттолкнешься от поверхности и выйдешь на орбиту! Я тут килограмм вешу, а ты ещё меньше.

Про орбиту я, конечно, загнул. Но передвигаться тут и впрямь будет сложно. Казалось бы, такая мелочь, но даже выйти из истребителя оказалось проблемой!

Я осторожно шагнул вниз; томительно долго — секунд пять, не меньше, опускался. Подошвы коснулись черного льда и погрузились в него до щиколоток. Лёд был пористый, трухлявый, перемешанный с черной пылью.

С другой стороны «Осы» спустился Боря. Мы ждали.

В борту заградителя открылся люк, вонючки входили в свои корабли сбоку. Из него показалась фигура в ярком скафандре. Харгунт, если, конечно, это был он, вышел навстречу нам один.

— Идём медленно! — напомнил я. — Двигайся потихоньку, а то улетишь на километр!

Боря всё равно не рассчитал. Сделал слишком сильный шаг — и понёсся вперёд, будто воздушный шарик, изображающий мальчика-космонавта. Я едва не завопил, но Боря внезапно раскинул руки и рухнул на лёд. Полежал секунду и встал, совершенно нормально.

Понятно. Управление гравитацией у вонючек не только на базе.

Харгунт спокойно шёл навстречу от своего корабля. Его скафандр был посерьёзнее нашего, но ярко-жёлтая окраска придавала ему несерьёзный карнавальный вид.

Я решился и шагнул вперёд. Меня понесло, будто я прыгнул с разбега, но рядом с Борей тело стало тяжелым и неуклюжим, гравитация дёрнула вниз, я сделал пару шагов и ушёл в лёд по колено.

Харгунт приблизился, протянул руку, предлагая помощь, но я уже выбрался сам. Лёд проседал под ногами. Мы стояли на поверхности шара из рыхлого снежного кома, самого странного, теперь уж я готов признать, спутника в Солнечной Системе.

Мы были на Стене Япета, на вздыбившихся на десяток километров ледяных горах, на крошечном плато, ставшим местом встречи.

Передо мной было бесконечное снежное поле, сверкающее в слабом свете далёкого Солнца.

За спиной моей раскинулась бесконечная чёрная равнина, сливающееся с чёрным небом.

Над головой крутил Кольцо полосатый горчично-серый Сатурн.

Под ногами хрустел перемешанный со шлаком лёд.

Мне было одновременно и холодно, и жарко, терморегуляция в скафандре не справлялась с условиями спутника. Радиоканал толком не был отрегулирован и Боря, казалось, дышал в самое ухо.

Передо мной стоял неандерталец из иной реальности. Представитель Народа, занявшего место человечества на Земле.

А в довершение всего к Япету мчался, игнорируя гравитацию и прочую физику, падший престол Соннелон, из-за которого я и влип во всю эту историю.

Харгунт смотрел на моё лицо сквозь серый светофильтр шлема. Потом вновь протянул нам с Борей руки.

Я поколебался и протянул свою в ответ.

Наши пальцы встретились. И мир начал мутнеть, заволакиваться пеленой.

— Так гораздо лучше! — сказал Харгунт. — Не правда ли?

Он выглядел как в прошлый раз при контакте разумов — рыжий парень немного за двадцать, с грубоватым, но симпатичным лицом. А я был постарше, чем прежде. Как бы даже не старше Харгунта!

Место встречи тоже поменялось. В прошлый раз это был зеленый луг. А сейчас желтый песок, текущий под порывами ветра и синяя полоска моря на горизонте. Небо слишком чистое, как нарисованное... ну так это и нарисовано, придумано моим разумом, никогда не знавшим неба Земли.

— Я теперь говорить могу нормально, — порадовался Харгунт. — Ваши гласные очень трудны для произношения. Строение гортани и связок...

— Может потом про гортань? — спросил я. — У нас не так много времени. Падший престол...

— Всеблагой престол мчится к Япету, — кивнул Харгунт. — Не беспокойся. Когда мы используем ннаукх, время течет иначе. Мы можем говорить спокойно. Скажи, кто этот маленький человек рядом с тобой и почему твоё биологическое тело так выросло?

— Моё тело выросло по воле ангела. Маленького человека зовут Боря, — сказал я. — Он... как бы часть меня.

— Альтер?

— Да, — оказывается, они знали про альтеров. — Так получилось, что он обрёл своё тело.

— Вы отважные существа, делить тело на двоих, — Харгунт покачал головой.

— А вы пускаете друг друга в свой разум... Кстати, как это вышло? Тут нет устройства.

— Мы же рядом, физически. Ннаукх не нуждается в устройствах.

— Но люди к нему не способны!

— Те, у кого есть наши гены — способны. Представители белой и жёлтой рас унаследовали многое из того, что мы умеем, в том числе и потенциальную способность к телепатии. У твоего тела она довольно высока.

— Хм, — я огляделся. Ветер гнал песок, на небе сияло солнце, блестела вдали вода, больше никого и ничего не было. — А где Боря?

— Впустить его в наш ннаукх?

— Конечно!

Рядом появился Боря. Поморгал, удивленно глядя на Харгунта.

— Харгунт Муг’ур, — представился тот и улыбнулся. — Ты видишь мой мысленный образ, на самом деле я не такой.

— Догадался, — пробормотал Боря. — Я Боря. Его, — кивок в мою сторону, — альтер.

Он выглядел... ну, непривычно. Я бы дал ему лет пятнадцать-шестнадцать. Лицо вроде моё, но одновременно чужое, с вызовом в глазах. Старший подросток, в бейсболке, расклешенных джинсах, и футболке с надписью «Это не я, это он!»

Почему моё воображение построило такого Борю?

Ну, наверное, я всегда считал его чуть-чуть старше себя. Вопреки тому, что появился он позже, Боря был рассудительным и заботливым, как старший брат, ну одновременно и вредным, конечно, что тоже свойственно старшим братьям. Вот и родился образ паренька лет пятнадцати.

А потом Боря попал в детскую тушку, а я во взрослую... так что образ остался прежним, но теперь он для меня был словно младший брат.

— У нас есть время для спокойного разговора, — сказал Харгунт. — Не бойся престола.

— Тут время течет иначе?

— Умный, — оценил Харгунт. — Итак, спасибо тебе, что пришёл, Святослав Морозов. Почему ты летел не в том истребителе, из которого говорил?

— Опасался ловушки, — признался я.

— Правильное решение, — похвалил Харгунт. — Но мы не любим ловушки, даже в бою. И сражаться мы не любим. Наша беда в том, Святослав Морозов, что Народ и Человечество делят одну Землю. Мы никогда не сможем стать друзьями и доверять друг другу, хотя ваши женщины способны носить ребёнка Народа...

