Евгений Шкловский

Синдром неизвестности. Рассказы

Евгений Шкловский

СИНДРОМ НЕИЗВЕСТНОСТИ

Новое литературное обозрение

Москва

2024

УДК 821.161.1.09

ББК 83.3(2Рос=Рус)6

Ш66

Редактор серии – Д. Ларионов

Евгений Шкловский

Синдром неизвестности: Рассказы / Евгений Шкловский. – М.: Новое литературное обозрение, 2024.

Человеческие взаимоотношения всегда загадка, даже когда кажутся простыми и прозрачными. Именно они оказываются в фокусе художественного мира Е. Шкловского, который сочетает аскетизм в выборе выразительных средств с глубоким психологизмом. Ирония, гротеск, лирика, а иногда и фантастика дают автору возможность обнажить в самых обычных и малозаметных коллизиях больной нерв, раскрыть их драматическую, а подчас и трагическую сердцевину. Ставя героев на грань неведомого и заставляя взглянуть в себя, автор задается вместе с ними неудобными вопросами, а иногда лишь осторожно намекает на них, не давая ответов. В книгу также включен цикл «О писателях», куда вошли рассказы о Бабеле, Достоевском, Чехове. Евгений Шкловский – автор книг прозы «Испытания», «Заложники», «Та страна», «Фата-моргана», «Аквариум», «Точка Омега» и многочисленных публикаций в периодике.

В оформлении обложки использована фотография А. П. Чехова. Ялта. 1899-1900 гг. из собрания Государственного музея истории российской литературы имени В. И. Даля.

ISBN 978-5-4448-2389-7

© Е. Шкловский, 2024

© Н. Агапова, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

Из цикла

ПРИТЯЖЕНИЯ

Альберт и Вики

Над ними уже стали посмеиваться.

У Альберта постоянно быстро разряжался смартфон, и он приходил к Вики, чтобы взять у него кабель для подзарядки. У Вики тот всегда был в наличии, и Альберт не был единственным, кого сисадмин выручал.

Смартфон у Альберта был под стать ему самому – такой же крупный, с большим дисплеем, потому и разряжался довольно быстро. А может, просто уже был не очень новым, так что и аккумулятор держал заряд не как раньше. Впрочем, с батареями смартфонов, будь то андроид или IOS, всегда проблема, два-три дня, а то и меньше, потом что хошь делай, но ты уже без связи.

Вики в этом смысле был самый предусмотрительный, кабель всегда под рукой. Звонили ему часто, а разговаривать иной раз приходилось подолгу. Он ведь как скорая помощь по компьютерам, на него и спрос соответствующий. Что делать, не все с этим чудом техники в ладу. Вики же мог проконсультировать, объяснить, подсказать, подправить что-то, благо не просто кумекал во всяких таинственных чипах, но и в разных программах.

Альберт к нему частенько заглядывал. И всегда образцово вежливо, даже немного церемонно: «Вам кабель сейчас не нужен?»

Именно так уважительно, на «вы», несмотря на то что Вики лет на десять младше и вообще выглядел мальчишкой, совсем несолидно: в катышках зеленый свитерок, потертые, кое-где разодранные джинсы, черно-белые кроссовки с постоянно развязанными и болтающимися шнурками. Никакого дресс-кода. Но ему дозволялось, поскольку незаменимый человек, компьютерный гуру, золотая голова, а за это многое можно простить.

Вики никогда не отказывал, даже если кабель нужен был ему самому. Запросто мог отключить подзарядку от собственного смартфона и отдать, несколько раз так уже бывало.

– Я скоро верну, – говорил Альберт, будто Вики мог в этом усомниться.

– Угу… – кивал тот, не отрываясь от дисплея ноутбука.

– Так я приду? – на всякий случай уточнял Альберт.

На это ответа могло и не последовать. Вики работал. Он всегда работал. Что уж он там делал, впечатывая в свой лэптоп какие-то буковки и циферки или черкая что-то в своем блокнотике, тоже циферки и буковки, реже черточки и какие-то схемы, – это уже одному Богу известно. Но без дела точно не сидел.

Альберт уходил.

Альберт возвращался.

И уже в дверях:

– Если будет нужно, можно опять к вам обратиться?

Китайские церемонии.

Немного об Альберте. Альберт – охранник, или, более пафосно, служба безопасности – высокий, с широченными плечами и мощными бицепсами, почти квадратный. Сидит он обычно за конторкой при входе в офис, но бывает что и прогуливается по небольшому коридорчику, заглядывая в приоткрытые двери или забредая на кухню, чтобы нацедить из кулера воды или сжевать приготовленный женой толстенный сэндвич. Пол под его тяжелыми шагами мерно и глухо постанывает.

Обычно он сумрачен и молчалив, но иногда ему хочется поговорить, и тогда он затевает что-то вроде беседы с кем-нибудь из офисного планктона – про погоду, про спорт или вообще про жизнь, которая, по его словам, легче не становится, а только все труднее и труднее.

– Что ж у нас за страна такая? – не в первый раз во всеуслышание задается вопросом Альберт. – У других все в ажуре, живут себе в свое удовольствие, порядок полный, а у нас постоянно какой-то бардак. И всегда на одни и те же грабли наступаем…

В общем и целом Альберт вполне себе – короткая стрижка, густые темные брови над серыми глазами и широкий мясистый нос с вдавлиной на переносице, наследие боксерского прошлого.

Агентство, где работают Вики и Альберт, небольшое, но довольно известное и авторитетное. Сюда обращаются разные организации и люди за экономической, юридической и даже политической информацией, за всякими консалтинговыми услугами. Конечно, это не банк и не какая-нибудь инвестиционная компания, но информация, известно, денег стоит, причем немалых, так что безопасность тут тоже имеет значение. Между тем именно под присмотром Альберта, прошедшего, надо полагать, специальную подготовку, народ чувствует себя более спокойно.

Вики, он же на самом деле Виктор, Витя, сисадмин, в отличие от Альберта, задохлик – плюгав, очкаст, рассеян, но зато в компьютерах шарит как никто. Настоящий ас, палочка-выручалочка. И главное – никогда не откажет, даже если у кого-то компьютер забарахлит не на службе, а дома. Подрулит на своем скутере, привезет в рюкзачке необходимое, если надо что-то поменять, и будьте уверены, все заработает, даже если техника старая и дышит на ладан. В конторе же благодаря ему компьютеры, сеть, почта – все функционирует как часы. Вики тоже в определенном смысле служба безопасности, только по своей части, причем не менее, а может, даже более важной.

А еще у него есть небольшой черный кабель для подзарядки мобильного телефона. Очень востребованная штуковина, потому что смартфоны, даже самые продвинутые, имеют, как уже было сказано, неприятное свойство разряжаться, причем как раз тогда, когда позарез нужны. Копеечная вещь, но опять же, как это обычно бывает, именно ее в критический момент и не оказывается под рукой. А у Вики она есть, и он готов ею поделиться.

Иногда они пересекаются на кухне, где Вики пьет цикорий, добавляя в него молоко. Цикорий – его любимый напиток, потому что от кофе у него краснеют глаза и начинает болеть голова, а от цикория ничего такого не происходит.

Альберт тоже здесь с огромной чашкой крепчайшего кофе, аромат на всю кухню. Голова у него от кофе не только не болит, но, как сам он говорит, даже после трех чашек на ночь он может спать сном младенца. Природа создала его неуязвимым для такого рода пустяков. Это не значит, впрочем, что он не чувствует, как кофейное зелье проникает в самые недра мозга, к самым тайным нервным окончаниям. Он это чувствует, поэтому ему хочется рассказать Вики о своей жизни, о том, как он участвовал в разных чемпионатах по боксу, что во время схватки важно ни о чем не думать и ничего не бояться, главное – не бояться проиграть, а просто боксировать.

– Это как жить ради жизни, – с пониманием откликается сисадмин, отхлебывая свой странный напиток.

Альберт морщит лоб, задумываясь, и потом кивает:

– Ну да, вроде того…

Еще он рассказывает, как во время службы в армии ему не раз приходилось выступать за армейскую команду, поэтому перед соревнованиями его освобождали от ежедневной рутины, чтобы он мог тренироваться, лучше кормили и давали выспаться, а после награждали увольнительной. У них был хороший командир, майор, так он иногда приходил в спортзал, садился на скамейку и смотрел, как Альберт работает с грушей. Интеллигентный такой, совсем не похож на других начальников. Однажды Альберт заступился за паренька-новобранца, которого прессовали деды, был среди них один, с садистскими наклонностями, его все боялись, потому как совсем безбашенный, так вот Альберту случилось с ним серьезно разобраться, не хотел, но пришлось. А майор после этого инцидента не только взял Альберта под защиту, но и того отморозка по его указанию перевели в другую часть, куда-то в тмутаракань.

– Да, хороший мужик был, – вздыхает Альберт, – жить давал нормально, причем не только мне, но и другим. Как родной был…

Еще Альберт рассказывает про сына, который тоже увлекается спортом, в волейбол играет, про деревню под Рязанью, где живут его престарелые родители и где они выращивают, вы не поверите, арбузы. Маленькие такие зеленые арбузики с черными полосками, почти как настоящие, круглые, с сочной сахарной мякотью и красноватыми зернышками. А еще они заготавливают моченые яблоки, вкуснющие, ох, слов нет, иногда с медом, иногда с корицей, с рябиной, капустой или даже с горчицей, надо только правильное количество сахара и соли добавить. Лучше, конечно, в деревянной кадке, но и в обычных трехлитровых стеклянных банках с пластиковыми крышками нормально.

– А как землей пахнет, когда весной грядки перекапываешь! – закатывает глаза Альберт. – Почва как пирог, жирная, мягкая, особенно если на солнышке разогрелась. Дух от нее идет такой – аж хмелеешь.

Возможно, он ждал, что на арбузы или моченые яблоки постоянно витающий в виртуальных мирах Вики как-то откликнется, но Вики вроде как слушает, а на самом деле… И что ему арбузы?

Когда Альберт заходит к Вики за кабелем, то встает чуть наискосок у него за спиной (комнатушка маленькая, вроде чуланчика, узкое окошко почти не пропускает света) и с любопытством, смешанным с восхищением, наблюдает за шустрыми пальцами Вики, быстро барабанящими по клавиатуре, и за тем, как на черном экране одна за другой вспыхивают белые циферки вперемежку с латинскими буковками и еще всякими закорючками, выстраиваются в цепочки, перескакивают со строки на строку, – короче, что-то там происходит загадочное, ведомое только одному Вики, ни дать ни взять колдуну-чародею, магу и иллюзионисту.

Альберт стоит молча, чуть накренившись вперед могучим торсом, чтобы лучше видеть, говорить в это время он не решается. Однажды он попытался задать вопрос: «А как вы?..» – и тут же осекся, поскольку плечи Вики дернулись, как от вздрога. Наверно, он и вправду вздрогнул от неожиданности, с головой уйдя в свои вычисления и давно уже позабыв про стоящего позади Альберта.

Впрочем, на кухне он у Вики иногда что-нибудь и спросит, вполне отвлеченное, ну вроде: а правда ли опытный хакер может подключиться к любому, даже самому защищенному компьютеру? На что Вики неопределенно пожмет плечами и равнодушно пробурчит:

– Смотря насколько и чем защищенный…

Согласитесь, не всякому будет приятно, когда у него стоят за спиной и дышат в макушку, тем более во время требующей максимальной сосредоточенности работы, но Вики, погруженный в свои таинственные манипуляции, вроде не обращает на это внимания, стоит и стоит, к тому же Альберт все-таки не совсем посторонний, именно он отвечает за безопасность всего офиса и за безопасность Вики в частности.

Какая опасность может грозить Вики и почему, знает, вероятно, только Вики, ну, может, и сам Альберт, поскольку наверняка ему даны соответствующие инструкции.

Между тем нельзя сказать, что Вики совсем уж в других сферах.

Однажды он сам затевает весьма странный разговор. Вот, мол, какой замечательный Альберт, когда такой рядом, чувствуешь себя вполне комфортно. Но ведь это только здесь, в офисе, а случись что там, за стенами, как тогда? Ведь Альберта это не касается. Здесь ему за работу деньги платят, а там хоть трава не расти. Случись что неприятное, к нему и не обратишься. Он вовсе и не обязан рисковать из-за чьих-то проблем. Там он, ясное дело, ни за что не отвечает. В конце концов, у него своя жизнь, которая ему так же дорога, как и любому другому.

Впрочем, Вики не так уж и уверен, что нельзя обратиться. Для него это вроде как вопрос, над которым он всерьез задумывается, будто решает сложную компьютерную задачу. Что уж его так сильно озаботило – неизвестно. Но отчего-то же он об этом думает, что-то волнует его.

Кое-что, однако, всплывает. Некие люди вдруг очень захотели, чтобы Вики поработал на них. Хакером, крекером или еще кем-то по айтишной части. Деньги обещали несоразмерные с его нынешней зарплатой. Но что гораздо хуже – вроде как и отказ не принимался. То есть Вики не мог от этого предложения отказаться, хотя сразу твердо сказал «нет». Он и вправду не хотел. Ему это, по его словам, вовсе не надо было. Во-первых, не в деньгах счастье, а во-вторых, самое главное, известно, что нередко бывает в таких случаях: и денег можно не получить, и с жизнью распрощаться.

Судя по всему, Вики это так отчетливо себе представлял, как будто с ним уже однажды было. Вероятно, триллеров насмотрелся, до коих был большой охотник. Понятно, Альберт тут бы наверняка ничего не смог. Да и никто, пожалуй, не смог, разве что какая-нибудь могущественная спецслужба.

Вики многозначительно смолкал, прищуривался и поджимал губы, из чего становилось ясно, что те люди, которые сделали ему столь заманчивое (в кавычках) предложение, очень серьезные и опасные.

Бог уж знает, как они на него вышли: в цифровых мирах, в которых обретается Вики, все загадочно и неисповедимо. Не исключено, и отказаться он не мог, поскольку… ну, в общем, сам куда-то не туда ткнулся, не там, где надо, засветился, не туда, куда надо, проник. То есть так это можно было трактовать.

Но ведь, с другой стороны, циферки и буковки на черном экране могут жить и своей автономной жизнью. Даже несведущий человек способен сообразить, что поставь какую-нибудь сигнатюрку не туда, куда следует, ошибись равнодушно брякнувшей клавишей – и все пойдет наперекосяк, не как задумывалось. А там уж, в сети, где все переплетено и все со всем связано, вообще туман. Паутина, одним словом.

С некоторых пор Вики тоже стал отвлекаться от работы и пускаться в досужие рассуждения. Причем именно в присутствии Альберта, вроде даже как обращаясь конкретно к нему. И знаете о чем? О вольной естественной жизни на лоне природы, без всяких там заумных технологий. Вполне тривиально: техника закабаляет, все эти новомодные гаджеты, телефоны, планшеты, телевизоры, игровые приставки, ну и так далее.

И компьютеры?

Да, и компьютеры, они прежде всего. Тот же смартфон – это что? Компьютер, только очень маленький. Человек незаметно для себя превращается в придаток машины, это, увы, уже не научная фантастика, не Герберт Уэллс… Компьютер, как и телевизор, подменяет жизнь информацией, виртуальностью, суррогатом. А человеку кажется, что он живет полной, насыщенной событиями жизнью. Самообман, причем очень опасный.

Господи, да Вики ли это?

Разве не он еще совсем недавно вещал про красоту виртуальных миров, цифровой космос, который человек выстраивает сам по законам логики и эстетики? А теперь вдруг вспоминает (запомнил, однако же!) про арбузы, которые выращивают родители Альберта в своей деревне под Рязанью.

– Арбуз – это же прекрасно, – говорит Вики, отчего на лице Альберта появляется благостная торжествующая улыбка, как будто ему орден вручили. – В арбузе есть сладость и есть форма, над которыми поработала сама природа, словно позаботившись о человеке и предназначив этот плод ему в дар. И сколько таких даров еще, если задуматься. Надо только понять и увидеть, что это дар. Лучок на грядке – дар, редисочка, огурчики, не говоря уже про цветики-цветочки луговые и садовые.

Имеет ли этот неожиданный поворот в мировоззрении Вики отношение к кабелю подзарядки? Вряд ли.

И тем не менее их отношения с Альбертом приобретают новые тона. Зайдя в очередной раз к Вики в каморку, Альберт застает его откинувшимся на спинку крутящегося кресла и смотрящим куда-то в сторону от мерцающего дисплея. Затем, повернув задумчивое худое лицо к Альберту, он неожиданно начинает расспрашивать того про хозяйство под Рязанью, что еще растет на грядках, есть ли поблизости река и лес, водятся ли там какие-нибудь звери и растут ли грибы, далеко ли до станции, ну и так далее.

Он любопытствует об этом так, словно открывает для себя совершенно новую, незнакомую, загадочную жизнь, как будто спустился с другой планеты, где ни лесов, ни полей, ни рек, ни тем более арбузов и моченых яблок. На лице неподдельный интерес, зрачки за толстыми стеклами очков кажутся расширенными. Если раньше он разговаривал с Альбертом, почти не глядя на него, то теперь его близорукие глаза с уважением оглядывают мощную монолитную фигуру охранника, похожую в темно-сером строгом костюме с металлическим отливом на статую Командора.

В свою очередь Альберт не скрывает интереса к тому, как это Вики удается разбираться в этих циферках и буковках. Сколько ни вглядывается, никак он не может связать циферки с той красотой, которая потом нарисуется на экране компьютера, для него это такое же чудо, как, вероятно, для Вики растущие на рязанских грядках арбузы.

– М-да… – озадаченно качает он массивной головой, имея в виду всю эту Викину головоломную каббалистику.

Словом, им есть чем обменяться.

И тем не менее в конце концов визиты Альберта, судя по всему, Вики наскучивают. Ну хотя бы просто потому, что все повторяется, как в дурном сне.

– Что, опять кабель?

Или:

– Вот, возвращаю, – и сильное дыхание могучего мужского организма за спиной, отчего, как от ветра, шевелятся светлые невесомые волосики на темени рано лысеющего сисадмина.

…В один прекрасный день незадолго до Нового года Вики приносит с собой точно такой же кабель для подзарядки, только не черный, а серый, и кладет на конторку перед Альбертом.

– Сюрприз от Деда Мороза, – улыбаясь, говорит он, с удовольствием наблюдая за реакцией охранника.

Тот явно приятно удивлен, большое лицо его расплывается в улыбке, обнажающей крупные, немного скошенные зубы. Он выходит из-за конторки и протягивает Вики широкую ладонь с толстыми узловатыми пальцами.

– Ну спасибо!– говорит он, крепко пожимая руку Вики.

– Не за что, – слегка морщась от боли и осторожно пытаясь высвободиться из железного зажима, буркает тот.

Через несколько дней, во время очередного дежурства, Альберт снова появляется в комнате Вики, в руках у него коричневый бумажный пакет, из которого он извлекает пол-литровую пластиковую бутылку виски «Джемисон».

– Подарок от Деда Мороза, – торжественно говорит он, водружая сосуд рядом с компьютером.

Но и это еще не все. Из пакета появляется еще один, прозрачный полиэтиленовый, в котором что-то темнеет.

– А это моченые яблоки, те самые… – многозначительно произносит Альберт, кладя пакет на стол рядом с бутылкой. И добавляет: – Антоновка…

Теперь уже очередь удивляться Вики.

– О, яблоки! – восклицает он и некоторое время рассматривает бутылку с бледно-золотистой жидкостью, даже трогает зачем-то указательным пальцем, словно пытаясь убедиться в ее реальности. Он явно озадачен и не знает, как реагировать.

– Ну зачем?.. – наконец выдавливает он. – Совершенно не нужно. Только если вместе…

– Нет, это вам. Я ее в тире выиграл. – Лицо Альберта выражает непреклонность.

– Правда? – спрашивает Вики. – Вы так хорошо стреляете?

– Ну да, вроде неплохо. – По лицу охранника пробегает снисходительная ухмылка.

Альберт абсолютный трезвенник, во всяком случае, на службе, да и Вики не назовешь пьяницей. И все-таки сисадмин иногда позволяет себе, подобно многим айтишникам, отдавая предпочтение именно виски. Даже в шкафчике у него, где хранится всякая компьютерная мелочовка, стоит давно початая бутылка, правда не «Джемисон», а «Тичерс», из которой он, притомившись или для вдохновения, делает пару глотков. Так что Альберт не просто позаботился о подарке, который, оказывается, достался ему даром благодаря меткой стрельбе, но все основательно продумал.

Кабель и «Джемисон» – разные весовые категории и разные ценовые сегменты (несмотря на выигрыш). Вики это почему-то не по душе, хотя, с другой стороны, экая разница? Не все измеряется деньгами. Тем не менее, собираясь домой в конце рабочего дня, он прихватывает подаренный сувенир, снова скоромно упакованный им в бумажный пакет, и по пути возвращает его Альберту, не так чтобы демонстративно, но решительно. Он ставит сосуд на конторку охранника и, натянув поглубже на глаза черную шерстяную шапочку, быстро ретируется.

У самой двери он оглядывается и бросает через плечо, как бы между прочим:

– А яблоки правда вкусные. Сочные такие…

Здесь начинается новый этап этой незамысловатой истории.

Альберт уже не так улыбается при появлении Вики или при встречах на нейтральной территории, то есть на кухне, он вообще не улыбается, вид у него сумрачный и скучный, он молча заваривает себе крепчайший чай или не менее крепкий кофе, от которого другого наверняка хватила бы кондрашка. На Вики он почти не смотрит, а если и поглядывает, то искоса и украдкой. Не забудем сказать и о том, что кабель для подзарядки, тот самый серый, который был ему подарен, он кладет Вики на стол.

Это уже жест, иначе не назовешь.

Короче, обратный обмен сувенирами состоялся. Дед Мороз в шоке.

С этой минуты Вики старается проскользнуть мимо Альберта как можно быстрей и незаметней. И без того низкорослый, он словно становится еще меньше. На душе у него скребут кошки.

С чего вот только? Что он такого учинил? Вернул культовый напиток Альберту, не пожелав принять его в подарок? Ну и вернул, поскольку посчитал его не очень уместным.

Он, правда, начинает сомневаться в правильности своего решения – исключительно потому, что как-то не по себе, ведь не хотел никого обижать.

Альберт же, судя по всему, обиделся, причем серьезно. Это сильно напрягает Вики, саднит, колет, словно застрявшая под кожей заноза, отчего и вокруг все воспаляется. Он не знает, что делать, ему постоянно мерещится огромная фигура Альберта за спиной, тело его сжимается, пальцы промахиваются мимо нужных клавиш, так что приходится по нескольку раз совершать одну и ту же манипуляцию, работа стопорится и не приносит прежнего удовлетворения.

Все это, конечно, странно. Если бы Альберт проявлял какую-то враждебность, тогда б понятно, однако ничего похожего не наблюдается. А что к Вики он теперь относится иначе, чем прежде, ну так и что ж? И пусть!

Только все-таки не пусть. Когда Вики неожиданно подал заявление об увольнении, все были абсолютно убеждены, что компьютерного гения просто переманили, посулив большие деньги. Не исключено даже, что как раз те самые таинственные люди. В конторе его, разумеется, пытались отговорить, убеждали, вроде даже что-то обещали в самой ближайшей перспективе, ну и прочее. Однако он был тверд и ни на какие посулы не поддался.

Так и не стало Вики, о чем долго сожалели, при нем все проблемы решались быстро, без заминки и без лишних разговоров.

Альберт же, добавим, по-прежнему на своем месте, арбузы на грядках в его деревне под Рязанью произрастают, как и раньше, а моченые яблоки все так же вкусны, особенно с медом.

Искусство заваривания кофе

Когда я готовлю себе кофе, а делаю я это не так уж часто, то всякий раз почему-то вспоминается та наша с приятелем поездка в Сухуми и женщина, у которой мы переночевали, чтобы на следующий день отправиться дальше. Она-то и учила нас варить кофе с пеночкой. Фантастический кофе – ароматный, мягкий и одновременно крепкий, так что организм сразу взбадривался и был готов к подвигам.

Как она его варила? В принципе, ничего особенного. Сначала молола зерна в электрической, громко гудящей белой кофемолке. Потом высыпала в обычную серебристую турку, чуть разогревала на маленьком огне, отчего по всей кухне распространялся роскошный аромат, и только потом вливала туда горячую воду (не кипяток), постепенно доводя ее до кипения. При этом она несколько раз помешивала ложечкой, не давая напитку вспениться, и лишь в третий раз отпускала его на волю. Тогда и возникала сверху та самая вкуснейшая и нежнейшая пенка, которая придавала кофе особый шарм.

Признаться, мне так и не удалось вполне овладеть этим искусством. Много раз пытался, но увы! То ли заливаемая вода была не той степени горячести, то ли неправильно помешивал, то ли не так подогревал, то ли еще что-то, хотя, казалось бы, ничего сложного. Часто казалось, что вот-вот получится, вроде действительно похоже, а в итоге все равно не так. Даже обидно. Не исключено, что кофе у нее был какой-то особый, очень хорошего сорта – деталь не последней значимости. Или с каким-то особым настроем она его варила, потому что, как сама говорила, при приготовлении таких напитков, как кофе или чай, кофе в первую очередь, нужен особый настрой, особое расположение духа, потому что напитки это чувствуют. Тут ведь целый ритуал, именно что искусство.

Познакомились мы в поезде, когда ехали на юг, к морю. Соседка по купе – средних лет, приятной наружности, с темными волнистыми волосами, карими глазами и очень бледным лицом. Что-то южное в ней проглядывало.

Она располагала к себе, а ее интерес к нам казался неподдельным и был приятен. Москвичи, студенты с пока неведомым будущим – ей все про нас было любопытно: что читаем, как развлекаемся, кто родители и так далее. Мы много разговаривали, она расспрашивала, нравится ли нам учиться, как живется в Москве студентам, – вполне банальные вопросы, какие можно безобидно задавать случайным попутчикам и при этом не казаться особенно назойливым. Больше всего ее занимало, что нас ждет впереди, какая работа, трудно ли устроиться, даже как у нас с личной жизнью. Вообще о жизни говорили, о кино, театре и как-то ненароком, не вспомнить, в связи с чем, речь зашла о кофе. Возможно, потому, что проводница как раз принесла чай, а приятель воскликнул:

– Эх, кофейку бы!

– Любите кофе? – оживилась попутчица.

Ну да, любим. Можно сказать и так.

Ответ ее не очень устроил, слишком отстраненным показался, невыразительным. А к кофе нельзя, сказала решительно, так относиться. Кофе – это… это… Кофе – это целая жизнь, но не обычная, а настоящая, полнокровная, живая, кофе превращает вас в сильного творческого человека, способного решать самые трудные задачи. Кофе наполняет энергией, вкусом к жизни, любовью к ней. Вы чувствуете, что живете. Она так загорелась вдруг этой темой, что и мы оживились, как будто глотнули волшебного эликсира.

Кстати, если не ошибаюсь, она представилась доктором, правда детским, – педиатром.

В Сухуми прибывали поздно вечером и надо было еще искать место для ночлега. Услышав, что нам негде остановиться, попутчица великодушно предложила остановиться у нее.

– Не волнуйтесь, денег с вас не возьму, а места у меня достаточно. Завтра утром напою вас настоящим кофе.

Мы с приятелем переглянулись: удача нам сопутствовала.

В квартиру вошли, когда была уже ночь. Небо над городом было усеяно звездами, терпко пахло какими-то южными цветами, теплый ветерок приносил, как казалось, йодистый запах моря, хотя, по словам хозяйки, отсюда до него было прилично. Она сразу показала нам комнату, где стояли большой диван и кровать, – места действительно хватало. А некоторое время спустя постучала к нам и пригласила перекусить.

В кухне она поставила перед нами тарелку с бутербродами, вытащила из буфета бутылку вина и бокалы.

– Вино домашнее, местное, вам понравится. Оно совсем легкое, хотя и довольно хмельное. Лучше спать будете.

Себе она тоже налила.

Мы чокнулись за знакомство. Вино было темно-красное, сладковатое, пахло живым виноградом. После него мы как-то сразу расслабились, осоловели, но с удовольствием выпили еще по бокалу, потом еще. Окна были распахнуты, и в квартире, довольно скромно меблированной, сразу усилились ароматы с улицы. Может, даже был слышен плеск волн, хотя после выпитого могло и почудиться.

Вино и вправду оказалось довольно хмельным, так что все стало немного воздушным и загадочным. Но спать почему-то не тянуло. Хотелось еще чего-нибудь – например, прогуляться к морю, может, даже искупаться.

Все складывалось как нельзя лучше.

– Понравилось? – спросила почему-то немного грустно про вино хозяйка. – Мне его родственники из горной деревни привозят. Красное вино хорошо для здоровья. Если, конечно, не перебарщивать.

Мы еще немного поболтали и отправились укладываться.

Гостеприимство на юге – обычай. Белье уже было постелено, оставалось только юркнуть под одеяло и забыться.

Посреди ночи меня разбудили за стеной какие-то звуки, вроде как голоса. Я приподнял голову и посмотрел на диван, где спал приятель. Одеяло было откинуто, там никого. Нет, это не снилось, голоса действительно были слышны. Ну что ж, жизнь любит преподносить сюрпризы. Ай да молодец, подумалось едва ли не с завистью, вот же. Некоторое время я продолжал прислушиваться, но вскоре снова стал задремывать.

Трудно сказать, сколько я спал, когда меня тронули за плечо. С трудом продрав глаза, я уставился в полумрак. Рядом стоял приятель и тормошил меня.

– Иди! – сказал он. – Тебя зовет.

Возможно, сон продолжался.

– Не понял, что ли? – повторил приятель, широко зевнув.

Я бессмысленно таращил глаза.

– Чего ты? – маячил в полумраке приятель. – Дрейфишь, что ли?

Очень странно все это было. И не настолько я был продвинут в таких делах, чтобы вскочить и бежать сломя голову. Тем более что отношение к приютившей нас женщине было исключительно уважительное, без всяких задних мыслей. Ничего, кроме благодарности. Хотя тут же промелькнуло, что, может, не случайно она пригласила нас. Может, на что-то подобное и рассчитывала, тем более что жила вроде одна, возраст и все такое. Расчет вполне верный: молодые ребята, легкие на контакт, почему нет? Для нас приключение, для нее тоже. Женщина наверняка с опытом. У приятеля, похоже, вроде все сладилось. Смущало, что он уже там побывал, а я вроде как в очередь.

– Давай, не тушуйся, – хрипло буркнул приятель, укладываясь на свой диван и накрываясь одеялом. – Все путем. Она хорошая.

Вот ведь: хорошая.

Успокоил.

После некоторых колебаний я выбрался из постели. Дверь в другую комнату была приоткрыта, сквознячок (или волнение?) холодил спину до дрожи. Окно было зашторено. Ладно, чего уж, не сам же – позвали.

– Иди сюда! – Шепот из дальнего угла.

Вот и подтверждение.

Через секунду я уже лежал рядом с ней.

– Какие у тебя ноги холодные! – сказала она, прильнув к моему плечу. – Неужто замерз?

Так это по-домашнему, по-матерински прозвучало, что дрожь как-то сразу унялась. Возле нее было очень тепло, даже жарко, руки мягкие, нежные.

– Расслабься, – сказала тихо. – Не думай ни о чем. Просто полежим вот так, в обнимку.

Легко сказать, не думай. Рядом женское горячее тело – и не думать? Ну да, только тело само за тебя думает.

– Обними меня, вот так. – Она завела мою руку себе за голову, прилегла на нее. Волосы щекотали кожу. Аромат духов был сильным и пряным, не сказать, что он мне нравился.

– Прости, что позвала тебя… Мне нужно.

– А приятель?

– Про приятеля забудь.

– Как это?

– Забудь, говорю, – повторила она. – Просто полежи рядом, и все. Не комплексуй. И спасибо, что пришел. Можешь даже просто уснуть. Мне нужно, чтобы кто-то сейчас был рядом. Не хотела говорить, но скажу: мне совсем немного осталось, понимаешь? Может, месяц, может, чуть больше. Я специально к врачам ездила в Москву. Теперь вот отсчет пошел. Не дай бог тебе когда-нибудь узнать, как это считать дни и гадать, когда все может закончиться. У здорового всегда все неограниченно впереди, особенно в юности. Но как раз тогда ты этого не осознаешь и не особенно ценишь.

Совсем уже неожиданно.

– Может, и не надо бы так, – сказала она после недолгого молчания. – Только теперь уж что об этом? Как есть, так есть. Ты ведь не в обиде? А меня Господь простит.

Я отрицательно покрутил головой, чувствуя щекой ее волосы.

– И правильно. – Она легко коснулась губами моего плеча. – Считай, что сделал доброе дело.

Шуточки.

Утром впору было спросить себя, а не приснилось ли, поскольку спал я как убитый. Но проснулся-таки в этой комнате и в этой постели. Хозяйки рядом уже не было, за дверью слышались голоса. Окно было расшторено и распахнуто, ярко светило жаркое южное солнце.

На кухне все было чинно. Она вела себя как ни в чем не бывало, приготовила нам яичницу, молола кофе и объясняла, как его надо варить. Мелкими долгими глотками мы не столько пили, сколько смаковали крепкий ароматный напиток, который и вправду пробуждал каждую клеточку, каждую жилку, наполнял энергией и жизнелюбием.

Впереди нас ждало море, небо, девушки, развлечения… Искоса я украдкой взглядывал в ее бледное, кажущееся усталым лицо, пытаясь получше рассмотреть и, возможно, запомнить получше. Все-таки то, что с нами произошло в этой квартире, было необычно и немного неправдоподобно. И то, что она про себя говорила ночью, не умещалось в голове.

Прощаясь, она протянула нам бумажку с номером своего телефона.

– Будете снова в наших местах, звоните. Буду рада.

Однажды, спустя, наверно, полгода, я вдруг решил набрать ее номер. Просто так, даже сам не зная зачем. И пробовал несколько раз. Может, чтобы услышать голос и лишний раз убедиться, что все это действительно было: спящий южный город, звездная ночь, пьянящий аромат цветущих растений и далекий шум моря… И свежезаваренный крепкий кофе, с пеночкой, приготовить который самому так ни разу и не удалось.

Телефон молчал.

Мальва

Мальва – это всего лишь растение. Очень высокий, едва ли не в человеческий рост стебель, не очень крупные нежные звездообразные соцветия, красные, белые, фиолетовые и т. д. Ближе к осени на месте цветов образуются небольшие луковки, вроде как семена.

Она: вижу, ты что-то роешь возле забора. Спрашиваю: и что это ты делаешь? Ты оборачиваешься и отвечаешь: мальву сажаю. Я еще удивилась: как мальву? Какую мальву? Ты же хотел посадить сирень? И тут вижу: мальва прямо на глазах растет, вытягивается кверху и сразу, почти мгновенно распускаются розовые цветы с большими нежными лепестками. И я думаю: как же это так, что вот в одно мгновение, как не бывает. Прямо чудеса…

Это она свой сон рассказывает. Обычно ей редко снятся сны, верней, снятся, но она их не запоминает. Все равно, как если бы ничего не снилось. А тут мало что вполне осязаемый сон, даже цветной, она помнит его и рассказывает уже в третий раз, почти слово в слово, всматривается в себя, пытаясь вспомнить еще какие-то детали, будто боится пропустить что-то важное.

Ну да, сон…

Недавно сцепились из-за того, что решил возле забора посадить сирень – скрыть всякие не слишком приглядные остатки соседских строительных материалов за ним, какие обычно складируют про запас на задворках. Но им-то эти задворки хорошо видны, почему бы не посадить что-нибудь зеленое и цветущее, какой-нибудь радующий вид кустарник вроде сирени или жимолости, чтобы скрыть не очень приятный вид. Не надо сирени, тогда туда не подойдешь, возразила, там белье сушится, совершенно неподходящее место.

Он попытался спорить, но это у них в последнее время выливалось во что-нибудь несуразное, с припоминанием, как это обычно бывает, всяких прежних обид, так что под конец возникало ощущение разлада, причем серьезного. Увы, давно назревало, все шло к тому – нажитое годами расползалось и крошилось, как гнилая материя. И все из-за каких-то мелочей, из-за пустяков, на которые, казалось бы, вообще можно не обращать внимания. И никто не хочет уступить, а потом уже поздно, в душе тяжелый осадок и отчуждение.

Она всегда любила фотографироваться на фоне цветущих растений, будь то белоснежная вишня или яблоня с нежными розоватыми лепестками весной, алая магнолия где-нибудь на юге, благоухающий желтый лимонник, какая-нибудь роскошная гортензия, еще всякие цветы, обильно и пышно…

Фотографии действительно получались на славу, и она на них тоже как цветок, непременно в каком-нибудь ярком воздушном платье, словно специально облачившись по этому случаю, хотя фотосессия вроде бы и не планировалась. Но так уж получалось, причем действительно впечатляюще, словно цветы щедро делились с ней своими чарами или она так тонко чувствовала, что в нее переливалось из их ауры, либо он сам подчинялся всем этим загадочным неуловимым флюидам, особенно если цветы еще и источали аромат, как яблоня, сирень или жасмин, одурманивая и воодушевляя, отчего все вокруг начинало казаться гораздо более привлекательным.

Она ему очень нравилась на этих снимках, да и сама себе тоже. Говорила, что это лишнее свидетельство родства с природой, которая помогает им не только в здоровье, но и в гармонии, в красоте, во всем… Даже если он возражал, что и в природе хватает всякого безобразия, она не соглашалась, ссылаясь на то, что это с их, человеческой, точки зрения. Все-таки они – другие, не важно, хуже или лучше, просто – другие.

Могли и поспорить, но раньше это было нормально, даже если не находили согласия, мира это не нарушало. Не так, как теперь, когда они почти не слышат друг друга или не хотят, разучились слышать, а если и слышат, то толкуют по-своему и получается все вперекор, обидно, одно только раздражение. Даже и отмолчаться почти не удавалось, все равно потом начиналось с того же места и заканчивалось взаимными упреками.

Что-то кончилось, вот как. Или кончалось. И непонятно, как с этим жить дальше, если отчуждение дошло до некоего предела, можно сказать, до точки невозврата. Когда прежние чувства остыли до такой степени, что непонятно, как же было раньше. И почему люди вместе. Действительно, почему? Нет ответа. Все вроде как обычно: утро, день, вечер, ночь, скучные банальные разговоры, а больше молчание, каждый в своем углу… Но в воздухе попахивает паленым. Чуть что, сразу вспышка. И неиссякающее раздражение. Типа: ну что тебе?

Собственно, самый тривиальный вариант износившегося совместного проживания, изжитого чувства. Ну да, что-то когда-то не просто сближало – роднило. Хотелось быть вместе, нежность, то-се, что принято называть влюбленностью, увлечением, а то и страстью… Ну и где это? Куда делось? Ладно, если равнодушие, а если хуже? Если неприязнь? Ведь один шаг до этого. Если взаимное раздражение как изнуряющая болезнь. И не лечится ничем. Не преодолеть себя. У каждого своя правда и своя правота.

Он снова просит рассказать ему этот странный (а бывают ли другие?) сон. Сам не зная почему. Может, потому, что в этом сне они снова близки, как и раньше, и в голосе ее прежняя теплота и совершенно нет отталкивающего раздражения. Рассказывая, она будто грезит наяву, а он словно видит все в подробностях – забор из рабицы, прислоненная к ней лопата, выкопанные ямки, пакетик с семенами, он на корточках бросает их туда и потом забрасывает землей, а из земли прямо на глазах прорезается росточек, и вот уже стебелек, вверх, вверх, все выше, и тут же на нем почти сразу раскрываются красивые розовые цветы – ну не чудо ли?

Мальва.

В ее голосе почти забытая нежность, тоже в определенном смысле чудо, ему хочется продлить эти мгновения. Он спрашивает, опасаясь, правда, что это может быть неправильно понято:

– Что, вот так прямо сразу и распускаются?

Но она, что удивительно, не воспринимает это как попытку ее задеть, уязвить, что в последнее время бывает очень часто и совершенно не к месту, а повторяет снова одни и те же слова, задумчиво и мягко.

Сон. Чей сон. Ее или его?

На следующий год в мае, в самом начале сезона, он привозит с собой семена мальвы. Отношения у них не улучшились, а вошли в состояние спокойной отчужденности. Особой неприязни или даже враждебности, к счастью, нет, и это уже хорошо. Но раздражение периодически накрывает то ее, то его. Приезжает он на дачу один, она не захотела, потому что еще довольно холодно, дом не прогрет, ему приходится напяливать на себя свитер и сверху еще куртку.

Почему-то именно в мае, еще черемуха не расцвела, даже при начинающем припекать солнце бывает особенно пронзительно холодно. Или они просто отвыкают от загородной жизни, от природы, от ветра, земли, неба. Ко всему нужно заново прилаживаться, и если зябко, то это от их внутреннего состояния, от изнеженности. Наверняка через неделю или даже раньше произойдет адаптация, организм приспособится и будет уже не так неуютно, не так знобко.

Вечером он раскапывает небольшую грядку возле забора, что не так-то просто, потому что много корней растущих неподалеку яблонь и слив. Земля тут бурая, тяжелая, глинистая, но он привез небольшой мешок торфа и щедро насыпает в раскопанную канавку, смешивает с землей, добавляет песка и каких-то фосфатов, которые ему посоветовали в магазине. Как всегда, когда давно задуманное сделано, он испытывает удовлетворение.

Вместе они приезжают через две недели. Стоит жаркий майский день, но все еще пока только в начале цветения, листики и трава нежно-зеленые, совсем юные, кое-где и вообще еще только почки. И вдруг он слышит ее вскрик:

– Боже мой, ты только посмотри!

Вздрогнув от такого неожиданного возгласа, он подбегает к ней, застывшей перед забором, в том месте, где она обычно развешивает сушиться белье, – и что видит? Рядом с рабицей высокие стебли той самой мальвы, семена которой он закапывал две недели назад, и на стеблях – большие розовые цветы с огромными нежными лепестками.

В изумлении они стоят и смотрят на цветы, которые если и должны были распуститься, то не раньше июля, они соприкасаются плечами, мальва и мальва, красивое растение, ничего не скажешь, но все равно перед ними несомненно чудо, самое настоящее. Она поворачивает к нему еще бледное после долгой зимы лицо с блестящими бирюзовыми глазами и в глубине их что-то давнее, прежнее, почти забытое и очень теплое, родственное.

Кто знает, может, тоже сон, ну вроде того, что она видела прошлым летом, и тоже с мальвой. Все может быть. Но на душе хорошо, радостно и тоже тепло. Так они и стоят рядом, вплотную друг к другу, щедрое майское солнце в самом зените, ну и весна, весна…

Мученики

Нет, мое тело еще не так уж безобразно. Можно даже сказать, что оно еще вполне, чтобы без отвращения взглянуть на себя в зеркало. Нормальное тело. Ну мышцы чуть подусохли и утоньшились, кожа чуть обвисла, животик слегка (но слегка!) выпирает, а не висит мешком, как у некоторых, даже и вполне молодых. Ну да, далеко не Аполлон.

Не то чтобы я уделял ему много внимания, как нынешние качки, по полдня проводящие в фитнес-клубах и считающие кубики на прессе. Нет, обходился без этого, но восьмикилограммовую гирьку тягал, в бассейне плавал, пробежки, то-се. Так что и на пляже показаться не стыдно.

С возрастом все больше примиряешься с собой, и в этом плане тоже. Когда-то я завидовал статным и мускулистым, теперь нет. Сейчас главное – держать себя в форме. Иногда, правда, спрашиваешь себя: а зачем? Все уже было. Свое пожили, что могли взяли от жизни. Время угомониться, о душе, как говорится, подумать. Но и совсем сдаваться не хочется.

Трудно сказать, что влечет меня на этот пляж в парке на окраине города. Расположен он довольно удобно, высокие многолетние сосны вокруг, совсем как в Прибалтике, кусты сирени, отгораживающие от основной территории… Тихое укромное местечко. Я и раньше, гуляя по парку, забредал сюда, но никогда не думал, что буду бывать именно здесь гораздо чаще. Нас целое сообщество, небольшое, но вполне приличное, если так можно сказать о кучке немолодых адептов естественного образа жизни, сиречь нудистов. Или, если угодно, натуристов. Как ни назови…

Впрочем, есть и помоложе, но их раз-два и обчелся. На самом деле лучше бы их здесь вовсе не было. Рядом с ними наши телеса должны, вероятно, вызывать если не отвращение, то сострадание. Удивительно, что им охота тоже гужеваться тут. Нам-то, в отличие от них, даже приятно видеть молодую крепкую плоть во всей красе. Они нам дороги как воспоминание о прошлом, когда и мы были рысаками. Когда радость здоровья и сильного послушного тела пенилась, как шампанское, можно было без устали куролесить, бессонные ночи не утомляли.

А вот им вряд ли приятно видеть то, во что превратится в не таком уж далеком будущем и их бренная плоть. Тем не менее они как бы не замечают разницы в своем и нашем облике, не отпускают шуточек в наш адрес, не ехидничают и не бросают косых пренебрежительных взглядов. Такая лояльность делает им честь.

Наверно, если бы не мой приятель Н., я бы не отважился. Случайная встреча у входа в парк, и вот я здесь.

Н. шел быстро, лицо целеустремленное, словно спешил к назначенному времени и его ждало что-то важное. Я едва поспевал за ним. Но вот он уже бросил рюкзачок под куст отцветшей сирени, достал потрепанную подстилку и стал быстро раздеваться. Через пару минут он стоял рядом со мной абсолютно в чем мать родила, а затем, словно забыв про меня, молча двинулся к реке.

Там, на берегу, совсем близко к воде, уже сидели или лежали рядком на желто-сером песочке несколько человек, мужчины и женщины, все нагишом, кто-то общался, кто-то читал книгу, кто-то просто смотрел на бегущую, поблескивающую на солнце, с барашками пены воду.

В одежде, пусть и по-летнему легкой, я был тут белой вороной. Чужак. Можно сказать, соглядатай.

Да, такое вот неожиданное чувство: в полном облачении рядом с ними я никак не вписываюсь в окружающий ландшафт, не сочетаюсь ни с этими соснами, ни с песочком на пляже, ни с блестящей поверхностью быстро струящейся реки… Я выкидыш, а они, эти нагие люди, привольно расположившиеся на берегу и ничуть не стесняющиеся своих не слишком, честно говоря, привлекательных телес, пусть даже и с приятной шоколадной (у всех по-разному) смуглостью, здесь свои. И приятель тоже – худой, костлявый, густо поросший седеющим волосом и коричневыми пигментными пятнышками.

Странное, неуютное ощущение, от которого хотелось поскорей избавиться: либо срочно удалиться, либо… присоединиться к честной компании, такой самодостаточной в своей полной раздетости.

Надо признаться, столбняк столбняком, но мои глаза не ослепли, а взгляд непроизвольно притягивался к женским особям. Магнетизм их тел всегда не давал мне покоя, в нем крылась какая-то загадка. Казалось бы, ну что особенного? Разного рода округлости, где больше, где меньше, покатость плеч и бедер, выпуклость грудей и ягодиц, стройность ног, а главное, грациозность движений, чарующая пластичность. Ну и лица.

Конечно, это касалось отнюдь не всех, и тем не менее. Чудилось: еще немного, еще чуть-чуть – и тайна приоткроется. Сколько раз мой пристальный до неприличия взор вызывал в объектах легкое замешательство: мол, чего тебе? А как проконтролировать себя, если уже произошло, если примагнитился так, что не оторваться, тем более вроде и разгадка совсем близка, вот-вот!..

Потом все исчезало, и только легкая опустошенность, словно поманили и бросили, или, наоборот, наполненность, словно что-то от близкой тайны перелилось в тебя, вибрирует в душе, в теле и даже вроде какая-то сладостная надежда на что-то прекрасное и радостное.

Здесь же тела женщин (вот одна поднялась с пляжной подстилки и неторопливо направилась к реке) были вызывающе открыты воздуху и солнцу, ну и… моему нескромному взгляду, который как бы и не моим был, а чем-то больше, такой же частью природы, как солнце и воздух. Но он был и моим, потому что я видел все или почти все, что можно и что нельзя (а почему, собственно?), – и это вызывало некоторое смятение.

До Венеры Милосской шествующая особа явно недотягивала, к тому же не первой молодости. Но тем не менее это была женщина, в ее зрелых формах, в ее естественных, по-кошачьи тягучих и в то же время легких движениях, в ее походке была та же притягательность, что и в женщинах на картинах Ренуара и Дега. И еще в ней была какая-то печаль увядания, придававшая ее облику особую прелесть.

Похоже, мой столбняк слишком затянулся, что становилось совсем уж неприлично. На меня в недоумении стали поглядывать, пора было менять дислокацию.

Я вспоминаю другое время и другой пляж. Море, предсвадебное путешествие, хотя свадьба потом так и не состоялась. Влюбленный по уши, я не видел никого, кроме нее, а в море мы чувствовали себя особенно привольно и раскрепощенно. Мы словно растворялись в нем, наши тела ничего не весили, а вокруг сновали маленькие серебристые рыбки.

Однажды ночью вдруг возникла идея искупаться нагишом – тела фосфоресцировали, каждый плыл в окружающем его светящемся облаке, а когда обнимались, два облака сливались в одно большое.

Чуть позже неподалеку был обнаружен нудистский пляж, и подруга захотела позагорать там. Почему бы и нет? Народу немного, все в некотором отдалении друг от друга, вполне естественно и невинно.

Сам я, правда, раздеться полностью так и не решился, предпочитая не загорать, а плавать, в то время как она возлежала на горячем желтом песке подобно только что рожденной из пены волн Афродите.

Я видел издали, приподняв голову над водой, как она встает и гордо, ничуть не смущаясь, идет обнаженная, крепкогрудая, чуть покачивая бедрами, к морю. И, боже мой, как же колотилось сердце, хотя я уже изучил это тело как свое собственное.

Теперь же оно было отдельно от меня, на некотором расстоянии, но главное – оно было доступно взглядам других (я не сомневался, что на нее смотрят). Это-то и поразило меня.

Я вдруг увидел ее тело как принадлежащее всем, лишенное той чистоты и непорочности, какими наделяла его моя очарованность. Словно пелена с глаз упала: все приоткрылось совсем в другой ауре – в ауре греховности, в бесстыдстве наготы. И тут же заклубились мысли, что ведь не случайно ее так манило сюда, не случайно именно ей пришла идея загорать и купаться именно здесь.

Впрочем, дошло и другое – про себя самого, роднившее с теми, кто в эту минуту смотрел на нее: я ведь тоже видел здесь других обнаженных женщин, я невольно проникал взглядом в их изгибы, я почти вожделел их.

Набежавшая крупная волна накрыла меня, пригасив разгоравшийся пожар, и я еще долго, насколько позволяли легкие, плыл под водой, а в голове вертелось пресловутое «мне отмщение». Именно так.

Мне. Отмщение.

Возможно, в те минуты и надорвалось. Я вдруг постиг, как мне почудилось, тайну пола, для которого нет греха, а есть только дионисическое иго. Именно с того дня все стало катастрофически быстро меняться. Я пытался сохранить наши отношения, прежде казавшиеся почти идеальными, я винил прежде всего самого себя, но это не спасало. Я ревновал не только к мужчинам, но даже и к женщинам, мы ссорились. Объясниться было невозможно, и по возвращении мы расстались.

Все это вдруг ожило по дороге из парка: светящееся в море тело моей давней подружки, ласковый плеск волн, звезды в ночном небе… Что-то во мне всколыхнулось. Да и компания в парке заинтересовала. Даже не столько компания, сколько возможность вот так же решительно отринуть условности, привычный имидж, вернуться в некое природное, почти первобытное состояние.

В этом был соблазн. Еще ничего не предприняв, я уже как бы предчувствовал нечто новое, пока еще неизведанное, но такое влекущее. Тело под одеждой, покрывшись легкой испариной, млело в сладостном предвкушении чудесной легкости и открытости, будто уже и солнечные лучи касались его, и ветерок обвевал бледную, но уже подпитавшуюся свежестью кожу, и весь организм, почуяв, словно охотничий пес, возможную гармонию души и тела, благодарно откликался бодростью и каким-то щенячьим восторгом.

Еще ничего не произошло, а новизна состояния уже пронизывала горячечными флюидами. Я уже был среди них, этих современных неандертальцев, питекантропов, древних греков и гуннов, я уже скинул обрыдшие путы, я хотел быть таким же нагим, таким же натуральным, таким же беспечным, как они, и чтобы воды реки, может, и не совсем стерильные, объяли мое воспаленное тело.

Вместе с тем что-то восставало во мне против этого волнующего, искусительного призрака свободы, словно я собирался совершить непозволительное, запретное. Впрочем, и на это быстро находился ответ: не надо ничего усложнять, все на самом деле предельно просто: быть нагим – это естественно и даже более нормально, чем быть одетым, а что твое тело уже не столь эстетично, как раньше, тоже нормально, об этом надо забыть, как и многое другое, что впитывалось в тебя годами.

Всю следующую неделю предстоящее посещение парка бросало меня то в жар, то в холод. Стоило представить сосны, кусты сирени, дорожку к пляжу, блескучую кромку воды и обнаженные фигуры на берегу, как прохватывал озноб и сердце начинало гулко ухать.

Да, это было приключение, авантюра, если угодно, но только что уж такого необычного мне предстояло? Обнажиться у всех на виду, пройти нагишом к воде и потом валяться в таком виде (почему, собственно, непристойном?) на песке среди других таких же тел?

На любом пляже обилие обнаженных фигур, прикрытых в известных местах почти незаметными лоскутками материи, совершенно меняет восприятие. Плоть, даже привлекательная, даже манящая, перестает быть объектом вожделения, все кажется обыденным и скучным, а то и вызывает некоторое отторжение, как любой преизбыток. И что меняется, если оно избавляется еще и от этих ярких лоскутков, скорее способных привлечь внимание, нежели что-то скрыть? Прикрывая, они вместе с тем и обнажают. Так что полная оголенность, не исключено, как раз восстанавливает равновесие.

Такие мысли витали в голове, словно специально подготавливая меня и укрепляя в решимости. Я почти с лихорадочным нетерпением ждал конца недели. Единственное, что еще оставалось для меня нерешенным: зачем? Вспомнить молодость? Протестировать себя на внутреннюю свободу или на определенную реакцию мужской природы, учитывая волнующую близость живой женской плоти?

С этим еще предстояло разобраться.

Тут бы и закончить повествование.

Ну уговорил себя человек публично обнажиться, отбросил стыд и прочее, что обычно связывается с неприкрытой наготой. То есть приравнял свое тело к телам других живых существ – кошек, собак, обезьян, антилоп и тигров (птицы не считаются). Вошел в другую, инакую, но изначальную реальность, которая называется словом «природа» и где половые признаки, у человека почитающиеся как нечто скоромное и тем самым обретающие заведомую двусмысленность, ничем не отличаются от других, вполне легитимных частей тела.

Однако история имеет продолжение.

Как намекнул мне приятель, постоянные посетители этого участка пляжа не просто так объединились. Оказывается, что-то эдакое они о себе возомнили. Ведь именно приятель произнес это слово, как бы между прочим, но с некоторым нажимом, пусть и с легкой иронией: бессмертные.

То есть вроде как они – бессмертные.

Дескать, а ты не хочешь примкнуть? Не хочешь избавиться от мучительной раздробленности и обрести гармоничную цельность?

Это он (или кто?) изрек: разве не стыд делает человека обрубком, инвалидом и в конечном счете смертным? Нагота – лишь возвращение к природе, а природа бессмертна, каковыми, собственно, и были Адам и Ева в эдемском саду до злополучного яблока. Нужно избавить свое тело, верней, свое испорченное сознание от накипи, отчистить до состояния первозданной сияющей чистоты. Открыть тело и душу – вот и все, что требуется. Пройтись босиком по горячему или прохладному прибрежному песку, услышать голос ветра, почувствовать его ласковое прикосновение к коже, обновить сознание шелестом листьев и игрой бликов на поверхности реки…

Сказал и сказал, и что дальше? Кто бы не хотел если не омолодиться, то обновиться? А там кто знает: может, вслед за обновлением вернется и молодость?

Ну и так далее.

Еще я вскоре заметил, что никто из честной компании на пляже не дотрагивался до другого. Совсем, даже по-дружески – такие все вдруг застенчивые. А ведь прикосновение что-то да значит. Причем очень важное. И не эротика здесь главное, а – доверие. Зная моего приятеля., который в молодости слыл закоренелым волокитой, трудно было поверить в такое целомудрие. И усмешка, пробивавшаяся на его губах, когда он рассказывал про бессмертие и цельность, задорные искорки в глазах не свидетельствовали ли совсем о другом?

Тем не менее каждый здесь сидел, или лежал, или купался в реке как-то отдельно от других. Вроде и рядом, но врозь. При этом общение все-таки происходило, очень негромко – шутки, смех, обмен репликами, однако как-то вскользь, в воздух. Я пытался перехватывать взгляды, когда кто-нибудь смотрел на другого, в лицо или в спину или на какие-то другие участки тела, но ничего особенного не обнаруживал… Взгляды какие-то затуманенные, скучные, словно здесь собрались действительно поголовно вышедшие в тираж, без пола и темперамента.

Конечно, можно и так – смотреть и не видеть, но не ощущать флюиды, исходящие от другого тела, особенно противоположного пола, его энергетику, его тепло, разве такое возможно? Это ведь не проконтролируешь, если ты живой человек, а не засушенный всякими медитативными практиками йог, приговоривший себя к добровольному монашеству. Может, потому я и чувствовал себя немного чужим, не до конца вписавшимся в их сообщество, хотя приходил сюда уже не первый раз.

Впрочем, на меня уже перестали обращать внимание, поскольку я тоже отважился раздеться. Еще один, прости господи, натурист, ну и ладно. Да, я хотел почувствовать то, что испытывали они, кажущиеся на первый взгляд такими раскрепощенными и почти забывшими о своих выставленных на всеобщее обозрение телесах. Ничуть не смущающиеся их.

Да, я хотел приобщиться.

Только чувствовал я себя не столько нудистом, сколько эксгибиционистом. Я стеснялся своего бледного убогого тела. Я не нравился самому себе. Я опускал глаза.

– Не парься, старичок! Поначалу тут у всех проблемы… – Приятель отнесся с пониманием. – Но это временное. Пройдет. У нас же стеснительность в генах, столько веков стопорили, в зеркало боишься поглядеть – смущаться начинаешь, не то что городу и миру показаться. Задавили совсем. А ведь это на всем организме сказывается, вялый становишься, как залежавшийся овощ, а почему не понимаешь. Таблетки не помогают. Это как если бы тебя взаперти, без воздуха свежего годами держали. И растение бледнеет и чахнет без света и кислорода, хлорофилл не вырабатывается. Так что запасись терпением. Точно говорю, заметно веселей станет. Лучше поздно, чем никогда.

– А как же бессмертие?

Он усмехнулся.

– Ладно, это все так, слова. Для драйва. Тут все нормальные, не без тараканов, конечно, но не совсем шизанутые. А ведь на этом многие с катушек съезжают, именно на стеснительности, на неумении принять себя как есть. Стыдимся. А чего стыдимся? Того, что промеж ног? Живота? Торчащих ушей? Кривого носа? Вроде как это не ты, а ты где-то внутри спрятался и там незримо для всех прекрасен как бог. Мы же на самом деле не любим себя. А если и любим, то как бы исподтишка, украдкой. Любить себя вроде как стыдно. Кого-то не стыдно, а себя да. Нарциссизм, понимаешь ли. А без любви к себе ты и другого не полюбишь. Даже если и полюбишь, то ущербно, комплексовать будешь, жизнь и себе, и другому портить. Нет, скажешь?

Это он мне объяснял, когда мы сидели на берегу под мягкими лучами августовского солнца, причем сидели абсолютно нагими, я согнув ноги в коленях и обхватив их руками, он, напротив, вытянув ноги и откинувшись. Даже наши позы выражали разное: его – распахнутость и свободу, моя – зажатость и стеснительность. Мне и впрямь было неловко.

Не скрою, поначалу мне хотелось до кого-нибудь дотронуться. Просто прикоснуться, ощутить тепло тела, упругость кожи. Не обязательно рукой, можно и плечом, и ногой, и спиной. Как бы случайно. Приходилось делать над собой усилие, чтобы не поддаться искушению, особенно если рядом оказывалась какая-нибудь особа. Даже покалывание в кончиках пальцев ощущалось, причем не только рук, но и ног, и вообще везде – так переклинивало.

Однако закон есть закон, то есть как бы закон. Нельзя так нельзя. Но тогда и не нужно говорить о свободе, если все равно какие-то табу. Раздеться не стыдно, а коснуться другого человека вроде как запрещено. Об этом не говорили, но и без того понятно. No touch. No kiss. No все прочее. Просто расслабляйся!

Вот, например, цветок. Растет навстречу солнцу, распускается, одаривает своей красотой и нектаром – и больше ему ничего не надо. Мы тоже должны быть как цветы. Как трава. Как листья на большом древе жизни. Как адамы и евы до вкушения яблока.

Все были в курсе и, надо сказать, строго придерживались правил. Даже приятель. Почему-то больше всего удивляла именно его сдержанность. А он был абсолютно невозмутим. Крепкий орешек.

И все-таки я не выдержал. Сорвал один цветок. Нарушил правило.

Тоже из новеньких, неопределенного возраста, то ли девушка, то ли женщина, узкие плечи, короткая стрижка под мальчика, выпирающие ключицы и позвонки, голубоватая паутинка сосудов сквозь бледную, почти прозрачную кожу. Тот еще вид.

Нет, ничего дурного я не совершил. Я просто коснулся ее, сидевшую рядом со мной на своем утлом пляжном матрасике. Осторожно дотронулся сначала до плеча, потом до головы. Я погладил ее. Молча провел ладонью по волосам, как бы по-братски или даже отечески. Без всякой вроде бы задней мысли.

Она дернулась, слегка отклонилась и вопросительно посмотрела на меня.

– Не надо грустить, – сказал я. – Все хорошо.

– Откуда вы знаете? – спросила она.

Если честно, я забыл, что на мне ничего нет. Именно на мне. Что она обнажена – я видел, но это не имело значения. Жалость – вот что двигало мной. Или мне так казалось. Да, почему-то стало жаль ее, такой она показалась несчастной, зажатой, болезненной. Это очень сильно отличало ее от других. Будто она была в одежде, а уже сквозь нее было видно как бы необязательное тело. Может, это и сподвигло меня.

Я сделал это совершенно открыто, нисколько не смущаясь и не опасаясь осуждения. Свобода так свобода, почему я должен стесняться элементарного проявления чувств, тем более что в них не было ничего двусмысленного и зазорного? Обычная человеческая эмпатия, если угодно.

Мне хотелось успокоить, утешить, подбодрить ее. Помочь расслабиться, раскрепоститься. Ведь и я совсем недавно был почти таким же. Точно был. Еще и хуже. Может, даже и сейчас.

Приятель прав: все проходили через это, некоторые легко, а некоторые мучительно.

На нас смотрели.

А мне вдруг вспомнилось: «Свобода приходит нагая…»

Уходили мы вместе. Где-то на полпути к выходу из парка я приобнял новую знакомую за плечо и слегка притянул к себе. Но, боже мой, вот уж чего я не ожидал так не ожидал. Тела не было. Тела действительно не было. Точно.

Тенерифе

Все в золотистом солнечном сиянии.

Тусклый желтый свет лампочки внутри матового стеклянного плафона, стойка администратора, стеллаж, где на полках выставлены всякие кремы, гели, мази, назначение которых четко прописано в прикрепленных к ним бумажкам, экзотические азиатские фигурки животных, птицы на соломенных настенных ковриках, статуэтка Будды…

Он спускался в этот подвальчик как в другой мир, полный солнца и тепла. И еще забвения. Плюс какой-то экзотический сладковатый аромат, располагавший к релаксу. Да, здесь он выпадал из серости наружного мира, из городской суеты, здесь настолько забывались заботы и проблемы, что, приходя в себя, он некоторое время не мог сообразить, что с ним и где он. Даже обычные слова давались с трудом, проще кивнуть или сделать какой-нибудь благодарственный жест. Впрочем, и говорить необязательно.

Это был его личный Эдем, который открывался только в этом подвальчике, несколько сыроватом, но который не хотелось покидать. Его не отпускало, как вода не выпускает ныряльщика. Собственно, за этим он и приходил сюда, в эту потаенную обитель солнца и неги, в страну полусна, тишины и покоя.

Еще почему-то в мозгу крутилось: Тенерифе…

Тенерифе. Тенерифе. Тенерифе…

С чего вдруг? Никогда он там не был и не собирался. Знал, что такой остров существует – пляжный отдых, море, тепло круглый год… Время от времени кто-то из знакомых отправлялся туда и возвращался до неприличия смуглый, нездешний, поздоровевший. Но такими же возвращались и с других курортов – из Египта, Турции, Греции, Таиланда, Бали… Солнечных гостеприимных мест достаточно. Складывалось впечатление, что там, откуда человек приезжал после недели, двух, иногда и больше, с ним что-то происходило такое, что меняло не только его облик. Вроде как там его любили и холили, в отличие от здешнего прессинга, кормили молодильными яблоками с морепродуктами, поили целительными эликсирами, после чего словно промытые глаза смотрели приветливо и радостно, энергично и в то же время отстраненно, словно их обладатели обрели философский камень и стали мудрыми и просветленными.

Казалось, будто солнечный свет ненадолго задержался на них, как чье-то благоволение, чтобы вскоре, увы, быть стертым докучными суматошливыми буднями.

Но у названия Тенерифе то ли в самом слове, то ли еще отчего-то была какая-то особая аура, и, когда он слышал про него, сердце начинало взволнованно и учащенно постукивать. И тот, кто отправлялся туда, казалось, отправляется навсегда, как на другую планету, чтобы обрести вечное блаженство. Слово гипнотизировало.

Может, потому и подвальчик был окрещен им так – Тенерифе. Хотя работали тут мастерами тайки. Русского они почти не знали, только «спасибо», «корошо», «ложись», «спина»… Но массаж они делали, как говорили знатоки, не хуже, чем в Таиланде. Ему сравнить не с чем. Главное, что не просто нравилось, но в какой-то момент стало понятно, что подвальчик значит для него очень много. Визиты сюда стали необходимостью, как для некоторых фитнес-клуб, бассейн или парикмахерская.

Салонов тайского массажа в городе достаточно, он побывал пару раз в других, где, может, даже уютней было, лучше оформлено, но все равно не так. И не потому, что дороже. Аура другая, даже если и аромат в помещении был похожим – дикой водяной сливы, жасмина или какой-то специально приготовленной смеси, сразу настраивающей на расслабление и забытье. Но главное, конечно, руки.

У мастеров были волшебные руки, которые могли мять, скручивать, сгибать твое тело, иногда даже довольно болезненно, но при этом все равно потом становилось хорошо – он иначе себя ощущал: спина распрямлялась, мозги прочищались, мышцы звенели и пели, и вообще мир светлел и размягчался, принимая его в свои объятия.

Такой вот поразительный эффект. И теперь ему это было нужно, хотя бы раз в неделю или две.

Тайки, как правило, невысокого роста, очень смуглые, азиатской внешности, похожие друг на друга – он особенно не присматривался. Еще они улыбались, приветствуя, и, прощаясь, складывали маленькие узкие ладошки у груди – ритуальный такой жест. Трудились они сосредоточенно, вдумчиво, как если бы стирали в реке белье или собирали плоды.

Он не воспринимал их как обычных женщин, то есть вроде женщины, но типа инопланетянки. Правильно, что назывались мастерами, такими и были, искусными в своем деле, зная, где надавить, согнуть, потянуть, точки всякие, у каждой свой стиль, свои приемы: кто-то мял и растягивал сильнее, кто-то помягче, кто-то работал локтями, хотя в целом схоже. Результат же ощутим сразу после сеанса, а то и уже в процессе – тело расправлялось, как расправляется скрученный в трубку лист бумаги, вытягивалось так, что он сам себе начинал казаться длиннее и тоньше, словно его слегка расплющили и растянули, а на самом деле, и это было проверено, гибче и раскованней. Снимались старые и свежие зажимы, где скрипело и похрустывало. Почти новый человек в новом теле.