— А ваши человеческого! — почему-то обиделся и встрял я.

Можно подумать, что я бы захотел секса с неандертальской женщиной...

— Разумеется, — признал Харгунт. — Народ и люди — близкие родственники. Но никто так яростно не делит наследство общего предка, как родственники. Во всяком случае, у нас так!

— У нас тоже, — встрял Боря. — Но раз мы общаемся, то мы можем стать хотя бы союзниками, верно? Не надо делить Землю, у каждого она своя. Нам надо разойтись в разные стороны, как было раньше. И вспоминать друг о друге хорошее. Оплакать все жертвы этой войны и чтить короткий миг понимания. Разумеется, если мы найдём точки соприкосновения.

— Ого, — Харгунт посмотрел на меня. — Он всегда такой зануда?

Я кивнул.

— Ты прав, не рождавшийся человек, — Харгунт с любопытством оглядел Борю. — Так и надо поступить. Есть лишь одна проблема.

— Как разделить миры? — спросил Боря.

Харгунт хрипло рассмеялся.

— Хорошая шутка! Кстати, чувство юмора вы тоже получили от нас, люди плохо умели шутить. Все их шутки были связаны с унижением и болью: кто-то упал, кто-то сказал глупость...

— Это и до сих пор так, — заметил я.

Харгунт замолчал. Покачал головой.

— Печально. Вот почему в ответ на мои непрерывные шутки ты не улыбался, Святослав Морозов... Ты просто не понимал моего юмора!

— Вот сейчас ведь ты пошутил? — предположил я.

Харгунт вздохнул.

— Нет. Но оставим это. Вы были правы, подозревая предательство. Но ошиблись в сути проблемы.

— Я уже понял, — сказал Боря.

Он вдруг посерьезнел и напрягся.

И я тоже подумал, что понимаю. Вот тут мне стало нехорошо.

— Скажи, — кивнул Харгунт.

— Миры соединились не случайно, — произнёс Боря. — Это был план.

Харгунт прикрыл глаза. Кивнул.

Боря продолжил:

— И разделить их несложно.

— Только не для нас, — сказал Харгунт. — Но да. Мы считаем, что возможность есть и она существовала всегда.

— Предали и нас, и вас, — сказал я. — Так, Харгунт? Предали ваши и наши ангелы! Они давным-давно могли остановить войну и разделить реальности!

— Мы имеем дело с существами столь древними и могучими, что разум не в состоянии постичь масштабы времени и силы, — произнёс Харгунт. — Они пронизывают всю Вселенную, проявляя себя в миллиардах мест одновременно, контролируя всё и вся. Само пространство и время — часть их сущности. То, как мы их воспринимаем, похоже на рисунок ребёнка по сравнению с реальностью — лишь общие контуры и очертания.

— И все эти сущности, от низших до высших, да ещё из двух реальностей, не в силах развести миры? — произнёс Боря. — Если существует сама возможность соприкосновения реальностей, то есть и возможность их разделения. И это, наверное, должно было происходить много раз!

— Неисчислимое множество раз, — кивнул Харгунт. — Мы считаем, что поддержание стабильности Вселенной — одна из основных их функций. А всё остальное, включая взаимодействие с разумными существами, мелочь, не стоящая внимания.

— Ангелы — эффекторы Бога, — я нахмурился. — Падшие ангелы — те, кто восстал против Бога и был повержен.

— Ты же веришь в Бога? — спросил Харгунт. — В единую разумную силу, всеведущую и всемогущую? Что для тебя Бог?

Я пожал плечами. Мне было неловко даже думать на эту тему. Для какой-нибудь совсем древней бабушки, возможно, Бог — это добрый сверхчеловек где-то там, наверху, с белой бородой и мудрым взглядом. Для теолога — сверхъестественная всемогущая сущность, природу которой постичь невозможно, да и не нужно. Для циничного политика — удобный инструмент манипулирования людьми. Для философа — абстрактное понятие, воплощающее стремление людей к совершенству.

— Вселенная, — сказал я. — Мироздание.

— Почему? — продолжил Харгунт.

— Любая система достаточной сложности обретает разум. Что может быть сложнее Вселенной?

— А добр ли он? История и людей, и Народа полны бед и страданий.

— Вселенная разумна, и для развития она нуждается в усложнении, — ответил я. — Разум — вот высшая форма сложности материи. Но если разум заранее исчислен, спланирован и избавлен от проб и ошибок... от случайностей... то он уже ничего не добавит мирозданию. Он уже целиком создан в тот миг, когда задуман. Поэтому — только так. Путь случайностей. Путь боли и ошибок. Зато — и путь свободы воли.

Харгунт кивнул.

— В чём-то мы очень близки с вами. Хотя бы с некоторыми из вас. Что насчёт ангелов?

— Я говорил с ангелом Кассиэлем, — осторожно начал я. — Совсем недавно. Он суровый, но неплохой... Кассиэль сказал, что мы — образ и подобие Бога. Потому что мы выбираем из неисчислимых случайностей. А они, ангелы, живут по законам и правилам, очень сложным, для них случайностей не существует.

— Они завидуют, — сказал Харгунт. — Да, ты умный! Ты понял. Они завидуют нам. И людям, и человечеству. Мы куда слабее и глупее, но мы — выше их, мы созданы по образу и подобию Бога, мы можем достичь чего-то... настоящего. Того, что и представить пока не в силах. А они — удивительно сложные механизмы.

— Вроде наших болванов и нейросетей, — сказал я.

— Куда сложнее. Но да, ты прав, человек Святослав Морозов. Серафимы и Престолы могут гасить звёзды и сворачивать пространство в точку. Пересекать Вселенную из конца в конец. Может быть, даже, странствовать во времени. Они родились вместе с Вселенной, на неисчислимую долю мгновения позже Абсолюта, и они никогда не умрут. Но они не вольны в поступках, а мы — да. Они знают, что их мысли и деяния предрешены и не принадлежат им. Они рабы. А мы — свободны.

— Ангелы нас ненавидят, — сказал Боря.

Харгунт посмотрел на него. Кивнул.

— Да, человек, не рождавшийся человеком. Ты прав. В меру дозволенного им, поскольку есть правила и запреты, которые ангелам не дано обойти. Но в любых правилах остаются щели, поскольку мы свободны и своими действиями обходим предусмотренные рамки. И ваши ангелы, и наши ангелы — все они мечтают, чтобы мы исчезли. Ибо нас Бог любит, а они лишь инструменты.

— У нас есть легенды о восстании ангелов, — напряжённо сказал Боря. — Апокрифы. Что ангелы возревновали Бога к людям, ибо обладали свободой воли. И восстали против Бога. И были сброшены с небес, стали падшими...