А ему очень надо было. После развода с женой он как-то сильно сдал, постарел, быстро уставал и вообще утратил интерес к жизни. Приятели, иные из которых сами прошли через эту малоприятную, мутную, даже если такой выход был желанным, процедуру, чувствовали себя куда вольготней – как могли развлекались: общались, ездили на рыбалку, на охоту, встречались в забегаловках, как во времена студенчества, крутили быстротечные романы, выпивали, не беспокоясь о том, что кто-то им будет названивать по телефону, дергать по пустякам, грузить мозги ерундой или песочить почем зря… Короче, жили в свое удовольствие. И никто не жаловался, что чего-то не хватает, не жалел о прошедшем.

Звали и его, он нередко соглашался, иногда даже бывало весело, но в основном все-таки скучно, выпивал лишнего, потом мучился головой и долго приходил в себя. Это тоже быстро становилось рутиной, как и распавшийся брак, так что казалось, что они всего лишь играют в веселье и удаль, представляются лихими парнями, как в молодости, а на самом деле – седые виски, проплешины и всякие сбои в организме, да и силы не как раньше. Все с червоточинкой.

Тенерифе ни к чему не обязывало. Спускался вниз по ступенькам, получал свою часовую порцию разминки и растяжки, расслаблялся, распрямлялся и уходил. Как бы просыпался после недолгого приятного и освежающего сна. Никаких тебе особых отношений и проблем. Инопланетянки все равно не понимали их языка, да и английский у них был на самом начальном, еще и с таким произношением, что не разобрать. Собственно, и не для чего. Молчание, улыбки… Небольшая экскурсия на неведомую гостеприимную планету. Могла же ведь и планета так называться – Тенерифе. В каком-нибудь далеком созвездии, почти как в зеркале отразившая юго-восточный азиатский экзотичный мир. Медитирующий Гаутама, бирюзовое море, красочные причудливой архитектуры храмы…

Иногда казалось, что он в какой-то параллельной реальности, с другим течением времени, другими обитателями, перешагивал из одной во вторую, как бы проникая сквозь невидимую стену. Пусть даже не цветущий оазис с пальмами и всякими южными цветами, а только скромный подвальчик с украшенными простенькими постерами стенами.

И все-таки в отдельные мгновения до него вдруг доходило, что это не просто пассивная йога, как часто писали в рекламе, но что-то большее, ко всем этим надавливаниям и скручиваниям не имеющее прямого отношения. И это большее, чему он пока не мог найти определения, возникало отнюдь не каждый раз. Даже довольно редко. Однако все-таки возникало. Особое тепло, особая, так сказать, энергетика, исходящие от рук мастера.

Обволакивало, нежило, баюкало, будто он, превратившись снова в малое дитя, лежал в покачивающейся уютной колыбели, а ласковые руки матери плотнее укутывали его. Хотя, может, и не было вовсе у него в детстве никакой колыбели – просто фантазия.

В эти минуты был только один мир – инопланетный. Все прочее оставалось за порогом, причем не просто где-то там, а как бы не существовало вовсе. И он знал, когда это происходит. Он уже ждал этих блаженных минут, когда шел сюда, записавшись к вполне конкретному мастеру – Ан, или Эн, как она произносила свое имя, хотя на сайте писали Ан, что, впрочем, не имело значения. Он и обратился-то к ней по имени только раз или два. Инопланетянка, похожая на остальных, разве только, казалось, более миниатюрная и хрупкая, однако руки такие же сильные, как у других. И не только сильные, не только горячие, но через них действительно вливалось что-то космическое, аюрведическое, изнутри расправлявшее и окрылявшее каждую клеточку, каждую жилку – впору летать.

Так он ощущал: вроде как его не просто разминали, а заряжали особой энергией. Есть такая восточная практика, рейки называется – исцеление наложением ладоней. Но никто другой из мастеров не обладал такой энергетикой, как Эн. И он после очередного сеанса, приходя в себя после полусна или даже сна, в который буквально проваливался, благодарно прикоснулся к руке Эн губами. Порыв, эмоциональный всплеск… Как бы само собой. Он и вправду испытывал к Эн глубокую признательность за новое ощущение себя, своего организма, за воцарившуюся внутреннюю гармонию.

Она ласково улыбнулась и, почудилось, чуть внимательней взглянула на него почти черными глазами, погладила по плечу.

Чаевые он тоже оставил.

Собираясь через неделю на очередной сеанс, он поймал себя на том, что испытывает некоторую растерянность. За прошедшие дни блаженство чуть стушевалось, но все-таки не совсем покинуло его. Душа откликалась на волшебную легкость и непривычную гибкость тела какой-то особенной радостью и… ну да, странной полнотой – неведомо откуда возникающими образами, похожими на галлюцинации: то мерещились набегающие на берег пенистые морские волны, то незнакомые горные ландшафты и яркие экзотические цветы, то удивительные древние здания…

А еще он даже парил во сне, причем конкретно парил, вполне сознавая, что летает, – взмывал высоко вверх, пугался, глядя вниз, набранной высоты, снижался, потом снова взлетал или просто парил, легко совершая всякие пируэты, и сам изумлялся – так это было неправдоподобно, восхитительно и в то же время осязаемо до мельчайших деталей.

Самое фантастическое в его парении было ранее никогда не испытанное, непередаваемое ощущение воздушной легкости и свободы, словно не его тело, а что-то иное, невесомое. Если бы он это допускал, то тело можно было назвать астральным. И тем не менее все-таки это было его тело, просто лишенное привычной тяжести, словно земное притяжение больше не действовало. И постепенно исчезал, растворялся страх вдруг утратить эту потрясающую способность, упасть, разбиться…

Такой восторг охватывал, что хотелось всех и вся любить, совершить нечто грандиозное, преобразить мир и людей, передав им открывавшееся блаженство. Теперь в его сознании полностью слилось – блаженство и свобода, не отделить. И тогда же, во сне, он силился не утратить это счастливое чувство слитности всего – любви к миру, полета, восторга, невесомости, бесстрашия… Ничто не грозило, ничто не заботило. Ни тьма, ни смерть…

Жаль, что удержать это ощущение в такой концентрации, какая была дарована ему во сне, не удалось, хоть он и пытался. Однако все равно что-то оставалось. А главное, что сон повторился буквально через день и с тем же или очень похожим ощущением.

Вероятно, это можно было назвать преображением, раз пронизывало все его существо, оставляя свой след и после пробуждения. Он как бы заново рождался, и сам замечал, что иначе ходит, жестикулирует, говорит и даже молчит, причем молчит даже больше, обретая в молчании какой-то особый смысл. Иначе он ощущал и свою кожу, глаза, вообще все… Чудеса!

Честно признаться, он не знал, как с этим быть. Вот спустится снова в знакомый подвальчик, снова его коснутся магические руки Эн, а дальше? Вдруг все будет не так, как в прошлый раз. Или?.. Когда такое испытаешь, невольно начинаешь опасаться, что на том все и закончится, что не повторится.

Даже и поцелуй, который он запечатлел на смуглой руке, его не смущал. Покидая в прошлый раз подвальчик, он случайно заглянул в комнатку, где в паузах между сеансами отдыхали мастера, и там, в уголке крохотной тесной комнатенки, увидел сидящую прислонившись к стене с полузакрытыми глазами Эн.

Ничего особенного, человек отдыхал. Однако спустя какое-то время, день или два, ему вдруг вспомнились и комнатка, и сидящая на табуретке Эн, но теперь выражение ее лица показалось ему очень усталым, грустным, почти печальным.

Собственно, ничего удивительного – было от чего загрустить.

Ему было неизвестно, на какой срок заключают контракт с мастерами, наверно, на год, но год совсем в другой стране, с совершенно другой культурой и другим климатом – это ведь очень-очень долго. Тут и развлечься им, без языка, негде, только работа с утра до вечера, а еще и холодная, пасмурная, дождливая осень, когда топить начинают только в октябре, морозная зима, слякотная весна – в общем, не позавидуешь. Однако они сюда все-таки приезжали, понятно, что для заработка, потому как должны были кормить оставшихся дома родственников – родителей или детей, в общем, не столько на себя работали, сколько на семью, как и мигранты из ближнего зарубежья.

И ему вдруг тоже стало грустно, потому что у Эн определенно был особый дар, какая-то исключительная энергетика. Либо просто совпало, что именно на него так сильно действовало. Инопланетянка или нет, но она все-таки была человек, какие-то проблемы и у нее, наверно, были, переживания, желания, разочарования, господи, да мало ли в нашей душе всяких сквозняков… И, несмотря на это, она, как и другие ее коллеги, непременно улыбалась.

Странно, что он вдруг об этом задумался. На Тенерифе не должно быть проблем, там царствовали экзотика и релакс, забытье и улет. А тут его тормознуло.

Ну и что дальше?

Дальше надо было решаться: то ли поставить точку, потому что он уже мог подсесть на это состояние, как на сильный наркотик, либо… Нужно было идти и там уже на месте попытаться его найти решение. Может, он все преувеличил и вообще ничего не нужно – просто благодарно принимать то, что так счастливо выпало ему по какому-то таинственному жребию.

Он и пошел. И все замечательно, дивно повторилось.

…Ступеньки, теплый сладковатый цветочный аромат, смешная и неудобная коричневая одежда типа кимоно, в которую надо было переодеться и в которой он всегда путался, особенно в длиннющих поясных тесемках, пришитых позади непомерно широких штанов и постоянно ускользавших из рук. Потому он всякий раз спешил, волнуясь, что не успеет завязать тесемки и штаны непременно соскользнут, поставив его и мастера в неловкое положение.

На этот раз все сошло благополучно, он успешно справился с завязками и вскоре увидел перед собой обычную приветливую улыбку и темные, почти черные глаза Эн. И тут он вспомнил еще одно ее имя, которым она однажды почему-то назвала себя. Или это было не имя, а еще что-то, похожее, может, название чего-то: Нанг Май, кажется, так. Случалось, что она в процессе процедуры произносила какие-то слова на своем языке, обращаясь то ли к нему, то ли к самой себе, то ли вообще неизвестно к кому. А бывало, что очень тихо, почти неслышно что-то мурлыкала себе под нос.

Покачивающие волны растяжек, надавливаний, поворотов… Восточная медитативная музыка из черных колонок. Теплые, почти горячие ладони, касающиеся его головы, полусон, забытье… Полное погружение.

Хорошо ему было. И еще он чувствовал, что в мозг вливается какая-то информация, закрепляемая однообразными движениями рук мастера. Как будто что-то ему внушали, втолковывали, на чем-то даже настаивали…

Очнулся он, когда потрепали за плечо, открыл глаза. Он и раньше подозревал, что с прикосновениями к голове не все так просто, что в это время туда закрадываются какие-то странные, непривычные мысли, как бы не совсем его. Нечто вроде гипноза.

Он сидел в позе полулотоса, медленно приходя в себя. Эн ласково приобняла его и что-то тихо произнесла своим низким грудным голосом.

Ну да, рейки, хотя при чем тут? И потом совсем уж ни к чему: Тенерифе…

Планета, остров, страна?

А она добавила уже без улыбки, вполне отчетливо:

– Tomorrow i’m leaving for Thailand.

Через два месяца у него был запланирован отпуск, и он, ни минуты не сомневаясь, заказал авиабилет в Таиланд. Адреса Эн у него не было, но почему-то теплилась надежда, что, оказавшись там, в совершенно неведомой ему стране, которая почему-то казалась ему такой же уютной, как хорошо знакомый подвальчик, он непременно ее встретит. Да, непременно встретит. И будут жаркое солнце, буддийские храмы, ровный плеск морских волн, бархатное небо и горячий песок…

И может быть, он снова сможет летать.

Красная линия

Майор частенько вспоминал тот эпизод из прежней жизни. Парням было приказано собирать на территории шишки. Лагерь располагался в еловом лесу, шишек полно, похрустывали под подошвами сапог, мешали ходить, пружинили и крошились. Парни сонливо бродили вокруг, вяло склонялись к земле, лениво тянулись рукой к очередной шишке и так же заторможенно выпрямлялись. Видно было, что мучительно скучно, что все телодвижения заторможенны, да и что веселого могло быть в этом дебильном занятии? Но приказ есть приказ – надо очистить.

Только ведь всегда найдется способ развлечься.

Среди новобранцев был музыкант, вроде бы даже после консерватории, тонкие, натренированные для клавиш холеные пальцы. Вскрик, стон, рука отдергивалась к груди, другая судорожно терла пострадавшую, а вокруг раздавался довольный раскатистый хохот. Как ни странно, эту глумливую шутку удавалось повторить не один раз, так как музыкант отчего-то быстро забывал происшедшее, снова погружался в дрему, тем самым давая повод для новой диверсии, что веселило еще больше.

Потом Федосов догадался, что мешало музыканту внять печальному опыту и больше не подставляться. Просто тот быстро отключался от реальности, потому что внутри себя слушал музыку, все остальное отодвигалось на край сознания и становилось неактуальным. Но главным было даже не это, а то, что заставляло его отключаться, – скука. Серая удушливая дымка, в какое-то мгновение начинавшая сжимать горло и постепенно становившаяся непереносимой. Она была хуже, чем боль, потому что боль – это жизнь, а скука – как смерть. Эта дошлая и липкая пелена понуждала солдат, а иногда и офицеров к неожиданным эскападам. Сапог, как бы случайно ткнувшийся жесткой подошвой в пальцы руки, – это еще пустяк. Бывало и похуже, о чем лучше не помнить.

Руки у музыкантов действительно специфические, особенно у тех, кто играет на фортепьяно. Он в этом потом не раз убеждался. Узкие запястья и длинные розоватые пальцы. Могло показаться даже, что это женские руки. Как того музыканта звали? Впрочем, какая разница? Имя не играло никакой роли. Федосов тогда был еще лейтенантом. Знал, что в армии всякое бывает, особых иллюзий не питал и ничего не идеализировал. А тут будто самому наступили на пальцы. Хотя мужик, тем более военный, должен оставаться мужиком. Без сантиментов.

Время от времени он рассматривал свои собственные руки – сильные широкие запястья, узловатые толстые пальцы с коротко остриженными желтоватыми ногтями, такие могли быть у слесаря, грузчика, дворника, да у кого угодно, но только не у музыканта. Такие руки могли вызывать уважение – настоящие мужские, даже можно сказать, мужицкие рабочие руки, которым что с лопатой, что с отбойным молотком, что с граблями – милое дело. Если сжимал пальцы в кулак, то и кулак вызывал уважение – крупный, увесистый, с грозно выпирающими красноватыми костяшками пальцев. Бойцовский, если угодно, кулак.

Нет, не то чтобы свои не нравились, какие есть, такие есть, но, если честно, некоторое отторжение он все-таки чувствовал, будто его слегка надули, всучили некачественный товар. Впрочем, не так чтобы постоянно. Вероятно, это и комплексом нельзя было назвать.

Самое интересное, что они пытались жить отдельно, руки имеется в виду. Если Федосов обменивался с кем-то рукопожатием, то слегка задерживал чужую ладонь в своей, как бы поймав ее и не отпуская. Это происходило непроизвольно, так что заподозрить его в какой-то умышленности было трудно. А еще оно было очень дружелюбным: такое рукопожатие обычно располагает к человеку, который тем самым демонстрирует свои открытость и симпатию.

Рука как бы сама устанавливала стиль общения, отчасти даже диктуя свою волю, причем не только другому, но и самому майору. Однако не всем это нравилось, иногда руку пытались отдернуть, извлечь, только куда там? Если он сам не отпускал, то вырваться было невозможно, прихват был настолько же крепким, насколько и мягким.

А некоторые подавали руку, словно делая одолжение, складывали ладонь лодочкой, вяло и как бы нехотя, и потом сразу ее отнимали, другие вытягивали ее перед собой вроде бы для рукопожатия, но только это превращалось в своего рода заградительный заслон, не подпуская ближе, даже как бы отстраняя или отталкивая.

Майора такие недорукопожатия обижали, он воспринимал их как затаенную неприязнь к себе, хотя и понимал, что на самом деле, скорее всего, ничего это вовсе не значит. И тем не менее старался такого рода знакомых обходить, чтобы лишний раз не ощутить неприязненного чувства. Но главное – почему-то невольно вспоминались пальцы того музыкантишки, как если бы это его собственные, Федосова, и именно на них наступали сапоги.

Проблемы были и с женщинами. Известно, что в женщинах мужчин может привлекать самое разное: кто-то зацикливается на ногах, коленках там или лодыжках, кого-то завораживает лицо или изгиб бедра, кого-то походка, ну и так далее, вплоть до самых сокровенных местечек, а вот майора волновали только руки, если еще конкретней – женские пальцы. Стоило руке какой-нибудь барышни оказаться достаточно близко в поле его зрения, как взгляд майора тут же фиксировался на ней, и он, загипнотизированный, уже не в силах был оторваться. А если вдруг удавалось взять эту руку, то он держал ее, словно это была не рука, а живое трогательное существо вроде котенка или неоперившегося птенца. Странно, но женщин это почему-то настораживало и даже пугало, как будто за такой вовсе не показной нежностью могла скрываться порочная необузданность.

В амурных делах майору, надо сказать, катастрофически не везло, и кто знает, не потому ли? Если вас берут за руку и дальше ничего не происходит, а человек ведет себя почти как зомби, бережно, словно драгоценные бусинки, перебирает ваши пальцы, трогает ногти, гладит кожу, рассматривает, низко наклонив лицо, линии на ладони, ну и так далее, то тут действительно могут закрасться всякие подозрения. Так, вероятно, и было.

Кстати, о линиях. Некая женщина по имени Наталья, парикмахерша, чья рука однажды в знак благодарности была нежно взята майором, как бы взвешена и оценена, с интересом спросила:

– Вы, случайно, не хиромант?

Майор озадаченно поднял серые грустные глаза.

– Как вы сказали? – смущенно переспросил он.

Слово вроде знакомое.

Женщина отважно повторила.

– Возможно, – сказал майор задумчиво, хотя такое ему в голову никогда не приходило. И тут же неожиданно сообразил, что хиромант – это вроде черноглазой цыганки в яркой пестрой юбке на привокзальной площади, эй, молодой, дай погадаю, всю судьбу тебе расскажу. Он от них убегал, а некоторые соглашались, деньги давали, потому что если не дать и цыганку разгневать, то могут возникнуть серьезные проблемы.

– Правда? – воскликнула Наталья. – И судьбу предсказать можете?

– Не уверен, – сказал Федосов. – Никогда этим не занимался. Да и никакой я не хиромант, если честно. – Он ласково погладил женскую узкую руку, в который раз восхитившись ее изяществом.

– А мне кажется, вы могли бы…

– Почему вы думаете? – с некоторой тревогой поинтересовался майор.

– Не знаю. Просто вы так внимательно рассматривали, вот мне и показалось.

– Красивая у вас рука, – сказал майор. – Пальцы длинные, как у пианистки.

– Ну уж… – усмехнулась Наталья и повернула руку, обратив ее ладонью к Федосову. – Видите, сколько разных линий? И каждая о чем-то говорит про человека.

– Правда? – удивился майор. – И вы верите в это?

– Как вам сказать? Думаю, что вполне вероятно. Мы ведь многого про человека не знаем.

После того разговора Федосов всерьез заинтересовался хиромантией. И правда ведь любопытно, что же можно узнать по линиям на ладони и насколько это соответствует реальности. Книгу по хиромантии он достал без труда в самом обычном книжном магазине, с цветными иллюстрациями и стал внимательно изучать свои ладони, сравнивая с картинками-схемами. Линия жизни, линия головы, линия успеха, бугор Венеры, бугор Меркурия и так далее. Почти как географическая карта.

Особенно порадовала его линия жизни: она была у него длинной и отчетливой, чего нельзя было сказать о линии успеха, да и бугор Венеры не слишком выразителен. И еще множество линий, крупных и мелких, ровных и извилистых, причудливо сплетались между собой, разобраться в них было не так-то просто, да майор и не собирался особенно вникать. Достаточно было главных, чтобы что-то про себя и свою жизнь понять. Самое удивительное, что линии эти и вправду о чем-то говорили, именно про него, про Федосова, подтверждая то, что он про себя уже знал или во всяком случае догадывался.

Линия жизни довольно внушительная и отчетливая, да и линия здоровья весьма недурна. А вот линии успеха не было почти вовсе. Сколько он ни сгибал пальцы и ни морщил ладонь, не просматривалась она.

Правда, если бы майора спросили, что такое для него успех, он бы наверняка затруднился с ответом. Не всем же быть генералами или маршалами, а майор – тоже командирское звание. В генералы ему точно было уже не выйти, поскольку военная карьера закончена, завести семью, скорее всего, тоже не светило, да он и не рвался, однажды уже обжегшись, да и кто бы теперь на него польстился, имея в виду, понятно, из тех, кто помоложе. Разбогатеть он никогда не стремился, поскольку всегда довольствовался малым. Да и на что, собственно, ему?

А вот соотношения некоторых линий, если верить книге, озадачивали. Все указывало на его романтичность и идеализм, хотя сам он считал себя реалистом. А еще, опять же по книге, он был очень эмоциональным и разрывался между идеализмом и гиперсексуальностью: линии пересекались. Поверить в это было довольно трудно, но, с другой стороны, разве человек и впрямь знает про себя все?

Жить Федосов старался строго по правилам и в себя особенно не заглядывал, а если случалось, то он, если честно, приходил в замешательство: столько там было смутного, невнятного. Даже вот руки, которые вызывали в нем какое-то особое чувство, – что это? Ну да, вроде как странность, вполне простительная, но ведь если автор книги про хиромантию прав, то и в этом можно было увидеть противоборство идеализма (все-таки руки, а не что-то более интимное) и сексуальности, даже без настораживающей приставки «гипер».

Никакого «гипер» Федосов в себе не замечал, а все относящееся к этой сфере (если не любовь) считал сомнительным в моральном смысле, разговоров на эту тему между сослуживцами не только не поддерживал, но и старался избегать. Холостяцкая же жизнь не угнетала (раз уж второй половины не находилось), а на двусмысленные шутки в свой адрес он, будучи человеком сдержанным и дисциплинированным, не реагировал: на чужой роток не накинешь платок.

Еще он вычитал, что если линии подправить ручкой или фломастером, продлить или закруглить, то и в жизни может многое измениться. Не кардинально, но тем не менее. Хотел ли он что-то поменять? Может, да, а может, и нет. Уж больно все получалось легко и просто: подрисовать линии, как на плане военной операции, черточка сюда, черточка туда, смотришь, и все начало выстраиваться совсем по-другому. Нет, как есть, так пусть и будет. Прямолинейно и честно, как и подобает военному. Судьбу не выбирают, судьба выбирает тебя.

Однако спустя некоторое время, почитав еще про людей, подправивших себе жизнь с помощью хиромантии, он неожиданно засомневался. Почему-то при этом в сознании всплыло лицо женщины по имени Наталья, той самой, что заподозрила в нем хироманта. Милое женское лицо с родинкой на щеке, чуть насмешливый взгляд из-под длинных ресниц… Надо же такое придумать: хиромант!

В один из вечеров, когда одиночество и душевная маета сгустились до непереносимости (случалось и такое), майор взял красный тонкий фломастер, которым обычно отчеркивал важные места в газетных статьях, и осторожно, едва касаясь, продлил линию успеха, потом достал из шкафчика початую бутылку дагестанского коньяка, подаренного ему в день рожденья, и позволил себе пару рюмок. Настроение сразу поднялось, и он благополучно забыл про красную линию на ладони, похожую на незажившую, еще кровоточащую царапину. С ней и заснул, а утром, умываясь, незаметно для себя ее смыл.

Была линия – и нет.

А хорошая была – длинная такая, уходящая прямиком к бугру Меркурия.

Наталья, как уже было сказано, работала в парикмахерской, где майор регулярно стригся. Волосы у него были хоть и с сединой, но довольно густые, стригся он всегда коротко и сразу будто молодел лет на пять как минимум. Он сам это чувствовал, так что уже в парикмахерской, так сказать, не отходя от кассы, ему вдруг хотелось взять обслуживавшего его мастера за руку, такую ловкую, такую ласковую, такую умелую, ведь что ни говори, а доверяешь не что-нибудь – голову, которой касаются не только чужие руки, но и расческа, и машинка, и, подчеркнем, ножницы.

Не исключено, что именно Наталья, хотя, вероятно, подсмеивалась, в него и заронила. В конце концов, не случайно же у него такая слабость, такое странное тяготение к этой части человеческого тела. Чем-то же она его влекла, независимо от функций, которые выполняла.

Может, как раз в линиях все и заключалось, может, именно они-то его и притягивали, хотя он об этом даже не догадывался. А не догадывался почему? Потому что просто не умел их читать. Ведь если человек неграмотен, сколько от него должно быть сокрыто. Так, между прочим, и со всем прочим.

В очередной свой поход в парикмахерскую Федосов по окончании процедуры взял Наталью за руку, повернул ее к себе ладонью и, осторожно касаясь пальцем линий, поведал женщине, как у нее при самом первом приближении обстоят дела со здоровьем, с успехом и… ну да, с судьбой, если не побояться этого слова. Не так чтобы очень определенно, и тем не менее.

Прохладная розовая ладошка прямо-таки светилась изнутри, линии обозначались очень четко, палец майора скользил по ним, притормаживая на всяких пересечениях, а Федосов, между тем, вспоминал, что могли обозначать эти хитросплетения.

Наталья слушала очень внимательно, приблизив свою голову к склонившейся над ее ладонью только что остриженной голове майора, тот даже ощущал макушкой ее теплое дыхание. Подтянулись и другие две парикмахерши, которым тоже хотелось узнать что-нибудь про себя. Майору пришлось поведать и им.

Столько рук в такой краткий промежуток у него никогда не было, он разволновался, стал запинаться и в конце концов, утомившись, пообещал в следующий раз отнестись к линиям коллег Натальи серьезней.

– Ну что, права я была? – спросила Наталья, провожая майора к выходу. – Вы действительно хиромант?

– Это вы виноваты. – Федосов улыбнулся. – Вы мне подсказали, я ведь никогда об этом не думал.

– Я тоже никогда не думала, что стану парикмахершей. А однажды стригла младшего брата и вдруг поняла, что это мое. Что я хочу этому научиться.

– Мне нравится у вас стричься. – Майор снова взял Наталью за руку и привычно задержал ее в своей.

– Всегда пожалуйста, – сказала Наталья. – Заходите.

Майор шел домой и размышлял о линии успеха, которую совсем недавно удлинил красным фломастером. Разговор с Натальей навел его на странную мысль: а вдруг это и вправду успех, пусть не такой уж большой, но все-таки? Значит, как-то действовало. В себе самом он чувствовал нечто новое, какую-то необычную легкость и свободу, даже и в разговоре, и в том, что он брал Наталью и ее коллег за руки и что-то им говорил про линии, а те слушали, заглядывали ему в глаза и задавали вопросы.

Никогда Федосов не пользовался таким вниманием у женщин. Не то что ему это надо было, но в то же время почему бы и нет? Не такой уж он и старик, в конце концов. И потом, размечтался вдруг майор, если бы кто-то был рядом, кого можно было в любой момент взять за руку, подержать в своей, порассматривать линии на ладони, поперебирать пальцы, погладить кожу или ногти, гладкость которых всегда интриговала майора, в общем, попользоваться как собственной рукой – а ведь неплохая идея!

Да вот хотя бы та же Наталья, которая так кстати разгадала в нем потенциального хироманта, чем не претендент? И рука у нее милая, ладошка такая уютная, и вся она располагающая по-женски, и к нему вроде бы благоволящая, не говоря уже про ее мастерство в парикмахерском деле.

Ох, как занимательно! Оказывается, жизнь не только не закончилась, как, случалось, временами казалось Федосову, она еще что-то сулила, неведомое и, самое главное, приятное. И как кстати он заметил, что пересечение двух линий возле бугра Венеры сулит Наталье поздний, но счастливый брак. Если честно, майор сам не ожидал, что скажет такое, и не понимал, откуда в нем это взялось: как-то само собой всплыло и само собой сказалось. Без какой-либо корысти с его стороны.

На этом, собственно, можно и закончить.

Действительно, все у майора Федосова с тех пор стало налаживаться. Парикмахерша Наталья стала его законной супругой, военная карьера тоже неожиданно возобновилась, поскольку его пригласили работать в районный военкомат и вскоре присвоили звание подполковника. Да и того музыканта из давних прошлых лет он почти перестал вспоминать, хотя призывников, приходивших в военкомат, строго, с самым суровым видом предостерегал от всяких эксцессов.

Иногда же он брал какого-нибудь призывника за руку и, приблизив его ладонь к своим глазам, внимательно разглядывал. Бог знает, что уж он там видел или хотел увидеть.

Правда, временами ему самому все происходящее казалось не просто странным, но почти неправдоподобным, как бы и не с ним вовсе. Бывало, они с Натальей садились вечером, после всех дневных дел и хлопот рядышком на диване и, сблизив головы, вместе изучали линии на ладонях друг у друга. А если их что-то настораживало или не нравилось, они брали красный фломастер и подправляли их. На всякий случай.

Про длинный взгляд

Кажется, у Достоевского встречается такое выражение «длинный взгляд». Наверно, именно такой взгляд – долгий, задумчивый, который вполне можно назвать длинным, – заметил Леонид у Анжелы, с которой они стояли в коридоре их офиса и разговаривали. Мимо проходила Галина, из другого отдела, высокая, стройная, длинноногая, с красиво уложенными волосами, улыбнулась им и последовала дальше. Анжела же полуобернулась ей вслед, и в лице ее появилось такое выражение, которое, мягко говоря, озадачило нашего героя.

Если взгляд, устремленный вслед Галине, можно назвать длинным, то выражение лица в целом можно было охарактеризовать как… А вот и никак – столько в нем всего. Впрочем, кое-что в нем можно было все-таки выделить, а именно очарованность. Она смотрела вслед Галине так, как может смотреть на объект преклонения страстно влюбленный и жаждущий близости человек. Впрочем, влюбленность вовсе не обязательна. Если напрямоту, просто вожделение, страстное, захватывающее все существо, когда на мгновение забывается все на свете.

Вот такое самозабвение и читалось сейчас в лице Анжелы, которая внезапно умолкла, можно сказать, на полуслове. Вероятно, она реально забылась, потому что нисколько не озаботилась слишком уж большой откровенностью своего взгляда, а он был настолько же откровенным, насколько и пристальным, насколько и длинным.

Леонид, в свою очередь, смотрел на лицо Анжелы, наверно, столь же пристально, сколь и растерянно, потому что заметил то, что видеть ему, скорее всего, не полагалось, проник туда, куда нельзя было, сам того не желая пересек, как теперь принято говорить, красную линию. И сразу возник вопрос: был ли взгляд Анжелы случайным, как и то, что в нем неожиданно полыхнуло? Или этих двух красивых женщин связывало очень личное, даже, можно сказать, интимное.

Надо сказать еще об одном существенном обстоятельстве, а именно об отношении самого Леонида к Анжеле. Замеченное им, наверно, не так бы его поразило, если бы он не испытывал к ней очень большой симпатии. Она давно ему нравилась, причем не только внешне, но и вообще. То есть тут вполне можно сказать и более прямо: Леонид испытывал к ней самое настоящее влечение. Ему нравились и ее темные волнистые волосы, и родинка на правой щеке, и ложбинка на подбородке, и нижняя чуть припухлая губа…

Короче, все в ней было ему мило, но вот что делать с этим дальше – Леонид не очень понимал: все-таки как-никак коллеги, в одной конторе трудятся. Это, конечно, ничему не препятствует, но есть и другая сторона. У них это по разным причинам не приветствуется. Рабочая типа этика. Вот и вопрос: насколько все серьезно и стоит ли нарушать правила? Положим, сопротивление своей мужской природе и тайным влечениям хоть и говорит в пользу героя, но тоже довольно странно. А если все серьезно? И надо ли жертвовать возможными отношениями? Проще говоря, живой жизнью.

С этим Леонид пока не определился, и не столько из-за самого себя, сколько из-за неуверенности во взаимности. Иногда казалось, что да, и со стороны Анжелы тоже нечто такое присутствует, однако для углубления отношений все-таки нужен больший градус, большая отчетливость, и каждый раз, общаясь с Анжелой, Леонид невольно пытался этот градус мысленно измерить. Но, увы или к счастью, не мог. Анжела симпатию выражала, но очень сдержанно, не так чтобы пламя вспыхнуло и зажгло пожар, такой пожар, которому уже невозможно противостоять. В каком и сгореть не страшно, тут уж не до рассуждений и взвешивания за и против…

И вот теперь Леонид вместо очередного тайного замера наблюдал ее приклеившийся взгляд к проплывшей мимо фигуре Галины. Взгляд такой долгий, пристальный (читай: длинный), что Леонид вполне успевал фиксировать вопросы, которые один за другим всплывали в его сознании.

Естественно, главный: что же так захватило Анжелу?

Известно, что женщины неравнодушно относятся к тому, как одеты другие представительницы их пола, какая у них прическа, обувь, как положен макияж… Что у них при этом в голове – загадка, но можно предположить, что они сравнивают их облик если не с собственным, то с неким образом, который живет в их сознании. Образ этот, понятно, не незыблем и может меняться с возрастом, с переменами в моде и так далее. Но он довольно требователен и в иных ситуациях активизируется, особенно если другая женщина так или иначе затрагивает наблюдающую. Причем не обязательно в позитивном ключе, а даже и в негативном. Тут действует целый комплекс эмоций: антипатия, ирония, ревность (неизвестно к чему) и так далее.

Мужчины по своей природе в этом плане более лояльны друг к другу, соперничество выражается у них в других формах.

Так что же пресловутый взгляд? Чем уж он так зацепил нашего героя?

А вот почудилось Леониду, что так может смотреть на женщину именно мужчина. То есть что милая его сердцу Анжела вовсе даже не совсем Анжела.

Тут мы входим в довольно деликатную и весьма интимную область, где так называемый, если воспользоваться модными терминами, гендер начинает свои фокусы.

Похоже, такой неожиданный кульбит и наблюдал сейчас с удивлением Леонид. Хотя, в общем, какая ему разница, даже если с Анжелой что-то не так? Разве это что-то меняло в его отношении к ней? Он-то ее воспринимал именно как женщину, причем весьма привлекательную, тут сомнений не было, не потому ли его, собственно, и влекло. И что с того, что в ней вдруг обнаружилось (экая мысль) не только женское? Такое ведь нередко встречается, что в человеке живут и совмещаются два начала – женское и мужское, инь и ян.

Хорошо, наверно, что Анжела, вся сосредоточенная на ни о чем не ведающей Галине (или ведающей?), сейчас не видела его лица, его изумления, любопытства, растерянности. И то, что Анжела смотрела так откровенно, так, если угодно, беззастенчиво, словно совершенно забыв про него, стоящего рядом, почти шокировало. Тут таилось что-то тревожное, глубинное, мощное, витальное, как если бы он заглянул в кратер вулкана, где змеятся языки пламени, готовые превратиться в кипящую лаву.

Однако весь сюжет его отношений с Анжелой, допустим, только возможных, сразу переворотился, стал непонятным и даже отчасти юмористическим, интрига переместилась туда, куда Леониду совершенно не хотелось вступать.

Тут же его любопытство мгновенно обескровилось, погасло – слишком все здесь было чуждое. И к Анжеле он вдруг сразу испытал охлаждение, словно перед ним стоял совсем другой человек, пусть и с тем же именем. С тем же обаянием. Но – совсем чужой. Так что он даже ощутил внутреннюю опустошенность, словно лишили чего-то важного, дорогого для него. Проще говоря, лишним он себя почувствовал. И там, куда он только что ненароком заглянул, было темно, так темно, что лучше бы ему было сейчас тихо и незаметно ретироваться.

Что он и сделал.

Сделать-то сделал, только вот нельзя сказать, что в душе все улеглось. Потому что ему как бы открылось: вот и такое существует, и очень настойчиво существует, всерьез. Хотя герой не был таким уж наивным и неосведомленным, взрослый как-никак.

Прошло некоторое время с той встречи в коридоре, так все по-новому осветившей, и все эти дни Леонида не отпускала мысль, что, может, дело вовсе не в каких-то гендерных передрягах, а в нем самом – в его, так сказать, испорченности.

Задело: и впрямь ведь такого рода мысли могут все исказить, бросить тень на того человека, кого ты в чем-то эдаком двусмысленном заподозрил. Настолько задело, что даже юмор, с которым он попытался взглянуть на ситуацию, не помогал. А тут, как показывает опыт, ну никак нельзя без юмора. Сфера тонкая, и если дать слишком большую волю возвышенным чувствам, то в какое-то мгновение все вдруг может посыпаться – сколько потенциально счастливых пар на этом погорело.

Таинственный романтический покров спадает – и вот как тогда?

Куда-то Леонида не туда занесло с этими размышлениями. Был ли он виноват в силу своей испорченности или замеченное им вправду имело место – какая разница? Нравится женщина, влечет к ней – и отлично! А что уж в Анжеле, то есть в ее природе, возобладало, какое начало, не имело значения. Даже если ей нравятся женщины, так и пожалуйста. Это ведь не отменяет ее собственного женского очарования.

Леонид даже обрадовался, когда вынырнул на эти итоговые мысли, сохраняющие его отношение к Анжеле неизменным. Доказывающие его толерантность. И к себе самому тоже. Нет, никакой он не ретроград, не моралист, жизнь многообразна и удивительна, можно только радоваться.

Леонид снова встречает в коридоре их офиса Анжелу и приветливо улыбается ей. И та в ответ обнажает прекрасные белые зубы – хорошая открытая улыбка, подтверждающая их прекрасные отношения и взаимную симпатию. Он протягивает ей для приветствия руку, хотя мужчинам вроде не положено первым это делать, но она, все так же улыбаясь, крепко ее пожимает. Диалог примерно такой (чтобы все-таки не без него).

– О! – восклицает Леонид. – Какое рукопожатие! Почти мужское. – Он сам не понимает, зачем это говорит, и, чтобы как-то загладить, продолжает: – Как дела?

– Прекрасно, – отвечает она.

– Я вот о чем подумал, – говорит Леонид, хотя ни о чем подобном он вовсе не думал, чистый экспромт: – Почему бы нам не поужинать вместе где-нибудь? Не обязательно сегодня, можно и завтра, или в другой день.

Анжела с некоторой настороженностью смотрит на него:

– Что-то случилось?

– Нет, ничего особенного, – говорит Леонид. – Неожиданно осенило. Просто поболтать, кофе выпить. А то текучка совсем заела.

– Это правда, – соглашается Анжела. – Надо подумать.

И тут Леонид опять же неожиданно для себя добавляет совсем несуразное:

– Кстати, можем и Галину пригласить. За компанию. – Этим он, вероятно, пытается показать, что никаких особых планов не строит относительно себя и Анжелы. Но при этом почему-то очень внимательно смотрит на нее, пытаясь понять ее реакцию.

Анжела, все так же белозубо улыбаясь, пожимает плечами:

– Почему бы и нет?

Ее это вроде бы не удивляет и не радует. А вот так – неопределенно.

Ну и ладно. Теперь оба они будут думать, и пусть думают.

Привет, Клёпа!

Яков (или как все его называют – Яша) чувствует в ней нечто человеческое.

Собственно, когда любишь животное, иначе и быть не может. Каждое движение, каждая поза, каждая ухватка подразумевают именно то, что собака (или кошка) не просто животное, а нечто большее, что в ее поведении есть некая человеческая осмысленность, которую улавливаешь шестым чувством и сразу начинаешь толковать на свой лад.

Теперь представим ее – Клёпа, Клеопатра, если полностью, рыжая с белым дворянка, довольно крупная, морда – острая вытянутая, большие стоячие уши, черный влажный нос и пушистый, загибающийся кверху хвост. Шерсть густая и мягкая, хочется запустить в нее руку, потрепать, погладить.

Не случайно так назвали – милейшее существо, заглядеться можно, встречные останавливаются, любуются, любопытствуют, какой же породы такая красотка.

Возможно, кто-то из ее родителей лайка: на белок она делает стойку и готова подстерегать очень долго, приклеиваясь к одному месту и по-охотничьи приподняв переднюю лапу. Правда, ни разу не было, чтобы она белку поймала, а вот загубленных мышей на ее совести немало: внезапный стремительный прыжок – и мыши нет. Есть она их не ест, но ловит не хуже кошки.

Хотя Клёпа и неведомо кто по происхождению, но повадки вполне аристократические.

Во-первых, никогда не хватает зубами то, что ей предлагаешь из рук, а между тем зубы серьезные, клыки большие, белые, острые. Сначала она издали принюхивается, потом сокращает дистанцию и, когда нос совсем близко от протянутой руки и ее все устраивает, медленно и осторожно, словно делая одолжение, берет вкусняшку – так деликатно, будто опасается случайно задеть пальцы. Даже если лакомство ну очень привлекательное. Если же речь о костях, то Клёпа легко справляется с огромными мослами, сгрызая их почти полностью – такая вот сила челюстей.

Во-вторых, Клёпа никогда не будит Якова, даже если ей утром очень хочется на прогулку. И проявлять активность начинает, только если слышит какие-то звуки, свидетельствующие о том, что он проснулся (а Яша любит поспать подольше, потому что часто засиживается за полночь у телевизора). Тогда она предупредительно встряхивается, фыркает и приближается к кровати, на которой он сидит не до конца пробудившись, и даже может позволить себе в порядке приветствия лизнуть его руку или голую коленку, опять же очень тактично, как бы мимоходом, на что Яков отвечает ей сонным зевком и ленивыми словами «Привет, Клёпа!».

Еще Клёпа почти никогда не лает. То есть это вовсе не значит, что не умеет. Умеет еще как. Но делает это она крайне редко и в каких-то особых случаях, предвидеть которые бывает не всегда просто. Но если она все-таки производит звук, то это вполне грозный низкий рык или лай, как у большинства крупных собак, предупреждающий о готовности к атаке. Особые случаи – это в первую очередь модные ныне у состоятельных людей квадроциклы или скутеры, на которых обычно раскатывают подростки. Вот эти громко ревущие механизмы она точно невзлюбила и бросается на них с яростным лаем, так что Яков больше боится за нее, чем за водителя.

Еще она любит подремать и спит очень тихо, лишь изредка вздыхая или сладко всхрапывая, а то временами тихонько повизгивая и перебирая лапами, как будто бежит. Что-то ей, вероятно, снится в эти минуты.

Однако один серьезный недостаток у Клёпы все-таки есть, если это можно назвать недостатком. Она страшно боится выстрелов и вообще всякой канонады, в том числе и праздничной, и особенно раскатов грома. Сразу паника, она готова лететь стремглав куда угодно, не разбирая дороги, но только не домой. В такие мгновения замкнутое пространство пугает ее больше всего, в дом ее приходится буквально затаскивать. К тому же она бывает иногда довольно упряма и если чего-то не хочет, то просто садится, расставляет для упора передние лапы и ее не сдвинуть. При этом вид у нее очень смущенный, будто она извиняется за свою строптивость.

Яков не раз задумывался, что же в Клёпе эдакого: вроде обычная дворовая собака, но нет, что-то в ней было помимо привлекающей всех милоты.

Кто-то довольно точно заметил: не собака, а лань, такая трепетная. Кто-то удивлялся ее аристократизму и даже некоторой царственности – ну это потому, что Клеопатра.

Про смышленость Яша и сам знал, поскольку собака иногда так все правильно понимала, что просто диво. И все в округе ее знали, местные собачники ею восхищались и при встрече говорили своим питомцам, чтобы те вели себя пристойно (а среди тех были внушительные собаки – немецкие овчарки, алабай, московская сторожевая, ну и помельче тоже).

С кобелями Клёпа была сдержанна и дружественна, предпочитала брюнетов, которых приглашала поиграть и побегать, на иных, особенно нахальных, случалось, порыкивала, собачьих же дам всегда старалась обходить, потому что тут все непредсказуемо – могли и поцапаться. Возможных соперниц она не очень жаловала, хотя первая агрессию не проявляла.

Разговоров с соседями про Клёпу бывало немало. И о том, что ненавязчива и почти не лает, что может улепетнуть при каком-нибудь раскате, что очень самостоятельна и вольнолюбива – может рвануть куда-нибудь в неведомом направлении и неизвестно когда вернуться, что, конечно, плохо, хозяева волнуются, а еще она ловко ловит мышей и делает стойку на белок. Ну и постоянные гадания, какие же все-таки породы в ней так удачно смешались.

Надо оговориться, что собака вовсе не Якова, а соседская, но так уж получилось, что Яша к ней прикипел, сам не зная почему. Может, потому, что та тоже к нему благоволила. Стоило увидеть его, как Клёпа сразу начинала радостно крутить хвостом, прижимала уши и семенила к нему, а он нагибался, запускал ей в густую шерсть руки, приобнимал, почесывал за ухом – словом, всячески обласкивал. Приходил же он нередко, поскольку пожилые соседи, хозяева Клёпы, бывало, звали его на помощь – копать, пилить, косить, что-то подправлять по хозяйству, короче, дело находилось…

В детстве он мечтал о собаке – как та будет встречать его после школы, как будут играть в мяч, бегать вместе, и все в округе будут знать, что у Яшки есть прекрасный пес.

Возможно, это была мечта не просто о собаке, а о преданном друге, потому что в детстве ему частенько бывало одиноко, хотя приятели у него были. Скорее всего, подростковая меланхолия, но случалось, что прихватывало крепко и он не знал, как с этим справиться.

Воспоминания эти почти стерлись, но что-то давнее все-таки пробуждалось, особенно когда Клёпа ему радовалась. Видимо, какая-то связь возникла, что бывает не только между людьми, но и между человеком и зверем. И не то чтобы Якову это льстило, однако некую признательность к Клёпе за ее радушие он все-таки испытывал.

Когда Клёпа во время очередной грозы снова убежала, а хозяевам нужно было срочно уехать в город и времени на ее поиски у них не оставалось, они как обычно обратились к Яше. Тот сказал, что конечно же поищет, нет проблем, только пусть оставят поводок, миску и корм.

Едва хозяева уехали, Яков взял поводок и отправился на поиски Клёпы. Бродил он долго. Обойти все окрестности, понятно, невозможно, мало ли, куда ее унесло, может, в лес, может, в соседнюю деревню, а может, на дальнюю ферму… Но он тем не менее обошел большое поле, примыкающий к их дачному поселку хиленький лес и уже собирался направиться в деревню, как вдруг заметил вдалеке желтый пушистый хвост. Приметила его и Клёпа, которая, видимо подустав после своих блужданий, теперь медленно брела в сторону поселка. На его оклик она встрепенулась, высоко подняла голову, приветливо замахала хвостом и ускорила шаг.

– Вот молодчина, хорошая собака… – потрепал Яша ее по холке и пристегнул карабин поводка. – Набегалась?

Присев на корточки, он внимательно осмотрел собаку. Во время таких паник животное легко может себе что-нибудь повредить, лапу или хвост, а то и, наткнувшись на ветку, глаз… Он это знал от тех же хозяев Клёпы, которым не раз приходилось общаться с ветеринарами. Потом они вместе пошли к Яше на участок, и Клёпа долго и жадно пила налитую в миску воду. Грозовые раскаты отдаленно еще звучали, поэтому Яша привязал поводок к ручке железной калитки. Впрочем, Клёпа, похоже, так устала, что и не собиралась никуда удирать. Она раскопала неглубокую ямку возле забора и с протяжным вздохом улеглась в нее.

Так они соединились, Яша и Клёпа.

Хозяева должны были вернуться только через неделю, и Яков утром и вечером, а иногда и днем, после обеда, водил Клёпу на прогулку. С поводка он ее не спускал, опасаясь побега, но собака хорошо гуляла и так, тем более что поводок довольно длинный, метров восемь, не меньше.

Особенно Яков ее не стеснял, не дергал, если она надолго зависала над каким-нибудь кустиком или ямкой, ее заинтересовавшими, или подпитывалась приглянувшейся травкой, с хрустом откусывая самые вершки («Как коза», – думал Яков), разрывала мышиную норку или просто завороженно вглядывалась в даль, как будто видела там что-то интригующее. Так же она застывала, если где-нибудь в поле замечала другую собаку, могла и заскулить, выражая желание познакомиться («Эмоциональная», думал Яков).

Каждое действие Клёпы восхищало его осмысленностью и как-то им истолковывалось. Что касается собаки, то она тоже внимательно следила за Яковом, кося карими темными глазами и как бы предугадывая его действия.

Оно и понятно: все-таки он был для нее сравнительно новым человеком, надо было еще приладиться, а Клёпа явно предпочитала согласие, нежели конфликты. Яков часто называл ее хорошей собакой (так и говорил: «хорошая собака»). Судя по всему, она и хотела быть такой, тем более что он обращался с ней крайне деликатно – подносил миску с водой прямо к месту, где она пряталась от солнца, угощал всякими вкусняшками, а однажды даже купил на ближнем рынке увесистый мосол, с которым Клёпа возилась часа три, пока почти весь не сгрызла.

Она же в благодарность за такую заботу почувствовала свою ответственность и принялась охранять Яшин участок. Стоило ей услышать или заметить за забором что-то подозрительное, как она вскакивала и начинала громко и басовито рявкать («Умеет же, когда захочет», – удовлетворенно думал Яков, так как все-таки странно, если собака почти не лает).

За неделю, пока хозяев не было, Яков очень привязался к Клёпе, хотя прекрасно понимал, что собака все-таки чужая и неминуемо придется с ней расстаться. Наверно, он и сам мог завести пса, взять из приюта или раздобыть в деревне какого-нибудь бесхозного щенка, самому растить его, дрессировать, что давало бы явные преимущества. Он бы обучил пса всяким командам, ну и, главное, не бояться грозы и выстрелов…

Только вот именно Клёпа с ее внешностью, нравом и повадками как-то уж очень крепко легла ему в душу, так крепко, что другую собаку рядом он и представлял с трудом. Знал за собой это странное редкое свойство: если уж привязывался к кому-то или чему-то, то накрепко.

Вот и после смерти жены он никак не мог прийти в себя: другие женщины для него, можно сказать, не существовали. Любил он ее, конечно, по-своему, но все-таки, наверно, любил – так это вроде называется. Жизнь в одиночестве если и угнетала его, то не настолько, чтобы снова с кем-то всерьез сойтись. То есть у него бывали контакты, как он сам это называл, но мимолетно. И всякий раз он испытывал чувство вины перед покойной женой.

Понятно, собака не человек, но с Клёпой это утверждение становилось не таким уж безусловным. Только все это не имело особого значения: собака чужая и не надо тут ничего придумывать. Яша ни на что и не рассчитывал, хотя, конечно, расставание с Клёпой не было бы для него таким уж легким. Все когда-то кончается, и жизнь, увы, тоже. Причем не обязательно естественным образом.

Он достаточно навидался в горячих точках, где это часто случалось, люди гибли, причем нередко после тяжелых ран и мучений. Ему и самому пришлось побывать в госпитале с довольно тяжелой контузией, а там он лежал рядом с тяжелоранеными и лучше бы об этом не вспоминать.

Вообще не вспоминать. После демобилизации его признали инвалидом, и жизнь как бы переломилась. Прошлое затянулось туманом, он предпочитал туда по возможности не оборачиваться. Ни к чему. Жив, и ладно, можно считать повезло, руки-ноги целы, физически он по-прежнему силен и крепок. С головой бывают проблемы, но не критично. Могло быть хуже.

Что говорить, приятно сидеть на крылечке и смотреть на лежащую перед домом Клёпу, встречаться с ней глазами. А та словно чувствует его взгляд, мгновенно реагирует на него, – вскидывает голову или просто вопросительно косится, как бы спрашивая, не требуется ли от нее что-нибудь, не собирается ли он на прогулку и вообще какие у Яши намерения.

Скучала ли она по хозяевам, сказать трудно, наверно, скучала, потому что иногда грустно вздыхала и подолгу глядела в сторону соседнего участка. Вероятно, думал Яша, она сейчас в режиме ожидания, а как животные понимают время – неведомо. И человек-то еще не решил эту загадку: почему оно иногда тянется нестерпимо долго, а иногда бешено несется.

Погода стоит хорошая, но все равно лето заканчивается, впереди времена года уже не такие комфортные, особенно здесь, в дачном поселке. Зимой все занесет снегом, придется лазить по сугробам, тишина кромешная, потому что никто здесь зимой, кроме Яши, не живет. Он-то как сторож привык, вокруг своего дома периодически разгребает, а вот обходить поселок трудновато, снег глубокий, забивается в валенки. Его это, впрочем, не сильно напрягает, потому что жизнь – мирная, спокойная, а он видел всякое, нередко всплывающее в ночных кошмарах. Тогда он вздрагивает, вскидывается в холодном поту, сердце лихорадочно бьется… А главное – непонятно, почему и зачем это все было. Раздрай в душе. Хотя вопросами он, как и прежде, старается не задаваться. От них только хуже.

Конечно, одному нередко тоскливо, тогда он идет в соседнюю деревню, где у него есть знакомые, ему там тоже подкидывают работенку – помочь по хозяйству, опять же разгрести снег, что-нибудь по строительству или ремонту, платят немного, ну и ладно, пенсии по инвалидности с ветеранской надбавкой хватает. Могут угостить обедом, рюмочкой. Он, правда, старается воздерживаться – быстро сносит крышу и потом запросто можно замерзнуть по дороге. К тому же тянет продолжить, остановиться трудно.

Ладно, до зимы еще далеко, а ранней осенью здесь красиво, листья золотые, бордовые, всякие, он топит печку, так что в доме тепло. Позже поселок пустеет, а к зиме почти совсем никого. Сумрачно и уныло. Чужие сюда лезть не рискуют – знают, что поселок охраняется, знают, наверно, и кто охраняет, вряд ли с ветераном рискнут связываться. У него и припугнуть есть чем – охотничье ружье висит в прихожей, даже и патроны к нему есть. Но это так, на всякий случай. Иногда, правда, Яша не прочь пострелять по консервным банкам, проверить, не утратил ли навыка. Сбивает легко – значит, не утратил.

А вот при Клёпе он бы этого делать не стал, зачем пугать? Впрочем, он и сам не выносит всяких фейерверков, петард, которыми некоторые даже очень увлекаются. От всей этой безбашенной канонады и трескотни он свирепеет, вздрагивает при каждом хлопке, тяжело дышит, глаза наливаются кровью. Ему хочется схватить со стены охотничье ружье и пойти разобраться.

Нет, ну правда, что за дела? Что за странная дурь, которая и к пожарам может привести, и людей поранить, причем именно тех, кто этим балуется? Так что он хорошо понимает Клёпу, которую в такие минуты начинает колотить дрожь.

У Яши случаются приступы настоящей ярости, когда сносит крышу без всякой выпивки и не сознаешь самого себя. В такие минуты лучше держаться от него подальше, лицо становится неузнаваемым, почти безумным: зубы оскалены, как у дикого зверя, глаза навыкате, голова трясется… До госпиталя таким он себя не помнил.

Может, с некоторых пор вообще что-то в нем сдвинулось. Не исключено, что такое лицо у него бывало при серьезных стычках. И не у него одного. В него стреляли, он стрелял. Над головой свистело. Рядом рвалось. Близко он это все видел. Лица у ребят были еще те, маской и каской не скроешь! Работой называли отстраненно. Да уж, работа!

Приходится как-то справляться, с собой справляться. Если что, лекарства наготове, врач выписал, но он старается химию лишний раз не потреблять. Ну ее!

Странное чувство, ему непривычное: эту собаку он боится напугать или обидеть. При неожиданном резком движении, взмахе руки или наклоне, она шарахается, и вид у нее такой, что Яша испытывает неловкость и даже вину, хотя движение было непроизвольным. Видимо, за ее испугом бездомная пора, когда она скиталась невесть где. Могли ведь и обидеть – пнуть или ударить палкой, кинуть камень или даже выстрелить.

Хозяйка рассказывала, что в самом начале, когда они ее приютили, Клёпа хвостиком ходила позади нее – боялась всего и вся. Про ее прошлое было известно, что вроде жила вместе с другими приблудными собаками где-то при конюшне в Подмосковье, а когда конюшню забросили, собаки там еще оставались, бегали по округе в поисках пропитания, устраивали переполох, пугали народ. Тогда кто-то пришел из поселка неподалеку и пострелял их. А вот Клёпе удалось улизнуть, что и неудивительно при ее сообразительности.

Особенно она опасалась мужчин и, когда видела какого-нибудь приближающегося незнакомца, прижималась к хозяевам или отбегала в сторону, насколько позволял поводок. Даже к мужу хозяйки она поначалу относилась очень настороженно, стараясь держать дистанцию. Мало-помалу такая опасливость стала исчезать, Клёпа становилась все приветливее, охотно принимала ласки даже от незнакомцев, если те изъявляли желание ее погладить. Минуло уже несколько лет, так что прошлое, видимо, постепенно забывалось, собака стала доверчивей, отзывалась на ласковый голос и радовалась чужому вниманию. В первую очередь это касалось маленьких детей, к которым она была особенно расположена.

Однако Яша по себе знает, что пережитое так просто из памяти не стирается – таится где-то в недрах души, в какой-то миг норовя прорваться, это больно и муторно, поэтому он старается быть с Клёпой по возможности максимально внимательным и даже, если так можно выразиться, деликатным – опасается случайно наступить на лапу или даже слишком резко окликнуть.

Мы забыли сказать еще про одну привычку Клёпы, которая озадачивала Яшу.

Иногда собака садилась где-нибудь и так оставалась довольно долго – вид сосредоточенный, отсутствующий, как если бы она медитировала. Правда, странно. Яша внимательно наблюдал за ней, не приближаясь и стараясь не потревожить. Себе он в эти минуты задавал вопрос: о чем может думать собака. Или она не думает, а просто прислушивается к шелесту листьев, шуму ветра, каким-нибудь дальним звукам, как это делает часто он сам? Он тоже любил присесть где-нибудь – на крылечке или на пеньке – и слушать, слушать, слушать, глядя на плывущие в небе облака, на колеблющиеся под ветерком листья и траву, на порхающих бабочек и пролетающих птиц… Ощущать что-то объемное, всеохватное, надмирное.

Возможно, то, что он так напряженно прислушивался, всего лишь следствие глуховатости, а был миг, когда после раздавшегося рядом грохота наступила полная тишина – он оглох намертво, только по движению губ мог догадаться, что ему говорят.

К счастью, слух начал постепенно возвращаться и вроде бы в конце концов наладился, хотя и не полностью. Это, впрочем, Яше не мешало. Слова других он различал хорошо, правда не так четко, как раньше, мог и переспросить, если все-таки недослышал. А вот просто слушать окружающую природу, ее разнообразные звуки – трели, щебет, шуршание, перестуки, весь этот тайный, объемлющий гул – это у него неплохо получалось. Или казалось, что получается.

Завораживало его. И тогда, глядя на медитирующую Клёпу, он быстро впадал в похожее дремотное состояние, так что они предавались этому вслушиванию сообща, а Яков еще и радостно, словно собака приоткрывала для него окно в другое измерение, для человека в полной мере, при всех его технологических и научных достижениях, недоступное. И еще благодаря ей он острей чувствовал связь с природой – в другом объеме и с другой полнотой. Все проникало в него какими-то иными путями и откликалось в душе иначе.

Известно, что животные могут лечить человека – кошки, собаки, для Яши это не новость, и сейчас он сам чувствует что-то подобное, потому что в памяти стали слабеть те страшные наплывы из пережитого, которые мучили по ночам, а иногда даже и днем. Все, что он хотел бы забыть, но не мог.

Как-то к Яше наведалась знакомая, с которой у него с некоторых пор сложились близкие отношения, правда, встречались они довольно редко и в основном по ее инициативе: женщина была замужем, хотя и говорила, что с мужем давно не живет. Появившись у Яши и неожиданно встретив Клёпу, спросила едва ли не с подковыркой:

– Собакой обзавелся?

Яша, сделав вид, что ничего не заметил, простодушно объяснил:

– Собака, да, соседи попросили, пока они в отъезде.

Женщина смело, по-хозяйски потрепала Клёпу по холке.

– Хорошая, – то ли утвердительно, то ли вопросительно.

– Добрая, – сказал Яша. – Не лает совсем. Красивая.

– Да, красивая, – согласилась знакомая. – Все-таки повеселей тебе.

– Это точно, – подтвердил Яша.

– Жениться бы тебе, – сказала знакомая.

Он промолчал.

– А я вот тебе пироги принесла и бульон. Небось одной картошкой с селедкой питаешься. Консервами. – Она выложила из сумки пакет с пирогами и стеклянную банку с желтым наваристым бульоном. – Бульон неплохой получился, вкусный.

Что правда, то правда, бульон был отменный, да и пироги на славу. Яков как раз любил с капустой.

А вот дальнейшее никому не принесло радости. То ли настроения не было, то ли еще что. Как оба ни старались. Вроде ничего такого, что могло бы помешать, а вот нет. Клёпа, дремавшая неподалеку, застенчиво удалилась в сени и там время от времени шумно вздыхала.

Женщина закручинилась, да и Яше неловко. Не отработал пироги и бульон.

Перед дверью, обернувшись, она зачем-то снова повторила:

– Жениться тебе надо, Яков. Понимаешь? – по-матерински.

Когда женщина ушла, Клёпа вернулась в комнату, поводила носом и со вздохом улеглась на привычном месте.

Однажды Яша, гуляя с Клёпой в поле и видя, что собаке хочется побегать на воле, что она натягивает поводок и вопросительно оглядывается на него: дескать, отпусти, дай побегать, не выдержал, подозвал ее и отстегнул карабин. Нужно же ей размяться, нюхнуть всяких земляных запахов, как без этого? Поводок – та же неволя, тоска…

Клёпа, словно не веря удаче, некоторое время потопталась возле него, а потом, радостно взбрыкнув, точно застоявшийся жеребенок, понеслась в поле.

Пусть побегает, пусть, не убежит, успокаивал себя Яков, хотя тревога не оставляла: все-таки он не настоящий хозяин, может, она и не захочет возвращаться, а станет искать своих. Это уже потом пришло в голову, стоило только Клёпе исчезнуть в высокой траве. И звал он ее напрасно. Собственно, что и требовалось доказать.

Побродив какое-то время вокруг и зычно окликая собаку, Яша понял, что зря надрывает горло. Захочет – придет, не захочет – не придет, надо просто ждать и не дергаться. Он прошелся еще разок вдоль поля и повернул к дому. И вот, когда он уже был возле калитки, Клёпа неожиданно вынырнула из густых зарослей высокого розового кипрея и, опередив его, юркнула на участок.

Что тут сказать? Отлегло от души.

Только вот все оказалось не так, как бы ему хотелось. Потрепав Клёпу по шее, он вдруг заметил на ее желтой мягкой шерсти что-то похожее на кровь. Присев на корточки, он чуть сдвинул шкуру возле этого места. То, что открылось, заставило буквально ахнуть. На шее собаки алела овальная рана, огромная и страшная на вид, сочившаяся сукровицей. Поразительно, что Клёпа не выказывала никакого беспокойства, словно не чувствовала ее, а если и чувствовала, то не так чтобы ей было очень больно и хотелось пожаловаться. Хотя странно – уж слишком устрашающе это выглядело.

Яша сразу понял: беда, надо срочно что-то делать, но как и что – он из-за собственного стресса (почувствовал по приливу крови к голове, сердцебиению и легкому туману в глазах) сообразить не мог. Впрочем, он видел и не такое, но то было и быльем поросло, да и он был другим.

Ясно, что самому ему такую рану йодом или зеленкой не обработать, тут нужен профессиональный ветеринар, тем более что, скорее всего, все надо было делать под наркозом, с соответствующими медикаментами. Зашивать надо было шкуру. Короче, нужен был стационар, а ближайший только в соседнем городке.

Решение было принято мгновенно. Быстро собравшись и достав из укрома всю имеющуюся наличность, поскольку наверняка придется раскошелиться, он завел свою старенькую, многократно ремонтированную, но не раз выручавшую «Ниву» и бросил на заднее сиденье кусок брезента.

В машину Клёпа полезла не очень охотно, Яше пришлось осторожно подсадить ее.

Поздний вечер уже был, на дороге темно, так что Яша старался сильно не гнать, еще не хватало попасть в аварию. Собака лежала спокойно, уткнув морду в лапы и прижав уши, казалось, она дремала.

Яков тоже немного успокоился. Это все равно что выполнять приказ. Взял под козырек и – вперед. Тут сам организм подбирается, мобилизуется, так сказать, Яков давно это заметил, еще в пору службы.

Клинику он нашел быстро. Небольшой кирпичный дом в два этажа. В трех окнах на первом горел свет. Потом он будет думать, что им с Клёпой крупно повезло: на месте оказались дежурный доктор – полная женщина с тихим приятным голосом, хирург – невысокого роста молодой мужчина в очках и анестезиолог, совсем молодая девчонка с рыжими огненными волосами. Только что закончилась их смена, и они уже собирались закрываться.

Приняли их очень доброжелательно: ах, какая красавица приехала и что же у такой красавицы не так? Однако, заметив гримасу напряжения в лице Якова, быстро взяли собаку на осмотр. Ну а дальше покачивания головой: ай-яй-яй, и где это псина так себя уделала, как ее угораздило, но ничего, и не такое латали, заживет как на собаке, еще что-то полушутливо-ободряющее.

Ну и все, увели Клёпу, которая еще оглянулась на него, как бы недоумевая, что происходит, а Яша со сжатым спазмом горлом отправился ждать в машину, чтобы зря не отсвечивать. И пока он там сидел, вернее, полулежал, чуть откинув сиденье, в голове вертелась единственная мысль: только бы все обошлось, только бы… и Клёпина морда перед глазами в то мгновение, когда она обернулась, и вроде как упрек ему, что устранился, отдал неведомо кому.

А может, и не было никакого упрека, и врачи у нее не вызвали недоверия – хорошая у них была аура, Яша это почувствовал. Хорошие доктора, приветливые. По себе знал, как это важно. И еще он думал, как теперь будет отчитываться перед хозяевами. Сам же виноват, не надо было отпускать собаку.

Домой они вернулись ближе к утру, Яков даже успел подремать в машине, так как докторша их не отпускала, пока Клёпа совсем не отойдет от наркоза, хотела держать под контролем, – лишнее свидетельство профессионализма и… доброй души. Напоследок еще сказала, что, если бы чуть выше пришлось, там, где вена или что-то там связанное с веной, он не запомнил, могло быть гораздо хуже. Что такое хуже – это Яша сообразил.

Обошлось, Бог миловал.

Ну и урок он усвоил. Пусть уж собака гуляет на поводке, чем устраивает такое себе и ему. После контузии и смерти жены все давалось с нервами, так что он старался во всех случаях сохранять спокойствие, будто это все не с ним происходит, а с кем-то другим. Иногда удавалось, иногда нет, но в общем более или менее. Да, пусть лучше это будет не он, а кто-то, чтобы без пережитого. Без эмоций. Без стрессов. Без вопросов.

В субботу утром неожиданно позвонили хозяева Клёпы и сказали, что обстоятельства складываются так, что им предстоит еще одна срочная отлучка и не согласится ли Яша взять собаку на время их отсутствия, которое, правда, может затянуться неизвестно насколько. Не бесплатно, разумеется.

Такого поворота Яша, честно говоря, не ожидал. Приютить Клёпу на более долгий срок, тем более за деньги – это ли не подарок?

Не раздумывая, он дал согласие. И только потом сообразил, что ведь через какое-то время они все равно вернутся. А впрочем…

А впрочем, он привык жить, не заглядывая далеко вперед. Там будет видно.

Окликание

Ребенок всегда ребенок, даже если ему за сорок или за пятьдесят и вообще, если, конечно, родители доживут.

Сыну уже около сорока, а родители именно так его и воспринимали – как ребенка. Ну не буквально, и тем не менее. Он очень хорошо к ним относился, опекал, продукты привозил на дачу, если они жили там, помогал во всем, если нужно было его участие. На машине подвезти, отвезти, что-то отремонтировать, проконсультировать-посоветовать – в общем, что говорить, хороший сын, дай Бог всем такого.