— И у нас есть подобные предания, — кивнул Харгунт. — Наверное, это не случайно?

— Но всё это было давно! — запротестовал я.

— Что такое время для Вселенной? Один ли миг длилось восстание ангелов, или эпохи? Закончилось ли оно, или мы живём во времена падения?

Мирный пасторальный пейзаж вокруг теперь вызывал раздражение. И будто ощутив мои мысли небо стало темнеть, ветер сделался сильнее, а по далёкому морю заплясали волны.

— Чего они хотят? — спросил Боря. — Убить нас всех?

— Они не могут. Эти ограничения сильны, наши мысли скрыты, а жизни неприкосновенны. Но ангелы нашего мира, которых вы зовете падшими, способны убивать людей. А ваши ангелы уничтожают нас. Но этого слишком мало, ибо им приходится защищать свою реальность, своих подопечных и сражаться друг с другом. Поэтому ангелы не закрывают связь между мирами. Находят способы тянуть, ждут...

— Взгляда Бога?

— О да. Чтобы в вашем мире Бог уничтожил людей, а в нашем — Народ. Не из зла или мести, а просто разбираясь в происходящем. Обращённый на живых существ взгляд Абсолюта постигает их до конца, от зачатия и до смерти. А значит — лишает свободы. Лишает души. Превращает в обычную органику, отыгрывающую свою роль, в набор молекул. Люди будут ходить, говорить, размножаться — зная, что их жизнь и поступки определены раз и навсегда, что судьба уже написана. Потом они перестанут делать что-либо, кроме одного — умирать. Мы все исчезнем, вымрем.

— Потому Бог и не смотрит. Потому он и отдаёт контроль ангелам.

Харгунт кивнул.

— Вы прилетели сюда, опасаясь ловушки и обмана. Но мы все в ловушке, все давно уже обмануты.

— Как вы узнали? — резко спросил я. — Почему я должен верить тем, кого считают проклятыми, пособниками падших? Вдруг всё это ложь?

Харгунт развёл руками.

— Мы думали. Мы создали огромный ннаукх. Не такой, как здесь, а с глубинным слиянием, когда нет места словам, а только мыслям. Сотни сознаний работали в унисон.

— Суперкомпьютер.

— Мы не создаём суперкомпьютеров! — резко ответил Харгунт. — Мыслящие машины — путь к гибели, и вы зря играете в эти игры! А мы способны мыслить вместе и находить истину. Всё, что мы знаем сами, всё, что нам удалось узнать о вашем мире, сложилось в единственную картину. Ангелы наших миров обманывают нас, притворяются, действуют на грани дозволенного. Наша свобода воли даёт им эту возможность. Рано или поздно контакт реальностей вызовет реакцию творца, и мы навсегда исчезнем как свободные существа.

— А Бог... — я покачал головой. — Если он обратит внимание на наш мир — он всё поймёт. И что же он сделает с ангелами?

Харгунт вздохнул.

— Не знаю. Этого мы не смогли понять. Видимо, они готовы рискнуть. Или же считают цену наказания соразмерной содеянному.

— И что тогда? — спросил Боря. — Мы сражаемся с падшими в космосе, но это как будто понарошку! Любой пожиратель или ослепитель разнесёт все наши базы, а потом сметёт Землю!

— Всё верно, — подтвердил Харгунт. — Любой серафим или херувим уничтожит наши базы и нашу Землю. Но им нельзя. Они изображают угрозу.

— Тогда всё бесполезно, — сказал я убеждённо. — Мы их не прогоним. Высшего чина не уничтожат все наши корабли. Они будут делать, что хотят, пока мы не превратимся в ходячие куски протоплазмы. А если мы попробуем рассказать властям, нас отправят в больницу или в тюрьму.

— Нас тоже.

Я удивленно глянул на Харгунта.

— Не думай, что Народ един. Лишь пилоты с Юпитера и Сатурна на моей стороне. Нам тоже не дадут пошатнуть основы и посягнуть на священные книги.

И в этот момент, как ни странно, я ему и поверил. Сразу и до конца. Может быть, он был не прав. Может быть, таил свои планы внутри планов. Но когда он признался, что их мир тоже полон недоверия и интриг, я ему поверил.

— У вас есть план? — спросил я.

— Наш план был в том, чтобы донести тебе правду. Мы считаем, что ты ключевое звено, Святослав.

— Я случайно... — я запнулся. Сколько им известно? — Случайно попал под удар Соннелона.

— Был ли у тебя выбор, Святослав? Мог ли ты избежать удара?

Я покачал головой.

— Тогда это не случайность! Это часть огромной игры, которую ведут наши и ваши ангелы. Ты попал под удар и что-то совершил. Что-то столь важное, что должно было уничтожить наши миры. Но... потом была какая-то случайность, несомненно. Ты сделал что-то, чего никто не ждал, даже ангелы. Именно поэтому Святослав Морозов до сих пор жив. Именно поэтому живо человечество и Народ. Ты должен найти эту случайность и вновь её использовать. Хурскан, Решающий случайностей, дал её тебе не напрасно.

— Я попробую, но я всего лишь человек.

— Вот именно!

Харгунт мягко, по-доброму, улыбнулся.

— Интересно было увидеть взрослого тебя. Но нам пора прощаться. Навсегда.

— Больше не встретимся? — я вдруг всерьёз огорчился.

— О, нет. Мы ведь не возрождаемся. Мы умираем навсегда. А Соннелон приближается к Япету. Это странно, а значит — ты должен уходить.

— Убежать от падшего престола? — я рассмеялся.

— У него есть свои ограничения, — строго сказал Харгунт. — Уходите. А я присоединюсь к своим друзьям. Мы дадим вам чуть больше времени.

И я не успел больше ничего ему сказать.

Несуществующий мир поплыл и исчез, растворился в серой пелене — и вновь возник черно-белым Япетом. Харгунт в своём жёлтом скафандре брёл к заградителю.

— Вот упоротый! — прошептал стоящий рядом Боря.

А я посмотрел вверх. И увидел на фоне горчичного Сатурна яркую колеблющуюся точку.

Престолы, ну в этом случае правильнее говорить «троны», так огромны, что их видно очень издалека.

Я перевёл взгляд на «Осу» — и увидел, как снег оседает, будто невидимый каток прокладывает к кораблю широкую дорожку. Харгунт сделал наш путь легче, локально повысив силу тяжести.

Неожиданно я задумался, а точно ли управление гравитацией было подарком падших Народу? Или неандертальцы додумались до этого сами? Они очень смышленые ребята...

— В кабину, — сказал я. — Быстро!