Наведывался он, впрочем, не слишком часто, жил далековато, да и дел невпроворот, его риэлторская контора выжимала из сотрудников все соки, приходилось носиться по городу, даже и поздним вечером.

Но и если нечасто наведывался, тем приятнее повидаться, посидеть за столом, накормить, узнать что нового в его жизни.

Сын разведен, детей нет… Это, конечно, огорчало. Какие-то женщины появлялись, но не надолго, не мог найти свою вторую половину. Не раз затрагивали эту тему, но сын либо отмалчивался, либо говорил, что все это непросто и ему не хотелось бы еще раз ошибиться. С бывшей женой совсем не общался, да и жила она уже в другом городе, куда уехала с новым мужем. Может, так и лучше.

Отец любил посидеть с сыном за столом, бывало, и по чарке опрокинуть, если сын вдруг без машины, что, впрочем, случалось довольно редко. Или неожиданно оставался ночевать, и тогда они могли засидеться допоздна, чарка всегда располагает к разговорам. Больше, правда, говорил отец, после ста грамм он становился особенно разговорчивым, да и понятно: воспоминания в старости своего рода подведение итогов. Причем лучше помнится совсем далекое, чем недавнее, так оно, наверно, и было, потому что отец мог вспомнить какие-то столетней давности подробности. При этом не раз повторялся, если какое-то воспоминание было особенно дорого, а может, просто забывал, что уже говорил про это, – тоже, между прочим, старческое.

Сколько уже раз сын слышал, как он, будучи младенцем, начал ходить. Ему тогда еще и года, кажется, не было, если судить по рассказу отца. Мать этот эпизод тоже хорошо помнила и еще добавляла какие-то подробности, поскольку в тот момент была рядом.

А дело было так: отец вернулся вечером с работы, разделся и вошел в комнату, где находилась кроватка сына, какие обыкновенно делают для новорожденных, то есть с бортиками. Малыш с матерью как раз стояли возле нее, сын держался за край. Увидев отца, он засмеялся от радости, а тот, не приближаясь, присел на корточки и вроде как в шутку поманил к себе, взмахнул руками: дескать, иди ко мне… И сынишка внезапно сделал шажок, потом еще один, еще… и вдруг быстро и неуклюже засеменил через комнату, упав прямо в отцовские объятия.

Как же они тогда радовались этим первым его самостоятельным шагам, отец просто счастлив был, что это произошло именно в его присутствии, при его появлении. Сынишка легкий был как пушинка, от горшка два вершка, и вот эта пушинка, это родное милое существо, которое еще и человеком трудно было назвать, само добралось до него, хотя прежде топталось только на одном месте, а если отрывалось от опоры, то непременно падало и потом передвигалось только на четвереньках.

А помнит ли сын, как они вместе качались в гамаке на даче и пели разные песни, помнит ли песню про веселого барабанщика? Такое трогательное было пение, как будто они соединялись в одно целое, голоса сливались, тенор и дискант, сколько ему было тогда? Лет пять, не больше. И слух у него был гораздо лучше, чем у отца, так что тот старался подпевать сыну, а не заправлять самому.

Еще он любил прижаться к отцу, почувствовать на плече его руку, да и ходить любил с ним за ручку, сунув крошечную ладошку в большую отцовскую, что конечно же не могло не умилять. Теперь же он сам любил приобнять отца за плечо вроде как по-дружески, тем более что был выше ростом и вообще крупнее.

Еще отец любил вспоминать, как сын встречал их в пятницу, когда они приезжали на дачу, где тот летом жил с бабушкой. Они еще издали замечали его маленькую фигурку с большим букетом розового кипрея, который он собирал по дороге. Он очень ждал их приезда, накануне они с бабушкой устраивали генеральную уборку в доме, бабушка протирала пыль и готовила обед, он мыл полы.

От их участка до шоссе было минут тридцать ходьбы, а если дождливая погода и дорогу размывало, то он шел по пролегавшим вдоль дороги железнодорожным путям, по шпалам, опять по шпалам, перепрыгивая через одну или две, или осторожно ступал по узкому черному блестящему рельсу, стараясь пройти как можно дольше, не соскользнув, – такое упражнение, и путь казался тогда короче, чем если идти по дороге.

Родители знали о его экспериментах, но не возражали, отец, впрочем, признался позже, что они беспокоились, однако не хотели стеснять его самостоятельность. Ему привозили что-нибудь вкусненькое, например воблу, почему-то он очень любил воблу.

А навещая его в спортлагере, родители привозили черешню и вафли «Артек», которые он и теперь любил и предпочитал всем прочим, хотя вкус их, как ему казалось, немного изменился. Увы, не в лучшую сторону. Родители забирали его и шли вместе в лес, находили какую-нибудь солнечную опушку, расстилали привезенное с собой одеяло, раскладывали привезенные яства: черешню, редиску, помидоры, сваренные вкрутую яйца, мармелад и вафли на десерт плюс большую бутыль с пузырящимся квасом и термос с чаем. Пикник выходил на славу, родители сами тоже ели и потчевали его, и всегда было страшно вкусно. Над головой шумели деревья, сквозь ветви горячо пробивалось солнце, порхали бабочки и жужжали комары.

Когда отец рассказывал, у сына и теперь начинало бурчать в животе, даже если он и не был голодным.

Еще вместе с отцом ходили за грибами в лес недалеко от дачи. Вставали рано утром, еще только начинало светать, в лесу было сумрачно. Чтобы не вымокнуть в росе, а тем более после прошедшего ночью дождя, надевали сапоги, брали корзинки и погружались в чащу. Лес здесь всегда был не особенно грибным, бродили долго, но кое-что все-таки находили, даже и благородные – подосиновики, подберезовики, хотя в основном сыроежки, а в самом конце августа еще и опята. Отец, когда возвращались, напевал что-нибудь бодрое, чтобы легче было идти, потому что сын уставал и сильно страдал от назойливого комарья, от их укусов на теле вздувались волдыри, которые страшно чесались, взрослые называли это аллергией. Отмахиваться от них было бесполезно, все равно доставали, даже репелленты не помогали. И писк противный. Только сломанная веточка какого-нибудь дерева с листьями помогала, если отчаянно махать вокруг себя.

Почему-то они всегда ходили вдвоем, лишь изредка к ним присоединялся сосед дядя Володя, с которым отец дружил. Тот был золотых рук мастер, краснодеревщик, так что он и печку им на даче клал, и террасу расширял, и даже шкаф в московской квартире делал.

После все вместе с матерью мыли и чистили грибы, которые потом жарились на сковородке, распространяя запах на всю округу.

Сын это тоже помнил, но странное дело, лучше всего помнился влажный лесной запах, напоенный ароматами травы и листьев, грибов, еще чего-то. И теперь, стоило только войти в лес и вдохнуть его запахи, как сразу будто возвращался в детство. Сумрак, нависающие ветки деревьев, отец шагает рядом в кепке и сапогах, лицо такое же, как и прежде, словно не прошло много лет и он ничуть не изменился, но это скорее от нежелания видеть отца другим. Чем старше тот становится, тем старше становится и он сам – время работает против всех, но против родителей определенно жестче.

А помнишь зачарованный лес (так они его называли), куда ходили просто так, погулять? Он был действительно похож на волшебный – высоченные старые ели и сосны, податливая, рыжая от иголок земля под ногами, тишь и запах хвои. Вроде как в этом лесу, который, кстати, был не очень большим, за ним начиналось поле, а дальше дорога, можно было ждать каких-то чудес. Голос там раздавался звонко, ему отвечало эхо, поэтому они старались говорить шепотом, чтобы не потревожить лесных духов, эльфов, гномов или еще кого-то сказочного. И то, что они как бы крались, как бы таились, волновало обоих – и отца, и сына.

Сын чувствовал себя под защитой отца, который, да, тогда казался высоким, хотя на самом деле был среднего роста, теперь же и вообще был на голову ниже сына. Он же казался отцу маленьким, хотя разговаривали они с ним на равных, отец старался, или у него так уж получалось, не подчеркивать свою взрослость.

Возможно, рядом с сыном в нем просыпался маленький мальчуган, и они были почти как ровесники, только все равно отец был сильнее и знал про жизнь много такого, чего сыну было еще недоступно.

В зачарованном лесу их мир был общим, а когда они возвращались, то эти миры постепенно распадались, у отца свой, где он постепенно исчезал, растворялся, а у сына свой, с играми на улице с соседскими мальчишками, лазаньем по деревьям, постройкой шалашей, катанием на велосипеде и ожиданием приезда родителей, когда их миры снова сблизятся, соединятся – и наступит что-то вроде счастья.

Да, больше всего отец вспоминал дачные встречи, видимо, именно тогда он больше выпадал из своего мира, приближался к сынишке, и тот это чувствовал и ждал с нетерпением, потому что друзья-мальчишки – это одно, а тут – отец, рядом с кем спокойно, безопасно и вообще.

Похоже, сынишка действительно возвращал отцу его собственное детство с похожими и не очень дачными развлечениями.

Отец любил подурачиться, похохмить, стараясь рассмешить сына, и сам заразительно хохотал вместе с ним, что нередко смущало мать, потому что она оказывалась как бы в стороне, выключенной из их пересмешек. Это распаляло их еще больше, смех становился все неудержимей, на что мать обижалась и молча с сердитым видом куда-нибудь удалялась.

Потом она еще некоторое время дулась на отца и не разговаривала с ними обоими. Это сын тоже помнил и невольно начинал улыбаться. Теперь у них так легко не получалось. Мир поскучнел.

Вспоминая, отец говорил как бы сам с собой, чуть наклоняя голову, но иногда застенчиво взглядывал на сидящего напротив или идущего рядом сына, пытаясь увидеть его реакцию.

Сын мог улыбаться, мог оставаться серьезным, но он точно слушал отца, даже если это не особенно отражалось на его лице. Отец знал, что тот слушает. Не так важно, почему он это делал – из любви ли к отцу или из уважения к его преклонным годам. И не так важно, искренне он это делал или чисто формально, лишь бы отцу было приятно.

Впрочем, иногда сын начинал раздражаться, правда стараясь не показать виду, потому что чувствовал в этих воспоминаниях некое давление на него, похожее на принуждение к чему-то, может, к большей душевной близости, может, еще к чему. Это было как окликание в лесу, когда они вдруг, увлекшись поисками грибов, отдалялись и боялись потерять друг друга. Причем боялись оба – и отец и сын, и неизвестно еще, кто больше. Теперь же сомневаться не приходилось, что больше все-таки отец, потому что сын уже был взрослым и вполне самостоятельным.

Не исключено, что эта взрослость, с одной стороны, отца успокаивала, потому что сын мог отвечать сам за себя и вполне созрел для преодоления всяких жизненных сложностей, а с другой – тревожила, поскольку отдаляла их друг от друга.

Отдавал ли отец себе отчет в этом? Вряд ли. А воспоминания несомненно сближали, одаривая их своей теплотой и помогая забыть о быстротекущем времени. И если правда, что в любом взрослом и даже старом человеке (в мужчинах, как ни странно, больше, чем в женщинах) живет ребенок, то в эти мгновения он просыпался в каждом из них.

Такая вот игра, причем играли оба, хотя и не признавались себе в этом. Все серьезно.

Отец предавался воспоминаниям, а сын думал отстраненно, что у них с отцом в детстве было не так уж много каких-то особых моментов близости, да и вообще они мало общались. То ли потому, что редко бывали вместе: отец на работе или в командировке, он много разъезжал, сын в детском саду, на даче с бабушкой или в спортивном лагере, то ли потому, что отец был уже не молод, когда родился сын, и ему было не очень интересно с ним. Как, впрочем, и сыну: все больше со сверстниками, с компьютером…

Однако воспоминания что-то такое оживляли, хотя временами и казалось, что это не из их жизни, а из какого-то кино, когда вместо собственного пережитого всплывает чужое, сочиненное, вроде бы похожее, почти свое – запутаться можно. И это смущало сына, будто отец хотел компенсировать якобы воспоминаниями то, чего почти не случалось на самом деле, заодно придумывая себе и сыну другую жизнь. Не исключено, что отец жалел об этом и хотел хоть немного заполнить образовавшуюся в старости пустоту.

Сыну становилось жаль отца, он поддакивал, кивал, улыбался, невольно наблюдая, как воспламеняется отец, как смягчается и добреет его обычно немного печальное лицо.

А еще он чувствовал, что эти экскурсы в недосягаемое прошлое как-то странно действуют на него самого – словно скидывал годы, по мере того как отец забирался в воспоминаниях в глубь времени. Оно как бы мало-помалу отступало и отступало, увлекая его за собой, и вот он уже не сорокалетний мужчина, а подросток, потом мальчик, потом младенец, и вот он уже стоит у кроватки, держась за бортик, радуясь появлению отца, раскинувшего руки и зовущего его к себе.

Чудилось, все может и должно повториться, только теперь он уже смотрел на это не из будущего, а в самом реальном настоящем. Все сместилось, он заплутал во времени, это было и радостно и вместе с тем довольно болезненно, словно его насильно возвращали в прошлое.

Ему хотелось сделать шаг навстречу, он осторожно отрывает руку от бортика кроватки и отважно переступает ножками, раз, другой, третий, и вдруг быстро-быстро семенит к отцу, который радостно обнимает его и не дает упасть. Мать стоит у кроватки и улыбается. «Пошел, пошел…» – произносит она счастливым голосом, и он понимает, что действительно пошел, что именно в эти мгновения научился ходить и мир его принял.

– Ладно, – говорит он, решительно вставая из-за стола. – Мне пора.

Из цикла

ДОКТОР КРУПОВ

Амнезия

Слово прозвучало: «Притворство».

Он случайно услышал, потому что разговор как бы уже закончился, однако связь еще не прервалась – и тут напоследок долетело. Лучше бы, конечно, не слышал. А произнесла Маша, подруга его Вики, голос издалека, но вполне различимый, точно ее.

Вот уж от кого не ожидал. Она казалась ему из тех добрых и милых, какие встречаются среди женщин, что как бы не ведают о темной стороне мира и поражают своей чистотой и искренностью. Кого-кого, а Машу заподозрить в каких-то нечистых помыслах, коварстве или чем-то подобном было действительно трудно. Конечно, она могла сказать случайно что-то неуместное, невпопад, но никогда такое, что свидетельствовало бы о ее лицемерии или хитрости.

Простая, даже немного наивная, что еще больше одухотворяло ее образ, то есть человек, который сам не только не мог плести каких-то интриг, но даже и понять не мог, как такое вообще возможно. Светлый человечек. И улыбка приветливая, и взгляд неуклончивый, прозрачный, будто вся душа в нем обозначалась. Ей нечего было скрывать и не нужно было казаться лучше, чем она была, потому что куда уж лучше…

Впрочем, лучше, хуже… Она такая, какая есть, вся как на ладони, поразительно цельная. Что верующая – тоже неудивительно, не из этого ли источника и питается цельность. И как нередко бывает с такими людьми, увы, не очень счастливая по жизни. То болезнь матери, за которой ухаживала до последних дней и потом долго не могла прийти в себя, то разрыв с молодым человеком, который польстился на какую-то знакомую в самый разгар их отношений, ну что тут скажешь…

С чего бы притворство?

Вроде как он симулирует, потому что не хочет приезжать?

Какие, собственно, основания для такого предположения? Да, в прошлый его приезд они с Викой действительно слегка поцапались, не так чтоб очень. Случается. Он что-то не так сказал – она обиделась, она что-то не то сказала – он обиделся. Короче, все по банальному сценарию, а именно кто начал. Ну и первое время после его отъезда воцарилось молчание: ни он не звонил, ни она, ни мессенджера, ни СМС, однако спустя неделю все-таки созвонились: как дела, что поделываешь, ну и так далее, голос суховато-сдержанный, отчужденный, но слово за слово, потеплело, а под конец даже будто ничего и не было: когда приедешь, соскучилась… Приеду, скоро твой день рождения, подскажи, что тебе подарить.

И вот прямо накануне, дня за три до намечавшейся поездки, этот поганый грипп – температура, жар, ломота в теле, кашель и насморк, в общем, джентльменский набор… Тем не менее надежды не терял, что сможет все-таки выбраться. Надо было отлежаться, не ходить на службу, да и лечиться он принялся ударно – арбидол, аскорбинка, терафлю, чай с медом, горчичники на икры, полоскание горла.

Некстати совсем эта хворь, хотя давно заметил, что болезнь накрывала всякий раз перед каким-нибудь важным событием: то он собирался идти куда-то встречать Новый год, уже и шампанское в сумке, то перед важной командировкой, то перед каким-нибудь модным спектаклем, билет на который был куплен задолго до представления… И вот теперь та же история. Ему ехать к ней на день рождения, а он весь в соплях…

Два дня еще надеялся, а перед самым отъездом понял окончательно: нет, не судьба, хворь в самом разгаре, самочувствие хреновое, сил никаких, ну куда такому? Только заразу разносить. Не без колебаний набрал номер, просипел в трубку: прости, не получается, разболелся, придется отложить… Описал в подробностях, как его раскатало, как он валяется, глотает таблетки, полощет горло, пьет чай с медом и так далее.

Конечно, лечись, услышал в ответ, главное, чтобы без осложнений, сейчас многие болеют, осень… Но в голосе, похоже, разочарование. Она, конечно, была бы страшно рада, если бы он приехал, разумеется, да-да, и он бы рад быть рядом в такой день, невезуха, ладно, не переживай, болезнь же не спрашивает, когда нам болеть, главное – выздоравливай, чаю побольше с лимоном и с медом.

Вроде поняли друг друга, нормально, да и по сиплому голосу и постоянному покашливанию ясно, что он не в форме, героизм тут ни к чему.

Он уже собирался положить трубку, когда услышал это противное слово.

Но ведь не она же сказала, а Маша. Точно узнал голос. Судя по всему, в тот момент как раз рядом была. Возможно, она в курсе их размолвки, не исключено, что подруги даже обсуждали их отношения, возникшую внезапно неопределенность. И вот это долгое молчание, охлаждение… Все-таки другой город, своя жизнь, как понять?

Наверняка поделилась с близкой подругой. Может, сразу и усомнилась в его желании приехать, даже не словами, а видом дала понять, что не все однозначно, а Маша спросила (он, правда, не уверен, что в голосе был вопрос): «Притворство?» То есть Маша только озвучила, отзеркалила сомнение подруги. Какая ж тут ее вина? Может, потом, когда уже разъединилось, Маша постаралась подругу переубедить или сама Вика отвергла такое предположение, потому что если он отказывался приехать, сославшись на болезнь (хотя на самом деле никакой болезни или не так все критично), то это могло означать его нежелание приезжать или даже больше – близкое завершение их отношений. Тем более что не виделись уже около месяца, даже и не созванивались, а когда долго не видишься и тем более не разговариваешь, то все вообще тонет в тумане и уже ни в чем нет уверенности.

У него так уже бывало, тогда он садился в поезд и мчался в ее городишко – убедиться, что все у них по-прежнему, отношения продолжаются и никаких особых проблем. Хотя одна проблема все-таки была, и при этом довольно серьезная – что они в разных городах и часто не наездишься. От встречи до встречи непроизвольно возникало некоторое охлаждение, начинали клубиться всякие досужие мыслишки: с кем она (он), не появился ли на горизонте еще кто-то, у каждого ведь в своем городе много всего – работа, друзья, встречи, тусовки…

Пока это тем не менее вроде бы их устраивало, но как долго могло продлиться – никто не знал. После встреч все немного успокаивалось, но потом призраки снова начинали витать в воздухе, становилось тревожно и неуютно. И никакого решения пока не просматривалось, никто ни к чему не был готов. Ни он, ни она.

А чего бы он хотел? Свободные отношения!

Зацепило слово – не отвязаться. И обида разбухала, как неожиданно вспухший в глазу ячмень. Если бы не собирался, не стремился поехать, не думал задолго о подарке, о том, как она обрадуется его появлению, особенно если бы он преподнес это как сюрприз, не предупредив заранее, тогда и обиды бы никакой. А он ведь очень хотел, предвкушал, тем более что и отношения их, несколько пошатнувшиеся, могли бы выровняться, да и вообще можно было бы устроить настоящий праздник – побродить по городу, полюбоваться видами на реку, поумиляться старым сохранившимся зданиям, покататься на кораблике, пойти в кино, а вечером в какую-нибудь кафешку, как в самом начале их знакомства.

Он заранее прикидывал, куда бы пойти, рыскал в интернете, что там в день ее рождения происходит на культурном фронте, нет ли чего увлекательного, читал отзывы про разные модные гастрономические места с вкусной и не слишком дорогой кухней… Чтобы удивить.

Нет, правда, могло получиться очень даже классно, о чем позже было бы приятно вспомнить и этим насыщаться последующими скучными буднями.

Для него самого гнусная хворь стала ударом именно из-за невозможности рвануть к ней. А его между тем заподозрили – в чем? В симуляции, то есть в желании уклониться, скрыть свое охлаждение, сославшись на внезапные обстоятельства. То есть в нежелании встретиться, провести время вместе, а может, даже и хуже – воспользоваться случившимся кризисом, чтобы – что? Ну, например, расстаться.

Вроде как прощание – так это могло быть воспринято.

Он выпил горячего чая, забрался под одеяло и стал переживать. Возможно, это не он сам переживал, а грипп (или что?) в нем. Несправедливые обвинения или даже просто подозрения в таком состоянии, разумеется, не могли не вызвать соответствующей реакции. Главное, что он никак не мог их опровергнуть, не выяснять же отношения по телефону.

Поначалу, правда, хотел перезвонить и спросить, что все это значит? Но потом подумал, что это и было бы началом конца и могло только испортить ей праздник, потому что наверняка вылилось бы во что-нибудь малохудожественное, с ненужными словами и бросанием трубки. Ни к чему это совсем, а надо просто забыть, сделать вид, что ничего не слышал.

Забыть, однако, не получалось, снова и снова проворачивалось в голове это квадратное слово, корябая острыми углами.

И так назойливо крутилось, так тоскливо, так муторно, что вдруг как-то незаметно вдруг вынырнуло сомнение: а если и впрямь притворство? То есть, конечно, не полностью, но в каком-то смысле тем не менее. Барахтаясь в поту и слабости, борясь с липнущим к телу одеялом, чувствуя, как хворь выкручивает все жилы, он всерьез озадачился: а так ли уж действительно он к ней рвался? Так ли уж ему хотелось?

Теперь почему-то стало казаться, что город, куда он намеревался поехать, вовсе не в пяти часах езды, а гораздо дальше, очень-очень далеко, в туманной дымке, а главное – не совсем понятно, зачем туда надо ехать, что он там, собственно, забыл?

Ах да, любимая девушка там вроде ждала, вроде… Постой, а ждала ли? И что за девушка? И кто, в конце концов, произнес слово «притворство»?

Голос суховатый, отстраненный, хотя и хорошо знакомый, недавно еще так волновавший его… Разве он стремился к этому голосу? Разве тот окликал его, как прежде, мягко и вкрадчиво, чаруя своей нежной мелодичностью?

Между тем за окнами поздняя осень, сырая, дряблая, ветреная погода, то дождь, то переходящая в него снежная колкая крупа, лужи, грязь… И ранняя темнота, световой день все короче. Ко всему кашель, насморк, да и без них достаточно. Как ни странно, но это действовало. Осень поначалу хорошо, но поздняя… Хотя именно она со своей беспросветностью ближе к концу – к концу года, к концу жизни, к концу всего. Одним словом, к небытию. А в небытии – что? А ничего! Пустота. Ни любви, ни ласки…

Дома еще терпимо, а вот ехать куда-то, пусть даже не за тридевять земель, это, конечно, не в кайф. Да и провинциальный городок, что уж душой кривить, который в лучшее время казался очень милым и радушным, сейчас представлялся сумрачным, полутемным и негостеприимным. Шлепать по разливанным глубоким лужам ставшим привычным маршрутом та еще радость, разве что только в сапогах… Еще и ветер рвет из рук раскрытый зонт, не очень-то и убережешься от дождя.

Он стоит возле окна и мрачно смотрит на хоть и освещенную фонарями, но все равно темную улицу. Даже в родном городе грустная картина, хорошо хоть реклама и окна домов горят не так уныло, как в провинции. И даже великая река там в эту пору только тоску навевает свинцовой, под стать, небу водой. Нет, совсем не то настроение, чтобы куда-то ехать, тем более что и со здоровьем нелады. Не то состояние. Да он и не уверен, что его там особенно ждут и вообще будут рады.

В душе все больше разрастается пустота. И обида из-за какого-то случайного слова лишь осколок этой пустоты, ее продолжение, хотя он еще не готов был себе в этом окончательно признаться.

К той девушке, которая когда-то окликала, он и впрямь стремился, спешил, летел, еле удерживая себя в вагонном кресле, мысленно торопя стук колес, чтобы потом, уже приехав, почти бегом мимо однотипных панельных домов, мимо редких чудом сохранившихся старых строений, мимо всего этого скучного, блеклого, обшарпанного, вверх по грязным ступенькам на четвертый этаж, чтобы подрагивающей рукой нажать кнопку звонка и с бешено скачущим сердцем напряженно прислушиваться к приближающимся шагам за деревянной, плохо окрашенной дверью. Вот-вот откроют, и тогда…

Нет, теперь его не окликали, он не слышал и сам говорил как-то не так, словно оправдывался, – про болезнь, про состояние, как есть говорил, но получалось все равно фальшиво, главное ускользало, драйва не было, да и какой драйв, если вообще все непонятно. И город, тот город был чужим, и все там было далекое, чуждое и ненужное, и пространство между их городами больше не было препятствием, которое нужно было как можно быстрей преодолеть, оно просто сворачивалось в черную воронку, в черную дыру, куда со свистом улетучивалось прежнее, волнующее, трепетное, нетерпеливое, оставляя в душе всю ту же тоскливую пустоту.

Вот этого он, честно признаться, не ожидал. То ли хворь виновата, то ли голос в трубке, вроде бы знакомый, но все равно чужой, то ли еще что, но не было в нем прежнего, доверительного, нежного, зовущего. Нет, правда, если бы он был сейчас здоров, помчался бы он на вокзал, как раньше?

Этот вопрос, который он себе сейчас задал, был даже странен своей неуместностью: с чего бы? И зачем?

Там своя жизнь, не имеющая к нему никакого отношения: подруги, приятели, работа, встречи, музыка, праздники, дни рождения… Даже трудно вспомнить, что же там такое было, что влекло… Скучный провинциальный городишко, разве что вид на реку был хорош с набережной, они любили там гулять. Они – это кто?

Да ладно, все и так понятно.

Ай да Маша!

Игрушки

Она не могла удержаться от того, чтобы не схватить зверя и не прижать к себе. Зверя, сразу оговоримся, не настоящего, а обычную мягкую игрушку, какими полны все специализированные магазины, иногда их продают и в цветочных лавках, потому что нет сувенира лучше.

«О, какой милый!!!»

Это ее восторженный возглас. Однажды в универмаге надолго застряла в отделе игрушек, а вышла оттуда, таща огромного плюшевого медведя, который был едва ли не больше ее. От других покупок в тот раз отказалась, потому как и эту еще нужно было донести до дома. Шоколадной раскраски медведь был действительно славный, с узко посаженными умильными карими глазками, казалось, внимательно и доброжелательно вглядывающимися в тебя.

Он поселился на тумбочке у изголовья ее кровати, немного скособоченный, как бы слегка развалившийся – в расслабленной позе то ли гостя, то ли хозяина комнаты, а может, и хозяина квартиры.

«Правда, ужасно милый?» – в который раз спрашивала она, стоило кому-то из гостей уделить внимание новому фавориту. А уделяли почти все, во-первых, поражаясь его величине, а во-вторых, его и вправду необычайной привлекательности – блестящим ласковым глазкам-пуговкам, будто бы улыбающейся широкой медвежьей морде с торчащими в стороны наивными полукружиями ушей, черному овалу выпуклого носа и улыбающемуся узкому ротику… Что ни деталь, то украшение, плюс еще и повязанный на шее кокетливый розовый бантик.

Зверя хотелось непременно коснуться, сжать податливую шелковистую лапищу, потрепать за ухом, короче, войти с ним в более тесный контакт, отчего затем сразу начинало клонить ко сну – настолько он был мягок и уютен.

А еще был темно-коричневый лось, крупный, с ньюфаундленда или кавказскую овчарку, с развесистыми то ли ушами, то ли рогами и толстым продолговатым вислым носом, словно отдельно пришитым к верхней части головы с большими удивленными голубыми глазами.

На вопрос «Зачем тебе такое чудо?» она с горячностью, будто у нее хотели его отнять, отвечала: «Ты что, он такой очаровательный! На него так удобно облокачиваться!» И вообще на любое неодобрительное замечание по поводу ее мягких друзей, более крупных и более мелких, которых в комнате скопилось несметное количество, причем из них уже образовались целые семейства, мал мала меньше, она сразу делала оборонительную стойку.

Что они собирают уйму пыли, а в пыли заводятся всякие клещи, жучки и прочая нечисть, ее совершенно не волновало, несмотря на то что она частенько покашливала или у нее вдруг, ни с того ни с сего, начинался насморк, явно аллергический.

А как часто она жаловалась, что ей не хватает воздуха, и устраивала в квартире свистящие сквозняки, от которых и закаленному могло непоздоровиться. Да и что хорошего, если по квартире гуляет ветер, тем более в России, где и без того погода неустойчивая и зима чуть ли не весь год, а если и не зима, то еще хуже – осень, причем поздняя, безлиственная, серая и слякотная? Где ветер, там тревога и бесприютность, а квартира со сквозняками – место весьма сомнительное.

Впрочем, разубедить ее в этой странноватой страсти было невозможно. «У тебя что, не было в детстве мягких игрушек?» – укоризненно спрашивала она, считая такой вопрос самым неопровержимым доводом.

Ну, были – и что?

Она же рассказывала про плюшевого мишку, который в детстве долгое время был ее любимцем, пока однажды, решив поиграть в доктора, она не достала из родительских закромов большой старый шприц и не стала упражняться в уколах.

Пациентом, естественно, стал кроткий безответный мишутка. Причем она не просто погружала иголку в мягкую субстанцию мишкиного тела, а по-настоящему набирала в шприц воду, заправски сбрасывала, подняв его на уровень собственных глаз, каплю с острия иглы и потом уже вводила ее мишке в податливую попку, нажимала на поршень и впрыскивала. Процедура ей очень понравилась, она не могла сразу остановиться и в итоге так накачала мишку жидкостью, что тот некрасиво разбух, отяжелел, а после того, как она положила его для просушки на батарею, весь расползся, разошелся по швам, из него полезла желтая вата и куски ткани – вид совсем неприглядный.

Понять, впрочем, ее чувство вины можно: у кого чего-то подобного не осталось после каких-нибудь детских шалостей и проказ, даже если они и были, по существу, совсем безобидными. Она так сокрушенно рассказывала про свой эксперимент, что я словно вживую видел бедную жертву на жестких ребрах горячей зимней батареи.

Теперь властителем ее души был совсем другой, гигантский шелковистый и ласковый зверь с розовым бантиком на толстой шее по имени Михайло Потапыч. Что ни говори, а русской душе медведь как-то особенно мил, несмотря на его хищность. Игрушка словно примиряла с реальностью, настраивая на благостный лад, и обнимавший уютно устроившуюся в его объятиях хозяйку Потапыч, можно сказать, был символом этого примирения.

Она выставляла фото с ним в инстаграме, ей ставили лайки, а комментарии были полны восхищенно-насмешливыми возгласами типа «Какого красавца отхватила!» или «С таким жить можно».

Лось, впрочем, тоже был любимцем и тоже фигурировал в инстаграме, получая, пожалуй, даже не меньше лайков. Народу нравилась его немного грустная умильная морда, его то ли рога, то ли уши, его высунутый красный язык… Кто-то писал, что лось похож на известного актера Макрелина, кто-то острил про его рога-уши, уши-рога, но все сходились на том, что лось вполне заслуживает одобрения и ничуть не уступает в привлекательности Михайле Потапычу. Другие мягкие игрушки, заполонившие комнату, тоже фигурировали в ее аккаунте, тоже собирали лайки, но медведь и лось были вне конкуренции.

Все бы хорошо, если б ее страсть к мягким игрушкам не была такой безрассудной. И без того небольшая комната до отказа была заполнена лошадками, енотами, собачками, котами, бегемотами, слониками, тиграми, чебурашками, ежиками, белками, рыбками, зайчиками, цыплятами, мышками, свинками, гномами в островерхих шапочках с помпонами и т. д. Были и вовсе непонятные существа, может, вовсе и не звери, однако все, надо признать, вполне располагающие к себе, некоторые даже очень симпатичные и забавные…

Просто их было слишком много, они, разной окраски, яркие, пестрые, сидели и лежали на шкафу, на полу, на кровати, на полках с книгами, на комоде, чуть ли не друг у дружки на головах – короче, везде, где только можно, так что свободного пространства оставалось минимум, и это, конечно, был перебор. Некоторые были уже довольно дряхлыми, пропитавшимися серой пылью, так что казалось, что и в комнате пахнет ветхостью и даже немного сыростью, какая бывает в старых запущенных квартирах.

Если войти в комнату и закрыть на минуту глаза, а потом вновь открыть, то можно было даже испугаться. Со всех сторон обступали морды и мордочки, с выпуклыми и впалыми разноцветными глазками, носами и носиками, ушами и ушками, длиннохвостые и бесхвостые, они теснились, словно отталкивая друг друга, чтобы вплотную приблизиться к тебе, ты чуть ли не различал их тихое сопение – словом, начинался кошмар.

На вопрос, не бывает ли ей страшно в таком окружении, она не раздумывая отвечала, что не только не страшно, а даже очень весело и уютно и все эти хрюшки-зверюшки – ее лучшие друзья, что без них было бы скучно и тоскливо.

– Знаешь, на кого ты похож? – спросила как-то. И показала на небольшого рыжего тигренка со скошенными к переносице темными глазками и торчащими в разные стороны белесыми длинными усами. – Точно похож.

На тигренка так на тигренка.

Друзьями ее становились не только мягкие игрушки, но и единомышленники по инстаграму, ставившие лайки и выкладывавшие там же фотки своих любимцев. Они рассказывали про них совершенно немыслимые истории, иногда забавные, иногда не очень, но всегда эти незатейливые притчи приоткрывали что-то очень личное, трогательное, отчего хотелось встретиться, поговорить, вспомнить детство или юность, о чем обычно говорят только с теми, с кем детство и юность прошли рядом.

Среди новых знакомцев были люди самых разных возрастов. Одна пожилая дама пожаловалась, что в детстве у нее почему-то не было мягких игрушек и у ее подружек тоже их почему-то не было, они даже не знали, что такие бывают, в поселке, откуда она родом, их не продавали, и сейчас ей иногда начинает казаться, что и детства не было. Теперь, впрочем, все поправилось: у нее в комнате живет белый медведь из «Икеи», и это ее главная радость, потому что дети выросли и живут отдельно, а белый медведь ждет дома и радостно встречает ее, улыбаясь во всю пасть и виляя небольшим хвостиком.

Кто-то рассказывал, что в детстве страстно мечтал о собаке, но родители ни за что не соглашались, сколько ни умолял, в результате на день рождения подарили мягкого игрушечного песика с развесистыми ушами, очень похожего на настоящего спаниеля, и он его дрессировал, приучая к разным командам, наполнил миску водой и сам вместе с ним, встав на четвереньки, из этой посудины жадно лакал, а еще пес спал рядом с ним под одеялом, и, просыпаясь ночью, он видел его морду с постоянно открытыми глазками, гладил по шелковистой шерстке и снова засыпал умиротворенный.

Конечно, игрушка – не живое существо, заключал писавший, но в ней тем не менее есть что-то живое, почти живое, как бы живое… На одной фотографии, им присланной, была действительно почти неотличимая от настоящего пса черно-белая морда спаниеля с темными, немного грустными, задумчивыми глазами. А на другой стоял, вытянувшись в охотничьей стойке, реальный спаниель точно такой же расцветки, и морда у него была один в один с подаренным.

Известно, каждый играет в свои игры. Почти у всех отметившихся в комментариях игрушка оказывалась как бы не совсем оной, а вроде немного живым существом, добродушным и ласковым, чуть ли не членом семьи. Взрослые люди писали об этом вполне всерьез, без всяких шуток и нисколько этого не стеснялись. И фото выкладывали смешные, милые, нелепые, трогательные. Чем забавнее, тем, понятно, больше лайков и комментариев.

Да и чего, собственно, стесняться? В холоде мира человек ищет поддержки для себя в чем угодно, если это согревает. А мягкая игрушка, особенно крупная, греет даже в буквальном смысле.

Кто-то выложил фото, где он в заснеженных горах на фоне оранжевой палатки в обнимку со средних размеров михайлой потапычем, которого непонятно зачем приволок сюда. Оказывается, тот стал его талисманом с тех пор, как однажды спас от тяжелейшей депрессии и желания расстаться с жизнью.

Человек на фото выглядел матерым альпинистом – широкие плечи, обветренное, бронзовое от солнца лицо в темных очках, красная горнолыжная куртка, а в обнимку с ним коричневый косолапый. Странно, да. Но таких странностей в ее аккаунте было предостаточно. Люди делились ими не просто охотно, но даже с азартом, словно давно мечтали об этом, радовались, что нашли наконец сомышленников, у которых схожие пристрастия, те же увлечения.

Кстати, об альпинисте.

Она удивилась этому мишке на Эльбрусе, оранжевой палатке, бронзовому загару на мужественном лице спортсмена, сияющим снегам за его спиной, словам про избавление от депрессии и нынешней радости жизни, переполнявшей любителя горных восхождений. Можно представить ее разочарование, когда она, вступив в переписку с назвавшим себя mountainbear, в конце концов узнала, что это всего лишь фотошопный фейк, развод, что никакого альпиниста не было и в помине, а в наличии бледный долговязый очкарик с ироничной ухмылкой на тонких потрескавшихся губах. И игрушки его нисколько не волновали, а если что и волновало, то вот такие циничные проказы в инете с доверчивыми романтическими барышнями, которые клевали на бронзовый широкоплечий вид, голливудскую белозубую улыбку и радость жизни.

Ее этот лохотрон сильно обескуражил, принеся вместе с разочарованием еще и злость из-за собственной глупости – так повестись на явное надувательство. Собственно говоря, на что надеялась? Обрести в новом знакомом кого-то более близкого, и только потому, что тот продемонстрировал ей плюшевого мишку, похожего на ее собственного? Вот уж наивность так наивность! Будто она маленькая девочка и не ведает, что сеть полна таких приколов. Или ей не хватало тех, кто давным-давно знаком? Кто если и не разделял ее страсти ко всей этой плюшевой мишуре, то к ней лично испытывал самые теплые, а может, даже и больше чувства.

Вот-вот, вопрос именно в чувствах. Кто к кому что испытывал и чего, собственно, добивался. Положа руку на сердце, мне всегда хотелось очистить ее комнату от всех этих насельников, кравших в ее и без того небольшой комнатке не только пространство, но и воздух. Она-то привыкла и вроде не замечала (или не хотела замечать), а я всякий раз, заходя к ней, остро ощущал его нехватку, да и запах здесь был какой-то замшелый, ветошный, пыльный, от которого хотелось чихать и сморкаться.

Если игрушки как-то ассоциируются с детством, с молочной свежестью и легкостью, то у нее было совсем по-другому, словно они источали тяжелый заплесневелый дух времени, какой бывает в забитых отжившей рухлядью кладовках. Разве это было похоже на настоящую жизнь?

Мог ли я представить, как будет выглядеть ее комната после того, как в ней не останется почти ни одной привычной игрушки? Верней, ее саму в этой опустевшей, словно осиротевшей комнате.

Впрочем, одна все-таки осталась. Тот самый большущий шоколадного цвета Михайло Потапыч.

Я предложил: она могла бы пока пожить у меня. Или у родителей. Время, известно, лечит. Может, вскоре найдут и пропавшее. Должны найти. Непонятно, кому и зачем пришло в голову польститься на такую, не имеющую никакой ценности, ерунду? Это ведь не картины, не драгоценности. Скорее всего, кто-то из пионеров, из искателей приключений. Очередная шалость вроде альпиниста из инстаграма. Не стоило только на этом зацикливаться. Жизнь-то продолжается. Может, для нее так лучше. Я даже уверен, что лучше.

«Уверен, что лучше?» – спросила она.

Луна

– Ты видел, какая луна была сегодня вечером? Огромная, блестящая, синеватая, как кусок льда. И почти круглая. Скоро полнолуние.

Давно заметил, что луна не дает ей покоя.

– Ты знаешь, что сегодня ночью будет лунное затмение?

Разумеется, он не знал. Ну будет и будет, им-то что?

А вот и нет, ей было дело. И это не было интересом вообще к космосу или каким-то особым вселенским явлениям, о чем время от времени появлялась информация в интернете или по телевизору, про приближающиеся к Земле комету или астероид, возникшую где-то в неведомых пространствах черную дыру или рождение какой-то суперновой звезды. Вот Луна – да, словно с ней было что-то для Даши связано. Личное.

Как-то сказала:

– Понаблюдай сегодня за луной. Сможешь увидеть кое-что любопытное.

– Что я, Маргарита? – пошутил он.

– При чем здесь Маргарита?

– Ну как же, Булгаков описал знатно, как она сидит на подоконнике и ждет звонка Азазелло. А потом улетает обнаженная.

– При чем здесь Булгаков?

Такой вот диалог.

И не то задело, что пошутил, а что-то другое, не совсем понятное. В каких-то ситуациях у нее начисто отрубало чувство юмора: либо раздражалась, либо обижалась, либо даже становилась агрессивной, и тогда ему доставалось. Лучше бы не выступал, не говорил лишнего, не шутил.

А без юмора как?

Ладно, проехали.

Тем не менее луна не отставала – с нее, собственно, и началось (или с Маргариты?).

Ночи последней декады ноября были действительно очень лунными, диск в млечной нежной дымке серебрился ярко и таинственно, и Кирилл, выглядывая за окно со своего одиннадцатого, видел ее в полном великолепии, немного даже пугающем, – так непривычно близко она казалась. Раньше просто луна, а тут вдруг ЛУНА, даже ЛУНИЩЕ.

В связи с этим он вспомнил доктора Крупова, который говорил ему, что есть люди, которые неведомым образом, наукой пока не изученным, связаны с вполне конкретными планетами: кто-то с Солнцем, кто-то с Венерой, кто-то с Марсом, но чаще всего именно с Луной… И это и вполне объяснимо: луну мы чаще видим, знаем, что это именно она, а не еще какая-то неведомая планета. Луна нам вроде как ближе (тут он сделал многозначительную паузу), разве что еще Солнце, а все прочее сокрыто, лишь в сильный телескоп можно разглядеть. Ну и вообще не стоит забывать, что мы живем в космосе и, конечно же, он оказывает на нас какое-то влияние, как, к примеру, те же магнитные бури. Впрочем, об этом лучше с астрологами разбираться, они много чего порасскажут… если, конечно, доверять им. Хотя наиболее грамотные из них уже поняли, что лучше не говорить о прямом влиянии звезд и планет на Землю – настолько оно незначительно. Однако и совсем отрицать тоже не стоит, тут все индивидуально. На кого-то совсем не действует, а на кого-то еще как.

А вдруг на Дашу реально действует, обеспокоился Кирилл. Не случайно ведь в последнее время частенько стоит вечерами у окна. И даже ночью, пробудившись, не раз заставал ее там. Может, таинственный бледный полусвет, эта лунная просинь, эта текучая туманная дымка не давали ей покоя. В конце концов, можно бы и шторы задернуть. Или наглазник натянуть.

Он, впрочем, тоже был не прочь вечерком иногда постоять у окошка, потому как город в эти поздние часы приветливо светится огнями фонарей, окна домов тоже освещены, за ними своя каждодневная будничная жизнь и это по-своему согревает. Постоять, помечтать, помедитировать. Да и высота способствует. За городом, понятно, можно любоваться звездным небом, той же луной, а в городе не особенно обращаешь внимание. К тому же и дымка постоянно: то ли смог, то ли что…

Как-то, проснувшись и увидев Дашу у окна, в белой ночной рубашке, в бледной призрачной подсветке, спросил: ты чего? что-то не так?

– Нет, все в порядке. Просто не спится.

Однако теперь, после той стычки из-за луны (или из-за Маргариты?), он встревожился. Может, ничего и не случилось, но все равно беспокойно. Ну ладно, человек, задрав голову, смотрит в ночь, на темное небо, на луну, на звезды – почему нет?

А с другой стороны…

Кого спросить?

Доктор Крупов вот ответил – и что? Может, ей какие-нибудь успокоительные таблетки попить, чтобы не полуночничать? Однако доктор против таблеток, лучше, говорит, теплое молоко с медом либо просто конфетку съесть. Действует как снотворное. Про конфетку то ли шутка, то ли на самом деле, вот только переспросить постеснялся.

С Круповым был еще один разговор на лавочке на Гоголевском бульваре. Доктор там нередко прогуливался. И Кирилл даже знал, в какое время его там можно застать. Тот хоть и бродил с рассеянным видом, иногда заложив руки за спину, но Кириллу, у которого там рядом офис, почему-то всякий раз радовался, словно старому знакомому. Хотя и знакомы-то были совсем недавно, случайно оказавшись в одной компании.

Кирилл спросил смущенно:

– Доктор, может, это вовсе не луна, а просто ночь? Ночь ведь тоже обладает магическим действием.

– Вы про Дашу? – не удивился Крупов. – Не проходит пока?

Кирилл отрицательно мотнул головой.

– Ночь, да, конечно. Ночь очень даже может вводить человека в ступор. Помните у Тютчева: «Но меркнет день – настала ночь; пришла – и, с мира рокового ткань благодатную покрова сорвав, отбрасывает прочь… – Он сделал многозначительную паузу. – И бездна нам обнажена с своими страхами и мглами, и нет преград меж ней и нами, вот отчего нам ночь страшна». Красиво?

– Не то слово, – кивнул Кирилл. – Но только страха у нее я как раз не наблюдаю. Да она бы и пожаловалась, если б страх. А так не говорит ничего. Просто смотрит как околдованная.

– Я бы употребил другое слово, – сказал доктор. – Как зачарованная. Если околдованная, то это вроде как извне, вроде как кто-то постарался, а вот зачарованная – это изнутри. Как опьянение. Как дурман, если по-старинному.

– Знаете, – не очень вежливо сказал Кирилл, – мне как-то не до игры словами. Сейчас вообще жизнь какая-то странная, с этим ковидом и прочим. Тут поневоле затревожишься, если с близким что-то не так, не как обычно. Я в себе самом наблюдаю изменения, которые не очень радуют. Но это ладно, я справлюсь. А вот как она?

– Понимаю, да, – кивнул Крупов. – Только слова не просто игра. То, что управляет нами, некая матрица, это тоже слова, знаки, символы, своего рода лингвистика. Информация, одним словом.

– Ладно, – сказал Кирилл. – Пусть не совсем игра, вопрос-то остается: что делать?

Доктор Крупов задумался.

А надо ли что-то делать?

Этот вопрос Кирилл задавал себе, поскольку доктор Крупов ответа так и не дал. И его доводы, что какие-то рекомендации, без беседы с самим, условно говоря, пациентом, были бы абсолютно неправильны и даже опасны, Кирилла не очень устраивали. Хотя понятно, что беседа с самим пациентом, безусловно, важна. Без нее – гадание на кофейной гуще. А что к психотерапевтам сейчас обращаются в разы чаще из-за проклятого ковида – факт несомненный, он по радио слышал.

Однако ничего другого он все равно добиться от доктора не мог. Тот уклонялся, рассказывал про матрицы Гаряева, еще про что-то, хотя Кирилл уже не только не вникал, но и вообще не очень слушал. Он думал, что вот вернется домой, поужинает, посмотрит «ящик», ляжет спать, а посреди ночи проснется и… призрачная фигура жены у окна…

Нет, как ни крути, не совсем нормально.

Ситуация грозила выйти из-под контроля. А что он мог сделать? Пригласить доктора Крупова домой или записать Дашу к нему на прием? Так она ни за что не согласится, а то и рассердится или обидится.

И вдруг всплыло в памяти, что как-то Даша обмолвилась ненароком, что чувствует в себе некие медиумные способности: вроде откуда-то к ней приходит странная информация, позволяющая… ну типа предвидеть, узнавать сокрытое.

Впрочем, тема как неожиданно всплыла, так же быстро и испарилась, будто вообще не возникала. И продолжения не было. Только мгновенный украдчивый взгляд Даши в сторону Кирилла, словно ее интересовала его реакция. А он тогда занят был чем-то и пропустил мимо ушей. И вряд ли стоило возвращаться к этому теперь.

– Я вот что подумал после нашего недавнего разговора, – сказал доктор Крупов при очередной их встрече на бульваре. – Почти в каждой женщине живет Маргарита…

– Что вы имеете в виду? – пристально посмотрел на него Кирилл, подозревая иронию.

Но худое одутловатое лицо Крупова в больших полукруглых очках было абсолютно серьезно. Вероятно, профессиональное: почти никогда не позволял себе усмехаться.

– Как бы вам объяснить? – Доктор сделал паузу. – Это, конечно, как вы догадываетесь, не медицинский факт, а некоторая, так сказать, метафора, которую прекрасно воплотил в своем замечательном произведении Булгаков. – Вспомните, с каким восторгом смотрит на Маргариту прислуга Наташа. А больше там почти и нет женских персонажей, Гелла не в счет, разве что еще две повздорившие тетки на коммунальной кухне, у которых ставшая невидимой Маргарита выключила примусы.

– Я смотрю, вы заинтересовались, – сказал Кирилл.

– Ну не так чтобы… – Крупов поправил очки с толстыми стеклами, за которыми глаза казались очень большими. – Хотя мне любопытно все, что женского пола касается. У них вообще проблем больше, чем у мужчин. Более тонкие натуры. Более эмоциональные. Вот и вы задачку задали…

– Вы думаете, это может быть серьезно? – с тревогой спросил Кирилл.

Крупов опять задумался.

– Кто ж его знает… Может, да, а может, и нет.

Успокоил, называется.

– А чтоб мы с ней встретились, не хотите? – повторил Крупов все тот же вопрос.

Кирилл помотал головой:

– Не захочет.

– Ну вам видней, а то, наверно, стоило бы. В любом случае я к вашим услугам…

Как ни странно, но разговоры с Круповым Кирилла немного успокаивали. То ли его отстраненность, то ли отвлеченные рассуждения действовали, поскольку касались не столько данного конкретного случая, сколько вообще всего. Почему в каждой женщине живет Маргарита – это для Кирилла так и осталось загадкой. И при чем здесь вообще луна? Доктор любил загадки, на которые сам не давал ответа. Такая манера разговора. Озадачить – и все. Не исключено, что нарочно так делал, чтобы отвлечь.

Между тем полуночные бдения Даши время от времени повторялись. Не каждую ночь, но все-таки. Либо Кирилл просто слишком крепко спал и не слышал, как она встает.

Однако и в ее рисунках, которые она готовила последнее время для какого-то журнала, эта тема тоже всплыла: женская фигурка у окна в серебристом лунном свете. Еще маленький изящный силуэт ангела на фоне огромной круглой луны. Точно ангела, а вовсе не ведьмы на метле. Еще детские фигурки в воздухе, танцующие вокруг усмехающегося остроконечного бледного серпа. Не исключено, что тоже ангелы, хотя крылышек у фигурок не наблюдалось.

Это Кирилл подглядел, когда Даши не было в комнате, листнув на скорую руку ее альбом для зарисовок, где она делала наброски. Обычно она не показывала ему, словно боялась насмешки, какого-нибудь неуместного замечания, дурацкой шутки. Если он подходил близко, она поворачивалась, заслоняя плечом.

Он же вовсе не собирался шутить. Луна так луна – у каждого свои бзики. Главное, чтоб не хуже.

Что ни говори, а в планете была своя притягательность. Про солнце ведь не скажешь, что оно на тебя смотрит, да и сам не вглядишься – ослепит. В луну же можно вглядываться и угадывать в ней глаза, брови, рот, что-то типа улыбки, в ней больше антропоморфного по сравнению с солнцем, не говоря уже про другие светила. На нее можно подолгу смотреть. А если у воды, у озера или у реки, или тем более у моря, то лунные блики на поверхности вообще блеск и загляденье. Романтика, короче. Поэзия.

Даша много рисовала. Что-то для себя, что-то заказное как иллюстратор. У нее хорошо получалось, хотя она, бывало, и комплексовала. Кириллу нравились ее рисунки. Кое-что он у нее просил для себя лично, чтобы при желании можно было поразглядывать, у него даже большая папка была заведена, куда он их складывал. Даше это льстило, хотя она и не подавала виду. Художники, они трепетные, им нужно, чтобы ими восхищались, но при этом как бы вовсе не про них, словно сглазу боятся.

Когда пошла учиться рисованию после своего биологического, он ее поддержал. Может, потому они и с детьми задержались, а потом вдруг стало поздно и Даше доктора не рекомендовали. Не исключено, что тут как раз могла крыться причина ее нынешнего состояния, хотя она вроде не особенно огорчалась. Творчество ставила выше всего, считая, что и так потеряла много времени. Но в последний год что-то расстроилось именно по части творчества.

Кризис. А кризисы у всех проходят тяжело, хоть возрастной, хоть семейный, хоть профессиональный или еще какой. Нужно быть душевно очень здоровым, чтобы преодолеть его без всяких осложнений. Это тот же доктор Крупов говорил.

Да Кирилл и по себе знал, с ним тоже бывало, правда, не так чтобы все перечеркнуть и начать жить с чистого листа. Хотя, признаться, тянуло. Однако вот с прежнего места работы, несмотря на перспективы, ушел решительно. Ушел в никуда, без каких-то объяснений. Обрубил, и все. До свидания, спасибо! Но тогда был моложе, сил много, да и уверенности в себе хватало. Не хотелось свыкаться с рутиной.

В семье тоже рутины хватало. Даша вся в творчестве, а это значит, ему внимания самый мизер. Не то чтобы сильно задевало, но осадочек оставался. Тем не менее старался ей не мешать.

Однажды Даша вдруг сказала:

– Все-таки жаль, что у нас нет детей.

Он с удивлением посмотрел на нее.

– Нет, правда жаль.

– Но ты же сама…

– Знаю, знаю!.. – прервала она его. – Раньше надо было думать. Сама виновата.

Кирилл развел руками.

– А ты бы хотел? – спросила.

Интересно, какого ответа она ждала. Когда-то да, хотел. А теперь, раз уж все так сложилось, об этом не думал. Да и времена непростые. Жизнь невозможно повернуть назад, так, кажется, поется. А коли проехали, зачем спрашивать?

Когда не думаешь, принимаешь жизнь как есть, то и проблем меньше. Кирилл, однако, задумался. И уже не о Даше и не о себе, а об их жизни. И вдруг понял, что их жизнь – в некотором смысле иллюзия. У каждого она своя. И у него, и у нее. Может, отчасти именно из-за отсутствия детей. И домой он в тот вечер пришел поздно изрядно пьяный. Так он не напивался давно, что правда, то правда. В офисе обмывали приход нового сотрудника, и он незаметно накачался. Как-то само собой. И не то беда, что напился, а то, что домой не хотелось, потому и засиделся.

Даша его не дождалась, легла спать. Лишнее свидетельство. А когда-то ждала, даже если он возвращался довольно поздно. Он же обычно спешил, старался особенно не задерживаться. Потому что дом. Их дом. А теперь, с горечью признавался себе, место совместного проживания. Место ночлега.

И все-таки Даша была близка ему. Может, не как раньше, но тем не менее. Беспокоился за нее. И не только из-за ее лунных бдений, а вообще.

Возможно, если бы дети, все складывалось бы иначе. Проблемы другие.

Что он мог ей сказать? Даже если бы и хотел, все равно поздно.

Теперь стало понятно, откуда ангелочки вокруг луны на ее рисунках. Доктор Крупов при очередной встрече сказал, что ночь ближе нашему подсознанию, не случайно и сны посещают ночью, когда мы спим. Ночь и подсознание – это ведь не только страхи, но и желания, мечты, это сфера свободы и раскрепощения. Даже наше тело освобождается именно ночью, когда мы спим и не контролируем себя. Ночью запреты, которые накладывают культура и интеллект, слабеют, отпуская нас временно на волю. Кстати, многие наши зажатости часто являются источниками болезней. Неправильно ассоциировать ночь с болезненностью и хаосом. Если это хаос, то он по-своему даже может быть благотворным, так как тоже свобода. Конечно, контроль нужен, но человек иногда должен отпускать себя, чтобы не заболеть от этой тотальной слежки, которая навязана ему социумом и сознанием. Собственно, творчество – тоже бегство к свободе, поэтому оно подпитывается тем же хаосом, преобразуя его в космос, подчас весьма странный, особенно в современном искусстве.

Это Крупов красиво расписывал. Творчество, искусство…

А если человек переходит некую грань? Теряет контакт с реальностью? Если с ним что-то не так?

Между тем приближались новогодние праздники. На Дашиных рисунках стали появляться рождественские сюжеты: елочка со снеговыми шапками на ветвях, елочка с игрушками на ней, шариками, конфетками и вокруг танцующие детишки, опять же луна, звездочки над сельским домиком…

Настроение у Даши тем не менее было грустное, и, чтобы как-то развеять ее, он притащил домой невысокую пушистую живую елку – хвойный аромат на всю их маленькую квартирку. Давно такого не случалось. Кирилл считал, что елки остались в детстве, тогда без них было скучно и совсем не празднично, зато теперь можно ограничиться какой-нибудь декоративной, ну и гирляндой разноцветных лампочек. Все-таки Новый год.

Даша удивилась, но елку одобрила.

В детстве Кирилл любил наряжать елку, у него были любимые игрушки вроде больших бордовых шаров, инкрустированных золотыми крапинками, шпиль в виде кремлевской башни, красногрудые снегири, прицеплявшиеся к веткам специальными прищепками… Потом эти игрушки стали куда-то исчезать, с каждым Новым годом их становилось все меньше, а вскоре и с живыми елками все кончилось – никому стало не нужно. Родственники, в детстве приезжавшие к ним в гости из других городов на Новый год, тоже рассосались, все сильно постарели, кого-то уже и в живых не было.

Когда стали жить с Дашей, поначалу вроде все повторилось – вместе наряжали и украшали елку, клали тайком друг от друга под нее подарки якобы от деда Мороза – взрослые детские игры, но продлилось недолго. Не было уже прежней новизны и радости, да и сами новогодние праздники постепенно становились рутиной – поздравления, дежурные гастрономические радости типа оливье и селедки под шубой, иногда красная икра, шампанское, от которого, впрочем, запросто могла разболеться голова, лучше уж водки или вина… Да и выезды с дружеской компанией в какой-нибудь дом отдыха не особенно развлекали.

Чем ближе праздник, тем беспокойней становилась Даша.

Ночи в конце декабря были звездные, острый серп желтоватой луны висел над городом в млечной дымке, и Даша не раз вставала ближе к полуночи, а то и позже. Почти ритуал.

Кирилл старался не обращать внимания. Правда, как-то проснувшись в неурочный час, увидел, что Даша сидит на подоконнике совершенно обнаженная, а все ее тонкое красивое тело словно пронизывает лунный свет. Почудилось, что сияние как бы просачивается сквозь нее и она сама похожа на облачко, на ускользающую млечную дымку. Изящно и смахивает на декорацию.

Ночные бредни…

И вдруг стало щемяще жаль ее.

Когда она вернулась в постель, он крепко обнял ее, чтобы согреть, и удивился, что кожа ее совсем не холодная, хотя в комнате не так уж тепло.

Утром за кофе он не удержался и спросил, что же это было ночью. Даша с улыбкой Джоконды внимательно посмотрела на него, перевела взгляд на скромно наряженную елку, подошла к той и включила гирлянду. Разноцветные лампочки весело и игриво замигали, сразу рассеяв утренние сумерки.

– Здорово, что ты принес елку. Просто замечательно. – Она сделала паузу. – И еще мне нужно кое-что сказать тебе. Только, пожалуйста, не падай.

Воцарилось молчание, даже довольно длительное. И потом тихо и вкрадчиво, словно опасаясь, что их кто-нибудь услышит:

– У нас будет ребенок.

Голуби

Наконец-то догадался: они меня не видят. Реально не видят, просто поразительно! Других видят и облетают на приличном расстоянии, а мне приходится отшатываться, пригибаться, испуганно вскидывать руку…

Да, я пугаюсь, вздрагиваю, если вдруг какой-нибудь поблизости неожиданно вспорхнет с тротуара, с проводов или еще откуда-то. Дальше все будет как обычно: он спикирует прямо на меня.

Поначалу казалось – случайность. И что так резко срываются, и что так заполошно несутся, едва не задевая крылом лицо или плечо. Однако по прошествии некоторого времени сомнения рассеялись: не так все просто. Не далее как пару дней назад сизокрылый едва не врезался в меня, было бы худо, если б не удалось вовремя отклониться. А ведь сила удара при столкновении, вероятно, не так уж мала.

Я ловлю себя на том, что невольно приседаю или наклоняюсь, стоит птице устремиться в моем направлении. Да, мне стыдно (представляю себя со стороны), но ничего не могу с собой поделать – инстинкт самосохранения. Даже одного раза достаточно, чтобы надолго вывести из равновесия. А повторяется почти каждый день. Голубей в городе полно, особенно возле помоек или в сквериках, где они кормятся. Эти трогательные сценки с сердобольными старушками в окружении гулящих сизарей, азартно клюющих разбросанные хлебные крошки, выводят меня из себя. Приходится искать обходные пути, чтобы ненароком не спугнуть. Взлетающая врассыпную стая – реальная угроза для меня, хочется присесть на корточки и заслониться руками.

Жена говорит: бзик, просто я стал слишком нервным. Тут не поспоришь: конечно, бзик. Наверно, и нервишки гуляют. Но ведь это ничего не меняет. Если бояться голубей, то жизнь точно медом не покажется. Страхи навязчивы, от них трудно избавляться. Одни страхи мучают в детстве, другие в зрелости, третьи в преклонном возрасте. Одни приходят на смену другим или вырастают из них, пойди разберись. С ними надо работать, чтобы не увязнуть или, еще хуже, по-настоящему не заболеть. Работать – в смысле пытаться осознать, откуда что берется и какими последствиями чревато.

Да страх ли это? Если в вас летит камень, вы невольно попытаетесь уклониться. Здесь аналогично.

Неприятно, конечно. С годами многое в нас меняется: одни чувства становятся острее, другие, наоборот, слабнут. И нервы, увы, крепче не становятся. Невольно замечаешь, что даже привычные вещи воспринимаются иначе и реагируешь на них по-другому. И c людьми так же.

Один мой хороший приятель, с юности занимавшийся йогой, обычно спокойный, как слон, признался, что окружающие начали сильно раздражать. Даже самые близкие. На улице или в транспорте люди постоянно встают на пути, теснятся, толкаются, слишком громко разговаривают между собой или по мобильному, ну и так далее. Он пытается абстрагироваться, не обращать внимания, но ничего не может с собой поделать. Он злится не столько даже на них, сколько на себя, на свое раздражение, но, получается, что и на них – вроде как его провоцируют.

Наверно, со мной нечто похожее.

Подростком я стрелял по ним из рогатки. Не в тех, белоснежных, которые жили в специально построенной для них голубятне посреди двора и, бывало, кружили над ним, когда живший в соседнем доме хозяин выпускал их на волю. Другое дело – сизари, обычно те гужевались на крыше трансформаторной будки прямо напротив нашего балкона, откуда в них было удобно целиться. Правда, попасть так ни разу и не удалось, родители заметили мои неблаговидные развлечения и рогатку отобрали. А если ты угодишь в кого-нибудь из людей? А если в ребенка? А если в глаз?..

Тогда меня это, впрочем, не слишком расстроило. Стрелять из пневматической винтовки в тире было куда увлекательней, хотя именно живность пробуждала какой-то атавистический охотничий азарт, чего в тире явно не хватало. Наверно, если бы мне хоть раз удалось поразить цель и увидеть последствия, я бы одумался. А так прошло мимо и забылось и только теперь вот вдруг вспомнилось. Неужели бумеранг из тех давно канувших времен? Нашли-таки злодея (хорошая, кстати, была рогатка, с ошкуренной наждачной бумагой рукояткой, влитую ложившейся в ладонь, из какого-то крепкого дерева, любо-дорого!).

Все в мире связано, карма и все такое… Да ладно, убеждал я сам себя, не было во мне тогда никакой кровожадности, а если на то пошло, то голуби разносят всякую заразу, да и что взять с несмышленыша?

Раньше лежащий или сидящий на асфальте человек сразу вызывал обеспокоенность: может, плохо ему, помощь требуется… Подходил. Даже если понятно, что пьяный. Все равно ведь человек. Не до дома довести, так хотя бы помочь подняться. Нельзя сказать, что всегда успешно. И, честно говоря, малоприятно: грязь, запах… Но иной раз случалось. И потом на душе как-то светлей: вроде доброе дело сделал. Сейчас я даже не оборачиваюсь. Может, просто отдыхает. Бомж или кто. А если что не так, полиция разберется. Правда, осадок остается: а вдруг действительно беда? С этим, впрочем, научился справляться, да и забывается быстро.

Нет, Хичхок ни при чем. Хотя признаем: все летающее несет в себе угрозу. Кружащий в вышине ястреб или орел, готовый камнем упасть на свою жертву, – разве не опасность? Но ястреб или орел не похожи на голубей. Острые длинные загнутые когти, мощный клюв… Даже ворона – и та, если проявит агрессивность, легко вызовет панику. Природа далека от той благостности, какую нам бы хотелось видеть в ней.

Помню, как отец однажды вернулся с прогулки бледный, подавленный: оказывается, во дворе на него наскакивала и каркала ворона. Ему даже пришлось подобрать камень и бросить в нее, чтоб отстала. Но и это ее не очень испугало. Дурное предзнаменование, сказал отец, хотя вроде не отличался особой мнительностью. В тот год он сильно сдал, мысли о смерти нередко посещали. А несколько месяцев спустя после того случая с вороной он умер.

Да если бы напала воробьиная стая или, скажем, дрозды, снегири, чайки – разве это не стало бы чем-то экстремальным, не испугало бы хоть кого? И голуби, несмотря на их миролюбие и безобидность, увы, не исключение.

А еще моя подростковая любовь к всяким чердакам. Почему-то нравилось шариться по пыльным сумеречным пространствам, которые в то время не закрывались на замки. Осторожно отворить скрипучую облезлую дверь, шагнуть внутрь, взметнув тучу слежавшейся сухой пыли, и тут же услышать вблизи встревоженное гульканье.

Там, в таинственных глубинах затхлых сумерек, близ чердачных окон, слабо пропускавших дневной свет, они вили из всяких прутиков, соломинок и собственных перышек гнезда, откладывая туда небольшие синеватые яйца.

Сколько раз я невольно вспугивал их, и они, оглушительно хлопая крыльями, взметнув пыль и пушинки, которых здесь было несметное количество (потом приходилось выщипывать из одежды), с шумом устремлялись в незастекленное окошко. Иногда это тоже бывало довольно неожиданно, я вздрагивал, чувствуя поднявшийся от взмахов крыльев ветерок, а то и закрывал на всякий случай голову руками.

Жест, который я повторяю и сегодня. Но никакой связи с теми днями я все-таки не чувствую.

Вчера я не пошел на день рождения старого приятеля. Не пошел, потому что не захотелось. Тащиться через весь город, потом целый вечер сидеть за столом, произнося какие-то необязательные слова, выслушивать то, что уже много раз слышал. Скучно!

Раньше обменяться впечатлениями о политике или футболе, посетовать на жену, на начальника или вообще на жизнь, похвалиться каким-нибудь новым гаджетом, рассказать о последнем путешествии или еще о чем-нибудь, даже просто пропустить рюмку другую, – почему нет? Психотерапия своего рода.

Прежде это доставляло радость, хотелось, а теперь… Нет, правда скучно! И незачем. Может, и приятелю этого не надо. В конце концов, не каждый же год. Ну и ладно.

Конечно, компьютер привязывает к себе. От экрана уже трудно оторваться. Сначала работа, потом всякие новости, видео, почта, лайфхаки и много всего прочего.

Виртуальная среда – это серьезно. Едва ли не главная среда обитания. И все, кто нужен, доступны. Встречаться вовсе не обязательно. А если хочешь вспомнить, как кто выглядит, можно посмотреть фотографии или включить видеосвязь. Но до этого обычно не доходит, достаточно голоса по телефону или сообщения по мессенджеру. Или коротких строчек в сети.

Многое, без чего раньше трудно было обойтись, становится просто необязательным, незаметно отпадает само собой. Вроде так было всегда. Это, безусловно, некий рывок в эволюции, просто мы еще полностью не отдаем себе отчета.

Я все больше убеждаюсь, что дело вовсе не в них, а именно во мне. Возможно, именно со мной что-то не так, раз они почти натыкаются на меня. Не далее, как вчера, один все-таки коснулся меня, задел крылом плечо. Довольно чувствительно, а главное – неожиданно. Как ни крути – стресс.

Не исключено, они и не должны нас видеть, а только чувствовать наше присутствие перед собой, улавливать некое тепловое излучение, от нас исходящее. Как летучие мыши. Те обладают неким локатором, даже в кромешной тьме позволяющим им не наталкиваться на препятствия.

А вдруг у меня как раз и нет такого излучения? У других есть, а у меня нет. Это ли не повод для беспокойства? Вдруг какой-то изъян моего организма, какая-нибудь неожиданная странная патология? Никогда ведь не знаешь точно, что с тобой происходит.

Я и вправду не знаю. Сегодня утром мы с женой почти не разговаривали. Это нормально. Впереди трудный рабочий день, организм еще не окончательно пробудился, каждый погружен в свои заботы и проблемы. Да и о чем, собственно, говорить, почти обо всем переговорено, не повторять же одно и то же?

Конечно, можно спросить, как спалось, услышать, что нужно не забыть вынести мусор или когда вернешься? Все формально, с легким зевком и вполоборота.

Да, привычка дело хорошее, не тратишь лишнюю энергию и эмоции на пустяки. А жизнь, если вдуматься, и состоит в основном из пустяков. И вечером точно так же: как дела на работе? Что ел на обед? Это при включенном телевизоре. И непременно большой пластиковый пакет с мусором (быстро набирается). Дожидается прямо у входной двери – берешь и выносишь. Без лишних разговоров. Главное – делать это механически, не раздражаясь. Как и все прочее. Вынес – и нет проблем.

Оказывается, можно вообще обходиться без слов. Только раздражение или гнев возвращают слова, но и то и другое совершенно лишнее. Все равно ничего не изменится.

Под проводами, на которых восседают голуби, надо проходить особенно осторожно. Под ними на асфальте всегда засохшие причудливые серо-буро-малиновые узоры фекалий. Дождь смывает их, но они появляются снова и снова. Сегодня я получил от своих недругов жирный привет прямо на макушку. Омерзительнейшее ощущение!

В ту же копилку: почему именно со мной?

Не будь параноиком, убеждаю сам себя, такое с каждым может случиться, вспомни анекдот: хорошо, что коровы не летают…

Плевать на анекдот и на то, что с другими такое тоже случается, у меня это не в первый раз. Жена усмехается: ты должен гордиться, ты – избранный, к тому же явно к деньгам. Может, разбогатеем наконец.

Ага, как же!

Стоя под душем, я так надраивал шампунем голову, что волос там наверняка сильно поубавилось. Похоже, пора вооружиться пневматикой и начать сводить с сизокрылыми счеты. Придумать какие-нибудь санкции.

Только ведь все равно не выход. Агрессия – не мой вариант. Проще носить кепку и обходить облюбованные голубями места. Понятно, что ущемление, сужение моего личного пространства. Очередное ограничение, которых и вообще становится все больше. Но лучше уж так, чем война.

– Ты меня видишь? – спрашиваю утром входящую в кухню, где я рассеянно завтракаю, жену. И на ее удивленный, заспанный взгляд: – Нет, серьезно…

– Не понимаю, о чем ты?

Слишком раннее время для шуток.

А я вовсе не шучу. У меня ощущение, что я – это уже не я, а моя тень. Или не знаю что. Все происходит очень быстро. Скоро на меня начнут натыкаться прохожие. Кассирши в магазине будут говорить наступающим мне на пятки покупателям: проходите, проходите, касса свободна, не задерживайте очередь, а я буду растерянно топтаться рядом с выложенными на ленту покупками и не знать, что делать. Люди будут толкать меня в транспорте, а если я сяду на свободное место, то кто-нибудь запросто плюхнется мне на колени.

Впрочем, как есть, так есть. Пусть они не видят меня. Может, тут действительно что-то особенное, исключительное. Только не надо заноситься. И переживать тоже не стоит. Ничего страшного. Всякое бывает.

Синдром неизвестности

Стук короткий, неуверенный, даже можно сказать, робкий. Тук-тук-тук… и пауза. Вслед – еще такой же, но более тихий, вкрадчивый, эдакое еле слышное постукивание, словно человек задумался и чисто механически, стоя уже не лицом, а боком, как бы приготовившись к отступлению, костяшками пальцев слегка барабанит по дереву.

Стук этот застал Славу врасплох. Он валялся почти раздетый на кровати и смотрел телевизор. За окном гостиницы июль, самая середина лета, жара под тридцать, лишь к вечеру стало чуть прохладней, однако в тесном номере все равно душно. Он опоражнивал уже вторую бутылку ледяного, прямо из холодильника пива, чувствовал приятную расслабленность и никого не ждал. Командировка близилась к концу, к тому же воскресенье, так что вряд ли он мог кому-то срочно понадобиться.

Но даже когда никого не ждешь, даже если ты в совершенно чужом городе и почти никого здесь не знаешь, все равно есть вероятность, что кто-то может появиться. Да хоть сосед из другого номера, метрдотель, уборщица, сантехник или бог знает кто еще. И комнаты могли перепутать, толкнуться не в свой номер. Да мало ли…

Слава дернулся на стук, хотя мог бы и не открывать: нет его, и все! Однако, подскакивая на одной ноге и натягивая впопыхах джинсы, он все-таки допрыгал до двери и, не спрашивая, кто там, отворил. В сумрачном коридоре этажа никого. Никто и не удалялся, не дождавшись.

Ну да, времени с момента стука прошло достаточно. Если бы Слава хотя бы откликнулся, хотя бы произнес сакральные слова: да-да, иду, одну минуту… Но он ведь не произнес, промолчал, ну и зачем визитеру ждать? Если его нет, то и нет, а если бы он был, то и открыл бы, а если не хотел никого принимать, то, значит, так.

А он не хотел?

В том-то и дело, что Слава в те минуты не мог бы точно определить, хотел или нет. С одной стороны, ему и так вполне комфортно: пиво холодное, телевизор с каким-то скучным сериалом, приятная расслабленность… Но с другой – нежданный гость или тем более гостья могли привнести какое-то разнообразие, тоже, не исключено, не лишенное приятности.

За дверью крылась неизвестность, в самом же Славе – неопределенность, последнее, можно сказать, и сыграло решающую роль. Слава заторопился, но поздновато: неизвестность так и осталась таковой, и теперь он мог только гадать, что еще несколько минут назад там за дверью его поджидало, какой сюрприз.

Если говорить о командировках, то Слава и любил их именно из-за возможности вот так, после того как все дела закончены, побыть в одиночестве, в отрыве от дома, офиса, всего привычного и, чего уж лукавить, поднадоевшего. Да и для душевного здоровья небесполезно – выпасть ненадолго из наезженной колеи, окунуться в другое течение жизни, позволить себе расслабиться в пределах разумного, не впадая, впрочем, в крайности. Не так, как некоторые, для кого командировка становилась обрушением всех устоев и скреп. Нет-нет, Слава ничего такого себе не позволял.

Ему нравилось, что никто не дергает, не стоит над душой, не делает замечаний и не достает просьбами и поручениями. Нравилось полностью принадлежать самому себе, делать что захочется – хоть просто слоняться по городу, хоть плевать в потолок, хоть бездумно пялиться в ящик и пить холодное пиво. Имеет же человек, в конце концов, право?

Еще ему нравилось, что в нирване, какой он предавался, отъехав в более или менее отдаленный город вроде Пензы, Орла или Ярославля, иногда приходили разные фантазии, ну, например, о яхте, на которой можно вольно бороздить океан, причаливая в разных портах, проводя время в разных городах, а потом ночуя в комфортно обустроенной каюте.

Где-то он прочитал, что именно так сделала некая то ли английская, то ли французская семья и что на прожитье ей вполне хватало совсем немного денег, причем сумма называлась не такая уж большая даже по их российским меркам. Все в конечном счете упиралось в яхту, но мечтать не запретить, а когда и не помечтать, как в командировке. Из чужого города, словно из другого измерения, своя жизнь, да и вообще жизнь смотрятся по-другому.

И все-таки любопытно, кто бы это мог быть. Слава мысленно перебрал всех, с кем пришлось пообщаться в эту командировку и кому бы он вдруг мог срочно понадобиться. Нет, вроде ни с кем ничего такого не завязалось, даже с Ларисой, бухгалтером местного филиала их фирмы, женщиной лет тридцати пяти, милой и обаятельной, на пальце левой руки узенькое золотое колечко. Раньше колечко было на правой руке, а что теперь на левой – это, конечно, могло способствовать зарождению каких-то неформальных отношений, тем более что уже давно знакомы.

Да, Лариса вполне могла бы заглянуть к нему на огонек, раз уж в ее жизни произошли какие-то серьезные перемены. Он, впрочем, ее ни о чем не расспрашивал, хотя один раз они вместе пообедали в кафе рядом с офисом. Лариса сама ему предложила, но и там больше говорили о работе, о сотрудниках, ну и немного вообще о жизни. Ларису интересовала ситуация в головном отделении фирмы, поскольку планировалось расширение и она, как давний и ценный сотрудник, могла рассчитывать на перевод туда, тем более что ее имя не раз всплывало в разговорах с руководством. Слава сам ей об этом как бы между прочим сообщил, хотя, может, и не следовало, а еще добавил, что был бы рад, если бы она работала рядом. Лариса прямо-таки расцвела, сразу похорошев, да и кому бы не по душе такая поддержка?

А если это и впрямь Лариса, размечтался Слава, если ей вдруг захотелось продолжить общение уже совсем в другой обстановке?

Он вспомнил зеленоватые, немного кошачьи глаза, волнистые, с завитками на концах, светлые волосы, длинную шею… И духи ее ему понравились, легкий такой, еле уловимый, но очень нежный аромат. Он и сейчас зашевелил ноздрями, принюхиваясь. Ну да, теперь ему представилась именно женщина, а не просто коллега. Как же он сразу не сообразил, не угадал, что это могла быть именно она, только теперь дошел поздним умом, и все, что могло произойти, увы, уже не состоится, во всяком случае в этот раз, да, скорее всего, и вообще. Обидно!

Некоторое время Слава так и сидел на кровати, пялясь в телевизор, но думая совершенно о другом. А думал он о том, что по дурости и нерасторопности упустил шанс, который мог бы скрасить последний командировочный день, оставив романтическое воспоминание. Что ни говори, а свидание с женщиной – это увлекательно. Это область неведомого и непредсказуемого, во всяком случае на первых порах, дальше же лучше не заглядывать, чтобы не растерять самых начальных, самых свежих и острых ощущений.

Он продолжал невольно прислушиваться к тому, что происходит за дверью, ко всяким шорохам: ну а вдруг? Вдруг не все еще закончено, вдруг тот, кто стучал, не окончательно ушел, а еще вернется, повторит попытку? Это почему-то в основном касалось именно Ларисы, хотя Слава прекрасно понимал, что вполне мог быть и кто-то еще, совершенно посторонний.

Что говорить, неизвестность притягивала. Он встал и, стараясь не производить шума, на цыпочках подкрался к двери. Склонив голову, прислушался.

За дверью тихо.

Он осторожно нажал на ручку и приоткрыл дверь.

В коридоре по-прежнему пустынно.

Славе отчего-то сделалось грустно, настроение испортилось, словно у него отняли что-то хорошее. Оставшееся время командировки теперь казалось пресным и слишком долгим. Он откупорил еще бутылку пива, хлебнул. Ну вот, теперь и пиво, которое совсем недавно было вполне себе, стало вдруг кисловатым. Как же легко сломать человеку кайф, огорчился Слава. Даже если стук был случайным и кто-то просто ошибся дверью, все равно уже было не так, как раньше.

Он прилег на кровать и закрыл глаза. И опять померещилось – экое наваждение! – она, Лариса, чье женское обаяние Слава сейчас вдруг ощутил особенно остро. Как же он раньше-то не замечал? И взгляд у нее был, когда они обедали в кафе, такой внимательный, что ему бы сразу отреагировать, откликнуться. А он все про работу, про работу… Натурально лопухнулся. Не исключено, что Лариса как раз и ждала от него неформального, мужского отклика, даже ласковый жасминовый аромат ее духов намекал на это.

Да, неправ он был, ох неправ! А сейчас уж что?

Так пролежал он довольно долго, прислушиваясь к всяким звукам, которых в любой гостинице всегда достаточно: где-то кашляли, где-то играла музыка, где-то раздавались веселые голоса – везде какая-то жизнь.

За окном почти стемнело, а Слава все никак не мог справиться с неожиданно нахлынувшей меланхолией. И ведь прекрасно понимал, что нафантазировал невесть что, но и отключиться не мог, ожидание по-прежнему наполняло, тревожило его. Хорошо, а почему бы не позвонить Ларисе, номер-то ее мобильного у него имелся, в чем проблема?

А проблема как раз была: одно дело, когда к тебе приходят незванно-негаданно, иное – когда сам звонишь или приходишь. Совсем другой расклад и другая логика событий, иные слова и действия. На первое он был согласен, второе не то что смущало, но как-то напрягало, будто он мог нарушить некий устоявшийся за эту неделю баланс, как бы выразился доктор Крупов, психических энергий. Короче, ему и хотелось и не хотелось.

Слава буквально раздваивался, чего с ним давно не случалось, а покой, который он еще пару часов назад так сладко вкушал, – какой уж тут покой? И ведь сущая ерунда мучила: кто же там был, за дверью?

Правда, кто?

Слава корил себя: ну чуть бы порасторопней, пошустрей, тогда бы и неизвестности, которая так тяготила теперь, не было, и внутренней неопределенности, и раздерганности… Тут ни пиво не спасало, ни расслабленность. Только конкретное действие, цельное и решительное, могло сейчас вывести из этого неприятного состояния, и он почти готов был к этому действию, к каким-то словам и телодвижениям, на какие в другой ситуации, возможно, и не отважился бы.

Впрочем, было в его нынешнем довольно-таки нелепом положении и еще кое-что, что Слава тоже готов был принять как данность, причем в свою пользу.

Да, он облажался, но ведь в этом тоже была своя правда: не случайно, значит, затормозился, не помчался сразу к двери, то есть навстречу неизвестности – Ларисе (или кому?), навстречу искушению, соблазну, ну и так далее. И не покой его притормозил, не лень и истома, а настрой на одиночество, тишину и… ну как бы это выразиться… целомудрие, что ли.

Может, он бы и не возражал, однако что-то в нем отдельно воспротивилось, замедлив реакцию. И вообще все, что могло бы последовать за тем, было общим местом, банальностью, даже если и какая-то новизна в ощущениях. Встретились – разошлись… Все мимолетное, необязательное, мотыльковое. А если вдруг (это тоже допускалось) не совсем мимолетное и мотыльковое, то…

Да, что тогда? Печаль и та же внутренняя раздерганность, угрызения, томление и беспокойство… Ох уж эти праздные фантазии!

Может, потому он и застопорился, что, в сущности, не готов был к новым отношениям, в глубине души даже не хотел их, а если и хотел, то только по инерции, поддаваясь магии общего места, мужской тривиальной интенции (выражение доктора Крупова).

Озадаченный таким мощным наплывом противоречивых эмоций, Слава снова принял сидячее положение. Несколькими минутами позже он встал и, стараясь ступать неслышно, прошествовал к двери.

Манила она его, притягивала.

Когда-то в детстве точно так же притягивала, только уже совсем иным – обычным детским страхом, что кто-то может за ней таиться, коварный и опасный, поджидающий с явно недобрыми намерениями, не исключено, подбирающий отмычку. Даже тяжелое дыхание там, казалось, слышал, еще не явленный угрюмый хриплый голос.

Так и стояли по разную сторону, он с лихорадочным сердцебиением, в полуознобе и в не менее лихорадочном ожидании возвращения родителей. С их приходом душащий его ужас должен был непременно кончиться. Тот, кто там, за дверью, дышал и скребся, непременно бы убрался, сбежал, оставив лишь смутный запах табака и еще чего-то, мужского и едкого.

Сейчас же нашему герою мерещился (ну вот что?) совсем иной, нежный, томный жасминовый аромат.

Однако и тревога оставалась – будто там, по другую сторону, могло его поджидать что-то и впрямь удивительное. Какой-нибудь сюрприз. К тому же не оставляло ощущение, что ничего еще не закончилось, что стук в какой-то миг может повториться, и он с нетерпением этого мига ждал.

Так и осело в памяти: он стоит под дверью и ждет. Почти как в детстве, только совсем с другим, хотя тоже тревожным чувством. Неизвестность крепко пустила корни в его душе, вопрос так и остался вопросом. В жизни образовалось некое зияние, которое временами вдруг обнажалось, и он начинал мучительно гадать, что же это тогда было, в той командировке… Что он упустил, чего не узнал, с кем не встретился?

И это было более всего странно – что не отпускало, не давало освободиться, будто приклеившись к чему-то в душе. Он забывал, отталкивал, но потом снова возвращалось.

С тем и жил. И если кто-то стучал к нему в комнату во время следующих командировок, он вскакивал как ошпаренный и стремглав несся к двери.

Доктор Крупов так и сказал: синдром неизвестности…

Конфуз

Читатель наверняка помнит трагикомическую сцену из «Идиота» Достоевского, когда князь Мышкин, рыцарь бедный, так боявшийся что-нибудь уронить или разбить, действительно роняет и разбивает большую дорогую вазу в доме у Епанчиных.

Ситуация в нашей истории немного похожа на нее, потому что герой, впервые приглашенный в гости к очень нравящейся ему девушке, роняет не вазу, что само по себе даже очень хорошо (что не вазу), а что тоже не очень весело – кастрюлю с макаронами. И так неловко роняет, что большая их часть оказываются на полу в расползшейся по блестящему паркету слизи.

Тут сразу возникает вопрос: зачем герою понадобилось брать в руки кастрюлю и что он хотел этим продемонстрировать?

Дело в том, что сначала все было в руках хозяйки – матери нравящейся ему девушки, он же вскочил из-за стола, за которым уже все сидели, и буквально выхватил кастрюлю, торопясь проявить, так сказать, галантность (вот и ответ), помочь матери девушки, поскольку кастрюля была довольно объемной и увесистой.

Собственно, дело хозяйки – разложить еду по тарелкам, но нашего героя вдруг вздернуло: как так, надо подсобить, опять же девушке понравиться, ну и родителям ее показать, какой он чуткий. Отчего бы и нет, собственно, хотя никаких дальних планов у него не было.

Может, потому и засуетился, что вообще не был готов к встрече с родителями, девушка его не предупредила, а может, и сама не была к этому готова. Время летнее, жаркое, родители должны были уехать на дачу, а тут вдруг обнаружились в квартире – экий сюрприз. Нет, не так уж критично: родители и родители, пусть, почему не познакомиться?

Хотя герой, если честно, предпочел бы сначала определиться с отношениями, а уж тогда… В данном случае все было пока в самом начале, так что можно было со знакомством не торопиться. Были ли у него какие-то тайные намерения, кроме как просто зайти в гости, посидеть по-дружески за столом, выпить чаю или, может, даже вина, пообщаться?

Тоже, между прочим, вопрос. Но тут уж как сложится, тем более если девушка нравится и вроде как он ей тоже. Опережать события, понятно, – не лучший способ развития отношений, но раз уж так получилось, то и ладно.

Если бы… не макароны на полу. Совершенно некстати.

Известно, как реагируют в таких неловких ситуациях в интеллигентных семьях, а в данном случае речь идет именно о таком семействе. Здесь стараются не замечать такого рода пустяков и оплошностей, если так можно назвать неловкость гостя.

Однако и совсем не заметить трудно, так как герой сразу бросается исправлять свою ошибку, то есть собирать разлетевшееся. Очередная неловкость, потому что маслянистые жирные макароны, похожие на червей, выскальзывают из пальцев, расползаются в разные стороны. Его подруга бросается на помощь со спешно принесенной из кухни миской, куда можно сложить собранное с пола.

Впрочем, хозяева, стоит отметить, все-таки старались как бы не заметить, ведя за столом непринужденный разговор про погоду (всегда актуально), про недавний сериал по телевизору, пока герой и их дочь занимались уборкой.

Отец семейства, чтобы еще больше не заметить, встал и направился к бару, откуда была извлечена бутылка красного вина, а хозяйка последовала вслед за бокалами. Встреча постепенно начинала обретать несколько иной, более подходящий и менее формальный для первого знакомства с приятелем дочери характер. Отмена макарон состоялась сама собой, что, не исключено, даже способствовало иному, более светскому общению.

Когда суета закончилась и все наконец снова чинно расселись за столом, а потом и чокнулись за знакомство, поначалу называвшие спутника дочери на «вы» родители ненавязчиво перешли на «ты».

Надо признать, это не показалось чем-то неожиданным и неестественным. Напротив, даже создало более домашнюю, более непринужденную атмосферу, в которой герою, не устававшему в душе проклинать себя за неловкость, стало сразу легче, и он уже не так смущался.

Да и все, прекрасно понимая его состояние, старались всячески сгладить ситуацию, за что дочь была отдельно благодарна родителям. После первого бокала последовал и второй. Ну и разговор стал общим и оживленным, поскольку хозяин спросил героя, как ему видится будущее человечества.

Вопрос сам по себе ничего особенно провокационного не предполагал, потому что, каков бы ни был ответ, он все равно ни о чем не свидетельствовал. Гость же честно признался, что ничего оптимистического на этот счет сказать не может, и вспомнил прогноз фантаста Станислава Лема из его последнего интервью, что человечество погибнет в результате атомной войны.

– И вы в это верите? – спросил хозяин.

– Как в это можно верить? Можно допускать, да, но верить – это совсем другое. Да и допускать не хочется. Положа руку на сердце, об этом и думать-то не хочется.

– Не получается не думать, – сказал хозяин. – Мне кажется, технический прогресс явно опережает нравственное развитие человечества, а это чревато катастрофой.

– Тут не поспоришь, – согласился гость. – Это как с макаронами сейчас. Можно быть каким угодно умным, ловким и прочее, а случай все равно подстерегает. Оступился, рука дрогнула, встал с левой ноги, и все. Так и человечеством. Случайное нажатие кнопки, и мир летит в тартарары.

– Ну что вы о таком мрачном? – вмешалась хозяйка. – Вы вот скажите лучше, как вам вино? Между прочим, одно из лучших вин прошлого года. Подарок.

Герой встряхнул бокал, в котором плескалась ярко-красная влага, приблизил к носу, крупные ноздри вздрогнули, напряглись, вбирая аромат, отхлебнул, пошевелил губами…

– Не очень в этом разбираюсь, – признался он, – но мне нравится, достойное вино.

– Вот! – с энтузиазмом воскликнул отец семейства. – Вы правильное слово нашли: именно достойное! Бывают лучше, хуже, а тут – достойное. Отличная характеристика. И не только для вина. – Он многозначительно посмотрел на дочь, как бы одобряя ее выбор, не вина, понятно, а приятеля.

– Да, это очень важно правильно выбирать то, что мы потребляем, – сказала мать. – Даже имея не слишком большие возможности. Тот же сыр, например. Сейчас весьма непросто найти приличный сыр, не говоря уже про такие изыски, как сыр с плесенью или настоящий «Камамбер». Не помню уже точно, сколько разновидностей сыров во Франции, но, кажется, больше пятисот. Неправдоподобно, правда?

– А мне этот сыр нравится, – сказал гость, кивая на тарелку с бледно-желтыми тонко нарезанными ломтиками сыра, которую поставили к вину.

– И мне, – поддакнула дочь.

– Ну этот из самых простых, просто производитель честный. Называется голландский, и именно у этого производителя из Мордовии он вкусный. А у других бывает с таким же названием, но как мыло.

– Это не только сыров касается, – сказал хозяин. – Вот макароны, между прочим, тоже сильно различаются. Уж казалось бы, мука и мука, но твердые сорта, ну там еще что-то, и цена почти одинаковая, но по вкусу небо и земля. Не знаю уж, как итальянцы их делают, но у них гораздо вкуснее наших. Та же «Барилла». Я вот их с удовольствием ем и лучше переплачу, чем буду покупать некачественные.

Внезапное возвращение к макаронам, судя по всему, вновь напрягло гостя. Он как-то сразу погрустнел и закручинился.

– Папа, при чем здесь вообще макароны? – укоризненно взглянула на отца дочь.

– Нет, все правильно, – сказал герой. – В приготовлении любых продуктов есть свои фирменные секреты, за это и деньги берут. Только так развивается промышленность и происходит прогресс. Сначала эксперименты, пробы, проверки, дегустации, а потом уже ставится на конвейер. И у кого это быстрее и лучше получается, тот выигрывает конкуренцию. Рынок есть рынок.

– И я о том же, – посмотрев внимательно на дочь, сказал хозяин.

Тут свою копейку внесла и хозяйка:

– Макароны – еда очень хорошая, особенно если они качественные и к ним прилагаются еще всякие вкусности типа сыра, кетчупа и еще чего-нибудь в итальянском стиле, а еще очень важно, что они дают быстрое чувство сытости, умиротворяя уставшего и сильно проголодавшегося после работы человека. Хотя для торжественного или какого-то экстраординарного приема, прямо скажем, не самый оптимальный вариант. Хотя в Италии, наверно, это не так. Вы не бывали в Италии? – обратилась она к гостю.

– В Италии? – Погруженный в себя гость словно очнулся и отрицательно помотал головой.

– Очень приятная страна. Мы с мужем и дочерью не так давно там были. Автобусная экскурсия через всю страну. Рим, Флоренция, Венеция, Неаполь… Утомительно, но того стоит.

– И между прочим, макароны там основная еда, – сказал хозяин. – С овощами, сыром, морепродуктами, мясом… С чем угодно.

– Удивительно, что там почти нет полных людей, – сказала хозяйка, – даже среди женщин, хотя вообще макароны считаются довольно калорийными.

– Действительно удивительно, – сказал гость, поглядывая на бутылку, где еще оставалось немного вина. – Может, потому что они все едят обычно с вином, а вино способствует пищеварению.

Бутылка была опорожнена, разговор забуксовал.

Герой поднялся, поблагодарил за угощение и сказал, что ему пора. Ступая по паркету в том месте, где у него случилась беда с макаронами, он как-то странно дернулся, приподнял ногу, словно боялся поскользнуться, хотя пол вроде был уже чист.

Дочь поднялась вслед за ним и сказала, что проводит. Родители вышли в прихожую вместе с ними.

– Заглядывайте, – сказал отец семейства, отчего-то снова переходя на «вы». – Побеседовать.

– Да, непременно, – поддержала мать. – Я приготовлю что-нибудь вкусное.

– Не обязательно макароны, – сказал полушутя отец.

– Спасибо, – улыбнулся гость. – Можно и макароны, почему нет? Я с удовольствием…

Он не договорил, чтó с удовольствием, но по улыбке можно было догадаться, что сюжет исчерпан и вряд ли он уже сюда вернется.

Хотя кто знает…

Фотограф

Юноша стоял в уголке зала возле барной стойки, по возрасту, пожалуй, ровесник новобрачных. Синяя флисовая толстовка с капюшоном, несмотря на жару, темные брючки и белые кроссовки. Прикид совсем не праздничный. Лет двадцати, может, чуть больше, невысокого роста, крепко и ладно скроенный. Судя по всему, из их круга, свой. Но держался особняком, так что, может, и не совсем свой. На груди профессиональная камера – навороченная, с большим объективом.

Все уже давно расселись за длинные столы, расставленные буквой «п», новобрачные и родители, естественно, во главе, а он продолжал дежурить возле барной стойки, которую избрал своим наблюдательным пунктом, однако незаметно было, чтобы он фотографировал. Если все-таки да, то это высший пилотаж, так как даже при нынешнем уровне техники быстрота реакции и, главное, незаметность съемки – свидетельство высокого профессионализма. Раньше надо было что-то крутить, отводить затвор, теперь же почти все автоматически, энное количество кадров в минуту, скорость… А потом уже можно выбирать наиболее удачный. Или тот, который нужен заказчику. В общем, на любой вкус.

За стол он почему-то не садился, хотя его не раз окликали. Я, человек на этом празднике достаточно случайный, всего лишь приятель отца жениха, проходя мимо него, тоже не удержался:

– Старина, вроде как звали.

Он чуть улыбнулся и тихо, но твердо сказал:

– Попозже.

Раз пригласили фотографировать именно его, значит, дело свое знал, несмотря на молодость. Вроде как друг новобрачных. Но весь его вид, начиная с темной полуспортивной одежды, подчеркивал отдельность. В лице вежливая отстраненность и как бы незаинтересованность, можно сказать, безучастность, будто торжество, ради которого он здесь, ему абсолютно до лампочки. Дескать, веселитесь на здоровье, а я тут тихо постою, никому не мешая. Ну, может, парочку кадров сделаю, когда посчитаю нужным, больше мне ничего не надо.

Что ни говори, свадьба – событие разудалое, жизнеутверждающее, тут и выпить не грех, и полакомиться всякими вкусностями, да и поплясать вволю. Столы ломились от разнообразных яств, а он, единственный из всех (не считая официантов), выпадал – словно считал ниже своего достоинства. И это, хотел он того или не хотел, сильно его выделяло.

Еще он время от времени выходил покурить, через большое окно было видно, как он разговаривает по мобильнику, и тогда возникало ощущение, что он здесь вообще случайно. Но он возвращался к барной стойке, при очередном тосте вскидывал голову и пристально разглядывал говорившего, словно пытаясь понять, заслуживает ли тот быть запечатленным.

Не знаю почему, но мне нравилось, как независимо он держится, как поправляет длинные, изящно спадающие на плечи русые волосы, как курит, щурясь от дыма, и разговаривает, зажав мобильник между ухом и приподнятым плечом. Все выходило как-то очень солидно, основательно, хотя передвигался он как тень, как ниндзя, непросто и уследить.

Когда первая волна тостов схлынула и люди стали вставать, прогуливаться по залу, выходить в парк, где августовское солнце уже клонилось к закату, нежно подсвечивая рассаженные везде крупные яркие розы и флоксы, я случайно оказался рядом с ним. Мы познакомились, его звали Сергей.

– Ну как, получается? – задал я, наверно, не слишком уместный вопрос.

Профессионала такой вопрос мог и обидеть. Но Сергей ничуть не смутился, только слегка качнул головой и, прямо глядя мне в глаза, сказал:

– Получаться-то получается, только не так, как хотелось бы.

– То есть?

– Есть вещи, которые не зависят от тебя. Ты фотографируешь одно, а на снимке совсем другое. Свадьба – это вроде как любовь, чувства, надежды и прочее, не так ли?

– Ну да, – озадаченно кивнул я. – И что?

– А в кадре все так, да не так, верней, не совсем так. – Он помолчал, как бы решая, можно ли мне довериться, потом сказал: – Я предварительно быстро проглядываю, что получилось, вот и теперь. Не знаю, но все как-то, – он помялся, – без изюминки, что ли. Скучно…

– Вы говорите так, будто не от вас зависит.

– В том-то и дело. – Он усмехнулся. – Хотелось бы… Я уже достаточно кадров сделал, а не могу схватить что нужно. Вы видели, как улыбается невеста?

– Разумеется.

– А как смотрит на жениха?

– Ну…

Он поджал губы.

– То-то и оно.

– А что вас смущает? – недоуменно спросил я.

– Меня ничего не смущает, я заинтересован только в том, чтобы съемка удовлетворила заказчика. Чтобы все было ярко, празднично, фейерверк красок, фонтан чувств и море счастья. Чтобы потом, оглядываясь, люди думали, что именно так оно и было.

– И что?

– А вот взгляните. – Он пододвинул мне камеру. На дисплее был кадр, наверно, получасовой давности. Очередное «горько», нежное объятие, слияние губ и…

Наконец до меня дошло. Да, это могла ухватить только камера: напряженный, ускользающий взгляд невесты. Я, вероятно, как и все, видел в то мгновение совсем другое.

– Это еще ни о чем не свидетельствует, – сказал я. – Тут может быть усталость от всех приготовлений, гостей, плохое самочувствие, да что угодно…

– А если они почти все такие?

– Почти, но ведь, наверно, не все?

Он с сомнением покачал головой.

– Да ладно, – сказал я, – профессионалу это должно быть под силу – сделать как надо. Не мне вам давать советы. Сделайте больше кадров, чтобы было из чего выбрать. Вам же не надо экономить пленку. Техника позволяет.

– Позволяет… – Он чуть сощурился в мою сторону, но быстро отвел глаза. Не исключено, что пожалел о своей откровенности.

– Все у вас получится, – ободрил я его.

– Да дело не в этом… – Он махнул рукой.

После застолья все разбрелись по парку, а жених и невеста вместе с фотографом удалились в расположенную неподалеку от банкетного зала деревянную беседку и там продолжили фотосессию.

Новобрачные принимали разные выразительные позы, в лицах, несмотря на некоторое утомление, азарт, вокруг огромные красные розы, еще какие-то цветы, короче, фон что надо, так что и снимки должны получиться запоминающиеся, не всем так везет с погодой и антуражем.

Сергей кружил вокруг в поисках лучшего ракурса, подправлял конфигурацию, о чем-то просил, что-то предлагал, камера щелкала, щелкала, щелкала…

Потом были съемки в окружении близких и родных, отдельно среди друзей. Солнце уже заходило, не слепило глаза, на всем лежал нежный розовый закатный свет, создавая особую романтическую атмосферу. Что говорить, все очень удачно.

Молодожены действительно были друг другу под стать, оба высокие, стройные, он блондин, она шатенка, даже казалось, что внешне похожи, а разве это не говорит, что выбор вовсе не случаен. Возможно, счастливые браки и вправду совершаются на небесах.

Когда все закончилось, Сергей отошел в самый угол парка, присел на скамейку и, окутанный табачным дымом, просматривал на дисплее снятые кадры.

– Ну что, все удачно? – снова полюбопытствовал я.

Он вскинул бровь и, помедлив, кивнул.

Не знаю уж, что он там видел, только взгляд его снова скользнул куда-то в сторону, а в лице появилась отрешенность.

В сопровождении

Если обойтись без печальных жалких слов, то было приблизительно так…

Юра позвонил и подрагивающим, осипшим голосом сказал: «Дениса нет». То есть больше нет и уже никогда не будет.

Денис был его близким другом, вместе они ездили на рыбалку, на охоту, да и просто выпить и поговорить о жизни. Костя с ним тоже был знаком, но не так, как Юра. Известно было, что Денис тяжело заболел, но никто не предполагал, что все может так катастрофически кончиться. Нелепость!

Косте поначалу даже показалось, что он ослышался. Тем более что Денис был веселым, лихим, отчаянным парнем, умевшим завести других, даже большую компанию, увлечь в какую-нибудь разудалую, а то и просто рискованную авантюру.

Юра позвонил как раз в тот момент, когда Костя, приглашенный на день рождения другого приятеля, собирался в некий клуб и уже буквально стоял на пороге. Выпивка, девушки, танцы, а тут на тебе…

Что он мог сделать для Юры в этой ситуации? Оставлять человека в одиночестве в такой момент как-то не очень правильно, не по-товарищески, хотя, может, и надо оставлять, не отвлекать, потому что такие утраты должны быть пережиты по полной, хотя бы в знак любви и уважения к ушедшему.

Но ведь и звонок не был случаен. Юре нужно было поделиться, а может, и отвлечься, потому как не каждый готов переживать в одиночку, не каждому это по плечу, тут нельзя упрекать.

Юру нужно было поддержать, но и на день рождения не пойти – обидеть пригласившего. Точно обидеть, день давно уже назначен, место встречи определено, подарок в сумке. Кстати, а почему бы Юре не составить ему компанию? Нет, в самом деле. Что с того, что не знаком? Там будет полно разного народа, никто и внимания не обратит. Пригласивший – человек состоятельный, широкий, проблем не будет.

Идея увлечь Юру с собой прямо-таки вдохновила Костю. Что толку киснуть? Нет человека, что ж поделать? В конце концов, всем предстоит. Может, это как раз то, что нужно, чтобы почтить память усопшего: Денис и сам был не лыком шит, любил гульнуть и вообще не был равнодушен к дарам жизни. Не исключено, между прочим, что если бы он узнал про их решение, то не только не огорчился бы, но, может, даже обрадовался… и последовал за ними каким-нибудь незримым, неведомым образом.

Конечно, это только так, из области фантастики и типа самооправдания, но ведь на самом деле кто знает?

Последнее прозвучало несколько кощунственно, однако Юра никак не среагировал, а только мыкнул что-то в ответ. Костя, однако, понял так, что тот согласен, и сразу назначил встречу.

Перед тем как продолжить путь, присели на скамейку в ближайшем к метро скверике и разлили в пластмассовые стаканчики, предусмотрительно захваченные Константином вместе с 250-граммовой фляжкой коньяка. В третий стаканчик тоже плеснули – вроде как для усопшего. Несомненно, они все правильно делали – не исключили его из своего круга, заодно и помянули.

К этому он точно бы отнесся позитивно – сразу ощутили: тепло пробежало по жилам, заискрилось, залепетало по-младенчески, у Юры отяжелевшие от переживаний веки приподнялись, серые глаза сбросили мутноватую пелену, будто только что умылся холодной ключевой водой. Еще раз и другой выпили, помянули, а затем, выкинув опорожненную тару в ближайшую урну, бодрячком двинулись к месту назначения.

У входа в клуб осанистый охранник в отутюженном костюме, белой рубашке и галстуке быстро нашел в списке приглашенных фамилию Кости, а на Юру свысока подозрительно покосился.

Тот и впрямь выглядел неважно – бледный, весь какой-то помятый, в немыслимой оранжевой кофте, в спортивных брюках с пузырями на коленях. Вроде как с большого бодуна. В чем ходил дома, в том и остался, не сообразив или не пожелав переодеться, а может, еще не решил тогда твердо про клуб.

Так ведь и правда: стоит подумать о смерти, как многое становится совершенно пустячным, всякие условности и формальности.

В уютном полуосвещенном зале уже гуляли. Гремела живая музыка, чинно прохаживались с наполненными бокалами гости, публика была если и не vip, то и не совсем простая – декольте, бронзовый загар, талии и прочие сладости жизни.

Костя был радушно привечен хозяином праздника, чуть полноватым рыжеволосым господином, они дружески приобнялись, обменялись несколькими фразами, которые в шуме трудно было разобрать. Костя что-то сказал, осторожно кивнув в сторону топтавшегося чуть в сторонке Юры, именинник понимающе кивнул и вслед за тем отправился приветствовать еще кого-то.

Приятели подошли к барной стойке с выставленными рюмками и бокалами, попросили наполнить. Был ли с ними в этот момент тот, кого уже не было? Следил ли за ними сочувственным, не исключено, несколько даже ревнивым взглядом?

Этот вопрос оставим без ответа. Однако, в очередной раз сблизив рюмки «за жизнь», они вовсе не хотели его обидеть, они про него помнили и имели в виду, что он тоже любил ее, эту стремную штуку – жизнь, так что в каком-то смысле он все равно был с ними.

Уже и танцы начались, парочки ритмично топтались возле сцены с музыкантами, гости то сбивались в стайки, то разбегались, кто-то наведывался к барной стойке, где Костя с Юрой продолжали избывать печаль. Впрочем, это уже и не совсем печаль была, а даже в некотором роде воодушевление, постепенно, как оно обычно и бывает, рюмка за рюмкой, переходящее чуть ли не во вдохновение.

Костя, выполнив дружеский долг, вскоре оставил приятеля и присоединился к танцующим. Тут были знакомые барышни, были и незнакомые, но весьма привлекательные. Он азартно отплясывал, меняя партнерш, чувствовалось, что человек в ударе и что жизнь ему сейчас кажется именно такой, какой и должна быть, когда знаешь, что близко совсем другое и в этом другом все совсем не так, ну и вообще…

Юра у барной стойки с рюмкой в руке, набычившись, следил за Костиными пируэтами. В бледном лице его уже не было прежней растерянности, а было что-то иное, вполне жизненное, даже заинтересованное. То ли его забавляли па, которые выделывал пустившийся во все тяжкие с очередной партнершей приятель, то ли партнерша, миловидная молодая барышня, охотно следовавшая за ведущим, показалась ему заслуживавшей внимания.

Когда они вместе после танца подошли к Юре, тот уже распорядился и их ждали уже не три (третья понятно для кого), а четыре наполненные рюмки, четвертая на этот раз для партнерши Кости.

На вопросительный взгляд новой знакомой, назвавшейся Ольгой (она была уже в курсе ситуации), Юра грустно улыбнулся.

– Видите ли, – пробормотал он, заглядывая в ее чуть раскосые карие глаза, – никто не уходит, пока мы помним.

– Да-да, – с горячностью тряхнула каштановыми волосами Ольга, – это очень точно. Те, кто нам дорог, всегда с нами.

– Правда? – пораженный такой отзывчивостью, таким нежданным пониманием, воскликнул Юра. – Вы тоже так считаете?

– Разумеется. А как иначе? – сказала Ольга, и все опорожнили рюмки, причем барышня сделала это не менее решительно, чем приятели.

– Жаль, что вы не знали его, – сказал Юра, – он был хорошим человеком, замечательным другом.

– А мне кажется, я его знала. – Ольга пристально смотрела куда-то поверх плеча Юры. – Если хотите, я даже могу описать его.

Юра испуганно оглянулся и только сейчас заметил, что Константина рядом с ними нет и что они сидят с новой знакомой вдвоем, на стойке перед ними опять полные рюмки и тонко нарезанные дольки лимона.

– Вы интересная женщина, – глядя в искрящиеся глаза Ольге, неожиданно произнес Юра, который никогда никому такого не говорил. Сейчас это ему почему-то далось очень легко, и даже не потому, что он уже немало выпил. – Мне кажется, я вас знаю уже давно.

Готов он был и ко всяким другим словам, которые раньше если и произносились, то с большим усилием, и эти слова сейчас не показались бы ему неуместными, выспренними, неискренними, ну и так далее. Нет, он ощущал их в себе, как будто это были вовсе не его слова, верней, его и в то же время не его, так что он не нес за них никакой ответственности. И то, что он вдруг положил ладонь, нисколько не стесняясь ее влажности, на руку Ольги, как это бывает в фильмах, было странно, но и вполне натурально, мягко так облек ее, ощутив прохладу и податливость, и жест этот был опять же его и не его одновременно, так что оставалось только удивляться, ничем, впрочем, своего удивления не выдавая. Он был сейчас как бы и не он, но и пьян не настолько, чтобы так загадочно раздваиваться.

– А давайте потанцуем, – сказала Ольга. – Мне хочется танцевать.

И это тоже было настолько естественно, настолько непосредственно и по-своему правильно, что Юра с готовностью соскользнул с высокого барного стула и, чуть споткнувшись, двинулся за ней, осторожно, словно малого ребенка, ведущей его за руку.

Константин видел своего приятеля так танцующим едва ли не впервые, и удивлению его не было предела. Хотя что особенного, Ольга действительно интересная, привлекательная женщина. Юра улыбался и что-то ей нашептывал, а та ему что-то отвечала, чуть отклоняя голову и время от времени встряхивая ею, отчего волосы небрежно рассыпались по плечам. Но больше всего поражало, что Юра не очень похож на себя. Что-то совершенно новое в нем обозначилось, даже в движениях, знакомое и в то же время незнакомое.

Облокотившись о барную стойку, уже несколько поостывший после первоначальной танцевальной одури, Константин то и дело поглядывал на приятеля, и ему казалось, что он видит кого-то другого, вроде даже ростом немного повыше и в плечах пошире, вообще покрупнее, и редкие светлые волосы Юры, сквозь которые просвечивала бледная кожа, были вовсе не такие уже редкие и не такие светлые, а даже скорее темные, и макушка вовсе не просвечивала, и уши не топорщились, и спина не горбилась…

Константин отстраненно, можно сказать, философски подумал, какое все-таки потрясающее воздействие на них, то есть мужчин, способны оказывать женщины. Ведь не потому же, что он уже сильно захмелел, нет, не поэтому, а просто Юра действительно преобразился.

А еще через какое-то время (неизвестно, сколько прошло) Константин случайно заметил их удаляющиеся фигуры, Ольги и Юры, и с ними был еще кто-то, причем этот кто-то почему-то держал Ольгу за руку, а Юра, слегка набычившись в свойственной ему манере, следовал за ними. Или наоборот, с Ольгой был именно Юра, а кто-то следовал вслед. Впрочем, может, вовсе и не за ними, а совершенно сам по себе.

Прежде чем окончательно исчезнуть, приятель обернулся и, встретившись глазами с Константином, махнул прощально рукой. Костя было вскинулся, но больше ничего и не успел, только подумал смутно и пьяновато: «Во дает!..»

Ты где?

Ему нельзя отказать в проницательности.

– А ты где? – спрашивает он.

И сразу:

– Ты один?

Вероятно, шумы в трубке, огрехи связи, поскольку дом за городом, он сразу настораживается. Или просто чуйка такая, быстро просекает: что-то не так… Хотя, казалось бы, какая разница ему, где я. И тем более с кем. Даже если и с женщиной – и что? Не дают они ему покоя. Казалось бы, одной ногой уже за чертой, о душе давно пора, а ему все неймется. Блондинки, брюнетки… Смотрел бы себе кино, пока глаза видят, там этого много. К тому же ему еще и родное: он в этом котле долго варился.

Вот только дом-то – его, я здесь гость незваный, хотя и это не совсем так. Все-таки мой отчим, все равно что отец, но – не отец. Сложные отношения, даже можно сказать, запутанные.

Когда он стал моим отчимом, а это случилось довольно давно, меня отселили жить к бабушке. Детей у матери больше не было, квартира приличная, только вот я им ни к чему. Верней, ему. Ладно, пусть, у бабушки в ее однокомнатной хоть и не разгуляешься, но все равно нормально.

С отчимом мы общались в основном по праздникам, если вдруг собирались все вместе, ну и от случая к случаю, довольно редко, особого интереса он ко мне не проявлял, да мне и по фигу. Он и у себя-то дома не часто бывал, поскольку артист, съемки, гастроли по городам и весям… Мать подолгу оставалась одна. И про его похождения ей было известно: после очередных командировок начинали звонить незнакомые женские голоса, спрашивали его или молча дышали в трубку. Наверняка догадывалась.

А еще дерганый он был, вдруг мог вспылить или что-нибудь язвительное выдать ни с того ни с сего, холерик, меланхолик, неврастеник – короче, в этом роде. На пустом месте заводился. Доставалось матери. Мог рявкнуть на нее из-за какого-нибудь пустяка, обжечь яростным уничтожающим взглядом, процедить что-нибудь ядовитое, а потом примирительно, искательно заглядывая в глаза, поцеловать ручку: вроде как все несерьезно, не стоит принимать близко к сердцу.

Театр.

Мать, понятно, в шоке. Обижалась. Но при этом еще и пугалась – побледневшее растерянное лицо, расширившиеся зрачки, слезы… Его не смущало. Даже при мне, что, конечно, совсем уж неприлично. Не знаю, как часто это случалось, может, для них и нормально, однако мать было жаль. Да и зачем так распускаться? Я, мальчишка, это понимал. Мать терпела, что ж, ее выбор.

Когда ближе к концу школы у меня стало слегка сносить крышу, ну там выпивки, сомнительные дружки, компашки, девчонки, что, конечно, сказывалось и на учебе, был с ним разговор. Он, видимо, по просьбе матери решил со мной побеседовать как мужчина с мужчиной (его слова). Ну да, он мужчина, а вот себя я таковым отнюдь не чувствовал, может, потому и несло. Подростки часто играют во всякие опасные игры как раз потому, что хотят казаться более взрослыми, примеряют на себя другую, не детскую жизнь, торопятся все попробовать.

Говорил он нервно, чуть хрипловатым голосом, но как будто даже весело, похоже, не очень довольный возложенной на него миссией. За окошком темно и, кажется, накрапывал дождик. Слова, слова, слова… Но говорил он совсем не то, на что, наверно, рассчитывала мать. Не про учебу.

О всяком говорил, а больше о самом себе: в юности решил жить согласно восточной мудрости, то есть ни к чему не привязываться, ни к человеку, ни тем более к вещам, ни к месту. Не так это просто, как может показаться. А он воспринял это очень лично и сразу начал претворять в жизнь. После школы определился на целый год в геологическую экспедицию, Алтай, экзотика… Потом несколько месяцев в армии, в Сибири, откуда комиссовали, потому что укусил клещ и стал развиваться боррелиоз, еще матросил на рыболовецкой шхуне и только потом уже институт, откуда ушел, потому что потерял интерес к биологии, поступил в ГИТИС…

Сам все решал, ни кто другой не указ. Он должен был войти в жизнь по горло, он хотел быть свободным, хотя тогда еще не очень понимал, что такое свобода. Он и сейчас не очень, если честно, понимает. Ну разве что быть самим собой, если, конечно, знаешь, кто ты. А вот тут как раз и проблема. Он это именно в силу специфики своей профессии понимает лучше других. Быть актером – это быть везде и нигде, кем угодно и никем вообще. Ясно, что ты сейчас ищешь себя, бурчал он, но ты уж постарайся чуть-чуть повременить, окончи школу.

Про школу я и сам рассекал, но в то же время что-то бурлило во мне, в самой глубине, то ли обида, то ли протест, типа ладно, говорите сколько угодно, плевать, как захочу, так и буду жить. И свобода здесь совершенно не при чем. А он был всего лишь отчим, чужак, потом все равно уйдут с матерью и все будет как будет. Мать сидела на кухне с бабушкой и наверняка напряженно прислушивалась, что у нас там, за стенкой, происходит.

Может, и вправду происходило. Может, тогда между нами и проскользнуло – понимание или даже симпатия. Что-то я почувствовал. Сумерки в комнате, сумерки за окном, темный силуэт отчима… Роняя слова, он время от времени поворачивал лицо к окну, волосы уже тогда с серебром, хотя еще не старик, седина шла ему, придавала солидности. А во мне корчился шебутной мальчуган, готовый пуститься в бега, в окрестные закоулочки, но втайне жаждущий откровенного разговора или даже мужской суровой ласки, да и просто внимания. Во мне самом царили сумерки.

Иногда я бывал у них летом на даче, под Москвой, в Аньево. Небольшой бревенчатый домик с мезонином, где стояли журнальный столик с наваленными на нем всякими журналами, кушетка и стеллаж с книжками. За окном одинокая раскидистая ель, яблони, сливы, чуть дальше огородик, в котором любила возиться мать.

А мне нравился мезонин, именно он, я всегда норовил забраться туда по шаткой узкой лестничке и, устроившись на кушетке, прихватить какую-нибудь книжку с полки. Меня даже не очень волновало, кто здесь обитает. Отчим и отчим. Актер так актер, да хоть кто. Без разницы.

Но все равно это был его дом, я не чувствовал себя здесь своим, даже несмотря на присутствие здесь матери или бабушки, которую иногда летом отправляли сюда пожить. Не знаю уж, когда здесь бывал сам хозяин. Как я догадывался, он предпочитал другие места. И уезжал туда без матери. Потому что ему нужно было работать – сниматься, гастролировать с театром, не знаю еще что. Ну и, конечно, встречаться с разными женщинами, без этого он не мог.

В любом случае нам удавалось не пересекаться. Густая зеленая ель с россыпью темных шишек перед окном, книжки и журналы на стеллаже, кушетка. А в остальном доме все как на обычной банальной даче: дряхлая мебель и всякая скучная рухлядь, говорившая о том, что хозяин не очень этим заморачивался.

А так глянешь в окошко, вдохнешь хвойного духа и что-то романтическое в душе…

Однажды, когда мы ехали туда вместе, верней, я отвозил отчима на своем стареньком «опеле», он неожиданно спросил: «Как тебе там?» Ну да, там, это в том самом месте, в том самом домике. Может, дорога его так рассиропила, может, он ехал проститься: все-таки возраст… Короче, ностальгия.

Я пожал плечами и что-то буркнул. Ничего, нормально, как обычно отвечают, не желая влезать в подробности и продолжать разговор. Он же вдруг сказал: «Это же и твой дом, тебе остается».

И разоткровенничался: «А у меня там в свое время случилось. Всего пару дней длилось, я, как ты можешь догадаться, не один был и, признаюсь, не с твоей матерью. Начало мая. Весеннее головокружение. В общем, нечто эдакое. Так уж все сошлось. До сих пор мурашки по коже, когда вспомню. Из всех встреч эта больше всего зацепила».

Вот, однако, как. Почему-то решил поделиться со мной, даже не думая, что я тоже имею какое-то отношение к матери.

А еще он спросил: «У тебя такое было?»

Это-то ему зачем?

Но что дом мне остается – неожиданно.

Тянуло меня туда. Не знаю почему, но тянуло. Дом пустовал, и никого там, кроме меня. Бабушки, царство ей небесное, уже давно не было на свете, мать сюда наезжала редко, потом и матери не стало, а сам хозяин был уже в таких преклонных годах, что самому сюда не выбраться. Дважды мы вместе приезжали, я за рулем, он хотел проверить, как дом, и что-то ему нужно было забрать, какие-то старые бумажки, то ли письма, то ли заметки, я не вникал.

Не исключаю, что его обижало мое безразличие. Я никогда не просился к нему на спектакли, не расспрашивал про киношную и театральную жизнь, фильмы с его участием не производили на меня особого впечатления. Да что уж…

Впрочем, ему и самого себя вполне хватало. Правда, надо отдать должное, он особенно и не раздувался. Актерство в нем жило своей жизнью. Иногда лукаво прищурится, слегка наклоняя голову, и вдруг скажет что-нибудь вроде ни к селу ни к городу, задумчиво или весело, ставившее в тупик или озадачивавшее тем, с чего я, собственно, и начал, – проницательностью. Иногда не по себе становилось, когда он изрекал что-то, не глядя на тебя, но вроде как отвечая на твой незаданный вопрос, пусть ты и стоял в стороне и не участвовал в разговоре: «Чтобы стать личностью, нужно почувствовать себя никем».

Не знаю, что уж он имел в виду. А между тем я никак не мог сообразить, что меня в нем самом не устраивает. Вроде не злой, ну циник, ну эгоцентрик – так актер же. Бывают, что ли, другие? И что во мне не так, чтобы все-таки относиться к нему как к близкому, раз уж так вышло по жизни? И уж совсем мутно, какую роль играл в этом дом, эта избушка на курьих ножках, куда я закатывался время от времени, чтобы оторваться от городской суеты, окунуться в здешнюю тишину и иное, совсем непривычное течение времени.

Десантируясь сюда без его ведома, я всякий раз чувствовал себя партизаном, подпольщиком, нелегалом. Лежа на слегка продавленной кушетке в мезонине или сидя с ноутбуком, я не столько трудился, сколько валял дурака, хотя вроде бы прикатил сюда именно с целью поработать. Это было единственным оправданием моего несанкционированного вторжения. В конце концов, я мог бы предложить ему поехать вместе, хотя вряд ли бы он согласился. Но зато тогда бы я мог побыть здесь без всякого ощущения вины. Почему-то я был убежден, что он, даже сказав, что я вполне могу отправиться сюда один, все равно будет испытывать недовольство. Вроде как ревность.

Ну и ладно, пусть, нельзя быть как собака на сене. Пустующий дом, почему бы не съездить? Тем более что сам сказал: дом мой. И вот, казалось бы, пользуйся, раз уже ты тут, так нет же, никак не удавалось войти в то состояние, которое, собственно, и влекло меня, – в тишину, покой, созерцание.

И ревновать не к чему – ничего я не трогал, стараясь не нарушить обычный порядок, разве что еду готовил, а на кушетке спал в привезенном с собой старом спальнике, испытанном в студенческих походах.

Ну разве что еще книги, их я любил перелистывать, беря какую-нибудь наугад с полки. Скажем, Набоков или Газданов, Анатоль Франс или Герберт Уэллс, вдруг возникало желание перечитать или просто подержать в руках. Тут были отдельные издания и разрозненные томики из давних собраний сочинений, напоминавшие мне студенческую молодость, когда литература еще интересовала меня. Книги он тоже любил.

Да, отчим мог не беспокоиться и, даже если бы внезапно нагрянул сюда, что теперь вряд ли было возможно, застал бы все абсолютно в неизменном виде. Это уж я на всякий случай осторожничал. Что-то подсказывало: лучше ему не знать о моих визитах. Однако ж вот чуял неведомым образом, и ровно в этот день непременно звонок: «Ты где?»

Всякий раз предвкушаемый кайф местной ауры сразу обламывался, не по себе становилось, словно меня могли здесь накрыть за чем-то неподобающим. А еще что я вроде как живу не своей жизнью. Ну типа тоже актер, играющий в каком-то триллере. Глухой деревенский угол, пустой, выстуженный бревенчатый домик, старые, попахивающие сыростью и тленом вещи, лохматый парень с лэптопом и бутылкой пива или чего покрепче… И никаких женщин. Пожалуй, это беспокоило больше всего, то есть не то что без женщин, а что как бы кино.

Ну да, я всегда хотел быть самим собой. Чуть шаг в сторону, как сразу накрывало невнятным чувством вины, словно совершил что-то неправильное. И неурочные звонки отчима заставали меня врасплох, выбивали из колеи.

Конечно, можно не брать трубку, тем более что на экране смартфона высвечивался его номер, но и это меня не устраивало – как нарушение негласного договора. А ведь никакого договора не было. И тем не менее некий тонкий, туго натянутый проводок звенел и даже искрился от напряжения. Это не просто раздражало, а даже, если честно, злило. В самом деле, ну чего, собственно? Я там, где я есть, и всё. И я тот, кто есть. И вообще почему я должен отчитываться? У каждого своя жизнь, и не надо меня контролировать.

Может, в моем голосе и прорывалось.

Раз за разом одно и то же. И это только усиливало злость, как бывает, когда отношения заходят в тупик. У нас их и не было – отношений, хотя какие-то все-таки, наверно, были, и чем дряхлее становился отчим, тем острее ощущалось.

Теперь он мало куда отлучался из дома, но на одиночество вряд ли мог пожаловаться. Кое-кто его все-таки навещал, не только я, из театра заглядывали, те же соцработницы, к которым он особенно благоволил: какие-никакие, а женщины.

Впрочем, он перешел свой Рубикон, да и мне бы пора. Надо было положить конец этому издевательству, этой насмешке, оборвать поводок, на котором он меня держал. Уж какая тут свобода?

И однажды я решился – поехал в Аньево не один, как обычно, а с приятельницей. Мы не так давно познакомились, и эта поездка могла стать еще одним шагом: май в цветении, молодые изумрудные листики, уединение вдвоем, дачный домик, любовь-морковь… Даже бутылку шампанского по этому случаю прихватил. Ну чтобы праздник. Какое впечатление произведет на приятельницу довольно жалкое строение с ветхой мебелью и легким запахом плесени, об этом не думалось.

Главное, мы были вдвоем. Домик с распахнутыми навстречу солнцу окнами оживал прямо на глазах. Чтобы побыстрей просушить его и приготовить к ночевке, я раскочегарил печурку. Огонь весело потрескивал, становилось теплей и теплей. Крепко заваренный чай с купленными в поселковом магазинчике эклерами (шампанское ждет), прогулка по окрестностям, поле, лес, пруд… Весенние хмельные запахи. Птички заливаются.

Вечерело, а он все не звонил. Даже странно. Всегда угадывал, а тут вдруг не сработало? Ну и славно, разве не об этом мечталось? Можно только порадоваться. А мне почему-то вдруг явственно припомнился его рассказ про счастливые мгновения, когда он с кем-то здесь зажигал, воспарял и так далее, давным-давно, даже помстилось, что это не я, а он про все это вспоминает. Ну да, сидит сейчас в городе у себя на кухне старый грустный человек, пьет чай и ностальгически грезит о минувшем: как ему было хорошо именно тут, в этом домике, с некой женщиной (любопытно, как она выглядела).

Господи, ну какое мне дело до его любовных похождений, до его воспоминаний, до той жизни, которая бесповоротно канула в Лету? Меня это совершенно не касалось.

– Ты где?

Я вздрогнул. Приятельница вопросительно, с полуулыбкой смотрела на меня.

– В смысле?

– Мне кажется, ты где-то далеко. Не здесь.

– Скажешь же… Где ж мне еще быть?

– Ну не знаю. – Она произнесла это уже без улыбки. – Мне даже любопытно.

Я неожиданно для самого себя посмотрел на часы и потом растерянно огляделся – словно все впервые увидел. Включая девушку.

– Знаешь, нам, пожалуй, пора.

Кажется, это я сказал. Но вполне могла сказать и она.

Мы оба могли это сказать.

На троих

1

С первым звоном, не очень уверенным, как бы застенчивым, сразу накатывает волна воодушевления, с каждым новым ударом перерастающая во что-то большее, возносящее душу к чему-то неведомому… Главный колокол взывает, а те, что поменьше, поочередно присоединяющиеся к нему разными голосами, наполняют окружающее пространство гулким раскатистым эхом.

Руки уже знают все заранее, перебирая веревки – заученно или спонтанно, вдруг меняя последовательность, будто кто управляет ими помимо Николая. Тот удивлялся, поражался, восхищался все возраставшей полнотой и звучностью импровизации. Сама вдруг проклевывалась какая-то мелодия, иногда похожая на предшествующую, а иногда совсем другая, не менее проникновенная.

Он заслушивается этими перезвонами, душа замирает, звук стелется по окрестностям, постепенно рассеиваясь в пространстве, а он тянет и тянет за веревки, то сильней, то слабей, то приглушает звук, то заставляет его греметь в полную мощь. В звонах приоткрывается что-то величественно-торжественное, накрывает его.

Никто его этому не обучал. Как-то зайдя в храм, когда там никого не было, крадучись вскарабкался на колокольню, окинул взглядом знакомые с детства дали, лес, озеро, увидел с высоты деревню, родительский дом, теперь его дом, где они живут с серым котом Сёмой, тронул толстую веревку, протянутую к главному большому колоколу, дернул сильнее, еще и еще, прислушиваясь, как внутри массивной металлической оболочки зарождается легкий, похожий на шум начинающейся бури гул, – и вдруг колокол словно проснулся, гул перешел в звон, густой, протяжный, накрывший его как морская волна, повлек испуганного за собой, он дернул еще раз, коротко, резко, пытаясь укротить его, звук изменился, стал более высоким, волна вздыбилась, сопротивляясь, рванула вверх и – рухнула, рассыпавшись брызгами. Это было восхитительно. Он стал перебирать веревки к малым колоколам, и тут из перезвона стало возникать что-то вправду малиновое, не зря так называли издревле.

Он делал это с дрожью в ногах, в руках, в душе, забыв о том, что ему, когда спустится с колокольни, будет нагоняй от настоятеля отца Георгия, а между тем все преображалось под волшебные звоны, вся округа, все старенькие, убогие домишки, садики, огородики, леса и поля вдали, и озеро блестело, как зеркало, отражая кроны склоненных над водой ив, а колокола, покоряясь движениям Николая, звали куда-то еще дальше.

Быстро сбежав по крутой, вьющейся лестничке, он уже готов был исчезнуть, скрыться, но наткнулся на батюшку Георгия, который поджидал его внизу. «Ну что, Николай, – строго спросил, – понравилось?» И неожиданно добавил улыбчиво, по-доброму: «Завтра пораньше приходи, будешь созывать людей. Звонить будешь. Вроде получается у тебя».

Роман выходит часов около восьми утра прогуляться. Он любит просто бродить по окрестностям, думая разные мысли или просто любоваться восходом солнца, розовой далью, всеми открывающимися отсюда просторами. Он знает, что сейчас вот-вот раздастся удар колокола, звон поплывет над полем, над его головой и уйдет в дальние дали, но звуки не иссякнут, а будут множиться, дробиться, то усиливаясь, то затихая, и из них будет рождаться нечто похожее на мелодию, цельное, чуть ли не знакомое, во что хочется вслушаться, понять, вобрать в себя – чудно, однако… А еще ему кажется, что колокола только и ждут, когда он появится, чтобы тут же окликнуть, воззвать к нему, одарить…

Конечно, все это праздные фантазии, но почему-то приятно так думать, словно его одиночество – не просто одиночество, а некая избранность. Некая встреча, происходящая каждый день, пока он живет здесь, на даче приятеля, улетевшего с семьей в отпуск на юг. Он же проводит свой здесь, в Подмосковье, в этом замечательном уголке с распахнувшимися вокруг далями, который называют подмосковной Швейцарией (сколько еще похожих уголков так называют любители загородной жизни). Он не был в Швейцарии, но если там так же красиво, как здесь, то зачем ему Швейцария? И почему Швейцария? Разве эта земля не может быть сама по себе, без всякого сравнения, прекрасной? Красота самоценна, ее можно сравнивать, а можно и не сравнивать – просто наслаждаться синей прозрачной далью, холмами и лесами на горизонте.

А звон – что-то особое, и храм, чей голубой с позолоченной верхушкой купол видно с разных сторон, он тоже вносит свою лепту в эту непредумышленную красоту. И неровная, с ухабами проселочная дорога, которая вьется вокруг, в конце концов распрямляется и ведет к тому же храму, хотя потом упирается в шоссе, отделяющее поле от деревни. Там домики и уже потом церковь, но все равно ее видно издалека и это одухотворяет все пространство вокруг, как бы одомашнивает его.

Федор, как и Николай, отсюда, из местной деревни.

Просыпается он от озноба, теплая зимняя куртка, которой накрывается дополнительно поверх одеяла, спасаясь от утренней сырости и прохлады, особенно холодно ногам, хоть они и в шерстяных носках, правда, слегка поизносившихся. Когда-то он ездил на заработки с разными геологическими партиями, там часто жили в суровых условиях, подкладывали в палатках для тепла лапник, отчего терпко пахло свежей хвоей. Но холод все равно добирался до тела.

Он привык к такой жизни, но теперь в его слегка покосившемся домике просто стыло, надо бы вчера вечером немного подтопить печку, но он поленился, да и тратить ранней осенью дрова ни к чему, ничего, не простынет – привычный. Ночи почему-то в этом сентябре холодные, хотя днем еще довольно тепло, а на солнце так и жарко. Стылость – это, конечно, не здорово, но у него для этих случаев всегда есть лекарство – бутылка какой-нибудь дешевой водки, глоток-два – и сразу возвращаются тепло и жизнь.

Пока еще сентябрь, жить можно даже с некоторым удовольствием. Потом наступит зима – вот это будет посерьезней. У него уже отморожены ступни и пальцы рук, да и почки из-за давнего переохлаждения тоже пошаливают. Но он научился не думать дальше завтрашнего дня, сегодня жив – и слава богу.

Утрами Федора часто будит колокольный звон местной церкви, он тяжело и неохотно разлепляет глаза, с легким стоном вытягивает замлевшие ноги. Наступающий день не сулит ему ничего нового и тем более привлекательного, надо будет думать о пропитании, голод не тетка. Он уже начал подкапывать картошку в огороде, прочее покупает в местном магазинчике. Водку закусить салом и чернушкой – милое дело. Позавтракав чем бог послал, он пойдет на ближние дачи искать работу – перекопать, покосить, поправить забор или еще что.