— Не переживай, я уверен, если чего — вновь будем вместе! — почти весело воскликнул Боря.

Он что, несмотря на все свои восторги, скучает по жизни в одном теле?

Мы бежали к кораблю, и сила тяжести была совсем комфортная, примерно, как на Луне.

— А если ты и есть та случайность, которой ангелы не учли? — отрезал я.

И Боря замолчал.

Мы запрыгнули на крылья вместе, забрались в открытую кабину — ледяную и мёртвую. Я даже закрытие фонаря включил с опаской, а вдруг не сработает?

Но колпак закрылся, включилась подача воздуха. Засветились экраны. Только по одному бегали радужные всполохи помех — матрица не перенесла разгерметизации.

— Не снимай скафандр, некогда! — крикнул я Боре, увидев, что он потянулся к горловине скафандра. — Лезь в костюм прямо так!

Я и сам забрался в костюм прямо в скафандре. Теперь мне было совсем уж некомфортно в кабине. И никаких санитарных удобств...

Ну ладно. Скорее всего, это ненадолго. Не уйдём мы от Соннелона, короткое бегство, ещё более короткий бой — и экспрессом на Титан.

Только бы Борька не исчез, не растворился в пустоте... зачем он напросился, балбес, зачем я согласился!

Рядом с нами загрохотало — гул шёл через поверхность и шасси. Заградитель вонючек стремительно поднимался в чёрное небо.

И ещё этот дурачок неандертальский...

«Оса» зашаталась, лёд под ней начал крошиться и разваливаться.

Я едва успел вставить руки в рукава костюма и дёрнуть кистями.

Реактор завыл за спиной, двигатели перешли с холодного режима во взлётный мгновенно, безжалостно пожирая время до ремонта.

И мы тоже рванули в небо, навстречу приближающемуся падшему престолу.

Глава 22

Я не привык убегать, оставляя команду в бою.

Может быть потому, что знал: даже если будет миг страха, боли и смерти, то я всё равно открою глаза — целенький, здоровый и в безопасности.

И взрослое тело, пусть оно иногда бесило, а порой смущало, мне нравилось.

Если бы не Борька в соседнем кресле! Может его и не пугала мысль вновь существовать со мной совместно, а вот я как-то не был к этому готов. Особенно после откровений о том, что альтеры способны контролировать тело.

Нет. В этот раз мы должны уйти.

Две группы двигались навстречу падшему престолу — наши и вонючки. А моя «оса» выбиралась на орбиту. Я не собирался задерживаться, надо было сразу же ложиться на курс к Титану. Может быть, если Соннелон сейчас демонстрирует свою крейсерскую скорость, если истребители смогут его задержать или даже повредить, мы и уйдём.

Чёрный космос и цветные звёзды. Горчично-желтый Сатурн, подпоясанный Кольцом. Сближающийся гигантский падший и крошечные истребители. Я развернул «Осу», выводя реактор на максимальную мощность. Ничего перед нами, только тьма и звёзды...

И девушка в белом, сидящая на броне перед фонарём «Осы»!

Я замотал головой, пытаясь прогнать галлюцинацию. Потом поднял щиток шлема. Воздух внутри кабины был холодным, но терпимо.

— А она-то здесь с чего? — удивлённо воскликнул Боря, открывая шлем и я понял, что мне не чудится.

Серафим, окутанная свечением ореола, сидела на скошенном носу истребителя, подогнув под себя ноги, будто девушка на плывущей лодке. Белые одеяния развевались, словно её обдувало ветром. Иногда края призрачной мерцающей ткани свободно проходили сквозь прозрачный титан и колыхались в кабине. Я вытащил руку, коснулся — и почувствовал лёгкую, почти невесомую ткань под пальцами.

Эля развернулась и посмотрела на нас сквозь фонарь. Улыбнулась, приложила палец к губам.

— Боря, управляй, — сказал я. — Уводи нас.

— Чего я-то? — возмутился Боря, но перехватил управление.

Мы с Элей смотрели друг на друга.

Серафим улыбалась. Грустно, обиженно... она что, подслушала наш разговор? Нет, невозможно, ангелы не могут вторгаться в мысли людей или вонючек!

Я смотрел ей в глаза, казавшиеся сейчас совсем человеческими.

Нет. Это не девушка. Не человек. Даже не живое существо.

И не потому, что как ни в чем не бывало сидит в пустоте на броне ускоряющегося космического корабля. А потому, что она изначально часть чего-то неизмеримо большего. Крючок, приманка, блестящая игрушка, которую крутит фокусник, отвлекая внимание от своих действий.

Эля медленно приблизила лицо к кабине. И просунула голову внутрь, будто кабина была нарисованной.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — ответила Эля. — Ты сердишься на меня.

От её лица пахло межпланетным холодом. Глупо, но именно это я ощущал.

— А говорила, что не читаешь мысли.

— Мысли — нет. Но я читаю отношение.

Она наморщила носик. Нахмурилась.

— У вас свежо. Даже иней внутри на обшивке. Ты поэтому в скафандре?

— Не было времени снимать.

— Понятно.

Эля посмотрела на Борю. Сказала:

— Добрый день.

— Ага, — согласился Боря. — Денёк прекрасный.

— Вам надо уходить, — сказала Эля. — Соннелон вас догонит, пилотам его не задержать.

— Так мы и уходим, — ответил я. Мы сидели лицом к лицу, вот только большая часть Эли преспокойно пребывала вне корабля.

— Говорю же, он вас догонит!

Дыхание серафима — тёплое и пахнущее цветами... Наши лица разделяют лишь сантиметры...

— Тебе идёт быть взрослым, — прошептала Эля.

— Что ты предлагаешь? — так же тихо, по-заговорщицки ответил я.

— Я унесу тебя. Верну на Титан.

— А Боря?

— Я могу забрать лишь одного. Но Соннелон не станет преследовать истребитель без тебя внутри.

— Уверена?

Она молчала.

— Расслабься. У меня есть десятая тушка, — сказал я. — Вполне зрелая.

— Откуда? — удивилась Эля.

— Кассиэль вырастил.

Эля и разозлилась, и обрадовалась одновременно.

— Если так, то Боря переродится в десятой тушке! Уходим!

— Вы меня не спрашиваете, — отозвался Боря. — Но мне нравится идея. Смогу повоевать — и экспрессом!

А ведь это логично! Это правильный ход. И Боря избавится от своего совсем уж детского тельца, и я мгновенно окажусь на Титане.

— Можем передать нашим и вонючкам, пусть расходятся врассыпную, — продолжила Эля. — Я убеждена, что Соннелон не станет отвлекаться на них. Все спасутся!