Иногда они встречаются вечером у оврага – Николай (будем его дальше называть Звонарем), Роман и Федор. Федор с уже ополовиненной бутылкой «Нашей марки». То ли он уже выпил столько, то ли продолжал со вчерашнего, но его об этом никто не спрашивает, он же щедро протягивает бутылку спутникам, чтобы те могли приложиться.

Звонарь сразу соглашается и, запрокинув голову, делает несколько глотков. Роман видит, как дергается его не очень тщательно побритый острый кадык. Звонарь морщится, нюхает поднесенную к носу руку, а потом отламывает кусок принесенного Федором в пакете черного хлеба, кладет на него заранее отрезанный кусок желтоватого сала. Федор тоже прикладывается и вслед за этим тоже жадно жует хлеб. У обоих получается очень аппетитно, но Роман от водки отказывается, так что и закуска ни к чему. Федор неодобрительно покачивает головой, дескать, мог бы поддержать компанию, но не настаивает: им со Звонарем больше достанется.

Они сидят на самом краю оврага, свесив вниз ноги, и смотрят вдаль – вид отсюда открывается почти такой же живописный, как с колокольни.

Место, где они располагаются, насиженное, намоленное, сюда нередко забредают влюбленные парочки – полюбоваться на закат, даже на машинах подъезжают. Трава здесь примята, подсушена, видно, что люди здесь бывают, а если пошарить по кустам, то нетрудно обнаружить пустую банку из-под пива или винную бутылку, пакет с какими-нибудь отходами или обертку от мороженого.

Обычно Роман, гуляя, собирает эти отбросы цивилизации в большой пластиковый пакет и относит в дачный контейнер для мусора, так что благодаря ему дорога вдоль оврага относительно чистая, но именно относительно, поскольку по мелочи он собрать может, а там, где какие-то нечестивцы сбросили крупный мусор, устроив безобразную помойку, с этим ему, понятно, не справиться. Он ругается мысленно или даже вслух, называя неизвестных виновников пришельцами, временщиками, пакостниками, негодяями и разными прочими нелестными словами, какие приходят в голову.

Вопрос: почему Роман в этот вечерний закатный час с Федором и Звонарем? Вроде он не из их компании – Звонарь помоложе, он разнорабочий в местном строймагазине, Федору за пятьдесят, он вообще непонятно кто, живет фактически на подачки и случайные заработки… Водку Роман отказывается с ними пить, хотя бутылка на этих сумеречных встречах обычно наличествует. Иногда ее приносит Федор, иногда Звонарь, и если они не заканчивают ее, то Федор утаскивает с собой.

Ответ между тем банальный: Роману просто одиноко, как, впрочем, и двум другим участникам посиделок. Хотя это его выбор – одиночество. В свое время, размышляя о том, как построить свою жизнь, он решил, что брать на себя ответственность за что-либо – за семью ли, за ближнего – он не готов. Да, время слишком сложное, ненадежное, чтобы предаваться иллюзиям о благополучной стабильной жизни. Власти доверять нельзя, она вся гнилая, коррумпированная, легко может ввергнуть страну в какую-нибудь авантюру, да и вообще в мире очень неспокойно, с работой тоже проблематично: сегодня есть, завтра нет, сколько он уже поменял мест, и не из-за погони за длинным рублем, а, как правило, из-за общего бардака, неладов с начальством и прочего. Он неплохой инженер, то есть профессионал, поэтому многое ему прощают. Дилетантов сегодня пруд пруди, а вот настоящих работников раз-два и обчелся. Если же человек живет только работой, то это о многом говорит.

Дефицит общения можно худо-бедно компенсировать стримами и роликами на ютюбе, самому выбирая себе собеседников, ну и в придачу эти ни к чему не обязывающие встречи с Федором и Звонарем. Как ни странно, ему интересно с ними. Федор не простой, он типа философ, пусть и самостийный, но в этой самостийности своя притягательность, странный, но вполне себе правомочный взгляд на жизнь, на природу, на человека. Звонарь тоже любопытная фигура – лирик, поэт в душе, верующий, хотя тоже как-то по-своему, не ортодоксально. Вполне себе глубинный народ, живущий своей закрытой жизнью, далекой от государственных заморочек.

Романа удивляло, что при всей этой далекости, Федор и Звонарь были неплохо информированы о разных событиях, так что и порассуждать о них могли вполне здраво – что об очередном так называемом национальном проекте, что о политике, что о глобальных проблемах типа потепления или возможности ядерного конфликта. Правда, говорили они о всех этих делах отстраненно, словно их это непосредственно нисколько не касалось.

Если себя Роман чувствовал как бы в безвоздушной среде, то эти парни были от земли, от сохи, все в них было крепкое, органичное, нутряное. Так казалось. А к нему они относились снисходительно, даже можно сказать, покровительственно, чувствуя, что он вроде как из другого теста. Неприязни у них это не вызывало, даже напротив, симпатию и уважение. И то, что он отказывался от выпивки, ничуть их не смущало и не отталкивало, хотя всякий раз при встрече ему снова предлагали. Своего рода ритуал: они предлагали – он отказывался.

Короче, ладили. И что он мало говорил, а больше слушал, их тоже не смущало. Ну такой человек, что дурного? Им самим нужно было с кем-нибудь побалакать. Может, потому они к нему и благоволили, что он, вроде человек не их круга, не выкобенивался, умел слушать – редкое, между прочим, свойство.

Назвать Федора философом – это, конечно, преувеличение. Таких мудрецов, как он, в отечественной глубинке не так уж мало. Ну пусть не философия, какая разница, если человек сам решает, как ему жить, то есть не просто плывет по течению, а что-то такое придумывает для себя, то есть прислушивается к каким-то вспорхнувшим в голову неведомо откуда идеям.

Федор вроде именно так и живет, посчитав, что краткосрочность жизни, ее временность изначально сводят к нулю все усилия, стремление к успеху, знаниям и прочему. Он как-то очень рано стал задаваться вопросом: а зачем, собственно? То есть зачем жить? Чтобы продлить свой род, двинуть прогресс, нет, правда? Ну да, так природа захотела, чтобы они жили, как живут и другие существа, ну, положим, дольше, чем бабочка или какой-нибудь зверь. Или меньше, чем дерево. Однако ж все подчинены законам природы, какими бы неправильными те им ни казались. Ну и ладно, так и надо жить, подчиняясь этим законам, он вот подчиняется, ничего не требуя и пытаясь сократить до минимума свои потребности.

Конечно, водку пить – это не совсем природа и даже антиприродно, хотя никто этого не доказал, но тем не менее имеют же они право делать себе какие-то поблажки, тем более что природа с человеком поступила не очень справедливо, дав ему возможность осознавать и оценивать свои действия, и вообще все – даже саму природу, находя что-то красивым или некрасивым, хорошим или плохим, естественным или неестественным. Федору это мешает жить, зато водка помогает не слишком зацикливаться на каких-то проблемах и трудностях, забываться именно для простой и естественной жизни.

Роман считает, что все-таки у человека есть какое-то предназначение, не такое, как у животных, он и страдает, и мучается, пытаясь постичь его, а у животных на этот счет никаких заморочек. Если надо кого-то слопать, чтобы выжить, они и загрызут, и сожрут. И среди людей есть подобные, но это не правило: люди в основном понимают, что плохо, что хорошо…

Федор мог бы с этим согласиться, хотя у него есть что возразить: а жестокие войны, которые сопровождают человечество на протяжении всей его истории? И число жертв в этих войнах такое, что животным не снилось даже в самом страшном сне.

Впрочем, назначение человек способен придумать себе сам, если очень хочется. Это как раз свойство сознания – плодить разные миражи. Звонарь вон поверил в Бога и живет с этой верой, а все почему? Потому, что у него талант извлекать из церковных колоколов красивые перезвоны. Ведь кто-то же дал ему этот талант, вложил в него, а кто, как не Господь? И ведь не просто для услаждения слуха, а еще и для того, чтобы народ собирать в церковь, напоминать о Всевышнем. То есть для Бога. Миссия, можно сказать. Так что понять Звонаря можно. Но в остальном-то что? Такое же обычное существование, как и у Федора, как и у Романа, как и у большинства.

Иногда Федор вторгается с размышлениями в область, которая Звонарю намного ближе. Он даже поддразнивает Звонаря, обнаруживая знакомство с Евангелием. Например, про смоковницу и Иисуса у него не очень удобные для Звонаря вопросы: чем так обидела бедная смоковница, на которой не было плодов? Ну не было и не было, видимо, не сезон или болела, мало ли. Если захотелось поесть, так, значит, сразу подавай. А коли нет, проклятие тебе, недужное дерево, засыхай себе. Людей, значит, исцелял, а дереву сразу приговор, причем жесткий. Как это понимать? И про других людей не подумал, которые могли бы воспользоваться ее плодами в пору их созревания. Как-то не очень правильно это выглядит, не по-христиански. Воду в вино превращал, а смоквы на дереве для своего насыщения вырастить не смог? Странно. Это как если бы Федор обиделся на ель или яблоню над головой, что она пропускает капли дождя, и срубил ее. Стало ли бы ему или кому-то от этого лучше? Вряд ли…

Звонарь таких вопросов, как Федор, не задает – ни себе, ни другим. На все для него есть один ответ – Господь и Его воля. Звонарство – тому лишнее подтверждение. Получилось само собой, да еще и с благословения батюшки Георгия. И за веревки он дергает именно так, как Бог на душу положит, а получается круто, ему самому удивительно, да и людям нравится, некоторые, идя к службе, останавливаются перед храмом, поднимают лица кверху и пытаются рассмотреть, как он с этим управляется. Перезвон же плывет над деревней, полем, оврагом… И Николай тоже воспаряет душой, как будто сам высоко в небе и обозревает оттуда леса и поля. Звонарь знает, что некоторые в деревне считают его чудиком, вроде как юродивым. Без неприязни, без злобы, а как бы по-доброму, даже с уважением, потому что быть юродивым – это особый статус, право на что-то необычное.

Только никакой он не юродивый. И никаких особенных поступков не совершает. Обычный человек, разве что живет с краю общей жизни, ни во что не вмешиваясь и кормясь с собственного участка, который достался ему по наследству. Ну и в строительном магазинчике подрабатывает, откуда его отпускают, если надо звонить в неурочное время по случаю какого-нибудь праздника. А если он знает, к примеру, какой голос был у Пушкина, то при чем тут это? Он действительно знает, потому что слышал его во сне, и узнал, и запомнил, а вот стихотворение, которое тот читал, запамятовал. Красивое такое стихотворение, голос – высокий, тихий, чуть хрипловатый, проникающий в тебя, как музыка. Может, он и ошибся, но что-то говорило, что Пушкин такой и был и голос такой, как ему услышалось. Роман сказал, что такое вполне возможно, нам только кажется, что мы живем в одном измерении, а на самом деле измерений много и где они пересекаются – неведомо, но скорее всего это происходит именно во сне.

В жизни Звонаря все происходит как бы само собой, а именно по воле Божьей, потому что сам он вроде участия не принимает. То есть принимает и не принимает одновременно. Роман сказал, что и в буддизме так: делать как бы не делая.

Это не очень понятно, но, наверно, так и выходит, хоть по буддизму, хоть по-христиански, потому что на все воля Господня, они только ее исполнители. Он звонит, потому что так ему назначено. И ему самому нравится, потому как он вроде исполняет свой долг. И другим тоже по душе, как он это делает. Такого звонаря здесь еще не было, его все хвалят, и даже кто-то из важных церковных людей сюда специально приезжал на Пасху, чтобы послушать. Ему отец Георгий сказал.

2

Так все и было, но в последнее время резко поменялось. В колокольных переливах Звонаря вдруг не стало прежней красоты и гармонии, руки словно бы не слушаются, звоны становятся какими-то дергаными, сумбурными, тоскливыми, похожими то на плач, то на взрыд, то на стон… Может, это ему, конечно, кажется, но ведь все равно не как раньше.

Надо сказать, что он долго держался: конец февраля был, когда все началось, теперь начало сентября – и вот вдруг ни с того ни с сего сбилось, пошло не так: не слушаются колокола, хотя для него самого, собственно, ничего не изменилось – как жил, так и живет, новости редко слушает, а телевизор у него давно испортился, стоит с черным погасшим экраном не первый год.

Поразительно, но руки словно перестали слушаться его, судорожно терзают и терзают веревки, звоны уходят в небо, как вопль, как набат. Ему от этого не по себе. Ладно он, но и люди тоже слышат, спрашивают, что случилось.

Настоятель недавно подошел и тоже спросил, что с ним. По-доброму спросил, а что он мог ответить, если сам не понимает? Спуталось, сдвинулось, переломилось что-то.

Через пару дней батюшка снова подошел и мягко так, заботливо: «Тебе, братец (это он его братцем назвал), отдохнуть надо. Если гложет что-то, на исповедь приходи, Бог поможет. Не звони пока, пусть Фимка тебя подменит на время, ему, конечно, до тебя далеко, но хоть как-то…»

Короче, отставили его. И правильно сделали, потому что нельзя людей смущать, у них своего хватает.

Федор не глухой, он слышит тревожные, рваные гулы с колокольни храма, которые трудно назвать звонами. Федор приподнимает голову, удивляется, взглянув на синеющее за окном между ветвями небо, ему ясно, что все уже иначе, не так, как раньше… Вот и дожили, думает он, неизвестно до чего дожили. Может, апокалипсис, может, Армагеддон, все уже происходило, запутались они в паутине неведомо чего. Ибо человек не знает своего времени и как рыбы попадаются в пагубную сеть и как птицы запутываются в силках так сыны человеческие уловляются в бедственное время когда оно неожиданно находит на них.

Слова вторгались в бедную сонную голову Федора неведомо откуда вместе со звонами, и он думал, что Николаю, наверно, очень плохо, раз он исторгал из металла такие изуверские железные звуки, такие ржавые стоны, похожие на стенание какого-то хтонического чудища. И лучше бы Федору вовсе не просыпаться, потому что стоны эти – о кончине мира сего и о начале другого, сатанинского, горящие глаза которого сейчас пламенели, словно хотели испепелить, и то, что природа и мир жили как обычно, не обращая внимания на утробные гулы, только еще больше усиливало его растерянность и испуг, нет, не испуг, страх, нет, не страх, ужас, да, именно ужас, потому что человек испытывает ужас перед неведомым, а страх – перед тем, что ему понятно.

При встрече со Звонарем Роман сразу спросил, что случилось. Он понял, что недавний звон колоколов совсем другой, не похожий на тот малиновый, который радовал окрестности. Николай пробурчал, отводя глаза, что вот уже несколько дней голова болит, душа не на месте и вообще все не так.

Они втроем снова сидят на краю обрыва, Федор со Звонарем, как водится, отхлебывают из одной бутылки, передавая ее из рук в руки. Роман опять отказался, хотя что-то в нем екнуло и неожиданно захотелось присоединиться к выпивке.

В последние дни он удивлялся самому себе, так как стали у него появляться странные симптомы: то он никак не мог заставить себя утром подняться с постели, а почти силой снова запихивал себя в забытье, которое и сном-то назовешь – какая-то полудрема, одурь, с дурацкими видениями. Он специально накидывал на глаза темную повязку, чтобы свет не мешал, это отчасти помогало, но нельзя же вот так целый день, тоже ненормально.

Если честно, было ощущение, что с головой что-то не так. Что он спит и ему снится кошмар, а проснуться никак не может. И кажется, что если очнется, то весь этот мучающий его бред исчезнет как по мановению волшебной палочки. Дважды ночью с ним случались панические атаки, он задыхался и вскакивал как ошпаренный. Открыв глаза, сразу брался за смартфон и просматривал новости. И оттого, что в них не было ничего особенного, так, всякая малозначительная ерунда, становилось только хуже и тревожней, потому что трудно понять, что реальность, а что полный абсурд… Шизофрения какая-то.

Роман неожиданно для самого себя и для спутников тянется к бутылке в руке Федора.

С непривычки горло обожгло, огненная вода потекла по жилам, внутри потеплело…

Звонарь сидит нахохлившись и смотрит вниз, туда, где на дне оврага блестит болотце, в лице странное выражение – то ли растерянность, то ли ступор, отсутствующее лицо, бледное и печальное, скулы заострились, и, когда он делает глоток, держа бутылку, как пионер держит горн, острый кадык вздрагивает, тонкая сероватая кожа натягивается, и ясно, что жидкость заходит в него с трудом.

Не понять, сколько же ему лет, – худой, щеки впалые, поросшие рыжеватыми волосками, нос с горбинкой, можно и за пожилого принять, а ведь ему не больше тридцати.

Водка и в Федора, надо сказать, входит с трудом, что-то в ней вдруг проявилось жгучее – то ли паленка, то ли горло воспалилось, как в детстве, давно уже с Федором такого не было, глотка луженая.

После долгого молчания Звонарь рассказывает сон, который ему приснился то ли этой, то ли предыдущей ночью. Они нередко делятся своими снами, тоже ведь жизнь. Во сне они вместе с Федором и Романом трясут очень-очень высокое дерево, чтобы снять с него, сиречь спасти неведомо как очутившегося на самой-самой верхушке кота Звонаря Сёму. Трясут, а сами переживают: если кот свалится, то может очень сильно повредиться или даже разбиться насмерть. И все равно трясут, потому что другого способа снять оттуда кота нет, тот надрывно мяукает, страшно ему и от высоты, и от тряски, и вообще. И вдруг видят, как к вершине дерева пикирует большая черная птица – то ли ворона, то ли ястреб, не разобрать. Птица хватает кота когтями и взмывает в воздух. Наверно, все-таки ястреб или другой хищник, а не ворона. Ну и уносит истошно орущего кота. Жутковатый такой сон, после которого Звонарь долго приходил в себя, и счастье, что кот оказался жив и невредим.

Да уж, сон не самый приятный, соглашаются собеседники.

Роман, глотнув водки, разнюнился, в его организме ощущается что-то чуждое, будто некая болезнь в нем, до сих пор скрытая в недрах. И как бы это не просто конкретно его болезнь, а будто бы общая, даже и самой природы, даже и самой земли.

Так они и сидят, молча, потерянно, соединенные неведомой болезнью, тягостным сном Звонаря, сивушным послевкусием выпитой водки.

Однако теперь Роман точно догадывается, что это за болезнь, да и Федор тоже, и Звонарь внутри себя ощущает ее выворачивающее кишки коловращение, и даже внутри колокольного звона, хотя на колокольне орудует другой человек, Фимка…

А через день Роману и Федору становится известно, что Звонаря мобилизовали.

Из цикла

ЛОКАЦИИ

Наследство

Все еще только начиналось, когда я получил email от какой-то юридической фирмы якобы из Австралии.

Вы спросите, что начиналось? Ну вот это все, связанное с цифрой. Компьютеры, мобильники, электронная почта… Середина 1990-х.

В письме сообщалось, что недавно скончался некий весьма состоятельный гражданин по фамилии N (типа мой однофамилец), занимавшийся нефтебизнесом и оставивший довольно крупное наследство. Теперь разыскиваются потенциальные наследники, причем именно в России, поскольку покойный родом оттуда. К письму прилагалась анкета с вопросами, на которые нужно ответить, чтобы фирма могла оценить, насколько адресат годится на роль претендента и какие у него шансы.

Вопросов я уже, честно говоря, не помню, кроме тех, какие обычно бывают в подобных анкетах: когда и где родился, кто родители, кто бабушка с дедушкой, что окончил, кем работал, ну и так далее…

Надо признаться, почему-то страшно не люблю такие анкеты, как и разного рода заявления, всю эту формальную бюрократическую хрень, которая заставляет тебя чувствовать себя не столько человеком, сколько приложением к бумажке (без бумажки ты букашка…).

Конечно, я был сильно удивлен, что они нашли мой адрес, хотя технологии позволяют и не такое, так что невольно задумался: а не мог ли этот господин, сиречь покойный, действительно быть моим родственником, близким или дальним. Согласитесь, с неба свалившееся наследство, особенно в такой момент, когда накоплений никаких, мизерная зарплата (хорошо хоть такая), контора дышит на ладан, детей надо кормить, а будущее не внушает никакого оптимизма, – это не просто выход, а вообще из области фантастики, хотя и…

Почему нет?

Я озадаченно перечитывал письмо и вспоминал родственников – загадка с многими неизвестными. И главное: как мой потенциальный родственник мог оказаться в Австралии? Какими судьбами? Из СССР выбраться было весьма проблематично, а человек, судя по всему, выбрался-таки и даже добрался до Австралии, далековато, прямо скажем.

Наверняка письмо было адресовано и другим однофамильцам, так что гаданием занимался теперь не только я.

Если это был все-таки развод, то тут все было достаточно просто: хочешь и дальше решать вопрос о наследстве – переведи деньги за услуги связавшейся с тобой конторе. Пусть даже небольшие. Это к примеру. Если со всех однофамильцев этого господина или каких-то других вымышленных почивших деятелей собирать мзду, то можно сколотить целое состояние. Предоставляя сведения о себе, ты даешь мошенникам возможность заманивать тебя и дальше всякими придуманными деталями, якобы повышающими вероятность твоего родства, а следовательно, и наследства. И ведь неглупо: не какой-нибудь разменной монетой заманивали – целым состоянием.

Конкретных сроков передо мной не ставили, гнать не гнали, на психику не давили, так что время на раздумье было. А мозги-то все равно загружены – социальная инженерия, однако.

Я перебирал в памяти всех родственников, от кого можно было ждать таких достижений в бизнесе или удачной релокации в далекую Австралию. Впрочем, последнее могло было происходить поэтапно: сначала Израиль или Штаты, куда обычно устремлялись сограждане, едва предоставлялась возможность, а потом уже куда-то еще, где трава зеленее и климат помягче. Начали припоминаться рассказы покойных родителей про родственников, разные имена… Кем-то они восхищались, кому-то сочувствовали, о ком-то скорбели и сокрушались, но ничего похожего, что могло навести на след, не проступало.

И все-таки кое-что всплыло, во сне или во время бодрствования – этого зафиксировать не удалось, да и не столь важно.

Родители рассказывали, что родной брат отца, то есть мой родной дядя, в начале войны ушел на фронт и году в 1944-м пропал без вести. Во всяком случае считался таковым. Родители потом пытались его разыскивать, делали запросы в разные компетентные организации, но так ничего и не выяснили. Брат отца Илья был младше его, в отцовском архиве сохранилась фотография: густая темная шевелюра, тонкие черты лица, черные брови и большие выразительные глаза. Он был несомненно красив и напоминал какого-то знаменитого артиста.

Отец рассказывал, что Илья был талантлив и сам мог со временем стать артистом, поскольку всегда увлекался театром. У отца тоже были такого рода увлечения, мальчиком он даже играл казачка в каком-то спектакле Мейерхольда, выбранным среди других воспитанников детского дома на эту роль самим маэстро, но жизнь распорядилась иначе. Да и маэстро, уже после того, как отыграли несколько спектаклей, не советовал мальчугану становиться актером: очень беспокойная и ненадежная профессия.

В результате отец пошел по технической линии, а брату Илье вообще не повезло: пропасть без вести во время войны в любом случае означало либо гибель и братскую могилу неведомо где, либо какие-то смершевские дела и тоже гибель где-нибудь в отечественных застенках, либо плен и далее концлагерь… Правда, мог выпасть и счастливый билет, то есть выжить и выбрать себе какое-то другое место проживания, то есть поменять судьбу – шанс из тысячи.

Такие истории случались. После освобождения американскими войсками кое-кто из бывших заключенных немецких концлагерей попадал в лагеря для перемещенных лиц, просил политического убежища и потом, если удавалось, перебирался в Израиль или Штаты, если где-то отыскивались родственники и даже без них. Однако все это было покрыто мраком неизвестности. Если бы дяде удалось-таки выжить и обосноваться в другой стране, а тем более обзавестись собственным бизнесом и подняться, то почему он не дал о себе знать прежде?

Впрочем, и на это можно было найти ответ: не хотел подводить близких, которыми наверняка бы заинтересовались органы, отслеживающие нежелательные контакты сограждан с иностранцами. Короче, всякое могло быть, даже самое маловероятное.

Если говорить вообще про родственников, то я, в отличие от родителей, предпочитал не родственные связи, а дружеские. Ну хорошо, пусть родственник, какая-то седьмая вода на киселе, но если тебя с ним связывают только неведомые хромосомы и гены, а не какое-то общее прошлое или интересы, пристрастия, симпатии, то что толку? Иногда даже родные братья становятся чужими друг другу, если между ними нет духовного контакта и понимания, сколько таких историй. И не только братья или сестры, но даже родители и дети.

Родство по крови – что-то рудиментарное, если так можно выразиться. Наверно, в нашей достаточно патриархальной семье я был уродом, поскольку не питал особенного тяготения к родственникам, многие из которых просто казались не очень интересными, скучными, банальными, поэтому участие во всяких расширенных семейных посиделках становилось для меня наказанием и я всячески пытался от них уклоняться.

Родители сердились, настаивали на моем присутствии, но почти всегда отыскивался повод отвертеться, ссылаясь на уроки, важные встречи, еще что-то. И если даже улизнуть из дома не удавалось, то в любую удобную минуту я скрывался в соседнюю комнату, что, естественно, не могло не вызывать некоторое недоумение.

Не думаю, что кто-то из гостей обижался, потому что не так уж я был им всем нужен, разве что только родителям, культивировавшим семейное единение, которое я невольно дискредитировал.

Короче, чужой среди своих, и переделать меня было трудно, хотя попытки такие делались постоянно. Конечно, к разным родственникам я и относился по-разному: кто-то вызывал некоторый интерес или симпатию, но в целом, если честно, не особенно трогало.

Конечно, история с пропавшим без вести братом отца – совсем другое, да и информация о нем как о личности крайне скудная. Отец почти ничего не рассказывал о брате, неизвестно еще, какие у них были отношения. После смерти деда мать в одиночку не справлялась одна с тремя детьми, и отец как самый старший через каких-то родственников был определен в детский дом в Москве, а Илья, младше на пять лет, вместе с сестрой, которая была еще младше, остались с матерью в своем городке.

Понятно, Илье досталось больше материнской ласки и внимания, но это не повод для обид и камня за пазухой. Думаю, что отец просто не хотел делиться тогдашними своими переживаниями или просто предпочел забыть про них. К тому же и у него было всего в жизни достаточно, начиная с Ленских приисков и фронта, чтобы забыть о них. Когда я видел отца печально-задумчивым, мне почему-то казалось, что именно в эти минуты он о чем-то вспоминает не очень приятном, и хотелось утешить его.

Если я и представлял Илью, то исключительно как почти литературного героя. Конечно, фотография придавала его фигуре некоторую реальность, но и только.

Он понравился мне тогда, когда я мальчишкой впервые увидел его на фото, нравился и потом, хотя это могло быть и без всякого родства: просто видный молодой мужчина, который вполне мог быть и совершенно посторонним. Однако я понимал, что это брат отца, видел в чертах лица сходство, а значит, все-таки родственник – значит, мы как-то связаны.

Еще я сочувствовал Илье, догадываясь, какую тяжелую участь приготовили ему обстоятельства. И если ему вдруг повезло, если удалось выскользнуть из железных объятий рока, то, значит, такова была воля Господня, а Его планов никто не знает и знать не может. И если меня сейчас пытались подсадить на сомнительную информацию про наследство, то и на это тоже была чья-то воля, вот только чья?

Вот если бы брат отца был жив и сам объявился, сам разыскал меня или отца, то тогда другая история. Живой человек, которого все уже давно и почти окончательно похоронили, – вот это был бы сюрприз и настоящий праздник.

Еще было известно, что Илья, тогда еще не достигший призывного возраста, в самом начале войны ушел к партизанам. Если и в регулярных войсках пропадали без вести, то в партизанах это было еще проще, потому что о них вообще мало было информации. Их отряды были не очень многочисленными и действовали в лесах, передвигаясь там на свой страх и риск, без какой-либо координации сверху. Это не значит, что там царила анархия, вовсе нет, там тоже была жесткая иерархия, кто-то командовал, кто-то комиссарил, и все-таки по сравнению с армией, можно предположить, там было привольней. Хотя воевали там не менее мужественно, а часто и более талантливо, если так можно выразиться. Атаковали, быстро меняли дислокацию, чтобы не быть застигнутыми карателями. Постоянных стоянок не было, отряды были легки на подъем, более оперативны, нападали обычно оттуда, откуда их не ждали, пользуясь связями с местными жителями, своими земляками, передававшими им самые актуальные сведения о передвижении противника. Где-то было налажено лучше, где-то хуже, но почти всегда успешно работало. Илья вроде бы сначала был связным (я уже не помнил, откуда известно), а потом, когда стало совсем опасно, ушел в леса окончательно. Дальнейшее же было совсем сокрыто. То есть либо гибель, либо плен, ну и так далее.

Понятно, что к наследству это не имело никакого отношения. Неизвестность – всегда огромное число вариаций судьбы и, соответственно, предположений, можно гадать сколько душе угодно. Тем более что сам человек не может ни подтвердить, ни опровергнуть.

Вот про другого родственника тоже было известно, что он ушел к партизанам, а потом еще и сумел вывести свою семью – несомненно подвиг. И этого родственника я видел своими глазами, очень пожилого седого худощавого человека со скульптурно вылепленным лицом – сильные скулы, крупный с горбинкой нос, впалые щеки, волевой подбородок…

Именно так и должен был выглядеть герой. Я видел, с каким почтением, чуть ли не с подобострастием общались с ним мои родители. Человек спас близких – это того заслуживало. Спас ли кого-то Илья – вопрос не очень уместный.

Может, именно теперь он готов был прийти к нам на помощь, поделившись удачно нажитым? Правда, гибель нам пока не грозила, мы даже не бедствовали, хотя и приходилось во всем себя сильно ограничивать. Но разве это настоящая беда? Только вот он ли хотел нам помочь или кто-то его именем хотел поживиться за наш счет, наивно полагая, что есть чем?

Я несколько раз перечитывал письмо. Кстати, там была только фамилия покойного, а имени не было. Ни имени, ни инициалов. Только фамилия, причем написанная латиницей. И никаких деталей.

Оно и понятно: для выяснения этого я должен был откликнуться, задать свои вопросы, то есть вступить в переписку. Давай, дружок, пиши, выясняй, что к чему, а вдруг повезет и ты получишь… дырку от бублика. А если не повезет, то еще и в долги влезешь. Разведут как лоха. Но все вполне интеллигентно, без дула пистолета или биты. Дистанционно. Вроде вполне легально. Вот только, не исключено, потом предполагались дорогостоящие телефонные звонки и прочая дребедень. То есть целая цепочка вполне точно психологически рассчитанных последовательных действий.

Но ведь существовал же, однако, пропавший без вести человек по имени Илья?

Точно существовал.

Вот же, подумал я с горечью, напомнил о себе.

И дрогнувшим пальцем нажал на клавишу delete.

Чифирь

Тошнило. Четырнадцатый этаж сталинской высотки, внизу пустынные спящие улицы с мерцающими огнями фонарей, над городом темное ночное небо с чуть подсвеченными сизыми облаками.

Его тошнило на все это глухое забытье, на это сонное царство, на эту усталую молчаливую одурь, в которую погружались люди в своих уютных норах…

О чем он думал, когда пил давясь эту цикуту, эту горькую густую жижу, о которой отец говорил как о напитке свободы? Он должен был его выпить, потом упереться коленями в подоконник и, чертыхаясь, блевать с многометровой высоты.

В висках стучало, все тело словно раздувалось и готово было лопнуть от напряжения. Вытянуть руки, взмахнуть ими, словно крыльями, разорвать пелену тоски…

Тихий застенчивый подросток, на вид немного пришибленный. Едва исполнилось шестнадцать, как стал вдруг проявлять не то чтобы строптивость, но вроде как несогласие. Отваживался возражать. Причем довольно обидными словами. Это твоя история, отвечал отцу, Константину Захаровичу, мне на нее плевать. Если бы тебя, как деда (дальше он не заглядывал), упекли ни за что, ты бы наверняка сейчас другие песни пел.

Или вдруг поворачивался и уходил. Молча. И никакие гневные окрики на него не действовали.

Характер.

За столом Константин Захарович Сигалов сидит, чуть откинувшись на спинку стула, перед ним большая алюминиевая кружка, над которой вьется сизый парок. Чай он пьет такой крепкий, что сердце от густой заварки готово выпрыгнуть из груди. Для него эта темная жидкость, почти чифирь, в самый раз, ведь он наследственный зэк (так говорит про себя), как бы даже с самоиронией, а значит, это его напиток.

Понятно, что никакой он не зэк и никогда им не был, чай – чистая символика, игра воображения, так сказать, понты…

Дед его – да, отбарабанил свой десяток еще в 1930-х, отец посидел уже после войны, хотя отделался сравнительно небольшим сроком, а для Сигалова теперь эта видавшая виды кружка с горьким пахучим напитком (чай, правда, хороший, индийский) – дань традиции. Преемственность своего рода.

Кружка, между прочим, отцовская, осталась после него, дома Константин Захарович другой не признает. Когда он отхлебывает из нее, поднимая к бледным тонким губам, взгляд его тяжелеет, и вообще вид угрюмый.

Что было в советских лагерях, Сигалов, конечно, знает. Дедов он не видел, оба, хлебнув на своем веку, рано умерли. Отец рассказывал мало. Люди, побывавшие там, описывали это как что-то вполне обычное и заурядное, хотя, если вдуматься, бред в чистом виде. Не верилось, что можно такое выносить, тем более в течение долгих лет.

И вот из этого бреда – чифирь. Густая темная жижа, для приготовления которой даже не нужно особенных усилий и компонентов, только простейшая чайная заварка, какой-нибудь неведомого происхождения, самый дешевый чай, кружка или даже пустая консервная банка, вода и огонь, чтобы вскипятить воду и потом еще некоторое время варить всыпанные туда измельченные чайные листья. Лицо отца, когда тот рассказывал об этом напитке, становилось задумчиво-сосредоточенным, взгляд уходил в себя.

Отец нередко его упоминал, особенно во время чаепитий с гостями, как бы сравнивая вкус заваренного в обычном фарфоровом чайнике хорошего индийского или цейлонского чая с тем загадочным настоем, от которого в голове начинало гудеть, сумрачно становилось, а сердце бешено, обрывно колотилось.

Однажды и Константин удостоился отведать отцовский напиток, лет восемь ему было или чуть больше. Наверно, то был не настоящий чифирь, а просто крепкий черный чай, и заварен он был в обычном чайнике, на дне бултыхалась плотная ячеистая масса.

Отцу тогда еще можно было такой, а чуть позже и от менее насыщенного приходилось отказываться – сердце… Отхлебнув из отцовской кружки, Костя чуть сразу не выплюнул, настолько горько и невкусно показалось, к тому же чуть не обжегся. Отец пил чай очень горячим и держал чайник на маленьком пламени, чтобы в любую минуту можно было добавить кипяток.

– Что, не понравилось? – Отец улыбнулся.

Он кивнул.

– Неудивительно, – согласился отец, – надо привыкнуть. – Он сделал паузу. – А тебе и не надо. Не очень это полезно.

– А ты почему пьешь? – простодушно спросил он.

– Я? – Отец задумался. – Так уж получилось по жизни. Сначала не нравилось, а потом привык. – Он отхлебнул и снова ушел в себя.

Отец был молчаливым, сосредоточенным на чем-то своем, но после кружки крепкого, своего чая мог и разговориться, вспомнить какой-нибудь эпизод из фронтовой или лагерной жизни. Память у него была подробная до мелочей, как будто все прожитое стояло перед глазами. Даже имена людей, про кого рассказывал, помнил. Хотя какая разница, в конце концов, как кого звали, если Костя все равно не был с ними знаком. А отец будто только что с ними расстался.

Да вот хотя бы история про скрипку, которую солдат из отцовского взвода раздобыл в только что взятом германском городе. В прошлом Гриша (так вроде бы его звали) был музыкантом. Вояка он был так себе, хиленький, то ногу натрет сапогом, то сухожилие повредит. Связист, рацию тяжелую таскал. Но ничего, справлялся. Да и куда деваться? Под пулями сидел – не дрейфил. Ни разу не подвел.

А со скрипкой неладно вышло, чуть под трибунал не загремел за мародерство. Командир полка на этот счет суров был, сам не тащил и другим не давал. Многим это не нравилось. Враг есть враг, почему бы не попользоваться его имуществом? Тем более что конец войны уже замаячил, всем хотелось что-нибудь привезти из-за границы, просто полезное или для продажи. Радиоприемники пользовались спросом, пластинки, слесарный инструмент, не говоря уже про шмотки, не столько даже для себя, сколько для семьи, для детей, для жен, для любимых, офицеры не прочь были и чем-то покрупнее разжиться, тем же мотоциклом, на худой конец велосипедом. Но это у кого возможность была для транспортировки.

Все складировалось в машинах, на которых их везли, а тут внезапно командир полка нагрянул, устроил шмон. Гриша и попался со скрипкой: что, как, откуда? Отобрали скрипку вместе с футляром. До этого он сыграл на ней несколько опусов – Моцарт, Перголези, Скрябин… Классная скрипка, может, и не Страдивари, но все равно, да и играл душевно, явно талант!

Отец видел, какое у Гриши расстроенное лицо, когда скрипку отняли. Он знал, где все конфискованное находится, там и отыскал ее и Грише прямо перед дембелем вернул, осчастливил человека. Красивая такая история. Но отец точно не придумал ее.

К чифирю это, впрочем, отношения имело косвенное. Правда, на фронте тоже чифирили, не без того. Просто отцовское, а может, и дедово, неузнанное, входило в Сигалова в странной связи именно с этим напитком, так что и он стал заваривать круто, другие только удивлялись.

Сигалов не то что этим гордился, но привычке своей не изменял. Он уже крупный пост занимал, отцовской кружкой пользовался только дома, но сослуживцы знали: если совещание, то непременно с чаепитием, причем чай заваривался такой, что кое-кому дурно становилось.

Про наследственного зэка он уже не говорил, лишь изредка, в узком кругу, но всем и так было известно, и это придавало его кряжистой фигуре за большим письменным столом, покрытым сверху зеленым сукном, особую значительность – лицо с тяжелым подбородком и выпуклыми надбровными дугами, отчего и взгляд казался угрюмым, пристально-испытующим.

Нетрудно поверить, что у такого человека за спиной много чего разного, драматического, и дело даже не в деде, не в отце, а в нем самом, в его собственной судьбе.

На самом деле все у Сигалова складывалось замечательно: уже с молодости стремительный карьерный рост, работа в серьезных организациях на руководящих постах, чему вовсе не помешало (хотя могло бы) лагерное прошлое отца. Человек вроде не злой и не вредный, хотя в важную минуту, если нужно соответствовать, мог показать не просто характер – нрав! Решительность и твердость, другими словами.

Он и соответствовал, и все решения принимались им обычно за чаепитием, а настой отдаленно напоминал своей чернотой и запахом все тот же пресловутый чифирь. И если кто-то считал, что именно на таких серьезных мужиках держится вся система, то, возможно, был не так уж неправ. У кого водка, у кого… чифирь. Хотя и водка тоже. Или коньяк.

При этом Сигалов помнил и про отца, и про деда, про их судьбу, вполне схожую с судьбами многих.

Это история, говорил Константин Захарович, она с людьми не считается. Лицо его при этом мрачнело, скулы каменели, густые темные с проседью брови наплывали на глаза, и весь он становился похож на большой замшелый валун.

Это моя история, говорил Сигалов, словно кто-то хотел ее у него отнять. Какая есть, такая есть, нам от нее никуда не деться. Она в нас, хотим мы или не хотим. Он произносил это с таким нажимом и так оглядывал собеседников, что становилось немного не по себе.

С ним предпочитали не дискутировать. Пусть, у каждого свои представления. Тем более что человек занимает видное положение, а кому хочется рисковать своим собственным?

Возможно, именно такие люди и могли удерживаться на высоких постах, всякие крупные чиновники, директора, администраторы и т. д. Начальники, одним словом. Кряжистые, насупленные, строгие…

Когда он вернулся домой, сына уже увезли. И это тоже была его история.

Упрямая

– Никуда я не поеду, – твердо заявляет она, – останусь здесь.

Она сидит в большом обитом коричневым плюшем кресле, купленном специально для нее. Возле – торшер с желтым абажуром и узкий полированный журнальный столик со стопкой газет. Она много смотрит телевизор, читает, в кресле ей комфортно. Облаченная в бордовый мохеровый халат, она кажется маленькой, меньше, чем на самом деле. На притененном лице морщин почти незаметно, нет, она вовсе еще не старая, в ней еще много интереса к жизни, много энергии, хотя она быстро устает, на тумбочке возле кровати коробка с кучей лекарств.

Уговаривать ее бесполезно, вот уж кто чемпион по упрямству, так это она.

– Но почему?

– Не хочу.

– Ну и глупо. Были бы все вместе. Вместе спокойней.

Она отрицательно машет головой и еще глубже погружается в кресло.

– Ты пойми, всем будет лучше, если ты будешь с нами. Зачем тебе оставаться одной? Ситуация не простая, подонков всегда хватает, сама знаешь.

Знает ли она?

Настойчивый стук или наглый трезвон в дверь… Содрогающееся от ударов ногой дерево. Затаенное молчание или бестолковый, пьяный, разухабистый галдеж…

Пока, правда, это только аляповатые, неряшливые бумажки с темным пятном расплывающихся строчек фломастером – дебильные оскорбительные обвинения, гнусь, от которой к горлу удушливо ползет тошнота. Одну прилепили даже на двери в их подъезд.

Разумеется, на это не стоит обращать внимания, недоумков во все времена хватало. Он уже замечает, что успокаивает не столько ее, сколько себя, потому что все равно она не поедет, а он поедет, и жена, и сын, несмотря на то что, конечно же, ничего не случится, точно не случится. Если бы еще не эти навязчивые страхи… откуда-то из подкорки: а вдруг? ну а вдруг?..

– Я за себя не боюсь, – говорит она. – А вы поезжайте, обо мне не думайте.

За себя она, может, и вправду не боится. Отважная женщина – все знают. История про укрощенную ею сорвавшуюся с цепи собаку стала семейной легендой.

Это про нее.

В памяти туманно всплывает ясный летний день, распахнутое окошко, у которого сгрудились несколько женщин, среди них мальчик лет пяти (это он), все напряженно смотрят во двор, где мама (ага, его мама!) в длинном, не по росту, мужском дождевике цвета хаки и высоких черных резиновых сапогах медленно приближается к огромной лохматой кавказской овчарке. Собака грозная, чуть ли не с теленка, мощные грудь и лапы, желтые клыки – с такой шутки плохи.

Как ее звали? Ну да пускай – Рекс.

Вообще-то пес был довольно миролюбивым, обычно лежал или прогуливался возле своей дощатой будки, проржавевшая тяжелая цепь мирно побрякивала, иногда он басовито ухал, если вдруг что-то не нравилось по ту сторону забора, и все в округе знали, что здесь живет Рекс, лучше его не дразнить.

И вот нате вам: Рекс на свободе, на мохнатой шее бесхозно болтается обрывок цепи, все укрылись в доме, потому что пес явно не в настроении и что вдруг взойдет в его собачий ум – неведомо. Хозяев нет, а постояльцы для него кто? Гости, чужаки, одним словом. Была даже выдвинута страшная версия про бешенство, что еще больше взволновало и без того сильно напуганных, внезапно оказавшихся в осаде женщин.

Впрочем, особого страха мальчик не испытывал, собак он любил. Всяких. Но особенно крупных. Эрдельтерьеров, боксеров, овчарок, догов… Рекса, правда, побаивался, но не так чтоб очень, хотя подходить к нему близко не решался. К тому же и запрещено было строго-настрого.

Смотреть же на него нравилось, он усаживался на крылечке и любовался мощным псом, каждое движение которого было исполнено собачьего достоинства и даже величия. Завораживало буквально все: и как тот зевал, щерился, обнажая огромные клыки, чесал за ухом или облизывал лапы, как смачно чавкал, поглощая корм из белого эмалированного тазика, как шумно встряхивался…

Пес тоже на него поглядывал, явно свысока, не принимая, похоже, всерьез, но и не выказывая никакой неприязни.

Тем не менее испуг и взвинченность женщин – бабушки и теток – передались и мальчугану. Вот уж нежданная угроза мирному дачному существованию, вроде как это не тот самый Рекс, к присутствию которого все давно привыкли и под защитой которого чувствовали себя вполне комфортно, даже спокойней, чем если бы его не было.

Что делать, никто не знал.

Тогда мама облачилась в этот хозяйский мешковатый брезентовый дождевик, напялила высокие черные резиновые сапоги, хотя день был сухим и солнечным, и вышла во двор. В комнате царило напряженное молчание.

Рекс же по-прежнему сидел неподалеку от своей будки и, жарко дыша, вывалив толстый красный язык, демонстрировал желтые тигриные клыки. В открытое окно было слышно, как в горле у него глухо клокочет. Рычанием это трудно было назвать – просто низкий прерывистый звук, от которого кровь стыла в жилах. Пугал ли он или просто на волю рвалась его природная свирепость, сказать трудно.

Путаясь в длинных полах шуршащего плаща и спотыкаясь в разбитых, не по размеру сапогах, медленно приближалась к нему мама. Где-то метрах в двух от пристально следящего за ней пса она приостановилась и ласково начала говорить:

– Слушай, Рекс, ты же послушная собака. Зачем ты нас пугаешь? Ты же послушная собака? Ты всегда был послушным псом, все тебя очень любят и ничего плохого никогда тебе не делали. Давай-ка, приятель, я тебя сейчас отведу на место, привяжу, а потом угощу вкусной косточкой, и мы снова станем друзьями. Правда, давай не будем ссориться.

Продолжая скалиться, Рекс чуть склонял голову, как бы вслушиваясь в слова, уши его подрагивали. А мама все приближалась, уже была рядом, уже брала его за ошейник и, усыпляя музыкой ласкового голоса, вела озадаченного пса к будке. Рекс послушно шествовал рядом с ней, и в тот момент было особенно заметно, какой он все-таки громадный.

Но вот – о чудо! – он уже на привязи, а мама, почти неузнаваемая в своем балахоне, победно возвращается в дом, и уже совсем скоро – снова такая же, как всегда, только немного бледная, хотя, возможно, это только теперь, спустя десятилетия, мерещится, что бледная; эпизод маячит перед глазами смутно, как на старой изношенной кинопленке.

Идея уехать куда-нибудь на несколько дней, пока не улягутся страсти и страхи, не так уж глупа, даже если опасения кажутся немного сумасшедшими и похожи на паранойю, на манию преследования. И тем не менее. Конечно, маньяков и дебилов хватает, массовое помутнение душ и мозгов происходит незаметно, но всегда неожиданно, как стихийное бедствие. Хрен знает, от чего это зависит. Может, от положения звезд, магнитных бурь, наступления нового эона или всяких закулисных политических игр (впрочем, без них точно не обходится).

Увы, бывало неоднократно: вчера вроде бы еще вполне нормальные люди вдруг оказывались по разную сторону: одни, наполняясь агрессией, превращались в насильников, другие – в жертв. Жертвы, даже если их немало, как правило, все равно в меньшинстве, разрозненны и уязвимы. А раз ты не уверен, что сможешь противостоять и сопротивляться, то лучше не рисковать, а вовремя исчезнуть, покинуть насиженное место, затеряться в пространстве.

Он знает, что все равно они это сделают, то есть уедут дня на два – на три, а то и на неделю, пока все не уляжется. Но как быть с ней? Не могут же они оставить ее одну.

– Почему нет? Поезжайте! Со мной все будет в порядке.

Завидная невозмутимость. Или это просто равнодушие к уже почти прожитой жизни? А может, все то же бесстрашие, какое она когда-то продемонстрировала с собакой Рексом? Не случайно, наверно, во время войны была переводчицей в разведгруппе, тоже ведь свидетельство. Рассказывала, как однажды остановились в пустой деревне, и вдруг посреди ночи – немецкая речь, совсем близко, растолкали командира, накануне выпившего местного самогона, тот спросонья гаркнул: «Какие еще немцы?..», выхватил пистолет и нетвердым шагом двинулся на голоса. Пока там горланили и вязали его, она и еще один разведчик открыли окно и метнулись в лес.

Давно об этом рассказывала, он еще мальцом был, подробности уже не помнились.

Сейчас же она неподвижно сидела в большом кресле, как какая-нибудь важная дама, и ясно было, что ее не переупрямить.

И все-таки: чувство собственного достоинства или безразличие к тому, что может случиться? А может, давний стоицизм, с годами все более укреплявшийся, верней даже – фатализм: как будет, так будет? Жизнь позади, что уж тут суетиться? Тем более когда рушится все, во что ты верил?

Она верила. И в справедливость, и в светлое будущее. Многие верили. Разве можно было подумать, что снова придется прятаться, куда-то бежать, скрываться? А между тем бумажки, расклеенные на стенах домов, заборах и столбах, кликушествуя, призывали к чему? Он видел их своими глазами. И она тоже видела, когда выходила в магазин или просто прогуляться, посидеть на скамеечке.

Как бы там ни было, лучше подстраховаться – история подсказывала: никакие рациональные выкладки здесь не работают. Так он ее убеждал, стараясь не повышать голоса, будто речь шла о чем-то вполне обыденном и заурядном, внутри, однако, жгло, потому что во всем этом была жуть неправдоподобия и неотвратимости. Вроде темная грозовая туча наползала, тайфун, ураган, торнадо, даже укрывшись от которых ты все равно не застрахован от гибели – завертит и унесет. Но ураган – это естественное, природное, от человека никак не зависящее, не унижающее его. Здесь же совсем иное – грубое, омерзительное, пахнущее кровью…

Когда он начинал думать об этом, в мозгу щелкало и отключалось, как будто это все снится, а он не может проснуться. Вот и сейчас он расхаживал по комнате перед сидящей в глубоком кресле пожилой женщиной и то спокойно, то горячась и нервничая говорил какие-то маловразумительные слова про сложную ситуацию, про помутнение мозгов, про то, что в такие времена лучше держаться вместе… И вообще, они просто поедут на несколько дней в гости.

– В гости? – задумчиво переспросила она и с иронией посмотрела на него.

Этот взгляд он тоже помнил. Тогда у них остановились буквально на пару дней родственники из Минска, пожилая семейная пара, уезжавшая с концами в Америку. Время было хоть и не каннибальское, но все равно не совсем безобидное: те, кто эмигрировал или только собирался эмигрировать, пользовались особым вниманием соответствующих органов. И те, кто с ними близко контактировал (как и с иностранцами), – тоже.

Разумеется, они их приютили, и тот самый легендарный бесстрашный Лазарь, во время войны ставший партизаном и чудом вызволивший своих родителей из минского гетто, седой коренастый дядька, пил чай у них на кухне вместе с тихой, молчаливой женой, рассказывал о перипетиях минского житья-бытья, о всяких пакостях, которые им устраивались при оформлении выездной визы, а он смотрел на него и думал, что этот человек хорошо знал его бабушку и тетю, уничтоженных в том же самом минском гетто.

Лазарь вовсю крыл советскую власть, которая не давала никаких шансов на продвижение его изобретений, а к тем, что все-таки удавалось запатентовать, примазывались всякие чинуши, отъедая свой немаленький кусок гонорара. Его не хотели выпускать, но и работать нормально не давали, так что пришлось потратить уйму сил и нервов, чтобы в конце концов дали разрешение.

Теперь их заботой были остававшиеся в Минске сын и дочь; сын работал, дочь училась в институте, но из-за отъезда Лазаря и его жены у них уже начались проблемы, их надо было увозить. Но это чуть позже, когда сами устроятся на новом месте.

Лазарь говорил об этом как о решенном, и даже сомнения не возникало, что так все и будет, – большой внутренней силой веяло от этого невысокого седовласого человека.

А ведь теперь органы могли заинтересоваться и им тоже. Он только начинал работать в своем НИИ, оканчивал заочную аспирантуру, собирался защищать диссертацию, сын подрастал и вот-вот должен был пойти в школу, – в общем, все вроде нормально, грех жаловаться.

Но как все могло повернуться теперь, после визита Лазаря, предугадать было трудно; уже то, что такие жалкие мысли непроизвольно лезли в голову, вызывало легкое подташнивание. И Лазарь, кем он совсем недавно искренне восхищался, уже не казался таким замечательным: они-то ведь оставались и не собирались никуда уезжать.

Об этом он как бы между прочим и сказал матери, когда родственников уже проводили. С вырвавшимся неожиданно раздражением пробурчал, словно те были виноваты перед ними. А разве нет? Разве не подставляли их, пусть и непреднамеренно? Аспирантура, институт, ну и так далее – все могло пойти прахом.

Тогда-то он и поймал ее скользнувший по нему чуть насмешливый взгляд: а ты, парень, кажется, сдрейфил, ну да, сдрейфил…

Это уязвляло и раззадоривало, он еще что-то говорил горячо и даже зло, как бы обвиняя и оправдываясь одновременно.

– Ты как? – спрашивает он ее по телефону и мысленно видит в полутемной комнате ее фигуру в глубоком кресле.

– Нормально.

Они всегда так говорили: нормально. И немного обижались, потому что «нормально» – это неизвестно как и вроде даже нежелание поделиться.

– Что делаешь?

– Смотрю телевизор.

– А что там?

– Старый фильм.

– Как называется?

– Не знаю.

– Не скучаешь?

– Почему я должна скучать?

И после недолгой, но ощутимой паузы:

– А вы как там?

Все-таки спросила, значит, не очень обижается. Но ведь сама же не захотела, звали же! Можно, однако, не хотеть, не соглашаться и все равно обижаться. Не раз так бывало.

Упрямство опять же. Характер.

Теперь вокруг них все другое, новое, хотя постепенно, день за днем, час за часом незаметно становится привычным. Тогдашний их отъезд на пару дней за город оказался своего рода репетицией другого отъезда, но уже не за город, а в другую страну, с другим ландшафтом, другим языком, другими проблемами, и не на пару дней, не на неделю, а надолго, не исключено – навсегда. Здесь тоже было всякое, настораживающее, даже пугающее, но зато не было паскудных бумажек на столбах и стенах, а главное – не было ощущения унизительной беззащитности.

Они ей звонили, звали приехать к ним, для начала осмотреться, а там бы и определилось как-нибудь. Снова была бы с ними. Вместе же лучше!

Но все повторялось: «Никуда я не поеду…»

Домик в Дахау

Я видел там светлые рощицы белоствольных берез, высокие благоухающие хвоей сосны с рыжими янтарными стволами, обработанные поля, цветущие луга и так далее. Чистые, неторопливо струящие воды речки, тихие дремлющие озера, в которых плещется голубое небо…

Европа!

Климат умеренный, зима мягкая, лето щадящее. Домик в такой местности самое то. Аккуратненький, как на открытке: красная черепичная крыша, небольшие отсвечивающие на солнце окна… Камень к камню, дощечка к дощечке.

В палисадничке розы, на подоконнике еще какая-нибудь элегантная трогательная растительность.

Дороги – блеск! Ровные, гладкие, будто только вчера заасфальтировали. Вообще все вылизано, в лесу палки завалящей не найдешь, так все обихожено. Чистота и порядок. Ordnung, одним словом.

Умеют люди жить. Уважают себя и природу. Славно, славно…

Ненависть слишком сильное чувство, я на такое не способен. Да уже и позади всё, в прошлом. Ко мне не имеет никакого отношения. Прошлое, я имею в виду. Мало ли что бывало в истории человечества, какие непотребства. И что теперь? Не жить вовсе?

Читали. Фильмы смотрели. И все равно остается загадкой: как такое могло случиться? Как вроде бы обычные нормальные люди могли провалиться в такую невообразимую дикость?

Нет ответа. За пределами разума. Вообще всего, что человечество нажило за долгие века. Взяли и порушили, опрокинули, разбили вдребезги. Растоптали. Причем не только тех, кто угодил в эти жернова. Но даже и тех, кого сия участь миновала и кто приходит в этот мир с верой и надеждой.

И ради чего? Ради собственного возвышения. Ради господства над другими. Ради… Мозги, кровью набухшие, набекрень. Всей нацией, всем стадом – за истеричным маньяком с клоунскими усиками. За выродком, возомнившим себя сверхчеловеком.

Нет, сколько ни думай, в голове не умещается. Морок, наваждение, кошмарный сон, массовая шизофрения. Не случайно многие из молодых просто не верят в то, что такое действительно было. Ни документы, ни фото, ни кинокадры не убеждают. Если поверить, то как жить? С этим знанием.

Да так и жить… Я вот живу, и ничего.

Синьор Примо Леви тоже жил, причем там, где родился и куда вернулся после всего пережитого. В том же доме постройки конца идиллического девятнадцатого века, в той же квартире, где и родился шестьдесят семь лет назад.

Турин, Италия, красивый город, благословенное голубое небо, горы, чудный климат, жизнерадостные общительные люди, вьющиеся виноградные лозы и светлый хмель домашнего вина.

Все в итоге у него замечательно устроилось: семья, дети, любимая работа, творчество…

Уж он-то знал не понаслышке, не из книжек и обличительных документов. Сам из чудом выживших. Везунчик, можно сказать. Другие канули (из 650 итальянских евреев в Аусшвице осталось всего двадцать), а ему еще досталось пожить нормально. Кроме своей химии стихи сочинял, писал воспоминания, где описывал пережитое. Свидетельствовал. Спокойно, без гнева и пристрастия, но с сумрачной непримиримостью.

Да, было. И все в этой мясорубке, в этом зверстве участвовали – и палачи, и жертвы. Такая вот чудовищная связка: человек палачествующий, человек страждущий… Не мог освободиться, отрешиться, отпустить. Может, это и сгубило в конце концов.

Вернулся после работы домой, забрал, как обычно, почту у консьержки (всегда много), поднялся на свой этаж, а через считаные минуты безжизненное тело распростерлось внизу, у основания витой лестницы.

Лестничный пролет втянул его, как удав кролика.

Не прошлое ли настигло?

Внезапно, как коварный удар из-за угла. Как выстрел в затылок. Задумался на секунду и понял, что всё, достаточно, нет больше сил… Что-то в нем взорвалось, как взрывается переполненный густой горячей кровью изношенный сосудик в мозгу или в сердце.

Поначалу я тоже думал, что не смогу. Точней, не захочу. Удивлялся, как людям удается там… Ну да, комфортно – магазины, машины, дороги, медицина, экология. Никаких эксцессов, процессов, стрессов. Преступности почти нет. Все отлажено, четко, рационально, мирно. Демократия, правосознание, толерантность…

Другой мир!

Однако…

Представьте себе, к примеру, визит к дантисту – мурашки же по коже! Может, его отец или дед в концлагере золотые коронки вырывал у заключенных. Но даже если так? Сын за отца не отвечает, а внук тем более.

И главное – откуда такая уверенность, что в твоем любезном Отечестве дед или отец дантиста не выбивал зубы на допросе? Не вырывал ногти. Не ломал пальцы. Газовых камер, может, и не было, но и без них погубили людей запредельно. Слова вроде как другие, язык другой, а дела…

Опять вопрос: чувствует ли что-нибудь земля, та самая, которая под ногами, ухоженная, вспаханная заботливыми руками, когда ее устилают человечьим прахом? Когда зарывают в нее гекатомбы убиенных, замученных. Или она безучастна?

Все эти образцовые, можно сказать, поля, луга, леса и перелески, реки и озера… Ведают ли про людское? И есть ли отзвуки в мире духов? Или все это обычные бредни?

Говорят: пепел стучит в крови. А стучит ли? Или все так и растворяется бесследно в воздусях?

Одна знакомая уехала в Гамбург вместе с семьей – с мужем и двумя детьми, мужа пригласили работать, редкий случай, вот уже лет двадцать там, если не больше. Дети шпрехают лучше, чем по-русски. Выучились, работать устроились прилично, по миру ездят. Достаток. Дом – полная чаша, рядом парк и озеро, птички щебечут, травка на газонах аккуратно пострижена, цветочки на подоконниках райские.

В общем, все тип-топ. Время от времени наведываясь в родной город, она звонит мне и расспрашивает про жизнь, про общих знакомых, про то да се. И при этом как-то странно похохатывает, непонятно с чего, спросит что-нибудь и тут же нервно хи-хи…

Ощущение, что с ней не все в порядке. С каждым годом больше. Может, и не связано никак с тем самым, только чудится, однако, что не просто так. Будто ей неловко за саму себя, за то, что она там, за то, что ей хорошо (или не очень?). Про свою жизнь если и говорит, то мало и как-то невнятно, подавай ей нашего, здешнего, остренького, кисленького.

Ну и зачем? Заскучала, что ли?

Что с того, что мои бабушка и тетя погибли не в Дахау и не в Бухенвальде, а в минском гетто. Что им не пришлось пройти через те места массовых истязаний и убийств, а прах их в земле Белоруссии, может, где-то в окрестностях Минска или даже в самом Минске. Теперь об этом никто не скажет, земля умеет хранить молчание. Да и какая, в конце концов, разница? Там ли, здесь ли? Та же темная зловещая сила унесла их.

Земле безразлично, кто и что творит на ней. Она принимает в себя всех – и жертвы, и их мучителей, не разбирая, кто прав, кто виноват. Ее не смутить предсмертными криками и стонами.

Или все-таки где-то вершится суд?

Снова нет ответа.

Да, я раздумываю о небольшом пряничном домике с розами в палисадничке. И чтобы непременно в Дахау, такой милый ладный коттеджик, светленькие ситцевые занавесочки на окнах, птички мирно чирикают, тишина, покой и благорастворение.

Да, я хочу поселиться именно там. И не потому, что желаю кому-то что-то доказать, а просто… Ходить по этой познавшей всякое земле, можно сказать, в эпицентре нечеловечьей лютости, словно ничего не происходило. Словно прошлого нет.

Смотреть на деревья, на бегущие по автострадам красивые мощные автомобили, на неторопливо идущих по своим делам прохожих. Поливать цветы. Говорить, пусть и с ужасным акцентом, на местном языке и спокойно слушать в ответ гортанные резкие звуки. И оттого, что я буду там жить, и ходить, и поливать, и разговаривать, может, земле и всем станет немного легче.

Ничего, я выдюжу.

Было, не было…

Сапун-гора

Давно Варя с ним не виделась, а когда долго не видишься, человек вдруг оказывается совсем другим, даже если его узнаешь. Понятно, с годами все меняются, кто больше, кто меньше, а иного и вовсе не узнать – так над ним жизнь потрудилась. Но Веню узнала сразу: все такой же немного неуклюжий увалень со слегка рассогласованными движениями (ноги и руки в разные стороны)… И вдруг помстилось, что перед ней все тот же мальчишка, как много лет назад, смешной, вихрастый, страшно серьезный и застенчивый, отчего еще более забавный.

Он и тогда, в детстве, был немного ниже ее ростом, отчего она чувствовала себя старше, взрослее, что ли, и даже как бы опекала его, потому что он то и дело норовил попасть в какую-нибудь передрягу, спотыкался на ровном месте, не знал, куда девать руки, сильно сутулился… Она по-матерински или, верней, по-сестрински журила его и не больно, но вполне ощутимо хлопала по спине – выправляла осанку. «Держи спину прямо!» – строго и совсем по-взрослому. Он, не обижаясь, ненадолго разгибался, смущенно оглядывался на нее и улыбался.

Они были, если по старинке, кузенами, то есть двоюродными, встречались в основном только летом в деревне под Торжком у бабушки с дедушкой, поскольку ее семья жила в Москве, а его в Севастополе. Но и этого было достаточно, чтобы задружиться. Причем еще как! Если про кого и могли сказать, что они не разлей вода, то именно про них. Всюду вдвоем – и с ребятами играть, и в лес по грибы, и за столом рядышком, ну и она, как старшая (сама себя назначила, хотя почти ровесники), им руководила: пойдем туда, садись сюда, не ешь грязными руками, ну и так далее. Нельзя сказать, что ему это нравилось, однако тем не менее безропотно принимал ее главенство.

Была в нем некая бесхарактерность, что ли, между тем как ей нравилось верховодить. Она и в самом деле чувствовала себя взрослей и мудрей, что со стороны, наверно, казалось забавным (переглядывания бабушки с дедушкой). А ведь она отчасти копировала именно их, поскольку бабушка тоже шефствовала над дедом, обычно сумрачно молчаливым. Тот, правда, иногда не выдерживал и срывался, мог пошуметь или даже бросить ложку, встать и уйти из-за стола.

Веня не только не сердился, но всякий раз, когда надо было что-то сделать, вопросительно смотрел на нее, ожидая ее решения или наставления. Она была для него лоцманом в пока еще тихом житейском болотце, где в общем-то ничего особенного не происходило, но для них и того было достаточно.

Однажды без разрешения решили сбегать на Тверцу (ее инициатива), даже не искупаться, а просто помочить ноги, день выдался жаркий, солнце пекло как бешеное, бабушка с дедушкой куда-то ушли, с Веней уже переиграли во что только можно, разморило, стало скучно…

Калитка на заднем дворе отворялась легко, они и выскользнули. До Тверцы было километра три, шли быстрым шагом, над чем-то смеялись, хотя на душе было тревожно, как-никак, а запрет нарушен, старшие могли вот-вот вернуться…

Тверца в том месте была достаточно широка (или казалась такой?), течение быстрое… На берегу было не так жарко, обдувал ветерок, они разрезвились, забегали в воду, выскакивали, одежда быстро вымокла от брызг, но им было так легко и весело, что сам черт не брат.

Неизвестно, как долго бы это продолжалось, если бы вдруг не заметили над водой метрах в полутора от берега – «Смотри, смотри!!!» – совсем недалеко от них движущуюся над водой змеиную зеленовато-бурую головку и в толще поблескивающей воды ленту длинного извивающегося туловища. Им было известно, что в лесу встречаются ужи, а бывает, что и гадюки, хотя самим видеть не приходилось. А тут все было так отчетливо, так, можно сказать, осязаемо, будто коснулись змеиной кожи и ощутили ее смертоносную холодную скользкость.

Несколько секунд они, как завороженные, не веря своим глазам, наблюдали за рептилией, и затем их словно ветром сдуло. Ну и стрекача же они дали! Объятые ужасом, как на крыльях летели, будто змея (кто же это все-таки был?) могла преследовать их!

Вбежав стремглав в дом и вспрыгнув с ногами на высокую, тяжко скрипнувшую под их телами бабушкину кровать, долго пытались отдышаться и прийти в себя, но страх все не отпускал.

К счастью, никто не заметил их недолгого отсутствия, а вылазка так и осталась тайной, еще больше их сблизившей.

Периодами они долго не виделись, а в последний раз встретились, когда она приехала в Севастополь студенткой предпоследнего курса столичного вуза. Веня тоже учился на инженера, они были молоды, свободны, много гуляли, ходили вместе купаться в море, валялись на пляже, разговаривали о жизни, об искусстве (она тогда увлекалась живописью), вспоминали детство, деревню, бабушку с дедушкой и то приключение на Тверце. «А как мы удирали, помнишь?» – спрашивала она. Еще бы, конечно, он помнил, разве такое можно забыть?

Какими-то нехожеными козьими тропами они взобрались на Сапун-гору, он протягивал ей руку, чтобы помочь, и теперь уже не она, а он опекал ее, хотя все равно по-прежнему чувствовала себя взрослее и как бы свою власть над ним. Они бродили по расположенному здесь парку Победы, смотрели на раскинувшуюся внизу Балаклавскую долину, на синеющую в туманной дымке гряду гор, на проплывающие низко облака, и их волновало что-то чистое, романтическое.

Казалось, понимают друг друга с полуслова, хорошо и легко было вместе, как в детстве. Они снова были брат и сестра, пусть и двоюродные.

Помнила и то, как он ночью пришел к ней в комнату, как его рука скользнула по простыне, которой она накрывалась из-за зноя, не отступавшего даже ночью. От неожиданности она привскочила и, разглядев в темноте его смущенно улыбающееся, напряженное лицо, застывший, какой-то сомнамбулический взгляд, с ничуть не наигранным недоумением спросила: «Ты что?»