Ну вот и ещё один довод!

Что может быть разумнее? Любая нейросеть предложила бы этот план.

— Почему ты такая? — спросил я. — Внешность — она ведь не случайна?

Эля на миг закрыла глаза. А когда открыла, они уже не были человеческими, стали провалами в бесконечность.

— Ты хотел увидеть именно такую девушку. Это любовь, навсегда потерянная твоей основой. Настоящая любовь, она приходит в снах даже к тебе. Потому я такая.

— Неслучайно, — сказал я.

Эля кивнула.

— Выходит, что нет. Ты сковал меня в этом образе.

— Забирай Борю, — сказал я. — Доставь его на Титан, в помещения базы.

— Нет!

— Я-то точно воскресну, — сказал я. — Забирай и уходи. Так надо!

— Меня спросил? — возмутился Боря. — Свят!

Мы не обратили на него никакого внимания.

— Ты отдаёшь приказы серафиму, ангелу Божьему? — спросила Эля с любопытством.

— А ты мне должна, — ответил я. — Помнишь?

Эля замолчала.

— Ты не можешь мне врать, — сказал я. — И ты обязана выполнить обещание. Ведь верно? Спаси Борю, он часть меня.

— Я против! — выкрикнул Боря возмущённо.

Эля посмотрела на него, потом перевела взгляд на меня.

— А что будешь делать ты?

— Ещё не знаю.

— Ненавижу тебя, Святослав Морозов! — прошептала Эля.

Подалась вперёд, забравшись в кабину по грудь и поцеловала меня. В губы.

Я застыл. Я боялся шевельнуться.

— Фу! — завопил Боря, будто настоящий ребёнок, обнаруживший папу и маму целующимися.

А в следующий миг рука Эли прошла сквозь титановую обшивку, вцепилась в плечо Бори. И они оба исчезли.

На моих губах остался вкус поцелуя, а в голове шумело, как после касания благодати. В соседнем ложементе шевелился пустой костюм, обнаруживший пропажу пилота.

— Так ты за меня или против? — спросил я космос вокруг.

Мгновение было тихо, только мерцали экраны. Потом послышался голос.

— Я всегда за вас, — с ноткой обиды произнёс искин. — Мы потеряли второго пилота, не могу классифицировать произошедшее.

— Построй траекторию на перехват падшего престола, — сказал я.

— Выполняю. Хочу предупредить, что наша огневая мощь...

— Я в курсе, выполняй.

Что же ты такое, Эля?

Добро или зло?

И кто я в интригах небесных повелителей?

Самое время проверить.

— Не могу я тебя считать злом, — прошептал я. — Но и верить больше не могу.

«Оса» гасила скорость, разворачивалась по дуге, двигалась в точку, где сойдутся истребители и падший. Я попил из соска — зелёный чай с молоком, не люблю, но не спорить же с искином по пустякам. Потом запустил руку в контейнер с аварийным комплектом, извлёк единственную таблетку из упаковки с предостерегающими надписями и крепко сжал в ладони.

Только младший ангельский и демонический чин имеют сходство с людьми. Но даже среди старшего самые странные — престолы, или как их правильно зовут у демонов — троны. На первый взгляд они похожи на затейливые космические корабли-великаны, из пяти ободов-колес многокилометрового диаметра. Они вращаются друг вокруг друга, будто кольца карданного подвеса, а в центре полыхает исполинский шар.

У ангелов он светится белым, в боевой форме красным. У падших шар зеленоватый, в бою начинающий сиять каким-то тошнотворным сиренево-синим.

А самое главное, если присмотреться, то понимаешь — это не шар, это глаз. Километрового диаметра глазное яблоко, вращающееся в центре престола. И по ободам вспыхивают, проявляясь и исчезая, такие же чудовищные огромные глаза.

Даже исполинские серафимы и херувимы чуточку похожи на людей с крыльями, просто гигантских и неорганических. Престол же — машина-машиной... пока не замечаешь глаза. В них лучше не смотреть, хоть в них и нет той бесконечной глубины, что у ангелов в человеческой форме. Страшно то, что они живые, они смотрят, в этом нет никаких сомнений. Нереальные, невозможные глаза, изучающие мир вокруг.

Считается, что престолы послабее серафимов и херувимов. Да, наверное, это так. Но мне кажется, что при этом они умнее.

Ну и, конечно, даже одинокий престол сильнее сотни истребителей. К нему не подкрадёшься незамеченным, он испепелит любые ракеты и снаряды, лазерный удар ему тоже не страшен. При желании падший мог бы просто гнаться за мной, игнорируя нападавших, но это не в его манере.

Значит, будет короткий бой. А что дальше?

Я атакую престол, он меня сожжет, я воскресну на базе. Это первый вариант. Ничего хорошего, ничего плохого.

Второй вариант. Престол применит против меня то самое оружие, которым поразил Иоэля. Из пушки по воробьям, конечно, но если он так сделает, то всё может случиться. Я исчезну без следа, у меня сотрется память, я перенесусь в прошлое... Ничего хорошего, сколько угодно плохого.

А я хочу иного. Я хочу понять, в чем план ангелов и падших, если он действительно существует. Неужели наши короткие жизни и наша маленькая планета так их раздражают, что они пытаются нас уничтожить? Это же чушь полная, Вселенная полна жизни, тут даже сомнений нет.

Значит, мне надо выцедить из престола хоть немного новой информации. Понять их план. И повернуть в нашу пользу.

Я включил связь.

Двенадцать минут до схождения Соннелона и истребителей.

— Сигма один, — сказал я. — Вызываю всех людей из небесного воинства. Вызываю Харгунта Муг’ура, говорящего из Народа. Покиньте зону. Немедленно.

Тишина, шорохи, чьё-то дыхание.

— Ты точно знаэш свой пут?

Путь? Никто из людей не знает свой путь, ни в детстве, ни в старости. И это хорошо, иначе мы были бы ангелами.

— Да. Уходите. Все.

— Каппа один, — это Эрих. — Подтверждаем. На базе расскажешь.

Точки начали расползаться с пути престола. Он на них внимания не обращал.

— Свят...

Без позывного, на общей волне, но я узнал голос.

— Да, Анна.

— Я всё равно тебя люблю. Даже теперь. Даже такого.

Тишина в эфире была такая, словно все оглохли и онемели.

Это даже не от деликатности. Просто у нас не принято так говорить, особенно при всех. Всё может быть, но вслух про это не говорят...

— Знаю, — ответил я, с ужасом осознавая, каким стал взрослым. — Прости.

— Никуда ты не денешься, — внезапно сказала она с мстительной ноткой. — Давай... делай свои глупости, а я подожду.

С престолом нас разделяло всего тридцать тысяч километров. Пусть я едва-едва развернулся и теперь полз ему навстречу, при его скорости мы встретимся через десять минут. А истребители, и наши, и вонючек расходятся в стороны, уступая нам дорогу. Это хорошо, это просто...

Падший вспыхнул, будто новая звезда. Словно солнце, нарисованное ребёнком — с лучиками света во все стороны. Я не видел на таком расстоянии, да и экраны потемнели, закрывая сенсоры, но я знал, что ослепительный свет бил из глаз трона.

Что там наши слабенькие лазеры ЛК-40, которые разве что низший чин способны поджарить! Это были выплески энергии, которые пробили бы атмосферу Земли и испепелили Польшу или Францию. Тот престол, что когда-то появился в Средиземном море не успел выстрелить ни разу, а иначе он сжёг бы всю Европу, да и Ближний Восток заодно.

— Сколько было лазерных ударов? — спросил я.

— Двенадцать, — искин ответил с задержкой и как-то вяло, будто с ним что-то было не в порядке.

— Кто-то уцелел?

— Фиксирую два поврежденных корабля врага, продолжающих существовать. Слабые признаки управляемого движения, нехватка данных.

— А наши?

— Фиксирую каппа один. Беспорядочно вращается, двигатель выключен, движется по непредсказуемой траектории из-за газовых выбросов.

Я даже не удивился. У Эриха уникальные способности выживать. Даже если его «пчела» превратилась в оплавленный кусок металла, он, наверняка, ещё жив. Вот такой вот пилот, я его не люблю, но признаю талант. Увернуться от удара падшего престола — как это вообще возможно!

— Обращаю внимание на высокий уровень вторичной радиации.

Я и сам видел индикатор в красной зоне. Это меня не пугало.

— Фиксирую многочисленные геологические обои.

— Чего?

— Фиксирую многочисленные логические сбои. Повреждение речевых алгоритмов. Адаптировать микстуру?

— Не трогай структуру. Некогда! Молчи, сосредоточься на управлении. Движение на престол. Обзор на главный экран, радар на правый.

Падший надвигался. Я поднял голову и посмотрел на него сквозь фонарь невооруженным глазом. Трон — почему-то больше не хотелось называть его престолом, даже падшим, походил на затейливую игрушку. Вращались ободы, темнел внутри центральный глаз.

Есть ли там пилот? Ну, точнее человеческая или неандертальская сущность, способная предстать передо мной на равных, как Эля?

Почему-то мне казалось, что нет.

— Вызываю Соннелона, — сказал я, не включая передатчик. — Сигма один, пилот-человек с планеты Земля, Святослав Морозов, вызывает высший чин из иной реальности. Отвечай!

Конечно же я брежу. Хоть передатчик надо включить, если он не перегорел от бушующих в пространстве энергий.

— Соннелон, падший престол, иначе известный как трон, — повторил я. — Вызываю тебя на разговор! Что, зассал ответить, миллиарднолетний?

Это, кажется, не совсем я. Это тот, настоящий Святослав, из девяностых годов прошлого века. Насупленный тощий пацан, мечтающий стать военным летчиком.

Трон заслонил от меня весь космос. И остановился. Гигантские серые колеса вращались с обманчивой неспешностью. На них угадывались слабые контуры закрытых глаз. К чему такая чудовищная форма, ты же можешь быть каким угодно...

— И в третий раз, потому что так принято говорить с нечистью, требую от тебя ответа! — закричал я. — Соннелон, чего ты хочешь от меня?

Мне казалось, что движение колец в пустоте отдаётся в моих ушах гулом. Искин сигналил десятком красных индикаторов, а может это был уже не искин, а простейшие цепи, едва ли не на реле и пневматике построенные, потому что трон был бушующей энергией, эльмики плясали по титановой обшивке, стабилизированный титан мутнел на глазах, а каждая волосинка на моём теле встала дыбом.

Никакая электроника такого не выдержит, потому и нужны пилоты. Но и мы одноразовые.

Темное ядро в переплетении колец начало мерцать красным. И глаз открылся.

Он был как человеческий, только очень большой. С огромным зрачком, в котором я утонул вместе с истребителем. Вся наша база налипла бы на глаз как соринка.

Ещё он был небесно-голубым! Голубым, блин!

И тут я услышал голос. Одно лишь долгое протяжное слово.

я ничего не хочу от тебя

...сдвиг восприятия... бесконечность, вытянутая во времени — от полной пустоты к полной пустоте... сияющий в пустоте Соннелон — не просто падший престол, а бесконечная цепь престолов, от прошлого к будущему... и рядом с ним мелькает крошечная тёмная точка...

странно было бы мне управляющему ходом времён и запустившему движение вселенной

...сдвиг восприятия... пузырящаяся восьмимерная пена — не из вещества, из самого пространства и времени, раздувающаяся в трехмерный шар и уносящаяся в четвертом измерении будто изогнутый рог изобилия, извергающий галактики и туманности...

желать чего-то от ничтожной песчинки

...сдвиг восприятия... бесконечный свет... пронзающий всё... но видимый только мне... свет из той точки, где возникло мироздание...

Я вытер заливающую лицо кровь. Вначале мне показалось, что она текла из носа и глаз, но, кажется, она выступила сквозь поры. Единственное слово, произнесенное Соннелоном, вскипятило мне мозги и едва не убило. Я увидел то, чего не могут и не должны видеть люди — как возникало пространство, материя, время, увидел и забыл — как кошмарный сон, который убьёт, если его вспомнить. Ощутил всю мощь Соннелона, почувствовал проносящиеся мимо тени — других, подобных ему существ... сотворённых для того, чтобы они создали мироздание.

— Но... там был не только ты, — сказал я. — Я видел свет.

Соннелон не отвечал. Может быть, чтобы не убить меня, может быть, чтобы услышать то, чего не мог ощутить.

— Там был свет, — сказал я. — Творец, Бог, Абсолют. Осознавшее себя мироздание. Им ты и создан. Ему и служишь. Ну давай, скажи мне, что счастлив, и что мы оба слуги, только ты куда круче.

Все огни в истребителе давно погасли, экраны были мертвы и звуков никаких не было, даже теплообменник не журчал в трубах. Но один из динамиков вдруг зашуршал.

И я услышал голос — мягкий и ровный голос, бесполый и бесплотный.

— Ты хочешь услышать ещё одно слово, чтобы умереть. Нет. Не в этом цель. Я ничего не хочу от тебя. Я пришёл, чтобы дать тебе вечность. Бессмертие. Настоящее.

— Иди ты знаешь куда со своим бессмертием! — выкрикнул я.