Он растерялся, засмущался, промычал что-то невразумительное. «Иди спать!» – приказала строго. И уже мягче добавила с материнской или, точнее, с сестринской заботой: «Поздно уже, а ты бродишь. Иди к себе». Ей и в голову не приходило, что между ними возможны какие-то другие отношения, кроме как брата и сестры.

Все это было давно в прошлом, у каждого семьи, заботы, но то, далекое, оставалось светлым воспоминанием, распространившимся даже на совсем младенческие годы: иногда казалось, что она помнит, как сидели рядышком на горшках в том самом деревенском доме.

Это уж совсем родственное, девственное воспоминание (то ли было, то ли нет) навевало ностальгическую грусть по детству, летним погожим дням, бабушке с дедушкой, отдуваемой ветерком светлой занавеске на окне, себе самой в голубеньком ситцевом сарафанчике, позже найденном в желтой картонной коробке со всякими ношеными детскими одежками, неведомо для каких нужд сохраненными стариками.

Изредка они перезванивались, коротко, чтобы не тратить деньги, но присутствие другого ощущалось вполне осязаемо, так что в периоды семейных размолвок она думала, что у нее есть в Севастополе брат, который всегда ее поймет и с которым она может поговорить обо всем, даже самом сокровенном.

Чем дольше не виделись, тем милее становился для нее образ Вени, даже в самой его неуклюжести было что-то особенно обаятельное.

Она знала, что его семейная жизнь складывается не слишком радужно: жена, учительница химии, толком не проработав и года по специальности, ушла из школы и, ссылаясь на нездоровье, больше не хотела никуда устраиваться, сын учился тяп-ляп, а окончив школу, видимо, взял пример с матери и вовсе угнездился на диване – почитывал в свое удовольствие, играл на компьютере и на упреки отца только отмахивался, хотя тот, бедный, выбивался из сил, чтобы их обеспечивать.

Когда тетка, мать Вени, позвонила и сообщила, что того сбила машина, нет, все в общем ничего, он уже оклемался, обошлось, слава богу, без серьезных травм, сам виноват, ходит не глядя по сторонам, она было рванулась ехать туда, но за массой дел так и не собралась. Тем более что брат, когда сама позвонила ему, сообщил, что он в порядке, голос полусонный, уставший, но главное – вроде действительно пронесло, пара ушибов да легкий стресс.

Потом Украина стала другой страной, отчего Севастополь стал казаться гораздо более далеким. Вене приходилось трудиться на двух работах, чтобы кормить своих сидельцев или гавриков, как он их пренебрежительно называл.

Она узнавала об их жизни больше от тетки, чем от него самого, а если говорили с ним, то голос у него всегда был осипшим и усталым. Она жалела его, но толку от ее жалости, понятно, никакого, да, скорее всего, и не нужна она была ему, если он уже столько лет жил так, как жил. Другой бы, наверно, все переиначил, а Веня – в силу своей бесхребетности (теткино слово) – тащил свой воз и не рыпался. «Как есть, так есть, – однажды сказал он и добавил: – Я по гороскопу Лошадь, так что мне на роду написано».

– Значит, ни на что другое он не годится, раз его это устраивает, – заметил снисходительно муж.

Она вспыхнула:

– При чем тут не годится? Может, он просто по душевной доброте так?

А спустя еще немало лет в Киеве началось неведомо что… И вдруг ночью, когда все уже спали, звонок от Вени, глухой, но решительный голос, возможно не совсем трезвый: «Примешь моих гавриков?» И вдогонку: «Я их сажаю на поезд…»

Все это было настолько неожиданно, что она сразу и не поняла, о чем он.

«А я на баррикады…»

Это он-то, с его ишемией и прочими болячками на баррикады? Бред, ночной кошмар…

Впрочем, там все очень быстро развернулось. Крым молниеносно стал Россией, никуда не нужно было никого отсылать, и баррикад тоже никаких, да и того разговора словно не было – они еще несколько раз перезванивались и ни разу о нем не вспомнили. Она-то, впрочем, помнила, а Веня словно и вправду тогда не в себе был. Или просто не хотел к этому возвращаться. Ну психанул, бывает. Да и немудрено. Могло бы и по-другому статься.

С Крымом, впрочем, не все ладно было. Муж качал головой:

– Плохо это! Неправильно!

Она возражала, вспоминая тот ночной звонок Вени, гавриков и несостоявшиеся баррикады:

– Правильно, неправильно, лучше, что ли, если бы там радикалы заправляли?

– Не лучше, – отрезал муж. – Только неизвестно, заправляли ли бы. А так мы – агрессоры, оттяпали лакомый кусок и вроде так и надо. Понятно, что в Киеве власть безбашенная, сами спровоцировали, только ведь это тоже не аргумент.

В чем-то он был, наверно, прав, но полностью принять его доводы она не могла, что-то восставало в ней. Ведь не случайно же Веня позвонил и даже собирался отсылать жену и сына. Ему тогда ситуация была видней, он ее изнутри наблюдал и чувствовал. И она возражала:

– Там же наши люди. – И понимала, что муж с ней не согласен. От этого в их отношениях что-то происходило, тягостное. Словно черная кошка пробежала.

Муж злился, что она не понимает, кричал про международное право, она ссылалась в ответ на растущую напряженность, жертвы и прочее.

Каждый в своем углу слушал новости и переживал в одиночку. Сходиться у телевизора избегали – могло полыхнуть.

Встречал ее не Веня, а тетка, жившая одна в двухкомнатной квартире, где Варя и должна была остановиться. Из статной пожилой женщины, какой она ее всегда помнила, мать Вени за эти годы превратилась в сухонькую старушку – старомодный платочек на голове, теплое пальто, хотя на улице было совершенно не холодно, все-таки Крым. Веня, оказывается, приболел.

Пришлось самой тащить чемодан, набитый шмотками для него и его гавриков. Может, им и не нужно было, но не с пустыми же руками ехать. Да и наверняка те не благоденствовали, как-никак Веня один работал, для подарков же подбирала самое нужное: обувь, кое-что из одежды, бритва Philips…

Сразу узнала все новости, которые в общем-то и новостями назвать было трудно: Веня пашет как оглашенный, жена по-прежнему не работает, сын то учится в институте, то не учится, непонятно как, больше за компьютером с играми, ну и так далее. Рутина.

Тетка, говоря о благоверной Вени, изменилась в лице, в голосе, обычно мягком и приветливом, скрежетнули злые нотки – чувствовалось, накипело. Рассказала случай с покойным мужем, когда тот встретил пришедшую в гости невестку у порога, взял за плечи, развернул и со словами «С тунеядцами не общаюсь» выпроводил. Он-то покруче был, а сыну сразу сказал: «Гони ее в шею к чертям собачьим! Зачем тебе такое сокровище?» Тот так и не смог этого сделать, вот и хлебает до сих пор. Мямля.

С Веней же увиделись дня через два, когда она уже наслушалась теткиных рассказов – и про семейную жизнь брата, и про собственную теткину, которая тоже не сахар была, муж, военная косточка, ее чуть ли не за прислугу держал, все командным тоном. Суровый был мужчина, крепкий, даже после двух инфарктов не сдавался. Виду не подавал, но за сына переживал, что у того так все сложилось. Невестку же терпеть не мог до самого конца.

Она и по городу успела погулять, который таким и остался, каким был много лет назад, только поблек, посерел. Было ощущение, что вернулась в прошлое – словно не было прожитых лет, семьи, детей, а все еще только предстояло. И себя чувствовала намного моложе, ветерок с моря приятно обвевал лицо, шею, ноги, южные пряные ароматы волновали кровь.

С Веней договорились о встрече в центре города, чтобы потом поехать на Сапун-гору. Она с нетерпением ждала встречи, словно от этого зависело что-то важное. Странно немного, но она не пыталась анализировать, да и к чему? Жизнь еще не кончилась. Она радовалась морю, солнцу, южной яркой растительности, свободе…

Веня опоздал на полчаса и выглядел плохо, лицо серое, под глазами мешки, редкие волосы совсем седые, пучками, словно он только что оторвал голову от подушки. И весь вид был какой-то снулый, скучный, словно не рад был встрече.

Они обнялись. И она, как когда-то, испытала прилив материнско-сестринского чувства: погладить по голове, утешить…

– Выглядишь неважнецки, – сказала без обиняков. – Тебе бы отдохнуть, подлечиться. – И добавила, как когда-то: – Спину выпрями. Сгорбился, как старик.

– На том свете отдохнем, – мрачно вздохнул Веня.

На Сапун-гору они не поехали, вместо этого побродили недолго по центру, он предложил зайти в чебуречную – ту самую, где много лет назад уже сидели. Здесь тоже было все как когда-то – пахло жареным мясом, прогорклым маслом, столики были покрыты не очень свежими белыми скатерками, в общем, обычная забегаловка. Но ей и здесь было хорошо, ветерок прошлого ласково обвевал кожу. Час сравнительно ранний, тихо, посетителей никого.

Они заняли столик в углу, взяли чебуреки, красного вина. Веня с большими паузами, как бы нехотя, рассказывал про свою жизнь, о которой она уже почти все знала от тетки, как обычно жаловался на своих гавриков, а потом вдруг замолчал и стал глядеть за окно.

Возникшая пауза была такой долгой и томительной, что она растерялась. Казалось, высказавшись, он потерял всякий интерес к разговору и вообще ко всему.

Наконец она спросила, прерывая затянувшееся молчание:

– А помнишь, как без спроса пошли на Тверцу и потом бежали оттуда как сумасшедшие? Как думаешь, что это все-таки за змея была – уж или гадюка?

– Змея? – эхом отозвался он.

– Ну да, змея, – подтвердила она.

Он смотрел на нее серыми блеклыми глазами, на лице недоумение.

– Ты что, действительно не помнишь? – удивилась она.

Он задумался, как бы пытаясь припомнить.

– А цыплят, цыплят помнишь? Как мы их отогревали на печке?

– Цыплят? – Опять будто эхо.

Она снова растерялась и смолкла. Пауза снова была долгой и тоскливой.

Веня долил из кувшина остатки вина.

– Скажи, а ты правда собирался воевать? – спросила она, когда вышли на набережную.

– Шут его знает, – пожал он плечами, – непонятно все было. Мы же не чужие здесь. Отец, между прочим, эту Сапун-гору штурмовал, ранен был тяжело. А нас вроде как инородцами объявили. Чуть ли не врагами. Может, и пошел бы.

Они медленно брели вдоль набережной, вкрадчиво шуршало море.

Через день она уезжала. Веня отпросился с работы, чтобы проводить ее. Они соприкоснулись щеками. Он стоял на перроне, смотрел вслед поезду, и вид у него был отсутствующий.

Культ белого цвета

Он так и не cмог сразу ответить на вопрос, что же такое белый цвет, и только потом прочитал в Википедии, что этот цвет возникает от излучений с различными спектрами и при различных факторах. То есть некий синтез. Озадачился, поскольку для него белый цвет был что-то особенное, очень важное, он даже питался по определенному принципу, а именно цветовому. Творог, молоко, сметана, йогурт, рисовая каша или просто рис были для него предпочтительнее, макароны тоже годились.

Он сам относился к этому с иронией – как к некоей странности: дескать, маньяк, что уж тут. Еще любил зиму – и именно из-за снега, всегда с нетерпением ждал, когда земля покроется белой вуалью и сразу станет светлей после осенних сумерек и грязи, даже ночью будет не так темно, потому что снег как будто источает свой свет. Еще он всегда радовался появлению в поле ромашек и вообще любил белые цветы, будь то гладиолусы, флоксы, гортензии или розы. А жасмин! Как он бывал хорош, когда целый большой куст усеивали нежно пахнущие цветы!

А еще белый цвет ассоциировался у него с чистотой. Да, чистота была именно белого цвета, так что когда он ел, скажем, любимый продукт – творог, то ему казалось, что он поглощает свет и там, внутри, в недрах его организма тоже становится светло и чисто. Еще он предпочитал носить белые рубашки, с галстуком или без, летом особенно, и вообще было приятно видеть в летние месяцы в городе людей в белой одежде, особенно девушек.

А про значение белого он задумался, когда они с женой и детьми сняли на лето небольшой коттеджик километрах в ста от Москвы. Когда-то домик тоже был белым, но сейчас краска на нем облупилась, обнажив серое шероховатое, кое-где изъеденное жучками исподнее, и он выглядел грязновато-облезлым, совершенно не радующим глаз.

Арендовали его именно здесь, потому что понравился окружающий ландшафт – холмы, поле, озеро, простор, и на ближнем холме, видный отовсюду, стоило только выйти за околицу, храм, тоже белоснежный, с голубыми куполами и золотящимися маковками. Похоже, его недавно отремонтировали, так что смотрелся он весело, молодо и свежо, несмотря на свою древность, кажется, даже чуть ли не XVII века.

Выходя в поле, он первым делом обращал взгляд к храму, любовался им, настраиваясь на высокий лад, даже иногда осенял себя быстро крестом, хотя, увы, лишен был блаженства веры, однако и полным атеистом себя не считал, а так, серединка на половинку, ни холоден ни горяч, то есть обречен быть извергнутым, отринутым, отторженным, ну и так далее. А уж как бы замечательно, если бы именно теперь, когда мир, казалось, погружается в хаос и где-то гремят взрывы, рушатся дома, гибнут люди, если бы теперь обрести веру, причем такую, чтобы ни сомнений, ни колебаний, ни нервных вибраций и чтобы не было ощущения падения в бездну, ускользания почвы. Одним словом, катастрофы – и это несмотря на благостные, почти идиллические сельские ландшафты, мычание пасущихся коров, блеяние овец и другой живности, которую разводили местные фермеры-армяне, кормившие своими замечательными молочными продуктами не только дачников, но и прилепившуюся к храму деревню.

Как-то так получалось, что белоснежный храм, увы, не отменял тоску в душе. Будущее тонуло в тумане, ладно бы это касалось только его – за детей было тревожно. Отец рассказывал (в памяти крепко осело), что в его детстве самым большим страхом была ядерная война, об опасности которой тогда много писали и говорили. И в снах главным кошмаром было внезапное появление в безоблачно синем небе над городом ярко поблескивающей на солнце свинцового окраса ракеты.

Это было в шестидесятых годах прошлого века. С тех пор прошло немало лет, и вот теперь ракеты, дроны и прочие разрушительные механизмы стали реальностью, причем очень близкой.

Казалось бы, страна та же, леса, поля и холмы те же, а в то же время как бы и не твоя страна. В голове не укладывалось, душа не принимала, и что делать – непонятно. Многие из его окружения замыкались в своей частной жизни, не смотрели телевизор, не слушали радио, даже интернетом старались не пользоваться, потому что отовсюду лилась какая-то муть. Так же вот и он с семьей. Многие айтишники, кому удалось, разъехались по разным зарубежьям, а они с женой не захотели, выбрав этот медвежий угол. Конечно, не необитаемый остров, и тем не менее.

Иногда в ненастную погоду низкие рваные сизые тучи начинали напоминать клубы дыма, не было только запаха, а так почти один к одному, и от этого в душе все взбаламучивалось. Еще по не так уж далеко проходившей железной дороге гремели товарняки, везущие зачехленную или открытую технику, шум доносился и до их угла.

Так близко в его жизни никогда не сходились свет и тьма. Лес, поле, озеро, храм, детские игры, шум и гам, конечно, успокаивали, но жить вот так, под собою не чуя страны, как писал поэт, тоже надо было научиться. Хотя удаленка позволяла зарыться в этой буколике.

Когда он утром садился за компьютер, то ставил рядом с клавиатурой любимую белую чашку с кофе, чуть подкрашенным молоком из пакета, чтобы не совсем черный, кофе поднимал тонус, а ему это было нужно из-за непрекращающейся тоски. Полностью абстрагироваться, забыть про происходящее не получалось, хотя работа помогала, он погружался в нее с головой, но стоило отвлечься, как к горлу подкатывала тошнота, руки опускались.

Тогда он ложился на диванчик в своей светелке и задремывал, потом вставал разбитый, пытался снова работать, потом выходил в поле, смотрел на храм и окружающий простор, возвращался – и всякий раз облезлый сероватый дом царапал глаз, полуотвалившаяся, растрескавшаяся краска наглядно свидетельствовала об энтропии, которая, увы, происходила не только с материей, но и в человеческих мозгах: разве не об этом свидетельствовало происходящее?

И вообще было ощущение, что весь мир мало-помалу сходит с ума, играя в очень опасные игры и все ближе придвигаясь к краю пропасти. Ему и в снах приходили мрачные видения: будто он ползает по каким-то скалам и внезапно срывается вниз, в бездну.

После одного из таких снов он завел свой фордик и покатил на ближний стройрынок, где находился хозяйственный магазин. Здесь были куплены грунтовка, белая краска, щетка для зачистки старой краски, валики, кисти, даже палка-удлинитель, чтобы красить там, где трудно достать без лестницы.

Наплевать, что их теперешний дом всего лишь временное пристанище, в конце концов все в их жизни временно, даже они сами, а в нынешней ситуации более чем вероятно, хотя думать об этом не хотелось. Но если дом будет выкрашен, обновлен, они хоть до конца лета, а возможно, и дольше, смогут жить не морщась от облезлости и не чувствуя себя париями. И пусть он таким потом останется хозяевам, которые много денег за аренду не брали. Пусть будет подарком им.

Жена, правда, довольно скептически отнеслась к его затее. Время летит быстро, проживут и так. Если хозяева захотят, они сами все сделают, причем наверняка лучше, чем он, никогда не имевший опыта покраски чего бы то ни было…

Можно, конечно, было нанять какого-нибудь рабочего, профессионального маляра, но ему хотелось самому. Да, опыта не было, но он и не собирался показывать чудеса мастерства – просто хотелось видеть домик хотя бы снаружи свежеокрашенным, нарядным, дарящим им радость белого цвета. Ну и чтоб на совесть, соблюдая технологию и все положенные стадии процесса. Как любил говаривать отец, делай хорошо, а плохо само получится.

Для начала он, облачившись в какую-то старую хозяйскую робу, найденную в сарае, взялся за очистку старой краски. Щетка с крепкими металлическими зубьями скребла неплохо, на землю опадали тонкие рваные кусочки старой краски, в воздухе носились мельчайшие крупинки, норовя попасть в глаза, но были участки, где краска так плотно въелась в асбест, что счищаться не хотела, приходилось дополнительно соскребать ее садовым ножом и шпателем.

Все это занимало уйму времени, работа нудноватая, скучная, но, увы, необходимая, без этого свежая краска облетела бы дня через два и весь труд коту под хвост.

Иногда охватывал азарт, так что ошметки летели в разные стороны и процесс продвигался довольно споро, а иногда он застревал на каком-нибудь небольшом участке и ковырялся там немерено долго, так что сам удивлялся, узнавая, сколько уже прошло времени.

Кстати, он поймал себя на том, что подсознательно торопит время. Чем быстрее оно пролетало и проходили дни, тем скорее все могло кончиться. Как и чем – Бог ведает. Но лишь бы кончилось. Чем скорее, тем лучше.

Получалось, что, скребя и счищая старый износившийся слой покраски, он как бы и с себя соскребал то, что налипло за последние месяцы, всю эту муть. Так же он забывался и за компьютером, отлаживая очередную программу. Но там это было чисто головное действо, а тут работали руки и, что важно, сразу становился виден результат.

Впрочем, до финиша было еще далековато.

Следующим этапом была грунтовка. Без нее, как писали знатоки в интернете, краска тоже вряд ли бы держалась, поэтому надо было очищенную площадь еще и тщательно прогрунтовать, причем не в один слой, а хотя бы в два и еще лучше в три. Грунтовка, кстати, в банке тоже была светлая, белесая, но, когда он накатывал ее валиком, она становилась мутновато-прозрачной. Это нисколько не смущало, главное, набраться терпения. Хотя как раз его-то и не хватало, как не хватало терпения и для всего остального. Так запертый в душной комнате торопится выбраться на свежий воздух, глотнуть его полной грудью.

Начиная грунтовать, он сразу весь изгваздался жидкостью, которая обильно капала с валика или с кисти, смотря чем он в этот момент работал. Однако постепенно он начал приноравливаться – раскатывал валик в специально для этого приобретенном пластиковом контейнере, добиваясь, чтобы лишнее слилось в него, и дело действительно пошло на лад, так что когда он наконец приступил к главному, то есть к покраске, разводов на робе и кепке стало гораздо меньше.

Правда, случались и казусы, когда вдруг какая-нибудь крупная блямба все-таки падала на одежду, а он, не заметив, еще больше размазывал ее на рукаве или штанах. Это не слишком смущало: взялся за гуж – не говори, что не дюж. Тем более что фасад, с которого он начал, довольно быстро стал приобретать вполне сносный вид, а после нанесения второго слоя, который он клал, дав первому некоторое время на просушку, еще лучше.

Подсыхая, краска обретала некоторую плотность и начинала как бы светиться, особенно на солнце, так что фасад преображался прямо на глазах. Ну а дальше с боковинами и задником все пошло намного шустрее.

Приступал к работе он спозаранку, а закончив определенный участок, который заранее наметил, с удивлением обнаруживал, что время уже к обеду и вообще пора бы ему за компьютер.

Забывать про время – это было необычно, словно водить кистью – какое-то магическое действо, менявшее что-то в самой сердцевине бытия и в нем самом. Будто срастаешься с инструментом, с валиком или с кистью, полностью растворяешься в движении, зрением погружаясь в слияние краски с поверхностью, как бы физически ощущая ее ровность, плотность, шероховатость или, наоборот, гладкость, подравнивая легким мазком или чуть сильнее нажимая на кисть.

Жена, поначалу скептически отнесшаяся к его начинанию, проходя мимо, останавливалась неподалеку, внимательно смотрела на его работу, а потом одобрительно-насмешливо заключала: «Ну ты даешь! Настоящий Малевич!» На это не обязательно было отвечать, но он отшучивался, что Малевич не Малевич, а вот обидеть художника может каждый.

Шестилетний сын Шурик тоже не прочь был отвлечься от своих игр, чтобы понаблюдать за работой отца, а то и поклянчить кисть, чтобы опробовать малярное дело. Правда, заканчивались пробы грозными сетованиями матери на заляпанность его одежды, кисть приходилось возвращать, переодеваться в чистое, а матери срочно замывать испачканное. Но он иногда все-таки давал мальчику поводить кистью: пусть пробует, полезное же дело, может пригодиться.

Однако главное, конечно, было именно в белом цвете. Белизна окутывала их, как молочное облако, – и его самого, и всех, кто рядом. Оно словно отделяло от остального мира, который медленно погружался во тьму. Он окорачивал себя в этих фантазиях: какое, блин, облако, если все катится в тартарары, да и каким образом белая краска может защитить их?

И все-таки приятней смотреть на обновленный дом – на душе не так мрачно, потому что всякая энтропия отнимает силы и здоровье, травмирует на уровне подсознания – и в этом смысле, конечно, помощь и, да, защита, можно и так сказать.

И еще смутно мелькала духоподъемная мысль: чем скорее выкрасит дом, тем скорее отступит тьма и все вернется в привычное русло. Если раньше, выходя за околицу, он с невольной тайной надеждой смотрел на виднеющиеся вдали золотящиеся маковки храма, на его белые стены, то теперь и постепенно преображающийся облик дома вызывал в нем похожее чувство и ту же надежду.

Наконец труды его подошли к финалу: дом был покрашен со всех сторон и выглядел свежо и нарядно, так что можно было радоваться обновлению. Все вокруг как-то преобразилось. Даже и соседи, заглядывая к ним, говорили, что не узнают дом.

Опять же было любопытно, что скажут хозяева, когда вернутся: ведь все делалось без их ведома, в расчете на то, что улучшение всегда должно приветствоваться. Вряд ли бы те были против.

Казалось бы, дело сделано. Но он не унимался. То ему казалось, что под белизной все-таки кое-где проглядывает серость старой покраски, то местами обнаруживались наплывы и неровности, то слои краски, которые были нанесены, представлялись слишком тонкими.

Он докупил еще такой же краски и каждый день час-другой посвящал работе кистью, подравнивая, уплотняя, разглаживая. Погода благоприятствовала, дождей было мало, краска успевала как следует подсохнуть. И получалось действительно лучше, цвет становился более густым, насыщенным, как бы светящимся.

Жена не понимала, зачем такие старания, подкалывала: «Смотри не испорть, фанатизм до добра не доводит».

Он, впрочем, догадывался, почему его не отпускает. Новости по-прежнему были неутешительны, тьма клубилась, он чувствовал запах гари, хотя, скорее всего, это был обычный дымок от кем-то из соседей сжигаемых веток.

Когда он красил, то, в сущности, да, медитировал, это можно было назвать именно так – медленные прокатывания валиком или проходы кистью, густая, тягучая краска истончалась и выравнивалась под инструментом, приобретала даже какую-то благородную шершавость, похожую на спинку ящерицы, что-то новое и неожиданное. В голове никаких мыслей, кроме желания положить краску как можно более равномерно.

Так проходили день за днем, а он все накладывал и накатывал новые слои, в который раз обходя дом и стараясь избегать прямых лучей солнца, которое могло испортить работу. Для этого он вставал пораньше, часов в шесть утра, а то и раньше, когда все еще спали и никто не мог ему помешать, да и ненужных слов не говорил.

Наконец и эта довольно объемная банка краски опустела, он помыл тщательно валик и кисти и решил поставить точку. Красавец-дом прямо-таки светился.

Ну и хорошо, он сделал что смог. Да и руку набил: капли больше не слетали с кисти, все шло по назначению, словно и краска, и инструмент почувствовали его уверенность и решили подчиниться, помогая в покорении материи.

Во всем этом и впрямь было что-то магическое: он не только побеждал энтропию – он побеждал хаос. За это время ему стало заметно спокойней: мало ли что где происходило, он не имел к этому отношения, тьма ходила где-то в стороне и сюда не достигала, как бывает в грозовую погоду: сизые тучи вдалеке сливаются в единый массив свинцового темного неба, гремит почти рядом, молнии сверкают, а между тем, погремев и посверкав, уронив пару крупных холодных капель дождя, вся эта грозная масса под сильными порывами ветра уползает в сторону, открывая чистое голубое небо.

Однажды сынишка Шурик, остановившись перед домом, сказал:

– А еще здесь можно нарисовать какие-нибудь красивые цветы. Помнишь, как у дедушки на даче?

У родителей жены на даче домик когда-то был разрисован ее отцом. Правда, цветами назвать это было трудно: просто разными красками нанесены цветные пятна, которые вполне могли восприниматься и как цветы. Красить весь домик тестю не хотелось, да и старая еще неплохо держалась, но он решил все-таки немного оживить. И, надо признать, получилось довольно весело. Не случайно Шурик неожиданно вспомнил.

С тестем они не сходились по многим вопросам. Причем довольно резко. Жена же больше солидаризировалась с отцом, так что в их семье некоторые темы старались не затрагивать. Собственно, потому он и предпочел снять на лето дачу отдельно, хотя родственники приглашали к себе.

Он наотрез отказался. Если жена хочет, то может с детьми пожить у своих родителей, но только без него. Выслушивать каждый день от тестя всякую бредятину и отмалчиваться вряд ли бы получилось. Жена, поколебавшись и подискутировав, выбрала все-таки его, потому что поняла, чем это все может закончиться. А поскольку он был непреклонен и не шел ни на какие компромиссы, то она мудро решила не обострять.

Родители жены пообижались, но в конце концов смирились, сообразив, что в противном случае отношения могли напрочь испортиться, вплоть до разрыва. Этого ни они, ни он, а тем более жена, конечно, не хотели. Так что можно было ограничиться кратковременными визитами, а можно и вообще какое-то время не контактировать, ничего страшного. Детям здесь нравилось, им с женой тоже, плата небольшая: привыкли, обжились, природа прекрасная, соседи тихие, интеллигентные, чего больше?

А теперь вот и дом празднично белел.

– Цветы, говоришь, нарисовать? – сказал он, сразу подумав, что тогда уже дом точно не будет белым, как теперь, и вообще непонятно, что из этого получится. Но и отказывать Шурику не хотелось, почему, собственно, нет? Вот и четырехлетняя Дуняша, услышав, радостно захлопала ладошками: цветы, цветы!

Он же не поленился, съездил в хозяйственный, купил колер. Разлив в маленькие банки остатки белой краски, подмешал туда желтый, красный, голубой. Шурику была вручена небольшая кисточка, и тот, облачившись в старую дырявую футболку, сначала неуверенно, потом смелей и смелей макал в разные баночки и рисовал по новой белой покраске кружочки, расплывавшиеся в цветные пятна. Один цвет соединялся с другим, и действительно, если отойти подальше, становилось похоже на цветы. Немного аляповато, но в целом забавно.

Шурику понравилось, дочери тоже, тем более что ей тоже дали попробовать помазюкать. Жена оценила их коллективное творчество положительно. Хоть какое-то разнообразие…

Так они экспериментировали еще пару дней, разрисовывая и остальные стены дома яркими цветными пятнами. Отец, сын и дочь творили вместе, иногда он чуть подправлял их мазки, если это можно было так назвать, кое-где добавлял краски, кое-где улучшал овал или кружок, пририсовывал лепесток или изменял общую конфигурацию. Что-то в этом было.

В конце концов белый цвет – не абсолют, другие цвета вид не портили. И не было ощущения, что напрасно. В их размалевках как бы проявлялось разнообразие жизни, ее красочность.

Потом Шурику и Дуняше малевание надоело, и каждый занялся своими делами. Шурик с сестрой подолгу проводили время на детской площадке, играя со сверстниками, он у компьютера, потому что немного подзапустил работу и теперь пытался наверстывать.

Иногда вместе ходили в поле и в лес, искали грибы и чернику, словом, жили обычной дачной жизнью, немного расслабленной и в то же время вполне – у него во всяком случае – сосредоточенной. А что где-то там продолжалось и продолжалось, об этом не хотелось думать. Если не следить за новостями, то и ничего, жить можно.

Тьма клубилась где-то на востоке и на юге, далеко от них, но, когда небо заполняли похожие на дым низкие тучи, сразу становилось довольно темно и беспокойно.

Однако дом их все равно белел, несмотря ни на что.

И все бы замечательно, если бы в одно из солнечных утр, выйдя из дома и привычно окинув его взглядом, чтобы лишний раз порадоваться завершенной работе, он не обнаружил черного цвета загогулину, отдаленно похожую на свастику. Она начиналась на высоте полутора метров и заканчивалась почти в самом низу. Намалевана она была довольно жирно, неровно, видно было, что чертивший спешил и нервничал, края были рваные. Но результат налицо – стена испорчена.

Ожог, причем ожог, отозвавшийся в самой глубине его естества. Почти физически ощутил он боль от него, как будто прикоснулся обнаженной рукой к живому пламени.

Он вернулся в дом, прошел в комнатку, где спали дети. Сынишка лежал свернувшись калачиком, подложив сложенные ладошки под щеку, и тихо посапывал. С неопределенным чувством он некоторое время смотрел на спящего, потом спохватился, что такой внимательный взгляд может нарушить самый сладкий утренний сон мальчика, и сразу вышел.

Он даже не стал переодеваться в рабочую одежду, покрытую засохшими брызгами белой краски, а достал из сарая бутылку с растворителем, банку с оставшейся краской, кисточку и сразу взялся за работу.

Черная краска еще не успела глубоко впитаться, срастись с материалом, растворитель с ней неплохо справлялся, хотя и оставались темные разводы, похожие на падающую тень.

Тщательно размешав белую краску, он обмакнул валик и прошелся по тени сначала по горизонтали, потом по вертикали, а затем стал покрывать всю стену, стараясь равномерно распределять краску и, соответственно, цвет.

Вставало солнце, все быстро подсыхало, так что можно было не ждать долго – он торопился. Когда дети проснутся, то не должны увидеть эту изогнувшуюся, как кобра для броска, загогулину.

Через полчаса все вернулось в прежнее состояние, так что даже очень придирчивый взгляд не смог бы обнаружить следов вторжения.

Он отошел от дома и стал удовлетворенно созерцать стену. Хорошо, что дьявольский знак успели нарисовать только на фасаде. Других стен это не коснулось. И в нем с каждой минутой крепла уверенность, что так и будет, что белое останется белым и никто больше не посмеет.

Трудно сказать, откуда вдруг взялась такая уверенность, да он и понимал, что, скорее всего, это его иллюзия, его страстное желание, его внутренняя потребность и что гарантий все равно никаких. Не мог же он сторожить дом круглые сутки, чтобы стену опять не испортили. Но даже если это все-таки произойдет, он снова достанет белую краску (еще оставалось), валик или кисть, не важно. Он не смирится.

Скоро из дома вышел заспанный сынишка, сладко зевнул, кивнул, здороваясь, стоящему неподалеку от дома отцу и мельком взглянул на белеющий свежей краской, уже подсохший фасад.

Как бы ни было, отец не сомневался, что сын увидит, уже увидел, ну и поймет непременно – он тоже будет знать. И до него тоже дойдет.

Клопы

Вспомнились эти маленькие черные букашки, которые когда-то наводили ужас на всех родных. Вон-вон, ползет, произносил кто-нибудь с нескрываемым отвращением и показывал на стену, где обычно довольно высоко, под самым потолком, темная крапинка, медленно продвигавшаяся в известном только ей направлении.

Однако было известно, что в какой-то миг насекомое может очутиться в постели и насосаться твоей крови, а если удавалось раздавить паразита, то оставался красный кровяной след. Они не только мешали спать, но и довольно больно кусались. В далеком детстве они были просто наказанием, так что их часто поминали недобрым словом.

Теперь про клопов вроде почти забыли: то ли повывелись, то ли современные квартиры не предоставляют им достаточно пропитания, а возможно, с ними успешно справляются городские санэпидемиологические службы. Как с тараканами и муравьями.

А когда-то клопы были реальной опасностью, с ними надо было бороться, что, собственно, все и делали разными доступными способами, прежде всего предназначенной для этого специальной химией. Правда, небезопасно для здоровья, поэтому на время обработки помещения обитатели старались там не оставаться.

Впрочем, многие по этому поводу не особенно заморачивались. К тому же, если клопов не так чтоб очень много, а только единичные особи, то просто хлопали их на стене, оставляя некрасивые темные пятнышки, или, чтобы не портить обои, осторожно снимали насекомое ваткой, а уже сняв, с отвращением давили на полу или стряхивали вместе с ваткой в унитаз и смывали водой.

Когда клопы обнаружились в квартире Н., довольно старого человека, никого это не удивило. Да и понятно: двухкомнатная квартира старая, под стать ее обитателю, с кучей всякого хлама, какой-то древней техникой типа кассетной магнитолы, полувыцветшим, полувытертым ковром на полу, когда-то, может, и красивым, разными потрепанными книгами и журналами с пожелтевшими страницами, репродукциями в деревянных рамках на стене, причем на одной, довольно крупной, была изображена обнаженная молодая женщина, обнимавшая коричневый ствол большого цветущего дерева. Почему-то именно она придавала квартире еще более архаический вид, хотя сама натура с очень женственными формами в духе Буше или Рембрандта выглядела вполне молодо, томно и привлекательно.

Гости, нередко заходившие к Н., любили пошутить, лукаво поглядывая то на картину, то на хозяина, что он, несмотря на солидный возраст, еще способен оценить женскую прелесть, на что тот, устав обижаться на банальную шутку, просто не обращал внимания. А может, ему было даже приятно. И то: почему пожилой человек, собственно, не может чего-то там оценить? Очень даже может.

Кстати, Н. давно жаловался на сильную чесотку, которая непонятно по какой причине временами нападала на него. Аллергия на жизнь, в свойственной ему несколько мрачноватой манере шутил он. И вот внезапно стало понятно, что жизнь здесь ни при чем, а виноваты именно клопы, вдруг в немалом количестве оказавшиеся в его квартире. Именно от их укусов он и страдал. Из-за них и спал плохо в последнее время, вертелся, елозя по всему телу руками и расчесывая кожу чуть ли не до крови.

Соцработница, дважды в неделю посещавшая Н., готовившая еду и убиравшая в квартире, обнаружила несколько притонов паразитов, так что проблема обострилась не на шутку. А если честно, то это была беда, потому что, прослышав про наличие в доме зловредных насекомых, к нему гораздо реже стали наведываться гости, а затем и вовсе перестали, ссылаясь на разного рода весомые и не очень причины.

Н., несмотря на возраст, человек чрезвычайно компанейский и общительный, сразу заподозрил что-то неладное, но не мог сообразить, в чем дело, расстраивался, обижался, сетовал, что его все бросили, стал злоупотреблять алкоголем, чего бы делать не следовало. Депрессия, ему обычно не свойственная, тоже стала давать о себе знать. Ну хорошо, пусть не депрессия, а меланхолия, как ни назови – все плохо.

Короче, что-то надо было предпринимать, потому что хлопать клопов по стенам или давить в постели руками тоже не дело, тем более что проблему это все равно не решало.

Родственники и друзья Н., посовещавшись, решили, что его надо ненадолго, дня на три-четыре где-то поселить в другом месте, а за это время произвести в его квартире тщательную дезинфекцию и санацию на предмет клопов и другой нечисти.

На этот случай существуют специальные службы с профессиональными людьми, которые с помощью особых средств могли обработать все закоулки квартиры. Ну а затем пригласить людей из какой-нибудь клининговой конторы, чтобы произвести генеральную уборку, таким образом досконально обновив жилье, которое, надо сказать, давно уже в этом нуждалось, храня в себе застарелый дух многих лет.

Что делать, ветхость и старость имеют свой запах, нередко, прямо скажем, не очень приятный. Сам Н. мог, конечно, не ощущать, поскольку все привычно, да и не особенно он, в отличие от гостей, обращал на это внимание. Хотя сам признавался, что всегда был особенно чувствителен к запахам, с самой юности, что нимало не утратилось с возрастом, в отличие от зрения и слуха.

Уже больше десятка лет после смерти жены живший один, Н. сам старался поддерживать квартиру в порядке, да и соцработница помогала. Время, однако, все равно брало свое, пыль, которую хозяин из-за слабости зрения не очень видел, въедалась в поверхности мебели и стен, покрывала недоступные места и углы, которые постепенно серели, темнели, а кое-где в углах под потолком даже висела желтоватая паутина. По-хорошему, конечно, жилье нуждалось в основательном ремонте.

Впрочем, для старых людей важны привычные запахи и вообще все привычное, любые перемены в быту их беспокоят и даже вызывают тревогу. И можно понять, если они не хотят ничего менять и обновлять, а, напротив, стараются сохранить все как есть. Н. в этом смысле не был исключением. При его, так сказать, педантизме даже чашку поставить не на ее обычное место или положить не туда футляр для очков – неприятное событие.

Соцработница была в курсе и старалась по возможности не нарушать статус-кво, тщательно соблюдая уже давно установленный порядок. Хотя иногда она что-то путала, отчего хозяин мрачнел, сердился и недовольно ворчал.

В том и была проблема, что его еще надо было убедить ненадолго покинуть свое гнездо и передислоцироваться в найденное ему временное жилье, которое готов был предоставить приятель, на пару десятков лет моложе и ненавязчиво опекавший Н. У него была своя фирма, а у фирмы небольшая однокомнатная квартирка для приезжающих по делам командированных, которая как раз в этот момент пустовала. И расположена она была не так чтоб очень далеко от квартиры Н., между прочим, тоже положительный фактор: расстояние для старого человека психологически очень важно. Да и вообще очень удачный вариант. С едой проблем не было, поскольку соцработница могла прийти и туда.

Насекомые вообще нечто загадочное и труднопостижимое. Можно сказать, какая-то другая вселенная, настолько чуждая человеку, что вполне понятно его отношение к ним: здесь и страх у иных людей, особенно женщин, причем часто панический, и отвращение, ну и всякое прочее. Насекомые – это, так сказать, нижний, отчасти даже подземный мир, с которым человек не очень дружен. Они, как и некоторые млекопитающие, живут там, вынашивают потомство, а человека, верней, его останки туда кладут в деревянном ящике или специальном сосуде. Прямо скажем, перспектива не очень.

Между тем Н. прекрасно помнил, как в детстве, приезжая летом на дачу, зависал над всякой насекомой живностью, в первую очередь это касалось муравьев или разных жучков, ютящихся под всякими лежащими на земле досками. Жучков он подбирал, нисколько не боясь, и складывал в стеклянную банку из-под майонеза, так что можно было безопасно наблюдать, как они там суетятся. Муравьев он любил просто наблюдать, присев на корточки: как они суетятся возле своих нарытых в земле маленьких отверстий, таскают что-то мелкое, почти невидное, для своих нужд. Черных он не боялся, а вот рыжие, что маленькие, что большие, вызывали опасения, потому что больно кусались. Крупные устраивали большие кучи-дома из хвоинок, мелких веточек, кусочков коры и прочего лесного хлама, называемые муравейниками, и тоже трудились весь день. Если очистить веточку от коры, потом погрузить ее в толщу муравейника и подержать там некоторое время, а затем облизать палочку, то в рту оставался приятный кислый вкус.

Но это было в далеком детстве, с тех пор он давно энтомологией не интересовался. Правда, бывало, что беспокоили летающие – комары, мухи или осы. Последних он особенно опасался, так как от их жала могла разыграться аллергия, пятна по всему телу, а мог быть и отек гортани, в общем худо. С клопами же в его памяти были связаны только кровяные следы на стенах или простыне и детский страх укуса. Ну и еще переживания родителей по этому поводу. И то, что, по их словам, клопами пахнет коньяк – кстати, может, как раз по этой причине он недолюбливал этот напиток, предпочитая ему обычную водку или вино.

И вот теперь, после стольких лет их отсутствия, вдруг такая напасть. И не один или два, а целые полчища – за книгами, за плинтусом в его комнате рядом с кроватью, за репродукциями на стенах.

Ужас!

И неловкость, что такое именно в его квартире – как бы некое клеймо, свидетельствующее о его старости. Раз клопы вроде анахронизм в нынешнее время, соответственно и он тоже анахронизм, потому они у него и завелись.

Может, и натяжка, но связь все-таки просматривалась. Словом, именно так Н. и расценил ситуацию – как в некотором роде постыдную, хотя клопы, ясное дело, появляются в разных местах, а не только там, где живут старые люди и стоит видавшая виды мебель.

Как бы то ни было, решение было принято – приятелю все-таки удалось Н. уговорить, не без трудностей, конечно, и не сразу, но он проявил настойчивость, объясняя, что для Н. это не так уж сложно, зато потом тот будет жить спокойно, без лишних нервов, а главное – не будет чесотки. Возможно, именно последний аргумент сыграл главную роль.

И вот Н. уже проживал в однокомнатной гостевой квартирке при фирме своего приятеля, куда тот его сам же и отвез с некоторым количеством самого необходимого скарба, уместившегося в небольшой саквояж. Соцработница наготовила еды впрок, так что и питанием он был обеспечен.

Когда приятель уходил, Н. провожал его с унылым меланхоличным видом, сцепив пальцы рук на животе и печально на него глядя.

– Ну что ж вы так приуныли? – спросил приятель. – Вы же здесь не навсегда. Через пару-тройку дней можно будет вернуться в чистую квартиру. Вся химия уже выветрится, будете как в новой. Никаких насекомых. Можно будет и новоселье отпраздновать.

– Ну уж и новоселье, скажешь. – Н. взмахнул рукой, как бы отстраняя идею. – В конце концов, можно жить и с клопами. Жили же когда-то. Так сказать, неприятный атрибут коммунального быта. С соседями бывает сложнее.

– Ну вы скажете, – улыбнулся приятель.

– Нет, правда. Как-то раньше меньше обращали на такое внимание. Это нынче народ избаловался. Чуть что, сразу звонить в эпидемстанцию или управляющую контору.

– Да ладно, – сказал приятель, – какое уж тут баловство, если кусают и жизнь портят. Неправильно это.

– Кто знает, что правильно, что неправильно, – угрюмо возразил Н.

– Не волнуйтесь, все будет хорошо, – сказал приятель. – Дня через три заеду за вами и отвезу обратно. Или шофера пришлю.

– Ты только не подумай, что я неблагодарный сукин сын, – сказал Н. извиняющимся голосом. – Просто старость такая хрень, что и клопы – как серьезный симптом чего-то малоприятного, неблагополучного. Правда. Я не жалуюсь, но вот проживешь с мое – поймешь.

Дни у Н. в его временном жилище тянулись крайне медленно, хотя обычно мелькали стремительно, только вроде утро, а уже и вечер, так что он старался растянуть их подольше, далеко за полночь засиживаясь перед телевизором или слушая радио, так как глаза сильно уставали. Иногда он включал на магнитофоне музыку, большей частью оперы, которые любил с юности и покупал записи, когда их продавали еще на кассетах, а не на CD-дисках или флешках, как нынче. Может, качество и не такое хорошее, но его устраивало.

Здесь же в квартире телевизора и тем более магнитофона не было, так что он обходился взятым с собой маленьким транзистором Sony на батарейках. Периодически он прогуливался из угла в угол по небольшой комнате с минимумом мебели и все-таки эту мебель по непривычке задевал – то кровать, то шкаф, то угол журнального столика, один раз даже довольно больно ударился боком.

Короче, время тянулось издевательски долго, а издевательски потому, что Н. казалось, что, пока он здесь, в этой чужой казенной квартирке, любезно ему предоставленной, в его собственной квартире что-то происходит, какие-то важные события.

Ему представлялось, как приглашенный сотрудник санэпидемстанции в специальной синей форме ходит с пульверизатором по комнатам и разбрызгивает предназначенную для истребления клопов вонючую жидкость и этой жидкостью теперь пахнут книги, мебель, торшер, даже постер с обнаженной, обнимающей дерево пышнотелой смуглянкой, что еще больше повергало его в меланхолию.

Ладно, успокаивал себя Н., главное, чтобы насекомых не осталось, он вернется, и наступит какой-то новый период в его катящейся к концу жизни. Он не знал, как и что это будет, но в любом случае уже не будет того стыда, который давил на него последние дни, с минуты, когда в квартире обнаружились насекомые. Стыд и старость, которую он вдруг почувствовал с особой пронзительной, лишавшей последних сил остротой.

Старость и клопы – это слилось в один, если так можно выразиться, стыд, как если бы все, что есть непривлекательного в изношенной жизни, повылезало наружу – вроде прорвавших обшивку старого, выброшенного на помойку дивана пружин, желто-рыжей ванны, которую уже не отмыть от въевшегося в нее ржавого налета, отклеившихся, свисающих кусками обоев и паутины под потолком в углах комнаты…

Клопы вроде как лезли не из неких пыльных темных щелей, а именно из прорех в истончившейся до предела ткани его жизни, которую и жизнью-то в полном смысле назвать уже было трудно, так, что-то невразумительное… День да ночь – сутки прочь, как, помнится, любила говорить его бабушка в совсем уж очень далеком детстве. И сквозь эти прорехи проглядывала тьма запредельности, если угодно, тьма небытия.

Финита ла комедиа, сокрушенно думал Н., бродя из комнаты в кухню и обратно или лежа на шаткой узкой кровати. Финита.

Правда, был и позитивный момент: чесотка, которая его мучила последние недели, прекратилась, опровергнув его собственный полусерьезный диагноз, что это аллергия на жизнь. Все-таки не на нее, а скорее на клопов, на источаемую ими зловредную эссенцию.

Между тем его пребывание в ссылке, как Н. меланхолично называл свое житье по новому адресу, затягивалось. Позвонил приятель и извиняющимся голосом, будто это была его вина, сообщил, что санация квартиры Н. оказалась не таким простым делом. Одного визита специалиста, к сожалению, не хватило, как, впрочем, и второго: клопы так прижились, что никак не желали покидать насиженного места. Не исключено, что ими заражен был весь дом. По всей квартире, как поведал он Н., валялись их темные трупики, но и живых еще было достаточно, хотя предполагалось, что они неминуемо должны уйти.

Их упорство, как грустно думалось Н., было лишним подтверждением того, что жизнь действительно вплотную приблизилась к завершению, клопы фактически выживали его из дома, если уже не выжили окончательно. Что-то ведь это значило, о чем-то свидетельствовало. Можно, конечно, над этим иронизировать, не придавая серьезного значения, как советовали Н., однако у него плохо получалось: юмор юмором, а реальность или, если угодно, ирреальность (смотря как к этому относиться) – вот она, нравится вам или нет.

Н. не нравилось, но что он мог поделать? Если честно, то и сил сопротивляться не было, угнетенность росла с каждым бесконечно тянущимся днем, тем более что и одиночество свое он тоже ощущал все болезненнее. И стыд не проходил, так что он даже отказался принять соцработницу, которая позвонила ему, чтобы сообщить о времени своего визита. «Ничего мне не надо, благодарствую, – мрачно сказал он. – Когда вернусь, тогда…»

Приятель предлагал ему выйти вместе прогуляться по окрестностям. Всегда очень занятой, он великодушно готов был уделить для этого время, но Н. и от этого отказался. Ни желания, ни сил…

Мир снаружи стал за эти дни чужим и враждебным. Даже уже не стыд мучил Н., эту черту он уже перешел, а непреходящая горечь, даже тошнота подкатывала к горлу, и мелькала коварная мысль: а не стоит ли самому поставить точку в этой комедии, точнее, фарсе. Собственно, почему нет? Только найти наиболее приемлемый, безболезненный способ. Не он первый, не он последний. Правда, мысль эту Н. старательно отгонял – слишком натужно и хлопотно. И не факт, что все получилось бы удачно, ситуацию это только бы усугубило и сделало еще больше похожей на фарс.

Тут и гордость в нем взыгрывала: неужто, дожив до глубоких седин, побывавший во всяких передрягах и многое чего (и многих) пережив на своем веку, он сдастся из-за каких-то треклятых кровососов. Да и вытравят их в конце концов. Не только приятель в этом не сомневался, но и сам Н. был почти уверен, вопрос только времени.

Собственно, тут история действительно подходит к финалу. Приятель позвонил и сказал, чтобы Н. собирался, он заедет за ним во второй половине дня и отвезет домой, где все работы закончены.

– Неужто? – с некоторым ехидством спросил Н., тут же одернув себя, поскольку это можно было счесть неблагодарностью.

– Будем надеяться, – как-то не очень уверенно ответил приятель. – Во всяком случае, потрудились там на славу. Если кто-то из непрошеных гостей и затаился, то все равно либо уйдет, либо погибнет.

– Дай Бог, – смиренно сказал Н. – Я очень признателен.

Вечером он уже был в своей квартире. На первый взгляд в ней вроде бы ничего не изменилось. Вещи, даже мелочи, оставались на своих местах, правда, как-то непривычно чисто, да и запах какой-то другой, будто бы только что постирали с ароматным стиральным порошком белье. Свежестью веяло. Вряд ли это был запах того самого средства, которым травили клопов, скорее всего квартиру специально дезодорировали к возвращению хозяина.

В кухне была готова еда – борщ, гречка, которую он любил, куриные крылышки… Оставалось только разогреть.

– Ну вот, наконец-то вы дома, – сказал привезший Н. приятель, – живите и наслаждайтесь. Больше на вас никто не посягнет.

– Это надо отпраздновать, – сказал Н. и решительно двинулся к шкафчику, где обычно хранилась алкогольная заначка.

– Давайте отложим до воскресенья. Я за рулем, да и дома ждут, – сказал приятель.

– Можно и в воскресенье, – согласился Н. – Но я себе и сегодня позволю. Все-таки важное событие. Сколько уже терплю.

Он полез в шкафчик и извлек оттуда начатую поллитровку водки.

– Дождалась, милая, – нежно обратился он к бутылке.

– Ладно, будьте здоровы, – сказал приятель, – оставляю вас наедине.

Он распрощался.

Есть Н. не особенно хотелось, но он все-таки положил себе на тарелку пару крылышек и поставил рядом с бутылкой стопку. Приятно же вернуться домой и как бы заново ощутить все привычное, обжитое, милое сердцу. Да, все грустно, конечно, но даже и в грусти бывают минуты светлой радости, пусть и с горчинкой.

Он пододвинул к себе рюмку и бутылку, и тут его взгляд внезапно уперся в крошечное черное пятнышко на дне стопки. Он приподнял ее и стал всматриваться. И чем пристальней он всматривался, чем сильней напрягал свои слезящиеся глаза, тем больше становилось ему не по себе. Ему показалось, что пятнышко двигается. И не просто двигается – разрастается прямо на глазах, и это уже не пятнышко, а что-то совсем другое, темное, клубящееся, как дым.

Голова закружилась, к горлу из глубины живота метнулась тошнота. Да и тело сразу зачесалось, причем так сильно, что он еле удерживался, чтобы не начать скрести себя.

Надо было встать, чтобы вымыть рюмку, но, едва привстав, он пошатнулся и рухнул на стул. Очень нехорошо ему было, и если бы он поднялся, то наверняка бы не удержался на ногах. Поэтому он остался сидеть, положив согнутые в локтях руки на стол и опустив на них голову.

В такой позе его и нашли.

Место для отца

Когда живой – это одна история. А когда человека уже нет, не спросишь же его, хотя иногда и кажется, что он откуда-то из своего запределья, из царства небытия все-таки пришлет ответ. Это, конечно, фантазия, мистика, но со смертью всегда что-то такое связано.

Виктор (так его все называли, без отчества) сказал, что хочет лежать рядом с отцом, то есть с дедом Илюши. Правда.

Сын Виктора Илюша реально слышал, типа последняя воля. А если рядом с отцом Виктора, то есть с дедом Илюши (запомним имена), места нет – что тогда?

Но главное – почему?

Немного про Виктора, который отец Илюши.

Ему было всего четыре, когда его собственный отец ушел из семьи, так что он и не помнил его почти, потом, уже взрослым, встречался несколько раз, но отношений все равно никаких. Тот большим начальником был, директором какого-то завода, поэтому во время войны оставался в Москве, а они с матерью эвакуировались в деревню под Оренбургом, мать учительницей работала, жили в комнатке при школе, еды хватало, родители учеников приносили кое-что, подкармливали: то яйца, то картошку и молоко, деревня все-таки. И потом мать всегда рядом, до самого ее конца, отца тогда уже в живых не было, давно не было.

Про отца Виктор рассказывал, что тот пил сильно, поэтому, может, не сам ушел, а мать выгнала, сильная, решительная, не желала больше терпеть. У того после новая семья появилась, и тоже сын, вот с ними Виктор никогда не виделся, знал, что существуют, но охоты не было, да и зачем? А мать вообще о них не хотела ничего слышать – не то что обижена была, а просто такая вот принципиальная – отсекла, и все. С концами. Одна его воспитывала, только когда женился, стали жить отдельно, но он часто, чуть ли не через день к ней заезжал и часто оставался ночевать, а снова вместе жить стали, когда разошелся с женой. Брак недолгим был, хотя жену его мать вроде приняла и даже часто становилась на ее сторону, когда между той и Виктором что-то не ладилось. А вообще на его женщин болезненно реагировала – похоже, ревновала. У нее даже голова начинала трястись, когда на горизонте появлялась какая-то новая пассия, с которой его могло что-то связывать, за версту чувствовала, даже если он сам еще ни в чем не был уверен.

Да, иногда казалось, что она, то есть мать, несмотря на их в общем добрые отношения, плохо к нему относится. Возможно, ждала от него чего-то большего: способный, но какой-то несобранный, мятущийся, диссертацию так и не защитил, все растрачивался на какие-то проекты, из которых потом ничего путного не выходило, а если и выходило, то все как-то не очень серьезно, хотя откуда ей было знать, если она совсем по другой части, не технической. Уважаемый педагог, общепризнанно хороший, много в него вложила, поэтому сын должен был идти непременно по восходящей. А он постоянно отвлекался на пустяки – то машину покупал развалюху и потом месяцами ремонтировал ее в гараже приятеля, а ездить почти не ездил. Мимолетные романы. С точки зрения матери, совсем ни к чему. Даже бизнесом пытался заниматься, землю, когда стало можно, покупал, потом продавал, но всякий раз почему-то себе в убыток и часто в долгах, которые не всегда вовремя отдавал, так что на этой почве с людьми бывали серьезные конфликты. Мать, конечно, переживала.

Виктора Илюша любил. И внешне именно на него был похож, такой же светловолосый, нос чуть задранный, однако по характеру другой, спокойный – не в отца. Тот нервный, экспансивный, но Илюша, даже когда Виктор уже давно расстался с женой, старался отцу помогать, иногда деньгами его ссужал, уже зарабатывая прилично, хотя близки они все равно не стали. Разговаривать трудно было, тот все время провоцировал, вызывал на спор, поддразнивал. А если за политику заходило, то тут лучше было вообще не связываться. Отец с пол-оборота заводился, слюной брызгал, гримасничал и ничего не хотел слушать. Илюша промолчит, но отец сам за него скажет, приписав потом Илюше, что это его слова, и себе же отвечал, демонически хохоча якобы над наивностью сына.

Если же тому не удавалось себя сдержать и он пытался что-нибудь возразить, то еще хуже, тут Виктор по-настоящему яриться начинал, тыкал пальцами то в Илюшу, то в телевизор, а главное – совсем уже ничего непонятно было, что к чему, – все сплеталось в какой-то лохматый ком, который нарастал, как снежная лавина, он начинал фразу, бросал, не закончив, начинал другую, глотал от возбуждения слова, размахивал руками, багровел лицом и немного напоминал тронутого. Ему во что бы то ни стало надо было чувствовать себя правым, и он любыми способами пытался убедить собеседника в своей правоте. А может, себя самого?

Что делать, такой темперамент. Илюша это понимал и старался безропотно слушать, изображая на лице внимание.

– Нет, погоди! Неужели ты думаешь, что они не знают, что делают? Они просто боятся коммунистов… Нет, ты дослушай! – кричал отец, хотя Илюша ничего не говорил и даже не улыбался, потому что ирония и насмешка – это была именно отцовская прерогатива. Тот любил сатирически все изобразить, сам хохотал над своими гротесками и эскападами, даже юморески пописывал, в газеты посылал и журналы, где однажды его вроде даже напечатали, чем он очень гордился. Этого достаточно было, чтобы отец стал втайне считать себя непризнанным сатириком уровня Задорнова и Жванецкого. И считал, что отвергают потому, что слишком остро пишет.

Дедом Илюша не особенно интересовался, верней, совсем почти не интересовался, достаточно было и того, что рассказывал отец. Когда человека, пусть и родного, ни разу не видел, а от отца и бабушки мало что про него доходило, то и зачем? В жизни и так всего достаточно, на что времени не хватает. За дедом и другие предки маячили – интеллигенты, мещане, крестьяне… И что? Человеческий род велик и необъемлем. Можно рисовать генеалогические схемы, определять родственные связи, кто с кем и кто от кого, ну а дальше? Ничего к твоей личной жизни особенно не прибавляет.

Если ребенком посидеть у деда на коленях или сходить вместе на рыбалку, послушать сказку или какую-нибудь историю из жизни, тогда другое дело. Тогда дед – это уже звено, авторитет, сухая крепкая рука и умиленный взгляд, тогда это тыл, круговая оборона, благодарность и пожелание долгих лет жизни.

В твоей жизни – это мать, отец, бабушка, ты их знаешь, встречаешься, пирожки, байки, то-се, думаешь о них, помогаешь по мере сил и возможностей, и они тебе помогают – даже просто своим присутствием, что по-настоящему начинаешь ценить, когда их уже нет. А они уходят – раньше или позже, таков удел человеческий.

Вот и Виктор ушел, заболел этим мерзким ковидом, и в три дня не стало – удар для всех. Крепкий ведь был. Моложавый.

Успел, однако, сказать, чтобы похоронили на Троекуровском, рядом с отцом, а не с матерью на Хованском. И теперь ломай голову, как это сделать, если там нельзя. Нет места для гроба.

Илюша бродит по Троекуровскому, взгляд невольно останавливается на фамилиях, ага, кажется, это известный артист, земля еще свежая, букеты не совсем завяли. И вот эта фамилия тоже знакомая, но не артист, а, кажется, музыкант, тоже на слуху… Известные уходят, все уходят, даже самые-самые. Закон жизни, закон смерти.

Вот только когда ему привелось посетить могилу деда, раньше как-то даже и в мыслях не было. Да и некогда. Суета – работа, дети, не до того. Предоставь мертвым погребать своих мертвецов… И отец, кажется, ни разу не был здесь, или, может, Илюше просто неведомо, хотя к своей матери, то бишь к его бабушке, на Хованское отец не раз наведывался, цветочки приносил или сажал, проведывал, короче. Разве это не говорило о его предпочтении?

Илюша сопровождал его несколько раз, знал, где могила бабушки, мог и сам найти, если нужно. Хотя отец говорил, что посещение кладбища – это в общем не обязательно, главное помнить, главное, чтобы в сердце. Илюша с этим согласен. И то, что это отец говорил, который сам не часто, но все-таки бывал, только укрепляло в этом убеждении. Да и вообще что толку думать о смерти, когда и о жизни-то не успеваешь. То одно, то другое. Когда у тебя двое детей, с работой все непросто, надо крутиться, тогда ни о чем больше не думаешь, кроме как заработать.

Однако совсем избавиться от мыслей не получается. О своей да, не думаешь, а когда близкие уходят, тут уж поневоле. Но все равно это другая смерть, не твоя, не случайно говорят, что смерть – всегда смерть других. Так и есть, потому что если твоя, то тебя уже нет. А пока ты есть, то и смерти нет. Мудрость. Как и то, что на все воля Господня.

Тетка жены, чуть что, сразу в церковь бежала, свечки ставила, записки молитвенные оставляла за упокой или за здравие… Можно, конечно, если твоей душе так легче и спокойней. У каждого свои средства для примирения с неизбежностью. У кого-то лучше получается, у кого-то хуже, а у кого-то и вовсе никак. Ну и ладно.

А вот все-таки как быть с местом для отца?

Неисповедимо сводит людей жизнь. Если бы не воля отца, Илюша бы, наверно, и не познакомился никогда с родственником. И не просто родственник, а вроде как брат отца, пусть и сводный, то есть типа двоюродный или троюродный дядя Илюши. Седьмая вода на киселе.

Тоже загадка: и почему родственник? Если дед завел новую семью и родил там тоже сына, с которым ты ни разу не виделся, как бы не знал вовсе, вроде того и нет. А человек между тем существует и, как и отец, в преклонном возрасте. Однако пришлось-таки встретиться – поехал к нему в Люблино, чтобы поговорить о могиле, по телефону как-то неловко на такие темы.

В тесной квартирке, заставленной всякой ерундой, книгами, статуэтками (никак не мог вспомнить, кем же был этот человек), его встретил высокий худой старик, хотя был младше отца лет на пять-шесть. Да и похожи мало – лысый череп (у отца седая, хотя и сильно поредевшая шевелюра), тихий, сиплый голос. Егор, представился человек, слабо пожимая руку Илюше, чаю?

На такой же невнятной, как и комната, кухне с грудой немытой посуды и полной окурков пепельницей сели пить чай. Егор внимательно выслушал Илюшу, покачал головой и сказал, что рад бы помочь, только вот все это как-то не вовремя (а когда вовремя?). И пояснил спокойно, закуривая новую сигарету: там только для него самого место, и это уже скоро, потому что он болен, совсем немного осталось, прогноз, увы, неутешительный. Так что докуриваю последний табачок, указал жестом на пепельницу. Не обижайся, сказал, так уж выходит. Если бы твоего отца кремировали, тогда бы без проблем, но ведь он гроб предпочел. Урну бы прикопать можно где-нибудь сбоку. А так извини!

Странный получился разговор, какой-то уж очень бытовой, приземленный, словно не о смерти и не о кладбище шла речь. И никаких воспоминаний. Никаких эмоций.

Отец действительно говорил, что не хочет кремации. Почему-то его это не устраивало.

Новая головоломка для Илюши: либо кремировать и тогда на Троекуровском, либо в гробу, но на Хованском.

Если честно, то Илюша предпочел бы Троекуровское. Не такое гигантское, как Хованское, с деревьями, более уютное, хотя о каком уюте речь? И тем не менее все равно просилось именно это слово. А Хованское огромное, пустынное, сплошь надгробия и могильные плиты, растительности мало, можно идти, идти, идти… Царство мертвых. Туда и поехать лишний раз не захочется, и даже не лишний раз, а вообще.

Но выбора теперь вроде как и не было, только Хованское, рядом с матерью отца, его, Илюши, бабушкой. В конце концов, отец не должен бы возражать: к матери так к матери. Родная же кровь.

Можно сказать, в этом даже была некая высшая справедливость: именно мать для Виктора была главным человеком, а его желание лечь рядом на Троекуровском – странный каприз, может, уже из-за болезни, может, просто возрастное, что тоже своего рода болезнь, хотя стариком тот точно не был.

И все-таки почему? Не выходил этот вопрос у него из головы. То же касалось и отношения к отцу и к матери. Значит, отец все-таки важнее, если видеть в таком выборе нечто действительно сущностное.

Знал бы отец, что сейчас приходит Илюше в голову, вот уж повеселился бы. Говорил же, что к жизни надо проще относиться. А если, шутил, не можешь сказать что-то поистине существенное и по делу, маскируйся непонятными словами. Лицо отца всплыло перед глазами – насмешливая ухмылка, вздергивающая край губ в левую сторону, а он еще и щурился при этом, так что все было легко прочесть. Илюшу это всегда страшно злило. При чем здесь слова?

Что отец умел, так это вывести из себя. Кого угодно. Может, потому и не защитил в свое время диссертацию, что постоянно троллил всех своими выходками и полным неприятием чужого мнения, даже и собственного научного руководителя. Непонятно, как тот вообще мог согласиться на такое испытание.

Еще Илюша задавался странным запоздалым вопросом, боялся ли отец жизни. Странным, потому что такой насмешник и, если честно, неудачник, не должен был ничего бояться. Ни жизни, ни смерти. Все проиграно с самого начала, может, даже до так и не защищенной диссертации.

Когда человеку нечего терять, ему и бояться, по сути, нечего. И тем не менее Илюше почему-то казалось, что это не совсем так. Когда началась эта катавасия с пандемией, отец сразу же самоизолировался в своей квартирке и вообще не выходил, заказывая продукты на дом. И говорил он только об этом треклятом вирусе, который, по его словам, только лишний раз доказал, что наука и медицина ничего не стоят. Только деньги качают, а в критической ситуации от них пользы ноль. И вообще они все оказались не готовы к такому развороту событий. Хорошо мать, это он про бабушку, не дожила: она свято верила в силу медицины.

Это было как отголосок давних споров, про которые Илюша знал и даже при некоторых присутствовал, они бывали яростными, и после них отец и бабушка подолгу не разговаривали и сторонились друг друга. Илюша только удивлялся, как они уживались вместе. Ну а куда отцу было податься? Денег на пусть маленькую, но отдельную квартиру у него все равно не было, да и бабушка уже была в таком возрасте, когда лучше не оставлять одну. Как бы ни было, отец был неплохим сыном и в общем-то незлым человеком, несмотря на все их жесткие стычки.

Иногда, конечно, отец, раззадорившись, переходил грань, но и его можно понять: бабушка кремень, умела наглядно продемонстрировать свое отношение к отцовским доводам – презрительно отворачивалась или просто делала вид, что отца не замечает, в то время как тот, весь красный от возбуждения, фыркал и кипятился.

Схватки, конечно, были те еще, потому что и бабушка могла высказаться так, что постороннему человеку стало бы не по себе от эдаких инвектив. Отца это еще больше бесило, потому что, с его точки зрения, это был уход от проблемы и неуважение к нему лично. То есть умаление его личности. То есть тоталитарный метод, как он выражался. Бабушку слово «тоталитарный» коробило, хотя бог его знает, как она его и сам отец понимали. Так или иначе, но раздрызг бывал мучительный.

Правда, и в этом у Илюши не было полной уверенности: не исключено, что отец и бабушка получали от этих разборок некое тайное удовольствие сродни садомазохистскому, потому что схватки продолжались почти до самой кончины бабушки.

Однако смерть ее отец переживал очень тяжело, долго ходил потерянным, каким-то непривычно тихим и даже в разговорах с Илюшей заводился гораздо реже.

Сколько бы Илюша ни взвешивал, сколько ни рассуждал, отчего и почему, он все равно оказывался в тупике. Когда он был совсем ребенком, его не раз спрашивали, кого он больше любит, папу или маму. И он либо не отвечал, глядя куда-то поверх плеча присевшего перед ним человека, либо говорил твердо и непреклонно: обоих.

Так и было: любил их обоих, отца и мать, но любил по-разному. Как по-разному, он тогда бы точно не ответил, просто так чувствовал. И если бы отдал кому-то предпочтение, то это было бы предательством с его стороны.

Разумеется, тогда он не знал этого угрюмого слова – предательство, просто почему-то становилось жалко папу-маму или маму-папу (нечто единосущное, словно это был и вправду один человек), которых ему предлагалось разъединить и какую-то часть лишить своей любви, пусть и не совсем.

А вот тот, кто задавал ему такой провокационный (тоже позднее возникшее слово) вопрос, тут же лишался его расположения и доверия, причем Илюша этого даже не скрывал. Лицо его дергалось, словно он собирался заплакать (возможно, так и было), в носу щекотало, губы кривились… Кого-то это, может, и забавляло, но сам он воспринимал все очень драматически. Странно, что не все понимали.

Впрочем, этот вопрос мог наивно задать и ребенок, только с инверсией: папа, а ты кого больше любишь, меня или, скажем, Вову, ведь и его самого собственные дети так спрашивали, и у него с лицом снова что-то происходило, он наклонялся или присаживался на корточки, приобнимал нежно и говорил: а я вас всех одинаково сильно люблю, правда… Немного театрально, но что уж тут. Не надо таких вопросов. Потому что ведь невольно, думая, как ответить, и себе невольно задаешь. Ни к чему.

Куда-то Илюшу совсем не туда сносило. И вряд ли к отцу это имело какое-то отношение: любишь не любишь, кого больше, кого меньше… Зачем в это вникать? Мало ли что в последние дни жизни отцу померещилось. Может, ему Хованское, как и Илюше, не нравилось своей огромностью и пустынностью, так что даже близость к материнскому праху не искупала. Хотя неужто и об этом человек может думать: где ему лучше покоиться, выбирая, как отель в турпоездке? Тут ведь пойди пойми, что человеку не так, что ему мстится у самого или пусть даже не у самого предела.

Честно говоря, устал он от этих раздумий и сомнений. Но ведь все равно ничего не мог сделать, да и времени на это не осталось. Уже завтра должно было состояться прощание. А он все еще задавался, можно сказать, праздными вопросами. Ладно, ничего, простит отец. Илюша предпринял все (или не все?) возможное. Да, надо было успокоиться, вот и жена ему говорила: будешь слишком зацикливаться, ничего путного не выйдет. В конце концов, не где-нибудь за тридевять земель похоронят. В знакомом месте. В родственной могиле.

Илюша неожиданно вспомнил, что отец рассказывал про последний день бабушки. Она умерла, когда тот ненадолго вышел из квартиры в магазин и заодно прогуляться. Целую неделю почти безвылазно сидел дома, дежуря возле постели матери и даже ночуя в ее комнате, чтобы при необходимости помочь ей подняться или что-то подать. Воздух в комнате пропах лекарствами до тошноты. А в тот день ей как бы даже полегчало. Она вроде спала, и он решил выйти. И ходил ну час-полтора, не больше. А когда вернулся, она уже не дышала.

Отца это сильно зацепило, он все спрашивал себя, случайно ли произошло именно во время его отсутствия. То ли она, щадя его, не хотела, чтобы видел ее последние минуты, то ли таким образом наказала за отсутствие, за его слабость, а может, ответила на его задаваемый самому себе тайный вопрос: а надо ли человеку вот так мучиться и цепляться за жизнь?

У одного знакомого в аналогичной ситуации мать просто повернулась к стенке и полностью отказалась от еды. Гуманно по отношению к близким. Или, наоборот, не гуманно – лишить родных полностью выполнить свой долг милосердия?

Так Илюша и не узнал, решил ли отец для себя этот вопрос. Да и есть ли вообще ответ на него? Человек просто ушел, а оставшиеся все продолжают выяснять.

Вот и свершилось…

Виктор похоронен рядом с его собственной матерью. Памятник с надписью снят и отодвинут в сторону, черная свежая земля небольшой горкой высилась над могилой, поверх живые цветы и венок с лентой. Еще Илюша думал поставить хотя бы временно деревянный крест, но потом отложил на будущее, когда окончательно решит, делать это или нет: все-таки отец не был верующим в полном смысле, во всяком случае такой уверенности у Илюши не было. Может, того же надгробия с именем рядом с именем бабушки, то есть его матери, будет достаточно.

Он уже измучился вопросами и сомнениями, разрешить которые невозможно без подсказки с чьей-либо стороны, или без чего-то высшего, что даже и подсказкой нельзя назвать, а скорее указанием, перстом, Провидением, волей Господней – короче, неким наитием, которое возжигается в тебе ярким пламенем, в зареве которого все мгновенно проясняется.

Пламени не было, стояла сырая ветреная осенняя погода, совсем немного пришедших проводить покойного, что лишний раз подтвердило: отец был довольно одинок и близких друзей у него почти не осталось, кроме одного, который так и не смог прийти из-за самочувствия.

Когда Илюша позвонил ему и сообщил печальную новость, тот долго не отвечал, а потом что-то такое промычал – не разобрать. Но затем уже более внятно сказал, что из дома не выходит. На вопрос, не в курсе ли тот про волю отца похоронить его на Троекуровском, он опять долго молчал, как бы пытаясь припомнить, но так ничего и не ответил. А в конце неожиданно добавил, что отец все-таки был странным человеком. Услышать это было не особенно удивительно, так как и отец тоже считал приятеля странным, и сам Илюша считал их обоих таковыми, а впрочем, не странен кто ж?

Казалось бы, можно на этом завершить историю, оставив героя без ответа, да и не сказать, чтобы тот особенно по этому поводу сокрушался (других забот хватало). Все кончается когда-то – и жизнь, увы, тоже. Но Илюша, надо отдать ему должное, хотел все сделать хорошо, правильно, чтобы потом не испытывать угрызений совести. Он и сделал, но осадок все равно оставался.

С этим осадком он и поехал спустя ровно год на Хованское – постоять возле могилы, вспомнить какие-то эпизоды из жизни, связанные с отцом, те же ожесточенные споры, которые отец вел с ним и с другими, его иронию и язвительные насмешки, его внезапную доброту, когда тот вдруг становился чуть ли не кротким и сочувствующим, когда увлеченно говорил о футболе или своих рационализаторских проектах, в которых разбирался только он, а Илюша ну совершенно ничего не понимал и, если честно, совсем ему неинтересно было. К этому дню должны были поставить и надгробие с добавленным к имени бабушки отцовского с датами рождения и смерти.

По Хованскому носился угрюмый ледяной ветер, крутивший в воздухе последние сухие осенние листья, памятник был на месте, имя отца тоже. Илюша сгреб в пластиковый мешок превратившиеся со дня похорон в тлен цветы, поставил в обрезанной пластиковой бутылке воду и туда свежие гвоздики.

Ну вот, подумалось, жизнь расставила все по своим местам, все распределила, невзирая на чьи-то желания и стремления. Они все расставляют по своим местам – жизнь и смерть, жизнь-смерть, а им дано делать только то, что они могут, не более того. И хорошо еще, если что-то удается.

Скучный и вполне предсказуемый финал.

Из цикла

О ПИСАТЕЛЯХ

Недуг

Посвящается Д. Н. Г.

1

Кажется, той зимой было очень много снега.

Снег, снег, снег, искрящийся на солнце, переливающийся всеми цветами радуги, миллиарды сияющих жемчужинок, а в сумерках синеватый, расчерченный таинственными тенями от застывших под его тяжестью деревьев…

Еще помнится его лицо, удлиненное небольшой, темной с проседью бородкой, заиндевевшей на морозе, густые брови и глаза – улыбающиеся.

Тут воспоминание как бы раздваивается: то – снежное, раскрасневшееся от бега и мороза лицо, и оно же на фотографии – вдохновенно-задумчивое, с чуть прищуренными глазами, словно устремленное куда-то вдаль. Из какой-то книги.

Писатель.

Мало я видел потом людей, которые бы так легко и искренне воспламенялись; столько в нем было энергии, что он мгновенно вспыхивал, воодушевлялся, ему хотелось излиться, выплеснуться, и любого повода, кажется, было достаточно. Он сразу начинал ходить, размахивать руками. Говорил горячо, словно убеждал кого-то. И все вокруг невольно поддавались, воодушевлялись тоже, возникало как бы некое единство, атмосфера, воздух, вернее, поток – общий, но нечто, исходившее от Писателя, доминировало, омывало все прочие ручейки, втягивало их за собой в крутую глубокую воронку – сливаясь с ними, но не смешиваясь… И потому, наверно, из всех запоминался только он один, Писатель.

Как-то вечером, теплым-летним, сидели на веранде, напившись чаю, и он включил, нет, завел, крутя ручку, старинный, похожий на комод граммофон, – я только потом понял, что это такое, когда оттуда, изнутри зашевелились, зашелестели звуки.

«Знаешь, что это за музыка?»

А звуки уже набирали силу, шли волной, вздымались – из потрескивания и шипения, откуда-то издалека, – будто не граммофон, а фантастическая машина времени доносила их – бурные и торжествующие.

Красивый, статный, похожий то ли на Дон Кихота, то ли еще на кого-то из сокровищницы литературы, он шагал по веранде, сотрясая половицы, волнуясь и взмахивая рукой в такт, словно дирижируя.

«Неужели не узнал? Это же „Марсельеза“, великая „Марсельеза“ – сам же и отвечал, и ликовал, как ребенок, забыв удивляться моему вопиющему невежеству: великодушно отпускал грех.

Минут же двадцать до того, еще не допили чай, он, казавшийся выше всех за столом – так, впрочем, и было, хотя сын догонял, да и я, гость и приятель сына, тоже тянулся, – как же горячо говорил он о «Двух гусарах» Льва Толстого – «удивительная, совершенно пушкинская вещь! Не похожий на себя Толстой!». И прощал ответную неопределенность мычания. Пропускал мимо, доверяя авансом. И я, признательный, почти готов уже был отличить «Двух гусаров» от киношедевра «Гусарская баллада».

То ли потому, что я н е  з н а л, то ли потому, что он был т а к о й, то ли потому, что большой дачный дом стоял в окружении высоченных разлапистых елей и струящихся в вышину берез, да еще тишина гнездилась в нем, несмотря на бравурную, победную мелодию, – чудилась здесь, в этом крепко сбитом бревенчатом доме, в его хозяине, в воздухе, напоенном вечерним травяным и хвойным ароматом, какая-то неведомая полнота, завершенность.

Так все здесь плотно было пригнано одно к другому – «Марсельеза», старинный граммофон с поблескивающим медным (или каким?) рупором, «Два гусара», чашки на столе, темнеющий лес. Так все ладно ложилось к его высокой статной фигуре в черном свитере, к седеющей голове и бороде. Как бы приобщалось к его благородству.

Это уже потом, спустя годы, я пытался определить, что же там такое было, а тогда – и в тот летний вечер, и в другой, зимний, январский, рождественский – просто ходил очарованный, смешно, наверно, таращил глаза на Писателя, не умея скрыть своего восхищения, и тот, словно чувствуя, часто обращался именно ко мне.

Выделял. Отличал. Или казалось, что выделял. В той п о л н о т е немудрено было и разнежиться.

Чем-то стародавним, забытым дышал этот дом с огромным роялем в гостиной, с граммофоном на веранде, двери которой выходили прямо в лес, с картинами – акварель и масло – на стенах (его, Писателя, картинами, потому что он и это умел), с книгами в кабинете и тяжелым, тоже старинным письменным столом. Как будто все здесь было от века, и, может быть, даже не нынешнего, чудом уцелевшее – не дача, а дворянская усадьба. Как будто Тургенев или кто там все это написал – и дом, и лес, и баньку (нет, баньку не Тургенев) в самой глубине участка, и маленькую речушку, настоящую, сразу подле забора, возле деревянных мостков с перильцами по одну сторону.

Это все тоже принадлежало литературе, как и хозяин – Писатель, Художник и, может быть, Музыкант, хотя я ни разу не видел его за роялем. Обычно музицировала его дочь – тоненькая, застенчивая, с большими темными глазами в пол-лица, – заслонясь от слушателей густой копной волос, касавшихся клавиш.

И невозможно было не увлечься – так много сразу входило здесь в тебя, переполняло, жгло внутри: выразить, отдать, слиться с этим миром, такое щедрое сильное чувство…

Мисюсь, где ты?..

2

Ну да, конечно, это был дом с мезонином.

Вернее, с мансардой.

Это было Абрамцево, Мураново, Мелихово, Ясная Поляна, Шахматово – одним словом, Пенаты. Здесь жила, рождалась литература, где-то здесь был ее источник, родник – и все это был он, Писатель.

Кроме кабинета внизу, он любил работать наверху, в мансарде – маленькой комнатушке как раз над верандой, с низким потолком и большим окном, летом распахнутым навстречу березам и елям.

Если отойти подальше, в глубь участка, в густую тень, почти темень от еловых лап, то можно было увидеть за окном его посеребренную голову, склоняющуюся над рукописью, сосредоточенно-самоуглубленное лицо.

Странно, но почему-то тянуло увидеть его именно там, в мансарде, за работой. Мерещилось нечто тайное, заповедное, закрытое от всех, даже самых близких, из чего потом возникали, материализуясь, книги, в твердых переплетах или мягких обложках, на хорошей, плотной, белой или на плохой, серой бумаге. Ими можно было зачитываться или не зачитываться, а просто пробегать глазами, но там было обещание.

Там зачиналось.

Кажется, я готов был различить даже нечто вроде нимба, светящегося вокруг его головы, в то время как он, наверно, и не подозревал, что за ним наблюдают. Там, куда я напряженно вглядывался, мир словно уплотнялся, обретал особую концентрацию, начинал чуть ли не фосфоресцировать.

Оседала на волосы паутина с елей.

Я видел, как Писатель медленно поднимает лицо и отрешенно смотрит перед собой, навстречу моему взгляду, и вдруг пугался, что могу быть замеченным за таким постыдным занятием, как подглядывание. Но плотная, почти непроницаемая тень (ель – сообщница), укрывала меня, и лицо было совсем близко, как и тайна.

В эти минуты я почти был им, Писателем, тепло чужого существования охватывало меня, душа устремлялась туда, к парящему над землей окну с время от времени вспархивающей на ветру синей занавеской.

Но и выбравшись из своего укрытия, я как бы продолжал видеть. Что-то снисходило на меня оттуда, изливалось, осеняло, и оттого все, в том числе само гостевание тут, у приятеля, наполнялось особым смыслом.

Чем бы мы ни занимались – играли ли в карты в шалаше или распивали венгерский джин, замечательно пахнувший можжевельником, почему-то все время помнилось, что стоит отойти чуть подальше, к облюбованной ели и я  у в и ж у.

Узрю.

Пожалуй, никогда с тех двух или трех августовских дней не ощущал я так полно чьего-то присутствия рядом. Или своего – в чужой, по сути, далекой чрезвычайно, как в другом измерении, жизни. Такого полного слияния.

И словно кто-то великодушный шел навстречу: нам с приятелем постелили наверху, в мансарде, допустив, можно сказать, в святая святых. Иначе мне и не мыслился тот, вознесенный кусочек пространства, куда, казалось, простым смертным путь заказан. Кусочек Олимпа.

Хозяин спал внизу, в кабинете, на следующий же день он уезжал по делам в Москву, рано утром, и можно было, проснувшись, еще не окончательно выбравшись из сонной одури, медленно, как бы оттягивая главное любопытство, осматривать деревянный потолок, бревенчатые стены, узкие полки с журналами (главным образом синий «Новый мир»), иконку в углу. И, разумеется, письменный стол – старинной работы, из какого-то сильного, настоящего дерева.

Дальше – распахнутое окно и ели, и березы, протягивающие свои ветви, будто в надежде – достать, дотянуться, дотронуться. Им тоже было нужно, как и мне.

На столе лежало.

К этому столу и к тому, что лежало, вел особый путь: сначала покружить на узком пятачке между столом и кушеткой, потрогать журналы, уже поблекшие, выцветшие, с немного пожелтевшей бумагой, опираясь на руки, втянуть тело в оконный проем, чтобы увидеть внизу три каменные ступеньки, ведущие на веранду, скамейку неподалеку, к которой иногда подставляли стол для вечернего чаепития, с блестящим медно-настоящим самоваром, ведерным, попыхивающим тлеющими шишками, весь этот усадебный пейзаж сверху, еще невиданный вид, покачивающийся от моего волнения.

Как если бы я не стоял, а плыл. Или летел. Как если бы пролетал.

Потом можно было сесть в небольшое креслице из того же, что и стол, настоящего темного дерева, с обводной сплошной спинкой, откинувшись, вновь отдалиться, отлететь туда, в заоконное еловое пространство, хранящее е г о взгляд, е г о тишину, е г о вдохновение, и только затем наконец дотронуться, как бы нехотя, как бы совершенно случайно, до пухлой красной папки с развязанными красными тесемками. На машинописных страницах пометки, помарки, исправления… Простым карандашом. Красным карандашом. Черной ручкой.

Хорошо бы еще научиться читать. Простые, знакомые вроде бы все слова, но – не складывались, не сопрягались. Может, потому, что я нарушал. Пересек границу, но запнулся от неуверенности. От чувства греха. Из чувства благоговения. Я сам себе мешал.

Это была святая святых литературы: до-литература, пред-книга, – что-то горячее, беспокойное витало над ней, словно жизнь, заколдованная в этих маленьких черненьких значках-криптограммах, еще не уложилась, не отвердела.

Передо мной лежал ни больше ни меньше – роман. Так и значилось на первой странице, под заглавием. Крошечными буковками в разрядку, показавшимися очень большими. Больше названия. Может, поэтому и название не запомнилось, проскользнуло мимо, просеялось сквозь эти самые крошечно-огромные буковки:

Р О М А Н.

Или, может, оно потом поменялось, и уже книга называлась по-другому, так ведь тоже бывает. И не просто роман, а исторический, из все той же отечественной словесности… Имена мелькали знакомые – Пушкин, Тютчев, Боратынский…

Родные все лица!

Впрочем, не так это было и важно – название, герои… Объемистая рукопись на столе и высоченные ели за окном – вполне было достаточно, чтобы проникнуться. Достаточно, что роман. Как будто бы даже законченный. Куда больше?

Я сидел над рукописью, над картонной папкой с красными тесемками, как бы мимолетно задевая ее взглядом, устремленным к вершинам деревьев, как бы ненароком включая ее в панораму, в пейзаж.

Последний штрих был нанесен, рамка готова. Запредельный, недосягаемый мир родной литературы, дух ее возвышенный, усадебный, трепетный, дух неусыпный, дух бдящий, – ну да, все и снизошло враз, будто очутился я в ином времени, в другом, прошлом веке. И даже почувствовал себя немного героем, то есть тоже отчасти писателем.

Как если бы меня посвятили.

3

По утрам, уже довольно прохладным, он окунался в речушку, которую постоянно сам же и углублял в этом месте – чтобы не заносило песком, чтобы не заболачивалось. Купался азартно, пьяно, с воплями и взвизгами, как мальчишка.

По неведению можно было и испугаться: что происходит? Но оказывалось – ничего страшного, просто вода в речушке текла холодная, ключевая. Обжигающая.

Родная литература и здесь постаралась. Разве не от нее пульсировала в нем эта замечательная страсть к жизни, данной нам и в ощущениях?

Вкус к жизни.

Вкус, который очаровывает даже в самых неблагополучных сочинениях русских писателей. Вроде все дурно, хуже некуда, а жить тем не менее хочется. Еще как хочется. И не просто, а с азартом. С той же самой недосягаемой полнотой, какую только там, в сущности, и находишь.

У него так и выходило – со вкусом, азартно и полно. Ни убавить, ни прибавить. Почти натурально. И в то же время как бы по законам эстетики.

Ах, как мы бежали тогда по зимнему, застывшему в морозной тишине, уже смеркающемуся лесу! Писатель впереди, я поотстав, а потом, разлетевшись, вдруг почти утыкался в него, наезжая лыжами на лыжи. И – видел близко улыбающееся, задумчивое, тонкое лицо, заиндевевшую бороду и покрывшиеся остриями сосулек усы. Он поджидал.

Опершись на палки, любовно оглядывал он всю окружавшую нас красоту – синий снег, серое, но внезапно светлеющее и даже розовеющее небо, словно изваянные, в причудливых снеговых одеяниях ели, – и столько страсти, столько восторженного умиления этой нерукотворной красотой было в его взгляде, что и я, запыхавшийся, но всячески стараясь не подать виду, тоже начинал озираться, млел и дышал полной грудью.

Так ведь и красиво было поистине – как в иные безветренные дни после обильного снегопада, когда лес погружен в тишину почти неземную, тонет в ней, околдованной белизной собственных риз.

Да и какой же русский не любит?..

Во время очередной остановки, когда мы уже молча постояли рядом, полюбовались, подышали глубоко, выпуская из себя клубы пара, он неожиданно грустно сказал, словно продолжая давнюю неслышно звучавшую в нем речь, – да, когда сын был маленьким, лет шесть-семь, он его часто брал с собой на лыжах, и тот, закутанный, неуклюжий, смешной такой, но идет, палками старательно отталкивается, упадет, поднимется и снова идет… Трогательный. Теперь не вытащишь. Неинтересно ему.

Тени скользили по лицу, просветленно-печальному.

Неужели переживал из-за этого? А может, хотел, чтобы я, приятель сына, что-то ему объяснил, помог понять? Что я мог ему объяснить? Я и про себя-то толком еще не знал ничего, кроме того, что мне хорошо было рядом с ним в этом зимнем вкрадчивом лесу, в этой тишине и п о л н о т е, которую я снова ощущал здесь, как и несколько месяцев назад, летом.

Удивительное, несравненное чувство!

А вечером, уже совсем близко к ночи, натаскали березовых поленьев и протопили баньку, так протопили, что, раздевшись и войдя в парилку, сразу же и задохнулись, сразу поплыли в пылающе-красном, обволакивающем, расслабляющем, слепящем.

Жар здесь тоже был настоящий, чудом сохранившийся, неизвестно откуда взявшийся.

Веник прохаживался по моей и без того раскаленной спине все настойчивей, все яростней, все плотней прилегали к горящей коже острые, хлесткие березовые прутья, невмоготу было терпеть и дышать…

В какой-то миг выбросило меня на снег, голого, из разъятого нутра клокочущего жара, выбросило и понесло к заснеженным мосткам, к заранее приготовленной хозяином полынье, к чернеющей в ней, потревоженной в зимнем покое воде.

Бултыхнуться в ледяную воду, камнем уйти в нее, как приговоренному, и тут же взвиться, ошарашенному, с гортанным задышливым всхлипом, снова по снегу, к светящемуся, запотевшему изнутри окошечку, в благословенный жар, где тебя уже радостно приветствуют, снова гуляют по тебе веником, улыбаются, восхищенные твоей решимостью. Теперь уже твоя очередь работать веником – еще, еще, и вот так, и теперь вот здесь, эхма!!

Сам хозяин дважды бегал к проруби, оглашая тишину ночного леса пронзительными восторженными криками, так что вороны, испуганные, тяжело вспархивали с верхушек деревьев, сбрасывая с ветвей шапки снега, каркали недовольно. Розово-красный, распаренный, неожиданно совсем молодой, смеющийся – таким он потом еще долго помнился, как и банька, огненно раскаленная, ярко освещенная стосвечовой лампочкой, и рыжие бревна с капельками влаги, – как же там было жарко!

Мы уже давно, размякшие, сидели дома, кипятили чайник, заваривали, как было указано, а Писатель все не появлялся, все никак не мог расстаться с банькой, не весь еще жар вобрал в себя.

И то, что он был дольше, больше, задерживался или обгонял, поторапливал или сдерживал, спрашивал или просвещал, печалился или радовался, и маленькие стопки холодной водки, из холодильника, которые поставил перед нами как равными, и пламя в камине, колеблющееся, и тени, скользящие по потолку, и румянец на скулах, поверх бороды, – все было словно уже было видено однажды: и ждали, и сидели, и поднимали к губам, воспоминание в воспоминании.

В тот по-зимнему краткий и вместе с тем необычайно долгий, удивительный день ходили еще в соседнюю деревню, километрах в семи от дачного поселка, к печнику, с которым велись переговоры о ремонте отопительной системы в доме: то ли печку следовало подправить, то ли трубы где-то заменить – в общем, было дело…

Дома по окошки утопали в снегу и как бы выглядывали из сугробов, погруженные в тихую кроткую дремоту, только струился извилисто над некоторыми крышами узкий сизоватый дымок. И никак не взять было в толк, сон ли, явь и какое, наконец, тысячелетье на дворе?

Похрустывала снежком под ногами русская ядреная зима, и валенки на вышедшем к нам мужичке в заломленной набекрень ушанке с болтающимися в разные стороны завязками тоже были вечными, как и его простецко-хитроватые глазки, небритая щетина на подбородке, черный ватник.

Россия, нищая Россия…

Куда бы мы ни шли, что бы ни делали в тот день, литература была неизменно с нами, я чувствовал ее теплое дыхание рядом, ее неотступный пригляд. Тысячелетье неизвестно какое, да это и не имело значения. В ее сопровождении мы тоже б ы л и  и  в с е  б ы л о, даже если – и тот же мрак, и та же степь кругом…

4

В Писателе жил азарт.

Что-то заразительное, порывистое, своенравное, почти буйное, отчего рядом с ним особенно отчетливо ощущался собственный изъян. Кто ни холоден, ни горяч… И все совмещалось с редкой тонкостью и мягкостью третьеколенной интеллигентности, если не сказать – аристократизма.

Странно, но я не помнил его в Москве, в городе, в квартире, хотя и там встречался с ним не один раз, забегая к приятелю. Не вписывался он – в узкий коридор, даже в не слишком низкие потолки, во все это не очень большое и не очень маленькое, но – не е г о. Он и сам чувствовал. Говорил, что работается ему только за городом, в его доме. Там его жизнь. Настоящая.

Когда это стало особенно ясно, его самого уже не было н и г д е. Или все-таки был? Разве не может случиться так, что душа, раз и навсегда облюбовавшая себе земное прибежище, остается там на веки вечные? Не покидает его, а так и продолжает? Если она п о л ю б и л а?

Сколь бы ни был риторичен и литературен этот вопрос, выскользнувшее слово «полюбила» точно отражает суть вещей, суть отношения.

Он – любил.

Любил, наверно, так, как любят только в литературе. Возвышенно и идеально. И строил грандиозные планы, грандиозные прожекты. Простирая руку в сторону домашней речушки, которая впадала в постепенно зарастающий осокой пруд, с энтузиазмом говорил, что ее можно расширить, а пруд расчистить и углубить, построить настоящую плотину на месте полуразваленной, пустить в пруд благородную рыбу, устроить катание на лодках (над озером звенят уключины…), навезти чистого речного песка для пляжа… Здесь все, если взяться серьезно, если захотеть, можно благоустроить, перестроить, облагородить. Ведь исторические места – неподалеку древний Радонеж (название-то какое!), Абрамцево… Надо объявить эти места заповедными, очистить их.

Лицо вдохновенное, светящееся…

У него даже были разговоры с местными руководителями, которых он убедил подумать, ничего определенного пока, но он не терял надежды. В конце концов, не ему же одному это нужно. Нельзя жить одним днем, не заглядывая в будущее. Если мы не позаботимся, тогда кто же? Если мы не будем хозяевами, то кто?..

А еще большой мечтой его было, чтобы его дом стал местом, куда бы приезжали погостить или просто наведывались хорошие, интеллигентные люди – поэты, художники, музыканты… Как в прошлом веке. Или в начале этого. Чтобы объединяло одно – любовь к прекрасному. По вечерам бы собирались за самоваром – чай, музыка, беседы…

Это я уже слышал не от него самого, а от сына. Хозяин был по делам в городе, мы сидели одни за столом во дворе, курили, когда в калитку прошел невысокий, худой человек с низко падавшими на лоб волосами. Лица в сумерках не разглядеть.

Приятель поднялся навстречу, и они несколько минут о чем-то тихо говорили возле забора. Потом гость ушел, растворился. Оказалось, к отцу заходил товарищ, поэт Л., не слышал? Несгибаемая личность. Здесь его не печатали, только за границей, да и то редко.

Наверно, действительно замечательно, если бы мечта исполнилась, если бы близкие по духу люди встречались здесь, на веранде, под елями, сидели на диване и в плетеных креслах, а хозяин, крутя ручку, заводил допотопный граммофон, откуда бы, шипя, сквозь шум и треск, словно преодолевая время, лилась музыка, или кто-нибудь салился бы за рояль…

Идиллия!

Лишь изредка вдалеке прогрохочет электричка или прогудит где-то в невидимой вышине самолет, а так – аукается какая-то птица в лесу да комар звенит над ухом.

Покой и мир.

Мир и любовь.

Покой и воля.

О чем она еще мечтала, наша великая и могучая? Да-да, конечно же, о правде-справедливости. Об общем благе и благоденствии. О счастье!

А как же покой?

И то верно: покой нам только снится…

5

Иногда я задаю себе почти кощунственный вопрос: благо ли она сама, литература?

Да, благо ли этот странный, причудливый нарост на древе человеческого духа?

В самом деле: сколько обещаний заложено здесь, сколько красоты и великодушия, так что вся грязь, весь сор бытия вовсе не кажутся угрозой, а, напротив, тоже как будто обещают – преодоление, избавление… Или – и в них тоже вдруг обнаруживается несравненная полнота жизни, привыкнув к которой потом никак не можешь освободиться от ощущения пустоты, разреженности, кислородного голодания.

Полнота сродни красоте. Красота – это ведь тоже полнота, тоже насыщенность смыслом и чувством.

О эти великие несбывшиеся обещания! Какой ценой оплачиваем мы фантастические, святые посулы? По чьим векселям платим?..

Полнота нам тоже снится.

Увы, всего лишь одна-единственная – совсем не вечная и краткая, как выстрел в упор, по меткому определению философа. Выбрав одно, мы уже не выберем другого. Либо – будем обречены метаться в ненасытной жажде и того и другого, подобно горячечному больному, и в конце концов плакать над дымящимися руинами. И оставлять плачущих.

Литература, учительница жизни, святая и грешная, ответь, не ты ли обещала нам сотни воплощений, маня своими завлекательными образами, возвышенными и низменными страстями, святостью и грехом, мощью духовного взлета и мучительной сладостью падения?

Не ты ли рисовала жизнь лучшую, навевая золотые сны, и звала, звала, сладкоголосая даже в самых мрачных своих пророчествах?

Да, скажи, откуда в тебе этот неуяснимый, завораживающий, проникновенный сплав правды и лжи, добра и зла? И как сумела ты внушить нам свою необходимость, завлечь в свои шелковые сети?

Погоди, не рви! Мнится мне, что любовь к тебе – это обманутая любовь к жизни.

6

Как выстрел в упор…

Этот выстрел чуть позже отозвался в замечательном рассказе другого писателя, к тому времени почти замолкшего. Водка и тайная русская тоска уже подвели его к грани. Но на т о т рассказ его еще хватило.

Литература ложилась на литературу, слой на слой, а под ними были еще и другие, и все это зачем? С какой такой неведомой целью? Не так ли паук петелька за петелькой ткет паутину, чтобы изловить, увлечь в нее свою жертву, и так же бьется, трепыхается обессиленно в ней потом живая душа?

Опять кощунство.

Но ведь не с этим писалось и пишется. Просто хотелось сказать, что человек тот остался в сердце, воскресить его хотя бы ненадолго и хоть немного побыть рядом с ним, словно ничего не ведая о его скорой гибели.

А может – чтобы еще раз вдохнуть поглубже того воздуха, который окружал его, которым он дышал. Еще раз проникнуться неповторимым ощущением полноты и одухотворенности существования, которое возникало там, в его доме под мохнатыми елями.

Затаиться – и взглянуть в последний раз наверх, в плотно закрытое окно мансарды. Задуматься о неподъемной тайне жизни и смерти.

Я ведь даже не спрашиваю, почему он это сделал. Ответа все равно не будет. В оставленной на столе записке – поперек тетрадочного листа, резкими, набегающими друг на дружку буквами – просьба никого в его смерти не винить.

Классическая литературная формула.

Ж а н р.

И то, как он это сделал, прости Господи, тоже жанр. Вернее, почти жанр. Охотничья двустволка. Разутая, раздетая нога. Холодный металлический ствол во рту. Гулкий выстрел в ноябрьской тишине пустынного дачного поселка.

Старик Хем подмигивает с фотографии.

Кажется, накануне как раз пошел снег. Первый и последний снег той поздней осени.

Роман был завершен. Я вспомнил, как он назывался. «Недуг бытия».

7

Меня почему-то часто тянет туда, хотя я прекрасно знаю, что уже никогда не застану его.

Забор в нижней части участка завалился, речушку возле мостков почти занесло песком, две ели возле дома спилены. И все обрело запущенный, одичалый вид, даже дом кажется сильно обветшавшим.

Я смотрю, поднявшись по ступенькам, сквозь стекло на веранду, на его картины, на забыто мерзнущего на топчане детского голыша, на плетеные кресла… Почти все здесь осталось по-прежнему, только холодком необжитости веет оттуда, изнутри, да и снаружи тоже, кажется, посерело. Лишь березы все так же шумят, сея на землю свои целлулоидные семена. Летят, летят…

Трудно, почти невозможно поверить, что это произошло. Что это произошло здесь.

В литературе автор, убивая героя, остается, как правило, жить и живет долго, до глубокой старости. А бывает, что и воскрешает его, передумав. В любом случае ты знаешь, что это как бы не настоящая смерть, что все это вымысел автора, его воображение, его расчет. Она – только возможность, напоминание о реальности, но не сама реальность.

Эту же бессмысленную, нелепую смерть переиграть нельзя, настолько нельзя, что твое собственное существование начинает казаться мнимым, как будто бы вымышленным. Какой бы литературной она ни была, отменить, вычеркнуть ее невозможно!

И все-таки, вроде бы случайно сходя на знакомой станции с электрички, я спешу сначала по мощенной булыжником дачной уличке, потом по лесной тропке, по опушке и снова по дачной уличке, вдоль высоких и низких заборов, вдоль чужих молчаливых домов в глубине участков, с замиранием сердца приоткрываю незапертую калитку и ничего не могу с собой поделать: мне чудится, что вот еще мгновение – и он непременно выйдет мне навстречу. Или выглянет из своей мансарды.

И я увижу его посеребренную красивую голову, умные, внимательные, как всегда задумчивые глаза…

А вдруг, в самом деле, роман все еще не дочитан и финал неизвестен? Вдруг рукопись еще на столе, там, наверху… Впереди еще много страниц, впереди еще долгая жизнь – вдруг?

Я прислушиваюсь, прислушиваюсь…

Бабель в Париже

Бабель любил пышек.

Во многая плоти многая сладость. Много тепла, жара, неги, ласковое солнце и бархатный плеск моря, во влажных упругих складках кожи и больших, нежно покоящихся или мягко колышущихся при ходьбе больших грудях уют тихо покачивающейся колыбели.

Француженки все как на подбор были худы и жилисты, подвижны и кокетливы, как обезьянки, за ними не успеть взглядом. Они ускользали. Они были воплощением греха, острым быстрым сновидением, которое, промелькнув, оставляет лишь разочарование и чувство неудовлетворенности. Они куда-то постоянно деловито спешили (на рандеву?) или так же деловито болтали за столиками уличных кафе, не обращая ни на кого внимания. Или молча сидели, загадочно глядя перед собой и вокруг. У каждой имелись приятели, но они тоже были как бы сами по себе и появлялись как раз в тот момент, когда Бабель выбирал кого-нибудь на предмет возможного знакомства.

Француженки похожи на марсианок.

Они доставали Бабеля. В них не было обволакивающей мягкости и неги, они кружили голову, подобно летучему аромату их духов, галльской непреходящей славы, будоражили, звали куда-то, электрические разряды раскалывали воздух вокруг их жилистых крепких мускусных тел (Бабель чувствовал кожей), а от этого только зуд и почесывание, как от наглых насекомых, вдосталь накормленных бойцами революции во время Гражданской.

О плас де ла Конкорд и плас Пигаль, желтофонарная поэзия Парижа!

Но соль, соль именно во француженках, эта соль оседала на губах, как если бы ты только окунулся в море. Бабель не любил купаться. Он предпочитал стоять на берегу и смотреть на неспешно перекатывающиеся волны, а вздыбливающиеся во время шторма валы напоминали женскую страсть – страсть, которую он любил больше самого наслаждения. Зрелище волновало сильнее, чем собственное удовольствие, – приоткрывалось что-то безбрежное, неодолимое, больше самой женщины. Тайна великая еси, завораживавшая с самой юности, невозможно выразить словами, хотя он и пытался.

Кроме бледных вертких ускользающих француженок, однако, были и негритянки. Горячая южная нега в толстых ногах и плавной вибрации всего тела, словно подчинявшегося звучавшим в их крови мерным звукам экваториальных тамтамов. Когда они шли, потряхивая толстыми грудями, Бабель цепенел и приковывался взглядом – столько игры и африканской страсти было в их танцующей походке. От негритянок пахло жареными каштанами и маисовой водкой, жарким потом кухни и углем каминов.

Одни дополняли других: у них был разный ритм жизни, разный шаг и разная амплитуда. В негритянках африканское черное солнце зажигало свой темный завораживающий огонь. Европейское закатное солнце угасало во француженках.

Над Парижем горели два солнца. В вечерних гостиницах неуловимо витали пряные запахи духов, вина и любовного пота. Из темных приоткрытых окон доносился жаркий шепот, вздохи и вскрики, смех и стоны. Казалось, весь Париж в это предночное время погружен в сладкий труд любви, а те, кто ворковал на освещенных террасах, за столиками кафе, в тайном предвкушении ждали своего часа.

Бабель сходил с ума. Видение переплетающихся тел не покидало его, когда он одиноко бродил по полутемным таинственным уличкам, прислушиваясь к ночному звону и вглядываясь в сумеречные зазывные внутренности баров с черными галочьими силуэтами возле стоек. На его любопытный, жадный взгляд тотчас откликались, оборачивались к нему бледными лицами, прихваченными ночной утомленностью, словно первым зазимком осенние листья.

Бабеля волновали эти вопрошающие, скучающе-томные взгляды, но он тушевался, смущенно поправлял на носу круглые очки и, сгорбившись, быстро проскальзывал мимо – маленький плотный большеголовый человечек, случайно заброшенный в этот загадочный, восхитительный, богатый, нищий, вольный, пряный, лишенный предрассудков, жесткий, неспешно, со знанием дела жуирующий город.

Какой-нибудь Жак, весь день просидевший в своей конторе, был здесь королем, имея в кармане 100 франков. У Бабеля их было мало, совсем мало, а ему еще предстояло жить в этом кружившем голову городе, и он мысленно то и дело пересчитывал свои скудные средства, распределяя их по дням.

Он и без того обходился самым необходимым, почти впроголодь, выклянчивая в письмах к редакторам далеких московских журналов хоть немного денег в счет гонорара за будущий рассказ. Но, появляясь (о чудо!), деньги таяли так незаметно, что Бабель, полагая, что по забывчивости сунул их куда-то не туда, подолгу рыскал в собственных карманах и по клетушке, которую снимал на последнем этаже. Если и находилось, то какая-нибудь мелочишка – случайно завалившийся за продырявившуюся подкладку сантим, который он долго задумчиво разглядывал близорукими глазами через толстые стекла очков.

Увы, он был чужим на этом празднике. А все равно – рай, благословение судьбы (особенно после российской бойни), жизнь ради жизни, а не во имя какого-то неопределенного светлого будущего. Ни крови, ни постоянного страха случайной или неслучайной пули, ни воплей насилуемых или убиваемых, ни стонов раненых, ни тошнотворно-сладковатого запаха разлагающихся трупов людей и лошадей над галицийской степью, ни полынно-горьковатого вкуса пыли во рту и обветренной, задубевшей, трескающейся кожи.

О Париж, серые, словно проступающие из тумана острова дворцов, остов канувшей в небытие цивилизации, пыхтящие, в бензиновой дымке лимузины, романтические вздохи в тенистых аллеях Булонского леса и теребящие хилую травку коровы в рабочих предместьях – обычная, фантастическая, завлекательная жизнь, тайна которой неотступно преследовала его.

В отличие от растерзанной, кровоточащей и исходящей гноем России здесь казалось так далеко от небытия и так безмятежно, что сам этот покой, сама эта размеренность и занятость людей обычными повседневными делами поражала – он пытался найти в местной жизни хоть что-нибудь, хотя бы немного напоминающее о ее трагизме.

Без денег кисло, но разве это трагедия?

Трагедия осталась в России, где не было жалости и все ходили по лезвию бритвы, по краю пропасти.

Бабель любил острые ощущения. Он хотел в Россию. Он хотел в Россию, которая корчилась в родовых схватках, пытаясь произвести на свет нечто невиданное, какую-то немыслимую красоту. Бабелю нужно было постоянно ощущать это острие, это жало, готовое вот-вот вонзиться в тебя, – жало невиданной красоты.

В противном случае что остается русскому писателю?

Только бродить в тоске, шаркая стертыми подошвами ботинок, по чистым, вымытым улицам, под раскидистыми деревами вдоль реки Сены, заглядываться на сухопарых шлюх, потягивающих абсент в гостеприимно открытых кафешках, и изнывать от бессилия понять и описать эту пышнотелую девку с худосочными французскими ногами – парижскую жизнь.

Пиво, паук, дерево…

Поначалу было непонятно, что это там такое темное, пена загораживала, но, когда пены почти не оставалось, а он любил это первое прикосновение пузырьков к губам, воздушное, щекочущее, исчезающее, как обещание любви, и потом вдруг плотное касание уже самой жидкости, как настоящий поцелуй (даже в самом слове «поцелуй» эта плотность), эфемерность и неуверенность сменялась неизбежностью обладания, все становилось плотским, густым, пузырьки радости и предвкушения, как мурашки вдоль позвоночника и дрожь волнения в конечностях, рассеивались – наступала ясность и легкая горечь свершения, и еще пустота, от которой надо было срочно бежать к письменному столу, или к рулетке, или к какой-нибудь книге, чем-то надо было срочно наполниться, затяжелеть, чтобы ненароком самому не превратиться в такой же невесомый полупрозрачный пузырек.

Пиво, между прочим, этому тоже способствовало – после него не хотелось двигаться, дрема охватывала и тянуло ко сну, который бывал тяжел, но зато без особых сновидений.

И вдруг нечто темное, круглое (вряд ли камень) на дне, когда уже почти полкружки отпито, он низко наклонился, пытаясь разглядеть получше, что же там такое, но отвлекала музыка (он еще вскочил и побежал спросить, какой номер играли, программку они взяли при входе в Grand Jardin – не так он разбирался, чтобы понять по мелодии) и еще две молоденькие девочки, сидевшие рядом с ними, высокенькие, стройненькие подросточки, с прекрасными белокурыми волосиками, очень похожие друг на дружку и даже одетые схоже (не исключено, близняшки), судя по всему, немки, поскольку говорили на немецком.

Посвящается Л. Цыпкину

Он невольно прислушивался и то и дело взглядывал искоса, как бы даже неодобрительно к их щебетанию – но это специально для Ани, которая сидела рядом и, конечно, потом не преминула бы его упрекнуть, что он заглядывается на юных девочек, – у нее случались приступы ревности, за которые он потом ее серьезно отчитывал, но ведь и у него тоже бывало, причем гораздо чаще и сильнее (разница в возрасте, не случайно ее называли мадемуазель, что вызывало у нее досаду), а муж и жена многое перенимают друг у друга.

Конечно, Аня была несравнимо чище его, у нее и опыта, слава богу, не было такого, она его уважала и побаивалась, особенно его приступов ярости, но и на нее неожиданно находило – и тогда она становилась мегера мегерой, кричала и плакала, и могла даже назвать как-то очень грубо, мало что дураком, но даже и подлой тварью, это его-то, Федора Достоевского, автора «Бедных людей» и «Записок из Мертвого дома»!

Он очень сердился и бранился, когда у нее бывали такие приступы ревности, все-таки он был писателем, а это нечто особенное, требующее также впечатлений особого рода, постоянного взбадривания, а какие впечатления самые сильные? Кроме, конечно, тех, что не связаны с таинством смерти, этих он не хотел больше, с него достаточно тех десяти минут на Семеновском плацу, он и вспоминать о них не хотел, как, впрочем, и об унижениях – и на каторге, и после, когда выбегал к поездам в Твери, моля о помощи всяких проезжавших чиновников – чтобы ему предоставили возможность переехать в какую-нибудь из столиц… Не говоря уже о стихах, написанных в честь нового самодержца…

Впрочем, унижения тоже взбадривали, и те, прежние, когда он ездил к Марии Дмитриевне вместе с молодым учителем, которому та едва не предпочла его, знаменитого опального писателя, и те, что он испытал от Сусловой, измучившей его как никто, и те, которые он претерпевал, валяясь в ногах у Ани, Анны Григорьевны, матушки, молоденькой его сладкой женушки, после очередного проигрыша и вымаливая у нее прощения, а потом беря что-нибудь из ее вещей, чтобы заложить и снова проиграть вырученное…

А игра – ах, как она взбадривала, независимо от проигрыша или выигрыша, но когда он проигрывал – это было как падение в бездну (дух захватывало), и он часто потом падал с кровати ночью, даже без припадка, как бы продолжая то падение, начатое в игорном зале…

Удивительно, что Аня перенимала у него даже слова и интонации – «высокенькие, тоненькие», это были его слова, он любил уменьшительные суффиксы, и она вдруг произносила их почти тем же тоном, каким они произнеслись внутри него, не замечая, что в них есть нечто несообразное ее статусу – молодой женщины, жены, будущей матери его ребенка, но в этом было и странное очарование – будто соучаствовала в его любострастии, не осуждая и не препятствуя, а все заранее прощая и жалея.

Она словно была его матерью, готовая для своего ребенка на все, которая и на слабости его, даже и греховные, смотрит чуть ли не с сочувствием (лишь бы дитятко не плакало).

Вот и сейчас она наверняка догадалась про этих блондиночек, этих чистюлек, этих Гретхен, что они уже зацепили его и музыка только растравляет в нем что-то донное, поднимающееся откуда-то из самой глубины, из тьмы, клубящейся внутри почти каждого человека, – а он про эту тьму ведал едва ли не больше других, он и страшился и любил ее, потому что в ней тоже пульсировала жизнь, еще какая, и если бы не было тьмы, то не было бы и света, не было бы этих ярчайших вспышек, какие случалось ему пережить, и не только во время падучей.

А пауков он побаивался с детства. Было в них что-то хитрое, таинственное, безобразное, плотоядное – в том, как они медленно плели паутину, как быстро перебегали по тоненьким перемычкам готовой сорваться и улететь при любом сильном порыве ветра сеточки, захватывали в нее свою жертву и потом спокойно пожирали ее, еще живую, бьющуюся в конвульсиях.

И в том, что оплодотворенная самка набрасывалась и пожирала самца, тоже было нечто колдовское, жестокое, но и сладчайшее. Можно сказать, некий предел, некое крайнее развитие самой идеи соития, а он любил доходить до предела во всем – только в таких крайних состояниях и возможна была высшая полнота жизни, по сравнению с ними обычная жизнь воспринималась как скучная тягостная рутина.

Паук был частичкой, осколком тьмы, то загадочно-бездвижной, то стремительной и смертоносной, и страх вместе с отвращением к нему тоже не был случайным: что-то в нем было древнее, хтоническое, и еще – тоскливое, словно в нем воплощался весь ужас оскудения, заброшенности, нищеты, какой бывает при виде полуразрушенных, покинутых домов, от которых веет небытием.

У Раскольникова в его каморке под потолком по углам подрагивала от любого сквознячка серая от пыли паутина, и он, лежа по многу часов на своем продавленном диване и поглощенный своей идеей, временами смотрел на нее безотрывно. По сути, идея и была пауком, а он – мухой, из которой, запутавшейся в его сеть, тот тянул сок жизни.

Так он и чувствовал себя, изредка начиная полоскать крылышками в надежде освободиться. Грустное такое сравнение, но так оно и было, хоть он и пытался что-то возомнить о себе, самому стать пауком (а не вошью), сплетающим капкан для своей жертвы. Нет, пауком был тот же мельтешащий и суетящийся Порфирий Петрович, причем каким-то особенно изощренным, а в еще большей степени Свидригайлов, но тот был по другой части, и вообще во всех и во всем вокруг было нечто паучье – лишь он был мухой, на которую шла охота. Люди делятся на пауков и мух, хотя и внутри себя они тоже имеют похожее разделение – охотник и жертва одновременно, насекомость тоже двойственна, как все на свете.

Впрочем, и паук не всегда зло, нет, далеко не всегда, хоть и противен на вид. Но ведь и на него невольно начнешь молиться, если вокруг никого живого, а только каменные сырые серые стены, как в каземате Александровского равелина, где он сидел несколько месяцев после ареста, там он и пауку был благодарен, и растущему за окном чахлому деревцу.

Ну что, в конце концов, паук? Творение природы, а уж эстетика – это от человека, так что ничего, может, в нем и нет отвратительного и мерзкого, а все, напротив, очень даже приспособлено для практической жизни.

Только вот что его они преследовали всю жизнь – это правда. И не только во сне, оплетая своей вязкой паутиной, но и наяву, как вот сейчас, плавая на дне кружки. Он долго вглядывался в это темное пятно, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу, и в то же время испытывая странное удовлетворение – никак не могло обойтись без паука, так что и Белоснежки-немочки, куколки, отодвинулись на второй план.

Паук был утопленником, но ему почему-то почудилось, что, может, тот еще жив и даже шевелится, там, на дне, в золотистом мерцании пива, среди поднимающихся со дна пузырьков – вот-вот всплывет.

Он покачал кружку, пытаясь проверить свое впечатление, однако паучье тело лишь вяло дрогнуло, и тень от него побежала в сторону Белоснежек… И как он умудрился сюда попасть, этот несчастный паучишка, злой паук?

Федор Михайлович помахал рукой кельнеру, разносившему пиво, но тот подошел, как всегда, не сразу, у него никогда не складывались отношения с прислугой, лакеи всегда вредничали и подолгу задерживались, стараясь разозлить его, а он вспыхивал и раздражался по мельчайшему поводу.

Впрочем, теперь он был почему-то спокоен. Может, из-за этих юных красоток, сидевших с пряменькими спинками рядом и щуривших свои томные глазки на оркестр, с навостренными ушками, паиньки… Может, из-за того, что в голове роились какие-то невнятные мысли, связанные с пауком, что вот, к примеру, вечность людям обычно представляется как что-то огромное-огромное, что и объять невозможно, да только почему же непременно огромное? А вдруг там всего лишь одна комнатка, малюсенькая такая, метров три на пять, эдак вроде деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки, вот и вся вечность.

Его даже развеселила эта мысль, которую непременно надо было кому-нибудь из героев доверить, между прочим, очень важная и оригинальная, которую потом будут много раз цитировать, потому что людям нравится все, что неординарно, что несет на себе печать иррационального, разрушающего привычные представления, хотя за это же они готовы гнать и казнить, потому что и здесь двойственность, вечная двойственность, и нет ничего цельного в человеке, который иногда напоминает того же паука, запутавшегося в собственной, искусно вытканной паутине и начинающего от голода поедать самого себя.

Аня, впрочем, усомнилась тут же, что такой огромный паук мог с самого начала оказаться в его кружке – иначе как бы он мог выпить половину и не заметить, а скорее всего, упал со стоявшего рядом дерева, чьи ветви нависали над столом. Трудно сказать, что это было за дерево – может, тополь, а может, клен или липа, он никогда не разбирался в деревьях, хотя лето в детстве проводил в деревне, в их имении Даровое, купленном отцом на свою голову (там его и убили), все эти природные радости мало волновали его, дерево и дерево, какая разница, как называется, другое дело – люди с их страстями и идеями, тут он был в своей стихии, а лютики-цветочки – это по части Ивана Сергеевича, пусть его.

Он даже хотел поспорить с Аней, что вовсе и не с дерева этот паук, пауки на деревьях не живут, они любят укром, тень, потемки, сырость, подземелье, пыль, тепло, разруху, запустение, паук – городской житель, откуда ему взяться на дереве?

Кельнер подошел, уперся, склонившись, руками о стол, тупо и недоверчиво уставился в его кружку: паук? Какой паук?

А вот такой, самый настоящий, он его сначала не заметил, вообще же наглость – подавать пиво с пауком, где же их хваленая немецкая аккуратность?

Тот ошалело покосился на Федора Михайловича, всегда с этим русским господином что-то не так, всегда он был чем-то недоволен и норовил устроить скандал: то слишком долго не несут пиво, то оно слишком теплое, то кружка грязная, то его обсчитали… Нервный, суетливый, высокомерный, он вызывал раздражение и действительно желание как-то насолить ему, пусть даже это грозило скандалом и выволочкой от хозяина.

Забрав кружку с пауком, кельнер некоторое время не являлся, а когда появился, то русский господин подозрительно осмотрел кружку, несколько раз повернув ее, и, приподняв, не глядя на кельнера, мрачно спросил, вылил ли тот пиво с пауком или только добавил, на что тот отвечал: зачем выливать, он его выпил, потому что паук наверняка упал с дерева, а пауки на деревьях чистые, в отличие от тех, что в домах.

Паук, дерево, природа…

Кельнер, молодцеватый, краснолицый, бравый, чуть полнеющий от пива бурш, тоже природа, жалко ему было выливать пиво… Похоже, он и вправду поменял кружку, раз допил то пиво, а то, кто знает, с них (экономные) сталось бы.

Музыка же продолжала играть, после пения начали увертюру к опере «Фиделио» Бетховена и что-то из Вагнера, но играли так тихо, что из-за разговоров немцев, сидящих сзади, было довольно плохо слышно, а немка за их столом по-прежнему считала нужным плакать – как начала во время пения, так и не останавливалась, глаза ее постоянно наполнялись слезами, и она то и дело промокала их уже совершенно мокрым платочком…

Провал

Как же она читала этот монолог! Так нельзя было читать, ни в коем случае! На последней репетиции все было иначе, гораздо лучше. И комично и трогательно одновременно, он был приятно удивлен, что она так верно его поняла. Актриса Божьей милостью, эта Комиссаржевская, жаль, что раньше не был знаком с ней, а то все какие-то посредственности – яворские, мизиновы, озеровы… Типичные нины заречные, которых тянуло к нему как магнитом, да и, что говорить, он ведь тоже не был к ним равнодушен.

Эта – другой породы, сразу чувствовался размах и талант. Даже в нелепой белой простыне, которую напялил на нее режиссер. Только она и могла вытянуть спектакль, в нее одну он поверил. Другие актеры были какие-то вялые, скучные, ролей не знали, ничего не понимали, играли глупо, гнусно…

А в Комиссаржевскую он почти влюбился, сердце при мысли о ней радостно взбрыкивало, как молодой жеребенок, которым недавно ожеребилась их старая кобыла в Мелихово. Люди, львы, орлы и куропатки (смех и шиканье в зале), рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, – словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли… Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто. Страшно, страшно, страшно…

Что с ней вдруг случилось? Сникла, играла без прежнего огонька. Он еще с репетиций, которых было слишком мало, предрекал пьесе неуспех, но чтобы так безнадежно, так бездарно…

После двух актов сбежал в уборную к бенефициантке Левкеевой, которую должны были чествовать после премьеры «Чайки», – сидел, чуть склонив голову, прядка волос сползла на лоб, пенсне криво держалось на переносье, лицо прикрыто ладонью. Казалось, он сам на сцене и весь зал Александринки уставился на него.

Всё, всё не так! Ни поэзии, ни комизма, какие-то скучные серые монологи да еще с пафосом, от которого мурашки по коже и хочется зарыться головой в землю. И это написал он!

Точно Бог театра обиделся на него за что-то. Может, за этих самых бедных актрисулек, которых он сначала соблазнял, а потом то отталкивал, то притягивал, чтобы снова оттолкнуть. Забавлялся с ними, как кот с мышкой, сразу с несколькими, кокетничал, давал всякие игривые нелепые прозвища, они клевали, втягивались в игру. Чего стоит только Чарудатта Яворской («О Чарудатта, зависти достойный»)! Безвкусно и пошло.

Между тем могло тянуться довольно долго, причем со значительными промежутками. Но барышни готовы были начать всё сызнова, попытаться еще раз – в надежде на что? На то, что он в конце концов сделает предложение и заживет с кем-нибудь серой мещанской жизнью – с халатом, храпом по ночам и сморканием, утренней зевотой и неприбранностью, грязными кастрюлями и тарелками, а главное, главное же, постоянным мельтешением перед глазами, пустой болтовней и нелепыми попреками.

Стоило ему только подумать об этом, как все чувства, даже если и теплились, тут же превращались в пепел. Да эти менады первые бы не вынесли такой скоромной жизни, а он бы потом расплачивался за их разочарование ветвистыми рогами. Велика радость – быть женой писателя Антона Чехова!

Правда, все они были помешаны на славе, слава любой ценой, не на сцене, так хотя бы в браке с известным беллетристом. А что в таком союзе даже самый талантливый писатель может накрыться медным тазом, в этом он почти не сомневался.

И все равно почему-то тянуло именно к актрискам, словно от них веяло чем-то особенным – легкостью, что ли. Художественные натуры. Родственные души. Ну да, игра, лицедейство, кочевая жизнь, воля.

Было в них что-то шебутное, цыганское, неприкаянное. Всё как бы понарошку, невзаправду, невесомо. Мышки не простые, а цирковые, они только делали вид, что боятся кошки. Нисколько они ее не боялись. Та же милая Лика (хотя какая она актриса?) запросто могла уступить сначала неуемному по женской части Левитану, потом Потапенко, уже дважды женатому (еще и ребенка от него прижила), – не исключено, кстати, что отчасти из желания досадить этому несносному Чехову, который то нежен и вкрадчив, как лис, то холоден и жёсток, как заплесневевший сухарь.

Только-только его чувства начинали дозревать до той степени, когда все могло бы наконец решиться, так нет, не хватало барышне терпения, как, впрочем, ему – решимости.

Все-таки женщины оставались для него загадкой. Метания, капризы, неудовлетворенность, мелодраматизм… Театр, одним словом. Роман с Дуней Эфрос чуть не довел до самоубийства, так измучила его эта жидовочка. А ведь даже до помолвки дошло. Бог его знает, чего им всем нужно (кроме славы).

Что греха таить, приятели нередко этим пользовались. Бывало и так, что кто-нибудь из знакомых, насытившись или заскучав, щедро передавал подругу заинтересованному претенденту. Случались и весьма щекотливые расклады – вроде того, что образовался между ним и двумя поклонницами Сафо – Танечкой Щепкиной-Куперник и Лидой Яворской.

Все это, конечно, до поры до времени вносило в жизнь остроту и пряность, развеивало рутину – новизна и всякое прочее, хотя, признаться, уважения ни к дамам, ни к себе не прибавляло. Богема, свобода нравов – что-то в этом было, да когда и пошалить, как не в молодости. Vita brevis! И потом, равноправие так равноправие.

Он напоминал им об этом, если чувствовал, что его пытаются окрутить, плетут шелковые сети. Как ни странно, но действовало. Хотя и не всегда, многовато все-таки в них было еще от вековой закрепощенности, как, впрочем, и в мужчинах. Вкус свободы ощутили, а вот что это такое – толком еще не разобрались. Увы, он это и про себя мог сказать. Горьковатый, между прочим, вкус. А уж об оскомине и говорить нечего.

Пробовали, экспериментировали, но та ли это свобода, о которой мечталось? Хотелось, чтобы легко, красиво, изящно, чисто, а выходило кособоко, с грязнотцой, пошлость лезла из всех щелей, как тараканы в запущенном доме.

И все равно продолжало манить, как ночной мираж, обольщало… но и ускользало. Оставалось ощущение нечистоплотности, чего-то именно тараканьего.

Ах, Лика, Лика… Она таки приехала на премьеру, он видел ее, выглядывая из-за кулис, а ведь надеялся, что не будет ее. Сестре писал, чтобы не привозила подругу, а если та поедет, дала ему знать тайным знаком. И даже не из-за опасения, что сразу сообразит, кого он изобразил в Нине Заречной.

Многие обижались, узнавая себя в его персонажах, часто смешных и нелепых, написанных с нескрываемой иронией, к этому он относился хладнокровно – известно же: искусство требует жертв. Ничего не поделаешь – жизнь вливается в литературу именно та, какой они все живут, какую знают лучше всего, а образы иногда подкидывает такие, что и нарочно не придумаешь.

Нет, было опасение, что жена Потапенко, которая тоже должна была присутствовать на спектакле, заметив по соседству любовницу мужа, устроит публичный скандал, что, конечно же, совсем некстати. Впрочем, бог с ней, с Ликой, приехала и приехала, для нее даже лестно должно быть – ведь едва ли не главная героиня его пьесы (и не только). Ее полное красивое лицо белело в глубине зала. Впрочем, он особенно не вглядывался, другое поразило – лица зрителей в первых рядах, среди них и хорошо знакомые, те, с кем приятельски откровенничал, беспечно обедал, за кого ломал копья (например, беллетрист Ясинский), – все они имели странное выражение, ужасно странное!

Сначала он не понимал или не хотел понять, в чем дело, но, когда зал стал откровенно шикать, свистеть, кашлять, громко переговариваться и даже выкрикивать какие-то язвительные реплики в адрес автора и актеров, до него дошло – они радовались его поражению. Ну да, публика едва ли не торжествовала.

Такое чувство, будто его предали.

Он еле высидел до конца представления. В уборную Левкеевой кто-то периодически заглядывал – выразить ли сострадание бедному автору, увидеть ли поверженного. Разнесся слушок, что Комиссаржевская прибегала в слезах к Карпову, режиссеру, отказывалась продолжать играть, тот с трудом уговорил ее вернуться на сцену.

Левкеева смотрела на Антона Павловича чуть выпуклыми глазами – не то виновато, не то с состраданием, сочувственно вздыхала и даже что-то говорила в утешение, но он почти ничего не воспринимал, настолько все было гнусно.

В антрактах к Левкеевой приходили театральные чиновники. Толстые актрисы, бывшие в уборной, держались с теми добродушно-почтительно и льстиво, будто старые, почтенные экономки, крепостные, к которым пришли господа.

Едва действие закончилось, он не выдержал и чуть ли не крадучись, пряча бледное лицо за высоко поднятым воротником пальто, выскользнул из театра. Осенний Петербург был ветрен и промозгл, некоторое время он словно в забытьи кружил по темным улицам, оступался в лужи, но не замечал ни мокрых ног, ни занемевших пальцев. Почему-то вспомнился Раскольников после преступления, странно, этого писателя он не жаловал, слишком все утрированно, взвинченно, чрезмерно, да и слог какой-то разухабистый, неопрятный… А вот теперь вдруг накатило, будто и сам сотворил нечто безобразное и пытается скрыться, спрятаться, но не знает куда…

Он сильно продрог и, проходя мимо трактира Романова возле Обводного канала, решил зайти. Ему нравилось бывать в ресторанах, их чадная, разгульная, бесшабашная атмосфера бодрила, да и поесть вкусно, выпить в приятной компании тоже недурно.

Ладно, с провалом «Чайки» жизнь не кончалась, а ему просто необходимо было выпить сейчас водки, согреться, прийти в себя, развеяться. Такое чувство, будто жизнь переломилась надвое – до этого спектакля и после. Хотя и после премьеры «Иванова» в Москве почти десять лет назад тоже был неприятный осадок, он сразу после второго спектакля уехал, а ведь тогда премьера была не в пример удачней, его хвалили, сулили блестящее будущее, называли надеждой русского театра…

Он заказал еще водки, в висках стучало. И раньше хмелел после трех-четырех стопок, а потом и вовсе начинался распад, наутро головы не поднять, теперь же всё мерещились лица в зале, верней, одно лицо, кого-то ему напоминавшее – то ли Потапенко, то ли Лейкина, то ли Щеглова, то ли их всех вместе. М-да, отечественный литератор, коим и сам сподобился быть. Странное, фантастическое существо. Амбиции, амбиции…

А жизнь как-то сама по себе. И та, которую наблюдал вблизи, и та, какая открылась ему в поездке на Сахалин, всех ошеломившей, да и везде – а ведь с чем только не приходилось сталкиваться как лекарю…

Сколько раз хотелось бросить это странное занятие – сочинительство, отдаться реальному делу – врачеванию, попутно же заниматься общественной деятельностью, обустраивать неухоженное, по большей части дикое еще российское пространство. Нет, в самом деле – радеть о просвещении и гуманности, ухаживать за садом, разводить живность…

Однако, беда, всякий раз оказывалось недостаточно, быстро приедалось, к тому же лечение далеко не всегда приносило желанный результат, условий приличных создать не удавалось, сил и средств не хватало – все это выбивало из колеи…

Без сочинительства же становилось скучно, пресно и как-то совсем бессмысленно. Можно, конечно, было предпринять что-нибудь эдакое – экстравагантное, подвижническое, вроде поездки на Сахалин, откуда он мог бы и не вернуться (знали бы, сколько он там здоровья оставил!). Но в этом было что-то надуманное, натужное, словно он что-то всем (а может, и себе) хотел продемонстрировать, доказать. Тоже Пржевальский нашелся…

Нет, литература – это как еда, поголодать можно, а совсем перестать – нет, невозможно. Даже без литераторской среды, которую все больше и больше недолюбливал, без ее раздражающего, не очень свежего воздуха долго не мог обходиться.

В конце концов, ну что ему? Пусть себе злорадствуют. В мире искусства без соперничества не обойтись, зависть всегда была и будет. Он что, не знал об этом раньше? Знал, конечно. Даже Лику негодяй Потапенко увел, чуяло сердце, не только из-за ее обольстительности, а чтобы и ему, Антону, другу-приятелю, не все коту масленица.

Почему-то многие считали его выскочкой, везунчиком, баловнем судьбы и женщин – это его-то, столько лет тащившего на своем горбу целое семейство, вынужденного ограничивать себя во всем. Он и писал-то урывками – сначала занятия в университете, потом врачебная практика, бесконечные переезды плюс уйма всяких недомоганий!

Вот и сейчас кашель начинал душить его, не дай бог опять откроется кровохарканье. Осень!

Да, хорош везунчик. В письмах шутил: кашляю, но здоров. Все и считали его здоровым, ведь сам как-никак доктор, знает, что говорит. Знал ли? Знал, знал, хотя верить этому не хотел, редко-редко, но проговаривался: увы, недолго осталось.

Однако и это могли счесть кокетством, интересничаньем. Чем громче успех, тем больше тайного недоброжелательства вокруг, хотя и руки пожимают, в гости зовут, стелют мягко, словами льстивыми баюкают… А как что-нибудь вроде нынешней неудачи, так только ленивый ноги не вытрет – дескать, исписался или еще что-нибудь в том же роде.

Сквозь клубы табачного дыма и тусклый слоистый свет ламп наплывали распаренные лица кутящих, пьяные гримасы, потные лбы, жующие рты с жирными губами… Се человек, в котором – заветная мечта! – все должно быть прекрасно. Не его ли максима? И вдруг снова вспомнился Достоевский (писатель же, однако!): а коли не к кому, коли идти больше некуда!

А ему, известному литератору Антону Чехову, ему есть куда пойти?

Ну, сейчас-то он, впрочем, точно пойдет не в «Англетер», где снял номер и где наверняка его уже поджидают сердобольные утешители. Плакальщики вроде внимательного и заботливого Сергеенко. Нет уж, это было бы совсем нестерпимо. Путь его – к благодетелю Суворину, с кем, удивительное дело, всегда находили общий язык, несмотря на несхождение по многим вопросам и разницу в возрасте. Нравилась искренность старика, как и он, вышедшего из низов, цепкий, язвительный ум, цинизм много пережившего, но не утратившего страсти к жизни человека, размах и… постоянные размышления о смерти. Сколько уже перебеседовали на эту тему, бродя вдвоем по всяким тихим погостам.