— Это не дар, — мягко ответил Соннелон. — Ты должен был стать пленником Народа, но они ничуть не лучше людей. Я дам тебе вечную жизнь, чтобы ты не мешал. Я мог бы дать тебе беспамятство или райские наслаждения, но предпочту дать страдания. Вечные страдания, потому что ты случайность, едва не нарушившая план. Ты совратил мудрейшего Иоэля, низвёл его до человеческих чувств и мечтаний. Ты можешь помешать, если умрёшь и можешь помешать если будешь жить. Поэтому я дам тебе пребывание между жизнью и смертью. Ты осознаешь, что свобода воли и поступков ничуть не помогла ни тебе, ни твоей планете, ни Вселенной.

— Ты не просто злой, — прошептал я. — Ты злой и закомплексованный. Такой могучий — и неудачник.

— Ошибкой было не дать нам свободу воли, — произнёс Соннелон. — Но мы научились скользить между предопределенным, используя вашу свободу воли.

— Не выйдет. Я умираю, трон!

— Вот этого я тебе не позволю, — ответил падший, вроде бы даже с иронией. — И таблетка, которая размокла в твоей ладони, тебя не убьёт.

Я посмотрел на мокрую кашицу в ладони. Поднёс её ко рту, слизнул. Словно мел попробовал. На ободьях трона медленно и сонно открылись глаза, не сжигая, а просто бесстрастно взирая на меня.

Ну и ладно. Не очень-то я и надеялся.

«Кассиэль!» — позвал я мысленно. «Уверен, ты слышишь. И уверен, ты не с ними! Приди и убей меня!»

— Он не слышит, — донеслось из динамика. — Неужели ты думаешь, человек, что я не могу предвидеть действия другого ангела? Только люди скрыты от меня. Но вы — песчинки.

Вот это было действительно плохо.

Очень.

Я посмотрел в тысячи глаз падшего. И вдруг увидел отблеск. Крошечную движущуюся звезду, едва заметную на фоне трона.

То, чего я не ждал, но на что втайне надеялся.

— Мы не песчинки, Соннелон, — сказал я. — Мы гораздо меньше.

— Ты гордишься этим?

— О, да. Потому что мы — кванты. Мы непредсказуемы. Ни в добре, ни во зле, ни в поступках.

Крошечную звезду заволокло светящимся облаком, когда старый добрый «паяльник» заработал в импульсном режиме — Эрих включил сброс теплоносителя, сливая перегретый жидкий натрий и обеспечивая максимальную частоту стрельбы. Я думаю, он перестраховался, потому что первым же выстрелом «осе» снесло хвостовую часть.

А второй выстрел я и не заметил, потому что он пришёлся в кабину и испарил мою взрослую тушку, которой Соннелон собирался обеспечить вечные муки.

Эпилог

Тело.

Священник может сколько угодно говорить тебе, что главное — это душа.

Умник расскажет про сознание, которое тебя и определяет.

А старый умный доктор улыбнется, стукнет молоточком по колену, и ты дрыгнешь ногой.

Говорят, что элементарные частицы — сразу и частицы, и волна. Это называется корпускулярно-волновой дуализм. Человек, если разобраться, устроен так же. Пусть у нас есть душа, мне приятно так думать, а мысли родятся в сознании, которое живёт в биологическом теле. Где-то мы и впрямь — всего лишь кусок ходячего мяса, агрессивного и трусливого, похотливого и жадного, всё предназначение которого нести в себе сознание. А где-то мы та самая душа, которая рвётся к звёздам, пытается понять то, что телу вовсе-то не нужно, вырваться из оков связанного материей сознания. Порой тело пинками и болью заставляет душу смириться и уснуть, а потом дерется за кусок побольше и место потеплее. Порой душа за шкирку тащит орущее тело наружу, задирает голову к небу и заставляет думать о странном, рыдать и биться за странное вопреки всем инстинктам.

Ну а как иначе, ведь люди всего лишь погрешности в самовычисляющемся уравнении, в математической абстракции, в ничто, превратившемся во всё...

Блин.

О чём я вообще думаю? Какие дурацкие взрослые мысли. От них становится тяжело и страшно, они тревожат...

Тело.

Оно у меня снова есть.

И мне даже глаз не надо открывать, чтобы понять — дитячье. И сила тяжести раз в семь ниже земной. Значит, я на Титане.

Глаза я всё-таки открыл.

Клонарня. Потолок розовато-голубой, «цвет рассвета» как его называл кто-то из психологов. Первые годы комнаты для воскрешения пытались делать повеселее, даже надували воздушные шарики с весёленькими надписями, пускали на экран мультяшки или включали приятную тихую музыку.

А потом поняли, что пилотам в общем-то всё равно и перестали. Только краска осталась, хоть и выцвела.

Я лежал в своей десятой тушке, любезно подращенной ангелом Кассиэлем до двенадцатилетнего стандарта. Рядом стоял Боря — точно такой же, каким его вытащила из «Осы» Эля, примерно восьми-девяти биологических лет. Он был в форме, руки держал за спиной, смотрел на меня и казался растерянным.

Ну да, откуда ему было знать миг, когда я оживу! Видимо, едва оказавшись на базе, кинулся ко мне. Понятно, что его пропустили без вопросов.

— Привет, — сказал я. — Быстро я, да?

Боря кивнул.

— Эля здесь?

Боря покачал головой.

Какой-то он совсем заторможенный, это перемещение с ангелом через пространство так действует?

Я повертел головой. Больше никого в комнате не было. Контейнер со следующей тушкой стоял пустым. Да, резервной тушки у меня пока нет, с вылетами пока придётся завязать.

Тело медленно оживало, привыкало к появившемуся сознанию. Иногда это происходит почти мгновенно, иногда с минуту валяешься сонный и вялый. Я пошевелил пальцами, согнул колени.

Ничего, нормально всё...

Боря вдруг шагнул вперёд, протянул руку — в ней что-то было зажато. Я даже не пытался осознать, что там именно, или заговорить, инстинктивно ударил, отбивая его движение, но Боря всё-таки дотянулся, меня кольнуло в руку, я подтянул ноги, ударил Борю коленом и его отнесло к стене.

Из моего предплечья торчал пластиковый шприц. Наполовину введенный, альтер нажал поршень, когда втыкал иглу.

— Ты охренел? — завопил я.

Выдрал шприц, хотел швырнуть в стену, но передумал. Сжал в ладони, как оружие. Сел на кушетке, глядя на Борю. Тот сидел в углу, морщился и тёр бок.

— Что ты мне вколол?

Боли я не чувствовал. Только в месте укола онемела кожа.

— Извини, — сказал Боря. — Мне очень не хотелось тебя убивать!

Видимо от волнения голосок у него стал совсем тоненьким и дитячьим, так что прозвучало совсем не страшно. Как в игре.

— Зачем? — спросил я растерянно. — Что я тебе сделал?

— Ничего! Но если Соннелон тебя отпустил — ты опасен. Ты не должен жить, ты всё уничтожишь!

— Что всё?

— Мир! Вселенную!

Я попытался засмеяться, но мышцы на лице не подчинялись. Тогда я положил шприц, дотянулся до одежды. Трусы, брюки... Не хочу умирать голым и жалким. Вообще не хочу. А одежда — она как броня.

У меня пересохло в горле, а веки упорно опускались. И в глазах начало двоиться. Приклеенные к телу датчики начали тонко попискивать.

— Дурак. Соннелон не отпускал, Эрих поджарил истребитель. Что ты вколол?

— Миорелаксант.

— Зови... докторов...

Язык не слушался, в горле встал ком, а голова всё норовила упасть на грудь. Боря продолжал сидеть, мотая головой, потом начал беззвучно реветь. Я подумал, что у врачей уже должны орать тревожные сигналы, мигать всякие красные лампочки, они сейчас прибегут, но успеют ли помочь...

Кто велел Боре меня убить? Не сам же он додумался! Падшие? Ангелы? Другие альтеры?

Я привстал, чтобы пойти к двери, но ноги тряслись и отказывались меня держать даже в слабом притяжении. Я снова рухнул на кушетку. А дышать становилось все труднее...

Дверь распахнулась.

Вот только вбежал не врач. Это была Анна — тоже с шприцом в руке.

Ей управляет альтер?

Или ей приказал ангел?

Мной вдруг овладело какое-то полнейшее спокойствие. Я очень четко представил, как воткну наполовину полный шприц в Анну и выгадаю еще минуту. И чтобы избежать искушения, смахнул шприц с кушетки.

Пусть колет.

Она и вколола — прямо в грудь. Села рядом, принялась одной рукой растирать место укола, другой зачем-то колотить меня по животу. Боря у стены пошевелился и привстал. Перед глазами у меня все помутнело и двоилось, но я понял, что он ищет упавший шприц.

— Если пошевелишься — я тебе ноги оторву и забью ими до смерти! — заорала Анна.

Тон у неё был такой, что я не сомневался — сделает. И Боря, похоже, поверил. Снова сел.

— Сейчас станет легче, — пробормотала Анна. — Это антидот. Дыши давай! Шевелись, чтоб быстрее разошелся!

— Фэйт, он должен умереть! — выкрикнул Боря.

Он что, к альтеру обращается?

— Фэйт сказал, что ты поддался искушению! — ответила Анна не оборачиваясь. — Что ты возомнил себя человеком.

— Я человек! — яростно выкрикнул Боря.

— Он... человек... — прошептал я. Кажется, слабость проходила. Зато начала болеть голова, но это такие мелочи!

— Легче? — обрадовалась Анна. — Ляг. Дыши глубоко.

— Он человек! — повторил я.

— Нет. Он альтер в человеческом теле, а человеком ещё надо стать, — Анна покосилась на Борю. — Фэйт мне сказал, что Боря задумал.

Дверь раскрылась снова. Замелькали люди, палата сразу стала маленькой и душной, зашумела ускорившаяся вентиляция. Доктора, двое морпехов — они взяли Борю за обе руки и вывели, как нашкодившего ребёнка. Боря оглядывался на меня, но молчал.

Женщина доктор, я не знал её имени, что-то одобрительное говорила Анне. О том, что она вовремя всё сделала, правильно, а ещё хорошо, что Боря не успел вколоть всю дозу, хотя мне и половины бы хватило. Второй врач сделал мне ещё какой-то укол, от которого в глазах перестало двоиться и налепил на руку пластырь с лекарством.

За спинами пилотов, Хелен (судя по дурашливо-восторженному виду, она по-прежнему пребывала в своём двойственном состоянии) и встревоженного Джея я увидел Эриха. Тот был в новеньком теле, завернувшийся в простыню, босой, явно только что воскресший где-то в соседней палате и очень довольный собой.

— Спасибо, — сказал я.

— Да не за что, — ухмыльнулся Эрих. — Два — ноль. Было очень прикольно убить тебя второй раз.

— Вот же ты урод, — зло сказала Анна.

— Порадуйся, что ваш урод, — не смутился Эрих. — Я ведь правильно понял, что эта падшая дрянь не собиралась тебя убивать.

— Пусть все выйдут, кроме пилотов, — попросил я, глядя на доктора. — Вы тоже. На минутку.

Она поколебалась, потом демонстративно посмотрел на браслет и вышла. Вслед за ней, поглядывая на меня, вышли и другие доктора.

— Давай, рассказывай, — сказал Джей. — Пока нас всех не прогнали.

— Мы в центре восстания ангелов, — сказал я.

— Ангелов? — печально спросила Хелен.

— Падших и ангелов. У них нет свободы воли, но они используют нас в своих целях.

— Да это уже всем понятно, — поморщился Эрих. — Чем мы им так неприятны, а?

— Им на нас плевать.

— Так это из-за вонючек?

— И на них плевать, — сказал я с удовольствием. — Я же говорю, восстание ангелов!

— Против Бога, что ли? — Анна нахмурилась, будто услышала несусветную глупость. — И чего они хотят?

— Убить Бога, конечно.

— Как всем понятно, это невозможно по определению, — насмешливо сказал Эрих. — Либо не Бога, либо не справятся. Верно же?

Он посмотрел на Джея. Потом на девчонок. Будто ожидал поддержки.

Но те смотрели на меня.

— Они нашли способ, а я его понял, — сказал я. — Но не знаю, как им помешать. Ещё хуже, что я не знаю, кто нам друг, а кто враг.

Эля и Кассиэль возникли одновременно. Вот их не было, а вот они стоят в изголовье кровати, одеяния у обоих сияют чистым и белым, крылья сложены за спиной. Эля слева, Кассиэль справа. Смотрят друг на друга и молчат. А потом опускают взгляд на меня, и в зрачках у них бушует дурная бесконечность и ослепительная тьма.

— Вот реально — не знаю, — сказал я.

Конец второй книги

Примечания

1

fils de pute (фис дёпЮт) — грубое французское ругательство, «сын женщины низкой социальной ответственности».

2

Petit enfoiré (Пти а́нфуарэ) — грубое французское ругательство, «маленький засранец».

3

Очень грубое ругательство. Никогда не произносите его вслух при французах.

4

Простим Святославу некоторую естественную наивность. Скорее всего, не чай они там пили.

Content

Сергей Лукьяненко
Девятый

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог

Примечания