У Суворина он и переночует, в его большом полупустом доме для Антона Чехова всегда есть место. Рухнет на кровать, накроется с головой, как в детстве, тяжелым пуховым одеялом, угреется, а там авось и заснет, забудется от всех сегодняшних истерзавших вконец переживаний.

В неладные дни ему часто вдруг становилось невыносимо зябко, так зябко, что хотелось закутаться во что-то меховое, забиться на полок в бане и греться, греться, греться… Это был не просто холод, но нечто большее, зловещее, леденящее все внутри. В болезни ли причина или в чем другом? Пойди разбери…

Нет, завтра утром всенепременно домой, в Мелихово, лечить и хозяйствовать! Небось озорники-таксы Бром и Хина (дар Лейкина) заждались.

Он любил дом, кабинет, письменный стол, сад за окнами… Хотя и там чувствовал себя порой не очень уютно, даже среди самых близких. И отсюда временами хотелось сбежать, скинув с себя все обязанности, каждодневную рутину, липкой паутиной опутывавшую с головы до ног, пуститься в странствия, ощутить себя скитальцем, перекати-поле под пустым ветреным небом. В бесприютности есть свои чары, но главное, главное – вкус свободы… Гостиницы, пансионы, постоялые дворы, поезда, корабли, конки, чужие непривычные запахи, звуки, речь, случайные знакомства, нечаянные встречи, новые впечатления…

Засиживаясь слишком долго в Мелихово, он втайне пугался – как если бы его приговорили к заключению, а ведь впереди – с обострением все больше и больше подтачивающей организм болезни – маячило именно это. Какая-то невнятная удушливая тревога одолевала внезапно – вдруг вскидывался посреди ночи, весь в поту, сердце билось так, будто на крутую гору поднялся…

Тут же он спешно собирался и сломя голову укатывал прочь, в Москву или в Питер, на Кавказ или за границу – лишь бы куда…

Сейчас же его неудержимо тянуло домой, как всегда, когда захлестывало чувство потерянности и он переставал понимать, кто он и зачем.

Конец пьесам! Больше ни строчки!

Дома он хоть действительно чувствует себя нужным – семье, крестьянам, собакам, лошадям, коровам… Всем. Иногда это начинает досаждать, особенно когда идут со всякими пустяками, отрывают от рукописи. Что им Гекуба, для них он – хозяин, глава большой семьи, лекарь… Хотя с его писательских доходов только и стали жить довольно прилично – хозяйство немаленькое, многочисленные гости…

Ох уж эти гости! Он и сам не понимал, для чего так настойчиво зазывает их в своих письмах и записках. Левитан, Лика, Щепкина-Куперник, Кундасова, Лейкин, Билибин, Ежов, Потапенко, друзья и тайные недруги, братья с семьями или в одиночку, несть числа… Иногда сразу наезжало столько, особенно на праздники или летом, что спали по нескольку человек в одной комнате, в сенях. Окармливать их, прогуливать, слышать музыку, пение, беспечный смех и веселые голоса, тогда как на душе тоскливо и сумрачно, – и впрямь зачем? Мало ему забот и общения? Не хватает материала для рассказов?

Чего он, в конце концов, так боялся – одиночества, скуки? Для чего непременно устраивать постоянное коловращение вокруг, эдакую литературно-художественную кадриль, в которой и сам (впрочем, не без удовольствия) принимал участие, время от времени сбегая к себе в кабинет добавить строчку-другую к уже написанному.

Одиночество? Пожалуй. Особенно ночью, когда не спалось или душил кашель. Тогда начинало казаться, что жизнь состоит только из ужасов, дрязг и пошлостей, мешающихся и чередующихся. Все серо, счастливых вокруг не видно. Ну и мысли о смерти. Вот уже нет брата Коли, беспутного, милого, необязательного, которого он очень любил. Художник милостью Божьей, как и Левитан, а ведь сгорел, сгорел зряшно, ничего толком так и не сделав. Больше пяти лет прошло, а все не отпускало.

Не за горами и его черед. Среди людей, во время приема больных, в хозяйственных хлопотах и разъездах, эти мысли отступали. Давно понял: чем меньше думаешь о себе, тем легче. Старался не думать. Но разве возможно? Так или иначе все пропускаешь через себя, через собственную душу.

И потом… так хочется, чтобы тебя любили – женщины, собаки, все равно кто… У него эта потребность, как, впрочем, и у других братьев – Александра и Николая – особенно жгуча, он даже подозревает отчего: слишком уж деспотичен, слишком суров был их набожный батюшка Павел Егорович, сек в детстве нещадно за малейшую провинность. Поразительное сочетание фарисейства и мелкого лукавства лавочника.

Если им чего и не хватало, так это простой отеческой любви – вместо постоянных занудных нравоучений, увещеваний и наказаний. А безверие? Разве не отцу они им обязаны? Любой фанатизм – то же рабство, отец был холопом и остался им, хоть и тужился на старости лет что-то изображать из себя, даже в регентах церковного хора побывал. А все равно – отец, никуда не деться. Он чувствует его в себе, бывшего крепостного, лавочника, церковного служку… Темное, косное…

Теперь-то, правда, поутих старик, книги душеспасительные читает, ищет благолепия и благодати по церквям. Тем не менее, если Антон в отъезде, пытается верховодить в Мелихово, третирует и без того давно затюканную им мать, снова впадает в назидательный раж, доводя мужиков и прислугу до бешенства. Зато при нем сразу сникает, стушевывается, заискивать начинает: как же, сын – известный писатель, знаменитость! Да, похоже, и побаивается его подчеркнуто вежливой сдержанности, словно вину свою чувствует.

Как ни крути, а есть что-то гадкое в этом заискивании перед славой. Он ведь и сам далеко не безразличен к ней – хотел ведь, чтоб пьеса имела успех, и не просто хотел – страстно желал этого! Антон Чехов – драматург номер один! Рукоплескания, цветы, женщины… Хочется быть в центре, слышать похвалы и всякие приятные слова…

Стыдно до коликов в печенке. А ведь пытался бороться с этой страстью, всячески старался избегать публичности, скромней скромного держался – только все равно одолевала. Честолюбие, а вместе с ним и тщеславие – как хроническая болезнь: то притихнет, затаится, а то вдруг накатит, захлестнет… Бр-р-р… Какая уж тут свобода, если ты зависим, как морфинист!

В периоды таких воспалений ему становилось крайне нехорошо с собой – раздражался по пустякам, ехидничал, говорил гадости, потом мучился, прятался от всех, как и в периоды кровохарканья. Хотя, если вдуматься, что уж тут такого порочного? Всё ведь, если копнуть поглубже, от жажды бессмертия – будто слава могла спасти от общей человеческой участи, от того, что суждено каждому, а ему еще и раньше других.

Что, разве не применялся к вечности, к долгой загробной жизни в литературе? Толстой, Григорович, Плещеев, Суворин, их отзывы (наперекор свирепому Михайловскому) свидетельствовали, что он далеко не последний в табели о рангах. Не случайно же все письма, свои и чужие, ему адресованные, сохранял в архиве, не уничтожал, в отличие от черновиков рассказов.

Глупо, конечно. Ясно же, что иллюзия. И ни от чего она не спасала. Но ведь грела, грела!..

За окном долго тянущегося поезда проплывали убогие сельские домишки, уже почти голые остовы облетающих деревьев, а мысли то и дело возвращались к убитой «Чайке». К тому же он, судя по всему, сильно застудился: всю дорогу мучил насморк, кашель, жар.

Невыспавшийся, выйдя на станции Лопасня, он задумчиво, с тоской в глазах поглядел вслед уходящему составу, потом вдруг всплеснул руками и чертыхнулся – надо же, забыл-таки в купе узел с халатом, простыней и еще кое-какими вещами!.. Совсем эта «Чайка» свела его с ума.

Что ж, он иронизировал над жизнью, но и она в долгу не оставалась.

Улыбнулся мрачно, поправил пенсне и, подхватив баул, решительно зашагал к зданьицу вокзала.

Обида

– Зачем вы это сделали, Антон Павлович? – тихо спросил и тут же глаза в сторону.

Алексей Степанович – скромный, ласковый человечек, примерно его возраста. Обычно во время шумных, веселых журфиксов у Кувшинниковых он держался отдельно или составлял компанию хозяину дома, скучноватому, добродушному доктору Кувшинникову, уединялся с ним в другой комнате или в кухне.

В «Попрыгунье» он был выведен как доктор Коростелёв, коллега одного из главных героев – доктора Дымова. Густые, темные, жестковатые на вид волосы, которые он постоянно ерошил пятерней, немного фатовские усики.

На самом деле – талантливый художник, пейзажист и анималист, чьи рисунки регулярно украшали журнал «Природа и охота». Он и с Левитаном, как и с доктором, был дружен, но как-то умел примирять в себе обе дружбы, несмотря на всю двусмысленность ситуации в доме Кувшинниковых: роман Левитана и жены доктора Софьи Петровны ни для кого не был секретом.

Чехов догадывался, что привело к нему этого по-юношески застенчивого, смущающегося человека. Даже забавно, как тот мнется, не решаясь признаться в цели своего визита. Только такому сумасброду, как Левитан, могла прийти в голову эта дикарская идея. Как был подростком, так и оставался. Неужто и впрямь думал, что Антон согласится? Или обычное позерство? Хочет показать себя бесстрашным рыцарем?

Надо сочинить что-нибудь с подобным сюжетом – про дуэль, тут много узнается про человека, причем не только про дурь, но и про отношение к себе и к другим, к жизни и к смерти.

Что поделать, обидчивы люди.

Иные, правда, обидчивы больше, чем другие. Он что, не знал этого? Знал прекрасно, тоже, случалось, обижался, причем серьезно, с долгим последующим эхом, отзывавшимся на отношениях даже с самыми близкими. А уж как обижался старший брат Александр, особенно если был под хмельком, а выпивал частенько, даже и запойно. Вот он тогда любое неодобрительное или просто ироническое словцо в свой адрес принимал как оскорбление, чудачил, исчезал, прятался, пускался, словно в отместку, во все тяжкие…

Правда, от него, от Антона, он критику принимал – молча, потупив глаза, словно провинившийся школьник, выслушивал наставления.

Они все, и старшие, и младшие, что говорить, уважали Антона, причем даже больше, чем отца, который своими нравоучениями мог запилить до смерти, а то и руку тяжелую приложить (отца чтить нужно!). С Антоном же считались, как будто чем-то были ему обязаны, а может, побаивались его пристального ироничного взгляда, острого языка, смешного меткого прозвища, от которого потом не отскрестись…

Обидчивость, она от чего? По большей части от уязвленного самолюбия. Из детства чертополохом растет или из отрочества, от всяких мелких притеснений и унижений… Такого они с братьями нахлебались в детстве сполна, и именно от отца, чья строгость, в сущности, была деспотизмом и тиранством, иначе не назвать.

Подолгу выстаивать на коленях в церкви – не слишком приятное занятие, к которому, всячески подчеркивающий свою набожность, принуждал детей Павел Егорович. Или целый день киснуть в темной холодной конторе – это ли не наказание?

Антону же приходилось неоднократно, потому как папаша, человек амбициозный, но типичный неудачник, пытался торговать, держал лавки с товарами. Однако с людьми и с финансами высокочтимый Павел Егорович явно был не в ладах, все его начинания неизбежно рушились, принося только хлопоты, долги и огорчения.

Ну и на детях отзывалось – на ком еще и отыграться да власть показать? Конечно, это ранило, оседало в глубине души, и потом, проявляя к состарившемуся отцу уважение, Антон не мог до конца избавиться от нехорошего, недоброго, мучившего его самого чувства.

На обиженных воду возят…

Как бы там ни было, из себя он обидчивость пытался вытравливать. Еще этим, что ли, и без того нелегкую жизнь портить?

Со временем, кажется, удалось. Может, не полностью, но все-таки. Да ведь и не подобает писателю, полагающему себя юмористом и сатириком, нередко задевая других насмешкой, самому впадать в амбицию при каком-нибудь пустячном недоразумении или даже чем-то более серьезном.

Если уж обижаться, то на жизнь вообще, на природу, которая создала человека таким несовершенным, зависимым от ее капризов, а главное – смертным существом. Ему как доктору это больше, чем кому бы то ни было, известно, даже и о самом себе по части здоровья… Не повезло или, как индусы говорят, карма? Можно ведь за это обидеться на весь свет: почему я? за что?..

Странные, странные люди!

Обиделись даже те, кто в рассказе лишь мимоходом помянут, – все эти артисты, чтецы, музыканты и прочие… Ведь про них там ровно ничего, так, абсолютно походя. Их-то что зацепило? Ладно, главная героиня, верней, Кувшинникова, у той какие-то основания есть, раз узнала себя в Ольге Дымовой.

Хотя тоже не очень смахивает, он редко делает персонажа похожим на прототип, обычно меняет черты, причем существенно: блондина делает брюнетом и наоборот, как в случае с Левитаном-Рябовским, худого полным, ну и так далее. И по возрасту они там совершенно разные. Ольга Дымова молода, Рябовский старше ее, тогда как в случае Кувшинниковой и Левитана все иначе.

Впрочем, какие-то штришки все равно остаются – что правда, то правда. В манере речи, жестах, особенностях поведения. Совсем оторваться от прототипа трудно, да он и не хотел, ему важно чувствовать родство персонажа и конкретного человека, образ должен подпитываться густым соком реальности, иначе характер теряет жизнеподобие.

Когда пишешь, перед глазами поначалу маячит именно прототип, живо, ярко, но мало-помалу бледнеет, характер начинает обретать новые краски и оттенки, как бы отделяется, отслаивается от источника, а потом и вовсе начинает жить своей самостью. И все происходит как в действительности, но иначе, а это инаковое и есть главное.

Как автор, он всегда старался стушеваться, подать картину максимально объективно, показать правду каждого характера в соответствии с его внутренней логикой. Это острая тема, над которой он не раз размышлял, потому что здесь есть даже толика мистики, к каковой он, впрочем, совершенно не склонен. Не раз и не два в каком-нибудь персонаже, собранном из черт и свойств разных людей, вдруг возникала фигура настолько живая, да еще и со схожими линиями судьбы, что сам только диву давался.

Потом кто-нибудь из читателей неожиданно вопрошал: откуда вам так много известно про меня? С искренним удивлением спрашивали, однако вроде без особого недовольства и тем более обиды.

Конечно, никакая не мистика, и медиумом он себя, в отличие от некоторых чересчур самонадеянных коллег, не считал. Но что случается, то случается. Хоть интуицией это назови, хоть как…

Тут же – обида, да еще какая!

Ожидал он этого или нет? Скорее, все-таки нет. Люди узнавали себя по каким-то незначительным деталям, по ситуации, в которой они, верней, персонажи, выглядели так, как, вероятно, им не очень хотелось. Со стороны все выглядит иначе.

Молодая эмансипированная женщина, вне всяких условностей, коллекционирует знаменитостей, буквально охотится за ними, очаровывается и очаровывает. Живет же она с трудягой-мужем, практикующим доктором, который преданно, самоотверженно любит ее и закрывает глаза на происходящее в их доме. Дама порхает, муж тянет воз… Меж тем у дамы роман с известным художником, который дает ей уроки живописи, берет с собой на этюды в дальние поездки, однако со временем начинает ею тяготиться, заводит интрижки с другими женщинами. Унижения, выяснения отношений, ревность…

Короче, все по старой как мир схеме. Как ни крути, подобные житейские ситуации – общее место… А общее место, даже если ситуация не лишена драматизма, – это все равно скучно: слишком все натоптанно, банально…

Правда, сами участники событий чаще всего этого не замечают (или не хотят). Сколько таких общих мест довелось ему видеть, да и самому отдать дань. Но вот от чего не мог удержаться, так это от усмешки. Общее место, шаблонность всегда отдают пошлостью, к чему он особенно восприимчив. Еще хуже, если у человека нет чувства юмора, тогда совсем беда. Именно такие люди слишком уж серьезно к себе относятся и потому особенно склонны к обидам. Или много воображают о себе, что прямиком ведет к неврозам, психозам и тому подобному.

Чтобы создать определенный образ, приходится какие-то черты отсекать или ослаблять, другие, наоборот, усиливать. Да он и не отрицает, что ему не по душе такая развеселая, безапелляционная, эгоистичная жизнь, какую вела его героиня Ольга Дымова, сиречь Софья Кувшинникова, пусть она даже трижды талантлива по сравнению с пустышкой, выведенной в рассказе.

Женщина праздника, а не будничной, полной забот и хлопот жизни. Она недурно одевалась, умея из ничего соорудить какой-нибудь экстравагантный наряд, могла и унылое жилище преобразить во что-то необычное. Все у них в их казенной квартире, предоставленной доктору по полицейскому ведомству, было с претензией на роскошь и изящество, и, только приглядевшись, можно было догадаться, что под коврами якобы турецких диванов скрыты ящики из-под мыла с брошенными на них матрацами, а на окнах вместо занавесок простые рыбацкие сети.

Собирались у них обычно по воскресеньям, бывало разгульно, но и занятно – беседовали об искусстве, спорили о картинах, спектаклях, музицировали, пели… Атмосфера абсолютно раскованная.

Супруг же участие в этом обычно не принимал. Его крупная фигура возникала в дверях где-нибудь ближе к полуночи, в одной руке вилка, в другой нож, громким голосом торжественно возвещалось: «Пожалуйте, господа, покушать!»

Софья Петровна театрально бросалась навстречу, обхватывала ладонями его голову и восторженно восклицала, словно не видела целую вечность: «Димитрий! Кувшинников! Господа, смотрите, какое у него выразительное, великолепное лицо!»

Мужа и гостей она чаще всего называла по фамилии, здоровалась тоже своеобразно – сильно, по-мужски встряхивала руку собеседника и, продолжая удерживать в своей, отодвигалась на некоторое расстояние, а затем, пристально оглядев человека с головы до ног, нисколько не тушуясь, делилась с окружающими впечатлением: «Правда, он напоминает древнего германца, только еще грубее?» или «Посмотрите, Левитан, в нем что-то грёзовское».

Долготерпение, кротость доктора, заискивающего перед женой и потакающего ее капризам, несмотря на ее завихрения, весьма смахивали на юродство. Что ни говори, а по-мужски как-то неправильно. Понятно, любовь слепа, но ведь не настолько же, не настолько…

Чехов изредка бывал на их журфиксах, но, видимо, плохо скрывал свое отношение к хозяйке. Может, потому и отношения с Кувшинниковой никак не складывались…

И все-таки что ж так Левиташу завело? Ведь поди узнай его в Рябовском, только что «томный», как не раз называл Чехов приятеля с его вековечной иудейской печалью в глубине больших темных глаз. Да еще шаблонная фраза «я устал», которой тот сначала меланхолично пленял женщин, взывая к их сочувствию и жалости, а потом с удивительной легкостью отправлял в отставку. Или так уязвило, что в Рябовском нет ни его вулканического темперамента, ни замечательного, великого талантища, а только томление и душевная скука, толкающие к мимолетному флирту и беглым романам?

Левитана действительно неудержимо влекло к женщинам. Красавец-брюнет, вольный художник, неуравновешенный, экспансивный, он был способен публично броситься на колени перед приглянувшейся дамой и тут же объясниться ей в любви, а мог и тягостную сцену устроить, легко впадал в хандру, грозился убить себя.

В своей неукротимой страстности бывал он очень хорош, да и у женщин пользовался неизменным успехом. Но бывал и смешон, потому как и взрывы темперамента тоже могут становиться шаблоном, расхожей манерностью, театром и в итоге – все той же пошлостью.

Чехову, однако, было ведомо, что связь Левитана с Кувшинниковой довольно серьезна: эта на первый взгляд взбалмошная и легкомысленная дама была не просто его ученицей, причем небездарной, но, что существенно, вроде бы даже по-настоящему любила его, окружала материнской заботой и готова была для него на многое, даже терпеть его мимолетные увлечения, как терпел ее собственные муж-доктор. А Левитану с его чувствительной натурой, с его нежной, тоскующей еврейской душой это было просто необходимо – внимание, ласка, забота, тепло, какие может дать только любящая женщина.

Ах, Левиташа, Левиташа!

Ведь не без чувства юмора человек, а такая реакция. Эк же они еще недавно забавлялись, сойдясь в Бабкине, чего только не выкамаривали. Бывало, в летние погожие вечера облачались в бухарские халаты, мазали лицо сажей, накручивали чалму, Антон с ружьем выходил в поле по ту сторону реки, Левитан выезжал туда же на осле, спешивался, расстилал ковер и, как мусульманин, начинал молиться на восток. Вдруг из-за кустов к нему подкрадывался бедуин и палил из ружья холостым зарядом. Бац, бац… Левитан падал навзничь. Совсем восточная картина.

А то, бывало, устраивали суд над Левитаном. Антон – прокурором, специально для чего гримировался, Киселёв, другой приятель, судьей. Оба наряжались в шитые золотом мундиры. Антон, как прокурор, грозно произносил обвинительную речь, все буквально помирали от хохота.

Дурили, одним словом. А про флирты с местными и наезжающими в гости барышнями, которых кто-то метко прозвал «антоновками», и говорить нечего, тоже своего рода состязания…

И все-таки не случайно Исаак оставался бобылем, как и Антон, несмотря на все свои бурные романы. Такое понимание, какое он ждал от женщин, просто невозможно, душа все равно одинока, тем более душа художника. Не раз толковали об этом. Левитан горячился: его этюд – это воздух, синяя дорога, тоска в просвете за лесом, это он сам, дух его. А если женщина этого не видит, не чувствует, то кто же они? Чужие люди! И о чем с ней тогда говорить?

Вот только способна ли душа так слиться с другой душой? Сомнительно!

И все-таки Чехов почему-то больше сочувствовал мужу Кувшинниковой, чем своему без меры влюбчивому приятелю. Легкокрылость этой дамы, внешне не слишком привлекательной, хотя и недурно сложенной, ее беззастенчивость, ее, по сути дела, равнодушие к самому близкому, любящему человеку, говоря по правде, злила.

Не так они, Чеховы, дети богобоязненного отца и заботливой, покорной ему во всем матери, были воспитаны. Если чего и ждали от женщины, то именно семейственности, верности, бескорыстной самоотдачи.

Сам Чехов, увлекаясь кем-то и добиваясь близости, постоянно замечал в себе это скучное, но неистребимое патриархальное начало. И если увлечение грозило перерасти во что-то большее, то невольно примеривался к семейной жизни: как могло бы все устроиться… Хотелось, чтобы жена была похожей если не на мать, то на сестру Машу.

Антон всегда ощущал ненавязчивое присутствие сестры рядом, согревавшее домашним теплом. Она толково вела семейные дела, справлялась с самой трудной работой, была непривередлива и мягка. А главное – не стесняла его свободы, не отвлекала от творчества. Конечно, и ей были присущи обычные женские слабости или, так сказать, настроения, однако умела смирять себя, особенно если это касалось любимого братца, к тому же знаменитого писателя. Он это ценил, но и, признаться, довольно эгоистично этим пользовался.

Машу вполне можно было назвать красивой – правильные черты, милое доброе лицо, внимательные ласковые глаза… Она притягивала к себе мужчин, угадывавших в ней именно великодушную, щедрую женскую природу. И что существенно – она всегда оставалась самой собой, без всяких артистических закидонов, без натужного кокетства и театрального ломанья, что часто демонстрировали окружающие барышни, хоть Кувшинникова с ее жеманным придыханием «Но все равно вы милый…» или та же славная Лика Мизинова, чье очарование в какой-то момент странным образом оборачивалось манерностью. Все бы ничего, да только отношения с ней, порой весьма близкие, постоянно грозили перерасти в мелодраму.

Театр, театр… Он всем не давал покоя. Даже и ему. Человеку свойственно желание быть другим. Писателю это доступно в большей мере, чем кому-либо. Да ведь и литературу читают по той же причине – прожить чью-то еще жизнь, насытиться еще чьим-то опытом, наполниться чьими-то переживаниями. Сцена тоже давала такую возможность.

Но одно дело – театр, другое – жизнь. Легко заиграться. К тому же театр нередко начинал вытеснять естественность, оборачивался декламацией, пустозвонством и опять же пошлостью, что заслуживало только пародии. Если бы он сочинял пьесы, то непременно комедии…

Чего-чего, а в Маше, по счастью, жеманства почти не было. Не случайно и друг Левиташа на нее глаз положил, строил куры и даже, кажется, всерьез собирался сделать предложение. Не он один, впрочем. Но Маша всегда в таких случаях осторожно оглядывалась на брата: что он по сему поводу думает, а ему и не нужно ничего говорить – достаточно быстрого, исподлобья, чуть насмешливого взгляда.

Наверно, не прав он был, и даже не только в отношении любвеобильного живописца. Всякий раз срывалось – именно по Машиной, ну а если копнуть чуть глубже – по его воле. Нет, явного деспотизма Антон не проявлял, и тем не менее. Да, ему было удобно рядом с ней, как и с матерью, у которой она унаследовала домовитость и хозяйственную сноровку: навести чистоту, приготовить, разобраться со всеми делами, в том числе и по его поручениям. Ведь могла осчастливить кого угодно, но главное – сама стать счастливой.

Хотя что это – счастье? Верил ли он в его возможность? Среди окружавших редко встречались по-настоящему счастливые. Да и способен ли обрести его развитый, культурный, ищущий человек? И нужно ли?

Впрочем, это уже отвлеченные вопросы. Важней как-то обустроить свое внутреннее хозяйство, собственную душу, научиться бескомпромиссной честности. Вот уж поистине непростая задача! Он ставил ее прежде всего перед собой и, увы, признаться, не всегда оказывался на высоте.

А что отношения даже между людьми близкими по духу могли легко портиться из-за каких-то нелепых, глупых, никчемных обид – конечно, очень грустно. Бог с ней, с Кувшинниковой, не слишком она его заботила, обиделась и обиделась. А вот разрыв с Левитаном серьезно огорчил. Исаака он искренне любил и живопись его ставил очень высоко. Другого такого чудесного художника, настолько тонко чувствовавшего непритязательную русскую природу и умевшего передать ее скромное очарование, наверно, не было.

Так и не решился тишайший Алексей Степаныч сказать ему то, что собирался. Хватило ума и здравого смысла. Или Чехову удалось его разубедить? Он умел спокойно, чуть глуховатым баском, как бы разговаривая с самим собой, объяснять самые сложные вещи, а в данном случае всю абсурдность ситуации, которая, собственно, и яйца выеденного не стоила и уж тем более таких радикальных выводов, на какие мог быть способен только такой невротик, как Исаак Ильич.

Дуэль, пистолеты – мальчишество, глупые забавы! Правда, иногда с печальным, необратимым исходом. Бедуином – пожалуйте, а вот дуэлянтом, со скользким от пота пальцем на взведенном курке и с лихорадочно бьющимся сердцем… Нет уж, это не бабкинские развлечения.

Господи, какие они все-таки дети! И забавно, и жаль всех до слез.

Как бы там ни было, жизнь продолжалась, надо делать свое дело – и лекарское, и литературное. Литературное – даже прежде прочего. Столько сюжетов теснилось в голове. Пусть обижаются, коли угодно. На каждый чих не наздравствуешься.

А Левиташа, пройдет время, остынет, одумается. Они нужны друг другу. Милый человек, дай ему Бог здоровья!

Закат

В чем он нимало не сомневался, так это в том, что его слова про морковку станут одним из самых расхожих афоризмов и ключом к его мировоззрению, если, конечно, его творчеством кто-то когда-нибудь всерьез заинтересуется. Получилось и впрямь доходчиво. В тот момент он именно так и думал, когда отвечал в письме на вопрос, что такое жизнь. Это все равно что спросить: что такое морковка? Морковка есть морковка, и больше ничего не известно.

Недурно сказано.

Правда, бывали и другие минуты, когда жизнь казалась чем-то намного большим – данным им неведомо кем даром, который не мог быть случайным, так что ее надо было прожить осмысленно, исполнить свое предназначение. Тоже бывало, причем не так уж редко. Дар или морковка, но ее еще нужно было разгрызть, прожевать, переварить, справиться со всеми ее передрягами, сюрпризами, утратами, ущербами, со всякими вроде бы пустяками и мелочами, имевшими, однако, опасное свойство разрастаться в нечто эдакое, стозевное и лаяй.

Здоровье мое поправилось, я, когда хожу, уже не замечаю того, что я болен, хожу себе и все, одышка меньше, ничего не болит, только осталась после болезни сильнейшая худоба; ноги тонкие, каких у меня никогда не было. Доктора немцы перевернули всю мою жизнь. В 7 часов утра я пью чай в постели, почему-то непременно в постели, в 7 1/2 приходит немец вроде массажиста и обтирает меня всего водой, и это, оказывается, недурно, затем я должен полежать немного, встать и в 8 часов пить желудевое какао и съедать при этом громадное количество масла. В 10 часов овсянка, протертая, необыкновенно вкусная и ароматичная, не похожая на нашу русскую. Свежий воздух, на солнце. Чтение газет. В час дня обед, причем я ем не все блюда, а только те, которые, по предписанию доктора-немца, выбирает для меня Ольга. В 4 часов опять какао. В 7 ужин. Перед сном чашка чаю из земляники – это для сна. Во всем этом много шарлатанства, но много и в самом деле хорошего, полезного, например овсянка. Овсянки здешней я привезу с собой.

Немцы интересный народ, тишина и спокойствие поразительные, никак не привыкнуть. В доме и вне дома ни звука, только в 7 часов утра и в полдень играет в саду музыка, дорогая, но очень бездарная. Не чувствуется ни одной капли таланта ни в чем, ни одной капли вкуса, но зато порядок и честность, хоть отбавляй. Наша русская жизнь гораздо талантливее, а про итальянскую или французскую и говорить нечего.

Ни одной прилично одетой немки, безвкусица, наводящая уныние.

Хлеб здесь изумительный, я объедаюсь им, кофе превосходный, про обеды уж и говорить нечего. Кто не бывал за границей, тот не знает, что значит хороший хлеб. Здесь нет порядочного чаю (у нас свой), нет закусок, зато все остальное великолепно, хотя и дешевле, чем у нас. Я уже отъелся и сегодня даже ездил далеко в Тиргартен, хотя было прохладно. Итак, стало быть, скажи мамаше и всем, кому это интересно, что я выздоравливаю, или даже уже выздоровел, ноги уже не болят, поносов нет, начинаю полнеть и уже целый день на ногах, не лежу. Завтра у меня будет здешняя знаменитость – проф. Овальд, специалист по кишечным болезням; ему писал обо мне д-р Таубе.

Вчера пил чудесное пиво.

Самое нехорошее здесь, резко бросающееся в глаза – это костюмы местных дам. Страшная безвкусица, нигде не одеваются так мерзко, с совершенным отсутствием вкуса. Не видел ни одной красивой и ни одной, которая не была бы обшита какой-нибудь нелепой тесьмой. Теперь я понимаю, почему московским немцам так туго прививается вкус. Зато здесь живут очень удобно, едят вкусно, берут за все недорого, лошади сытые, собаки, которые здесь запрягаются в тележки, тоже сытые, на улицах чистота, порядок.

Похоже, опять он заскучал. Как катастрофически быстро обычная жизнь, даже вполне комфортная (а здесь очень комфортно, хотя немного жарковато), становится рутиной. Понятно, что в Баденвейлер он приехал не фанфаронить, а лечиться, по необходимости, потому что немецкие врачи, несмотря ни на что, вызывают уважение и своими познаниями, и своей добросовестностью, которую даже не хочется называть педантизмом. Если сравнивать их с отечественными докторами, которые его консультировали, то он отдал бы предпочтение все-таки немцам. Полечившись теперь у них, он видит, сколько вреда, зла причинили и причиняли ему Остроумов, Щуровский et tutti quanti, которые только разговаривали, но по-настоящему не лечили, уверяли, что понос лечить не следует, так как он стал привычным.

Кормят немцы вкусно, но желудок все равно расстроен. Очевидно, испорчен окончательно, поправить едва ли возможно чем-нибудь, кроме поста, то бишь не есть ничего – и баста. А от одышки единственное лекарство – не двигаться. Впрочем, это уже похоже на старческое брюзжание, а ведь на самом деле все не так уж безнадежно. В самые тоскливые минуты пронзительной ясности он хватается за эту иллюзию, и это отчасти поддерживает, не дает впасть в необратимое уныние.

Ольга поехала во Фрейбург заказывать ему фланелевый костюм, так что скоро и жара будет не так утомительна, и он – франт франтом, так что смазливые немочки станут оглядываться на него и спрашивать друг друга: кто этот элегантный господин в пенсне, с бородкой и тросточкой, а Книпперша станет ревновать.

М-да, фантазию не укротить, вот только ревновать, увы, приходится ему, особенно когда они расстаются на длительное время. Он будет коротать скучные однообразные дни в Ялте, а она играть спектакли в Москве, пользоваться успехом и веселиться. Снова рядом с ней Немирович, Вишневский, актеры помоложе, флирт, комплименты, букеты, шампанское – все, до чего актрисульки так падки, тем более при ее мнительности и подверженности хандре.

Про Немировича и Ольгу уже давно ходили слухи, да и бывший однокашник Вишневский крутился подле – и что поделать? Интересная полнокровная женщина, талантливая актриса до мозга костей, свободного нрава… Знал же, на ком женился, и отлично понимал, что дни их будут проходить чаще всего в долгой разлуке. Для семейной жизни не самое лучшее, несмотря, конечно, на ряд плюсов: никто не дергает, не вертится перед глазами, не теребит глупыми вопросами, не мешает сочинять, а общий быт со всеми его малопривлекательными подробностями общего клозета и кухни, что ни говори, убивает всякую романтику. В его случае еще и периодические недомогания – кровохарканье, геморрой, катар желудка и прочие напасти. Кашель отнимает всякую энергию, вяло думается о будущем и пишется совсем без охоты.

А как он страшился всех этих свадебных дел, венчания, поздравлений, шампанского, которое нужно держать в руке и при этом неопределенно улыбаться. Умолял Ольгу не разглашать их планов, не говорить никому до того, как все свершится, сам таил даже от близких, только отшучивался, если приставали с расспросами.

Но ведь тем не менее решился: как будет, так будет, в конце концов когда-то все-таки должно было случиться, хотя он и не был в этом уверен. А Ольгой он и впрямь увлекся, захотелось попробовать пожить с ней, а не ограничиваться мимолетным романом, как бывало раньше с другими. Все-таки он уже далеко не вьюнош, сорок лет стукнуло, известный писатель, академик, понимаешь ли, пора бы остепениться. Может, даже ребенка родить. Нет, о счастье он даже не помышлял. Да и что оно такое? Кто это знает? По крайней мере, он, вспоминая свою жизнь, ярко сознавал что-то такое похожее на счастье как раз тогда, когда был наиболее несчастлив.

Мать и сестру он про свою женитьбу известил уже после, причем пришлось убеждать, что этот поступок нисколько не изменит ни его, ни их жизни и привычной обстановки. Что перемен не будет решительно никаких, все останется по-старому. Будет жить так, как жил прежде, и мать тоже; и с сестрой останутся отношения неизменно теплые и хорошие, какими были до сих пор. Странно, однако, что вообще пришлось об этом говорить, тем более что Ольга сначала сдружилась именно с сестрой Машей, через нее они сблизились.

Впрочем, у них могут быть на этот счет свои представления и опасения. Понятно, что он значит для семьи, – глава, кормилец… И вдруг какая-то женщина, которую они не так уж хорошо знали, из сумасбродных и в то же время очень практичных актерок, его увела.

Да и Ольгу приходилось убеждать, что та преувеличивает, думает глупости, когда пишет, что будет ссориться с Машей, что та никогда не привыкнет к ней. Как ее было успокоить? Только сказать: потерпи и помолчи только один год, только один год, и потом для тебя все станет ясно. Что бы тебе ни говорили, что бы тебе ни казалось, молчи и молчи. Для тех, кто женился и вышел замуж, в этом непротивлении в первое время скрываются все удобства жизни. И естественно, он пишет, хоть это и странно в сорок лет, как он ее глубоко и нежно любит и любил бы, даже если бы она стала старухой, – за ее нрав, за ее душу. Слова, слова, слова… Но, как ни странно, действует.

Как же все-таки тянет домой!

А вот где у него дом – это еще вопрос. Москва, Мелихово, Ялта, Гурзуф… В Аутке хорошо, особенно когда пахнет весной. Когда выстроили забор, стало уютно. Перед вечером вид оттуда очаровательный.

В Гурзуфе он прикупил еще и кусочек берега с купаньем и с Пушкинской скалой около пристани и парка. Теперь им принадлежит целая бухточка, в которой может стоять лодка или катер. Дом паршивенький, но крытый черепицей, четыре комнаты, большие сени. Одно большое дерево – шелковица. Какая-никакая, а дачка… Опять же разнообразие, смена ландшафта, пусть и недалеко совсем.

Господи, сколько уже мест он обживал, где собирался поселиться надолго, а все никак… Может, непоседливость его сказывалась. Там хорошо, где нас нет. Если сидеть на одном месте, кажется, что главная жизнь проходит где-то еще, проскальзывает мимо.

Так и получалось – то там поживет, то здесь, в основном на съемных квартирах и дачах. Однако дом свой хотелось иметь всегда, для себя и для семьи, где бы и отец, и мать, и сестра… Теперь же мать умоляет купить клочок земли под Москвой, чтобы и там было где остановиться по возвращении из Ялты.

А ведь только-только избавились от Мелихово, куда столько было вложено сил и средств. Но даже и продать хорошо не удалось, прохиндей и деляга Коншин провел с деньгами, заплатив лишь часть и долго тянув с остальными выплатами, пока вообще не обанкрутился.

Мелихово Антон любил, да и Маша тоже, много с ним было связано приятных воспоминаний. Правда, в последнее время там все стало меняться к худшему: с крестьянами трудно, то и дело что-нибудь подворовывали, обманывали, манкировали с работой, когда нужно, лошадей до станции не допросишься… А ведь лечил их бесплатно, помогал, школы строил… И все равно барин для них, помещик, у которого не грех что-нибудь и слямзить – лес, урожай, еще что-нибудь. За всем надо было следить, а он, понятно, этим заниматься не мог, все ложилось на Машу. Только на нее и мог рассчитывать.

Теперь вроде как Ялта стала основным местом обитания. Доктора велели проводить холодное время года в Крыму, где для чахоточных климат более подходящий. Теперь тут и вправду дом, причем сам проектировал вместе с архитектором, входя в самые мелкие детали постройки и благоустройства. Нравилось вникать во все: что и где покупать, паркет, обои, нравились эти хозяйственные заботы, которые не доставляли особой тяготы, дело только за средствами… А они наконец-то появились после стольких лет финансовых проблем, когда ему приходилось фактически одному тащить на себе всю семью. И все благодаря тому, что решился-таки продать свои сочинения Марксу.

Кое-кто, и в первую очередь Суворин, считали, что он продешевил, что Маркс обвел его, можно было просить больше. Понятно, что Суворин ревновал, он бы, возможно, и заплатил больше, но с ним было непросто: бардак в делах, плохое типографское качество изданий, да и во взглядах они уже сильно разошлись…

На самом деле сумма не маленькая – 75 тысяч, кое-что можно было и на будущее отложить, поместить в банк под хороший процент. Он в этом не силен, да и сберегальщик неважный, но Маша, сестра, человек практичный, могла посоветоваться с кем-то более опытным в этих делах. Зато не надо думать о формате, о цене, о названии книжек! Только вот, беда, деньги таяли как-то слишком быстро. Узнав про его богатство, все бросились просить, начиная с собственных братьев, которым всегда не хватало. Так что он даже не прочь был наняться на работу в какой-нибудь журнал, читать поступающие рукописи. Предложения от редакторов поступали неоднократно, его под любым предлогом старались завлечь в сотрудники, а заодно и заручиться присылкой его собственных сочинений.

Напечататься в числе сотрудников журнала – значит дать определенно и наверно обещание публиковаться в этом журнале, он же определенных обещаний в настоящее время давать не мог, так как нездоров и, стало быть, рискует не сдержать слова, а он этого не любил и в других. Уже немало издателей и редакторов обманул, сам того не желая, а это неприятно. И тем не менее присылаемые из «Русской мысли» Гольцевым рукописи читал в охотку, опять же жалованье. Ну и без работы не сидел, маясь ничегонеделанием.

Писать он стал мало и с большим трудом. За последние три года всего пара-тройка рассказов да пьеса «Вишневый сад». Жена упрекала в письме, что он не делится с ней про новую пьесу. Он же не сообщал ничего не потому, что у него нет веры в нее, на что сетует Ольга, а потому что нет еще веры в пьесу. Чуть-чуть забрезжила в мозгу, как самый ранний рассвет, и он еще сам не понимает, какая она, что из нее выйдет, и меняется она каждый день. Если бы увиделись, то рассказал бы, а писать нельзя, потому что только наболтаешь разного вздора и потом охладеешь к сюжету.

Она грозит в письме, что никогда не будет спрашивать ни о чем, не будет ни во что вмешиваться… Хандра у нее – вот что это значит. И с чего? Ему еще дозволяется, ибо живет в пустыне, без дела, не видит людей, бывает болен почти каждую неделю, а она? Ее жизнь не в пример ему все-таки полна.

Он и про рассказы обычно не сообщал, которые писал, потому что ничего нет ни нового, ни интересного. Вообще не любил делиться раньше времени. Сочинишь, прочтешь и видишь, что это уже было, что старо, старо… Надо бы чего-нибудь новенького, кисленького. И что еще хуже – быстро охладеваешь. Так что и вопрос, над чем он сейчас работает, вызывал у него сильное раздражение.

А ведь как легко давалось сочинительство раньше. Мог писать на коленке, без особых претензий на удобства. Еще и удовольствие получал. Сколько всего наплодил – самому удивительно. Только вот многовато несовершенного, даже откровенно неудачного, особенно из раннего. Собирая рассыпанные по журналам и газетенкам рассказы и готовя их к изданию у Маркса, много всего выбросил, много откорректировал и отредактировал заново. И времени не жалел на это, почти три года корпел.

Нет, ленью никогда не страдал. Не сравнить с теперешним, когда он начинает расхаживать, пить чай или кофе, смотреть из окна на соседские крыши и туда, где не так уж далеко плещется море. Грустно, что столько времени пропадает зря и что, по-видимому, он уже не работник. Не очень-то весело сидеть в кресле с компрессом, уткнувшись в газету, и киснуть.

Да, удобства стали необходимостью. Он и прежде понимал, что дом без комфорта уже не дом. Хочется тепла, приятной одежды, уюта… Правда, с теплом даже и в Ялте не так все гладко.

Дóма в ненастные дни, а их и в Крыму хватает и осенью и зимой, довольно промозгло – какой уж тут уют? Печки, случается, бывают горячие, но тепла тем не менее не хватает. Все равно холодно: в кабинете обыкновенная температура +12 и редко бывает +13. Камина топить нельзя, потому что от него глаза болят. А при таких градусах работать трудно. Иногда становится невыносимо. И непонятно, что делать с собой. Одни доктора говорят, что ему можно в Москву, другие, что совсем нельзя, а оставаться здесь в такие промозглые дни нет мочи.

Как же много здесь чахоточных! Какая беднота и как беспокойно с ними! Тяжелых больных не принимают здесь ни в гостиницы, ни на квартиры. Мрут люди от истощения, от обстановки, от полного заброса – и это в благословенной Тавриде. Потеряешь всякий аппетит и к солнцу, и к морю. Здесь, в знаменитом и хваленом русском курорте, по сути единственном, для призрения больных еще ничего не сделано, и русский человек еще пальцем не шевельнул, чтобы сделать что-нибудь.

Иной раз приходят к нему непрерывно весь день, кого доктора из Москвы и из провинции присылают с письмами, просят отыскать квартиру, «устроить», точно он комиссионер! Он не отказывает, хлопочет, тратит время и силы, по-прежнему участвует во всяких комитетах, устраивает подписки, а результата почти не видно. Хорошо, если кому-то все-таки удается помочь. Вот только удовлетворения от этого ноль. Слишком очевидно, что таким образом болезнь не лечится, нужны более кардинальные меры и траты.

Да и вообще. Какое здесь тусклое общество, какие неинтересные люди! Скука, сплетни, интриги…

А главное, что и здесь, в Ялте, он тоже хворает и чувствует, как уходит жизнь и как он не видит много такого, что как литератор должен бы видеть. Была даже мысль поехать на войну с японцами, причем врачом, а не корреспондентом, врачу больше доступно. Хотя война глупая, заведомо проигрышная, никому не нужная, непонятно зачем затеянная. И ведь поехал бы, если б периоды более или менее сносного самочувствия не были столь скоротечными. Вот до чего может довести скука и жажда свежих впечатлений.

Впрочем, насчет поездки – очередная маниловщина, попытка хоть так развлечь себя – не делом, так мечтаниями. А когда думал про это, вспоминалось не столь уж давнее путешествие на Дальний Восток. Был же у него в жизни Сахалин – столько впечатлений, самых разных, от приятных до очень тяжелых.

Когда был во Владивостоке, то погода стояла чудесная, теплая, несмотря на октябрь, по бухте ходил настоящий кит и плескал хвостищем, впечатление, одним словом, осталось роскошное – быть может, оттого, что он возвращался на родину. Борису Лазаревскому, который сейчас отправился во Владивосток следователем временного военно-морского суда, писал, что, когда кончится война (а она наверняка скоро кончится), тот сможет объехать окрестности: Хабаровск, Амур, Сахалин, побережье, увидит тьму нового, неизведанного, что потом будет помнить до конца дней, натерпится и насладится и не заметит, как промелькнут эти страшные три года. Во Владивостоке, в мирное время по крайней мере, живется не скучно, по-европейски, и жена его не сделает ошибки, если присоединится к нему после войны. Если же он охотник, то сколько разговоров про охоту на тигров! А какая вкусная рыба! Устрицы по всему побережью крупные, вкусные.

Да, скука досаждала. И одиночество приедалось. Иногда до судороги хотелось прежнего веселья, симпатичных молодых лиц, разговоров, шуток… Когда в Крым приезжал МХТ, тут он отрывался – выпивки с актерами, дискуссии, поздние посиделки, легкий флирт… Не все же ностальгировать по молодости.

Конечно, он уже не прежний, здоровье не то. Но это еще ничего не значило. Сорок лет – еще не конец жизни. Если бы не кровохарканье и желудок. Но ведь бывали и светлые периоды, когда он казался себе вполне здоровым, и тогда хотелось срочно куда-то мчаться – хоть в Москву, хоть в Питер, хоть за границу… Или, как пару лет назад, в Любимовку Станиславского, который предоставил им с Ольгой свою дачу на лето, пока сам был в отъезде. Там очень понравилось. Апрель и май достались недешево, а тут сразу привалило, точно в награду за прошлое, так много покоя, здоровья, тепла, удовольствия, что только руками развести. И погода была хороша, и река прекрасна, а в доме питались и спали, как архиереи. Давно уже он не проводил так лета. Рыбу удил каждый день, по пяти раз, ловилось недурно, и сидеть на берегу так приятно, что и не выразить. Только вот одно плохо: ленился и ничего не делал. Пьесы не начинал, только обдумывал.

Эх, с каким чисто телячьим восторгом пробежался бы теперь в поле, около леса, около речки, около стада! А зиму до этого прожил в Москве. И чувствовал себя несравненно лучше, чем в Ялте. Но там своя беда. Москва очень хороший город, по крайней мере таковой она казалась в ту зиму, когда он был почти здоров, мороз небольшой, только вот время шло необычайно быстро. И еще страшная толкотня, ни одной свободной минуты, то и дело приходилось кого-то встречать, провожать и подолгу говорить, так что в редкие свободные минуты он уже начинал мечтать о возвращении к ялтинским пенатам, и мечтал, надо сознаться, не без удовольствия.

Нет, с Москвой нельзя разрывать навсегда. Не купить ли в самом деле еще тысяч за десять в Москве домик, как хочет мать? Это дало бы им квартиру, а еще избавило бы от расхода в 600–700 рублей, то есть имели бы 6–7%. Если покупать, то небольшой, одноэтажный, в районе Курского вокзала, хоть в Лефортове, только бы подальше от центра и поближе к вокзалу; можно с переводом долга. Дом непременно каменный. Он написал уже в Москву, чтобы прислали список продающихся домов в помянутом районе. Список с подчеркнутыми домами он потом отправил Маше, чтобы та поглядела с мамашей и с братом Ваней. Хорошо бы дом поменьше, а двор побольше. Чем дальше от центра, тем меньше возни с чисткой снега и со всякой ерундой, тем дешевле, тем меньше гостей и тем они приятней, а на извозчика можно ассигновать сумму. Если сами не будут жить, то можно в аренду. Такие теперь мысли занимали.

Он всегда был хлебосолен. Постоянно зазывал к себе друзей и знакомых. В Мелихово подчас наезжало столько, что стелили в сенях. И в московском доме на Садовой-Кудринке бывало весело. В одной части дома шум, гам, веселье, а он закроется у себя и пишет, прислушиваясь краем уха. Выйдет, посидит со всеми, побалагурит, а потом снова скроется и за перо. Вроде как со всеми и в то же время отдельно, за привычным делом.

Бывало, что и в Ялте наведывались симпатичные ему люди. Он радовался, когда заходили приезжавшие писатели. Хоть поговорить с умными интеллигентными людьми о литературе и жизни. Быстрый, острый Жан Бунин, к которому привязался, постоянно зазывал к себе, Куприн был приятен – колоритный дядька, как и Горький, жизни нахлебался и писал вкусно, даже получше Бунина. Он нутром чувствовал значимость писателя, а вот критиков не жаловал. Эти готовы были укусить почем зря. Или лепили невесть что про сумерки и декаданс у него, как будто не умели читать или прочитывали то, что самим хотелось. Ляпнут, а писателю потом не отмыться, так и будет ходить в декадентах. Хотя без критики было бы скучновато. Все-таки они создавали среду, вызывали волнение, будоражили – он это чувствовал.

Посетил Белую дачу и Левитан, с которым все-таки помирились после его обиды за «Попрыгунью», где он узнал себя, даже встретил здесь с ними 1900 год. С грустью вспоминали восхитительное лето в Бабкине – задорную молодость, знакомых женщин, веселые проделки. Кажется, совсем недавно было. А теперь оба постарели, нездоровы, причем Левитан очень серьезно, проблемы с сердцем, но на его великолепном таланте это ничуть не отразилось. В ответ на его ностальгию по русскому северу Левитан попросил у Маши картонку и, пока Антон расхаживал по кабинету, набросал на ней этюд «Стога сена в лунную ночь», которую пристроили в нише над камином, так что теперь можно было любоваться. А картина «Река Истра» всегда сопровождала его из дома в дом и тоже висела здесь.

Но вот уже и Левитана нет, зато нарисованные им картины живые и еще долго будут радовать людей. Никто в живописи не выразил так замечательно Россию, ее грустную и загадочную душу. Его искусство было очень близко, да и вообще сродни собственному творчеству.

Но и с гостями, к сожалению, не всегда было так, как хотелось. Нагрянет с утра тот же Лазаревский, сядет и будет сидеть, сидеть, мучительно сидеть, пить чай, потом отобедает, и снова будет сидеть и всю комнату пропитает табачным дымом. Уже и говорить не о чем, а он все не откланивается. Или Вишневский, одноклассник, хороший актер, бесспорно, но вот ни о чем другом, как о себе, говорить не может. Пробыл в Ялте четыре дня и все это время сидел у него за столом и сочинял своему начальству телеграммы или рассказывал, как он прекрасно играл. Или читал роль из «Дяди Вани» и совал ему в руки пьесу, просил, чтобы Чехов подавал ему реплику; орал, трясся, хватал себя за виски, а он смотрел и слушал с отчаянием в душе, уйти же было нельзя, так как шел снег, и этак четыре дня!! Поначалу еще занятно, а потом просто невыносимо.

Случалось, и совсем посторонние заявятся – либо парочка каких-нибудь занудных дам из числа так называемых антоновок. В одной газетенке написали: в Ялте, где живет теперь А. П. Чехов, обретается целая армия бестолковых, но невыносимо горячих поклонниц его художественного таланта, именуемых здесь «антоновками». Эти святые души бегают по набережной Ялты за писателем, изучают его костюм, походку, стараются чем-нибудь привлечь к себе его внимание и т. д., словом, производят целый ряд нелепостей. Идеал этих безобидных существ весьма скромен: «видеть Чехова», «смотреть на Чехова». Ну зачем писать неправду? Тем более что он уже месяца полтора не был на набережной.

Пресса любит либо наврать, либо сильно преувеличить, что почти одно и то же: никаких толп антоновок он не замечал. Раньше, может, и не обратил бы внимания на всю эту бредятину или просто усмехнулся, а теперь всякая фальшь коробит, особенно если он не в настроении или чувствует себя неважно.

Да и то: ну что он мог предложить теперь барышням, кроме разыгравшихся геморроя, катара кишечника и кашля? А главное – хотел ли? Теперь бы жену не огорчить и не использовать ее только как сиделку.

Снова и снова возвращаются грустные мысли: зачем отважился на эту авантюру и Ольгу втянул? Правда, положа руку на сердце, кто кого втянул: льстило же ей, что муж не кто-нибудь, а знаменитый писатель Чехов, любимый автор ее театра, поставляющий для него свои необычные пьесы. Да и руководство театра было в нем заинтересовано.

Сколько же рассказов посвятил он семейным узам, где не столько про любовь и страсть, сколько про отношения, в которых если что и осталось, то разочарование, взаимное раздражение, отчуждение, усталость, желание найти что-то иное, настоящее или просто сбросить с себя опостылевшее… Бывает и так, что кто-то преданно любит, а кто-то, напротив, не любит и изменяет, но все равно не расходятся и мучают друг друга… Или двойная жизнь, как он показал в «Даме с собачкой», та тоже в итоге становится рутиной и не приносит никому счастья. Казалось бы, все это он уже прожил сам вместе со своими героями. Что тут скажешь, жизни не откажешь в иронии: не он ли написал «Жену», «Супругу» и «Попрыгунью», а теперь вроде как сам выступал в роли добродетельного Дымова, и даже имя – Ольга, точно как в тех рассказах. Правда, и в «Душечке», которая так понравилась Толстому, тоже Ольга. Прицепилось. Много написано, с именами действительно проблема. Да и забывать стал прежнее, сам иногда удивляется: неужто это его?

Или это сама литература загадочным образом воздействует на жизнь автора в отместку за его фантазии и домыслы? Нет, в самом деле? Разве не он шутил про такую жену, которая бы, как луна, являлась на небосклоне не каждый день. Дошутился. И теперь должен выслушивать ее претензии, в частности про ревность его близких и упреки домочадцев, что его супруга их оттирает и хочет поссорить с ним? Приходится опять же утешать периодически впадающую в хандру благоверную – то она в своем таланте сомневается, то сетует на долгие месяцы разлук, то дразнит его, изолированного в Ялте, своими столичными развлечениями… Даже и детей Бог им не дал ни своих, ни чужих. Сначала выкидыш, потом это роковое падение Ольги в открытый люк на гастролях в Питере, после чего уже и надежд не осталось. Да и его ли тот ребенок был?

Ладно, что сделано, то сделано. Но ведь и близость была и есть. И даже на любовь похоже. Да только что она такое – любовь? Пойди пойми. Увлечение – да, привязанность – да, а любовь?

Или это все из-за той же скуки? Хотелось напоследок хоть чего-то особенного, яркого в его сжимающейся, как шагреневая кожа, жизни. Какой-то значительной перемены, обновления, а то ведь и до старости или даже конца недалеко. Об этом он старался не думать, но разве ж возможно? Не так давно рассматривал довольно свежую фотографию, где они вдвоем. Что скажешь: он пожилой, потрепанный жизнью дядька, да и она не очень получилась, хотя младше его на восемь лет. Он же вовсе старик. Не зря писал не так давно Суворину, что ему исполнилось 38, а чувствует он себя стариком на 89 лет. На этой карточке она выглядит эдакой немочкой, доброй и ласковой женой лекаря, имеющего плохую практику.

Когда все еще не было для него ясно и он старался не давать повода для лишних фантазий, видно было по ее письмам, что она хочет и ждет какого-то объяснения, какого-то длинного разговора – с серьезными лицами, с серьезными последствиями, а он не знал, что сказать ей, кроме одного, что уже говорил тысячу раз: он любит ее… Если они не вместе, то виноваты в этом не он и не она, а бес, вложивший в него бациллы, а в нее любовь к искусству.

А человек она славный – живой, импульсивный, сколько раз порывалась бросить театр и приехать к нему жить в Ялту. Было ли это только настроение или вправду хотела? Впрочем, не очень-то верилось, что способна расстаться с театром, столичной жизнью, – слишком серьезная жертва, да и зачем? Он сам в письмах и при встречах остужал эти порывы. Ни разу за все время, пока женаты, не упрекнул ее за театр, напротив, радовался, что она у дела, что у нее есть цель жизни.

Правда, Ольга бывает вспыльчива, когда в дурном настроении. Но это пустяки, пройдет со временем. Он ведь тоже не сахар. От природы характер у него резкий, нервный, он тоже может взорваться и прочее и прочее, но привык, приучил себя сдерживаться, ибо распускать себя порядочному человеку не подобает. А ведь в прежнее время выделывал черт знает что. Да и в последнее время стал слишком раздражительным, даже в пустяках, иногда трудно себя окоротить.

Есть у них один общий недостаток – то, что поздно женились.

А так с ним рядом чаще всего сестра Маша, которая, если что, могла и помочь, и заботой окружала, и вообще была очень внимательна к нему. Всегда нагружал ее разными поручениями, которые она старательно выполняла, и хозяйство вела толково – знала про его взыскательность, готовила старательно, зная его вкусы и предпочтения. Мать тоже часто возле, приходится с ней считаться, опекать, хотя в старости тоже стала капризничать – все ей не так, постоянно ворчит, сетует на что-нибудь. Вряд ли – столько женщин! – ужились бы вместе.

Ладно, как сложилось, так пусть и будет.

Однако известий от Ольги он ждал с нетерпением, даже и с пустяками и привычными ламентациями, без писем совсем тоскливо. Она, правда, часто обвиняет его в неоткровенности, забывая все, что он говорит ей или пишет, так что даже непонятно, как поступать. Вроде как при чтении его писем ее дрожь пробирает, что пора им разлучаться, что она чего-то не понимает… А он отвечает примирительно, что во всей этой каше виноваты не она и не он, а кто-то другой, с кем она поговорила и кто ее настроил. В нее вложено недоверие к его словам, к его движениям, все ей кажется подозрительным – и тут уж он ничего не может поделать. Бесполезно разуверять.

А еще у него есть незаконная жена – литература… Вот уж с кем тоже непросто. Из-за нее ведь он не отваживался раньше жениться, хотя и были поползновения – хоть на той же измучившей его Дуне Эфрос, в которую реально был сильно влюблен, но получил обидный отказ. И потом уже с другими, с Ликой Мизиновой, к примеру, даже зная о ее чувствах к нему, не позволял себе заходить слишком далеко, опасался, что брак может стать помехой для сочинительства.

Теперь его это вроде не сильно заботило, хотя временами и угнетало. Утешал себя: вовсе не обязательно писать много. Да и не слишком высоко себя ставил, чтобы заморачиваться на этом. И не то чтобы совсем был лишен честолюбия, нет, но и тут осаживал себя, старался не зарываться.

Да, трудно пишется. Над тем же «Архиереем» он думал лет пятнадцать, носил в себе, примерял на себя. Бывает, начнет пьесу, кажется, хорошо, но потом охладеет к этому началу, оно для него опошлится – и не знает, что делать. Пьесу надо писать не останавливаясь, без передышки.

Ну да все равно, впрочем. Не очень он уверен, что после кончины будут его охотно читать. Вряд ли.

То ли дело Толстой – вот уж доподлинно кладезь, гигант, одна «Война и мир» стоит всех их опусов, вместе взятых. Всегда беспокоился о здоровье старика, расспрашивал коллег-врачей про его самочувствие, сам готов был броситься на помощь, когда тот заболел в Крыму. Из того, что читал в газетах и что писали пользующие Толстого лекари, вывести ничего было нельзя. Язвы в желудке и кишечнике сказывались бы иначе; их нет или было несколько кровоточивших царапин, происшедших от желчных камней, которые проходили и ранили стенки. Рака тоже нет. Он отразился бы прежде всего на аппетите, на общем состоянии, а главное – лицо выдало бы рак. Вернее всего, что Лев Николаевич здоров (если не говорить о камнях) и проживет еще лет двадцать.

Все-таки медик вы, Антон Павлович, не такой уж плохой. И диагност незаурядный. Только вот с самим собой что ж так? Прошляпил, прозевал болезнь, думал, что все не так плачевно, однако давно уже можно было определить: больше десяти лет кашлял кровью. Все надеялся, что минует его сия чаша, хотя брата Николая вот не обошла, ну да и понятно: тот не особо щадил себя. Да, не хотелось верить. Лечиться не хотелось. Только в последние годы стал обращаться к коллегам за помощью – допекло. Ясно стало, что дело худо.

Признаться, он боялся смерти Толстого. Если бы тот умер, то у него в жизни образовалось бы большое пустое место. Ни одного человека он не любил так, как его; да и из всех вер считал наиболее близкой и подходящей для себя именно его веру.

Когда в литературе есть Толстой, то легко и приятно быть литератором; даже сознавать, что ничего не сделал и не делаешь, не страшно, так как Толстой делает за всех. Его деятельность служит оправданием тех упований и чаяний, какие на литературу возлагаются. Толстой стоит крепко, авторитет у него громадный, и, пока он жив, дурные вкусы в литературе, всякое пошлячество, наглое и слезливое, всякие шаршавые, озлобленные самолюбия будут далеко и глубоко в тени. Только один его нравственный авторитет способен держать на известной высоте так называемые литературные настроения и течения. Без него бы это было беспастушное стадо или каша, в которой трудно разобраться.

Из последнего он читал «Воскресение», не урывками, не по частям, а прочел все сразу, залпом. Замечательное произведение. Самое неинтересное – это все, что говорится об отношениях Нехлюдова к Катюше. А вот прочее по высшему разряду – князья, генералы, тетушки, мужики, арестанты, смотрители. Сцену у генерала, коменданта Петропавловской крепости, спирита, он читал с замиранием духа – так хорошо! А m-me Корчагина в кресле, а мужик, муж Федосьи! Этот мужик называет свою бабу «ухватистой». Вот именно у Толстого перо ухватистое.

Конца у повести нет, а то, что есть, нельзя назвать концом. Писать, писать, а потом взять и свалить все на текст из Евангелия – это уж очень по-богословски. Решать все текстом из Евангелия – это так же произвольно, как делить арестантов на пять разрядов. Почему на пять, а не на десять? Почему текст из Евангелия, а не из Корана? Надо сначала заставить уверовать в Евангелие, в то, что именно оно истина, а потом уж решать все текстами.

С Львом Николаевичем они встречались, когда тот приезжал в Крым. Навещал его в Гаспре. Рядом с ним он чувствует себя мальчишкой, робеет под пытливым, пронизывающим взглядом великана, как будто тот тебя насквозь видит. И лестно, что тот ему симпатизирует, похваливает за рассказы, выделяет среди других литераторов.

Да, Толстой был оправданием всей литературы, без него бы он чувствовал себя едва ли не сиротой. Немало переговорили с ним о вере. Тот не одобрял его отстраненности, скептицизма, пытался воздействовать на него. А напор у старика будь здоров.

Нынче же вообще много разговоров о серьезном религиозном движении в России. Только на самом деле разговор должен идти не про Россию, а про интеллигенцию. Она же пока только играет в религию, и главным образом от нечего делать. Про образованную часть общества можно сказать, что она ушла от религии и уходит от нее все дальше и дальше, что бы там ни говорили и какие бы философско-религиозные общества ни собирались. Хорошо это или дурно, он решить не берется, разве только что религиозное движение – само по себе, а вся современная культура – сама по себе, и ставить вторую в причинную зависимость от первой нельзя.

Теперешняя культура – это начало работы во имя великого будущего, работы, которая будет продолжаться, быть может, еще десятки тысяч лет для того, чтобы хотя бы в далеком будущем человечество познало истину настоящего Бога – то есть не угадывало бы, не искало бы в Достоевском или Толстом, а познало ясно, как познало, что дважды два есть четыре.

Религиозное движение, о котором говорили, есть пережиток, уже почти конец того, что отжило или отживает. Впрочем, история длинная… И вообще в этих вопросах, которые многих занимают, важны не забытые слова, не идеализм, а сознание собственной чистоты, то есть совершенная свобода души от всяких забытых и незабытых слов, идеализмов и прочего. Нужно веровать в Бога, а если веры нет, то не занимать ее места шумихой, а искать, искать, искать одиноко, один на один со своею совестью…

Говорили с Толстым и о бессмертии, Антон как раз лежал в московской клинике профессора Остроумова, где Лев Николаевич и навестил его. Тот признает бессмертие в кантовском виде; полагает, что все мы, люди и животные, будем жить в начале, подразумевая под этим разум и любовь, однако сущность и цель которого для нас составляет тайну.

Ему же самому это начало или сила представляется в виде бесформенной студенистой массы, с которой его «я» – индивидуальность, сознание – сольется. Нет, такое бессмертие Чехову не нужно, он не понимает его, и Лев Николаевич удивлялся, что он не понимает. Хотя в иные минуты страстно хочется поверить, что они не случайно в этом мире и не все заканчивается со смертью. Только ведь одного желания, увы, мало. Мыслить надо ясно и смело, не поддаваясь разного рода иллюзиям и предрассудкам.

Нет, не верит он в интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верит даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр. Он верует в отдельных людей, видит спасение в отдельных личностях, разбросанных по всей России там и сям – интеллигенты они или мужики, – в них сила, хотя их и мало.

Несть праведен пророк в отечестве своем, и отдельные личности играют незаметную роль в обществе, они не доминируют, но работа их видна; что бы там ни было, наука все подвигается вперед и вперед, общественное самосознание нарастает, нравственные вопросы начинают приобретать беспокойный характер – и все это делается помимо прокуроров, инженеров, гувернеров, помимо интеллигенции en masse и несмотря ни на что.

В письмах он не скрывает своего отношения. Студенты и курсистки – это честный, хороший народ, это надежда наша, это будущее России, но стоит только студентам и курсисткам выйти самостоятельно на дорогу, стать взрослыми, как и надежда и будущее России обращаются в дым, и остаются на фильтре одни доктора-дачевладельцы, как Ионыч, несытые чиновники, ворующие инженеры. Те же Катков, Победоносцев, Вышнеградский – питомцы университетов, отнюдь не бурбоны, а профессора, светила…

Хочется, конечно, думать, что жизнь и люди становятся все лучше и лучше, умнее и честнее – это в главном, а что помельче, то уже слилось в его глазах в одноцветное, серое поле, ибо он уже не видит, как прежде.

Вот много говорят и вопиют о студенческих беспорядках и о том, что ничего нет в газетах. И настроение в пользу студентов. И это понятно. Он об этом писал Суворину, который в «Новом времени» осуждал студентов и оправдывал государственное насилие. Потому что нельзя печатно судить о беспорядках, когда нельзя касаться фактической стороны дела. Государство запретило писать, оно запрещает говорить правду, это произвол, а Суворин с легкой душой по поводу этого произвола говорит о правах и прерогативах государства – и это как-то не укладывается в сознании. Суворин говорит о праве государства, но он не на точке зрения права. Права и справедливость для государства те же, что и для всякой юридической личности. Если государство неправильно отчуждает у меня кусок земли, то я подаю в суд, и сей последний восстановляет мое право; разве не должно быть то же самое, когда государство бьет меня нагайкой, разве я в случае насилия с его стороны не могу вопить о нарушенном праве? Понятие о государстве должно быть основано на определенных правовых отношениях, в противном же случае оно – жупел, звук пустой, пугающий воображение.

В последнее время они сблизились с Горьким. В одном из номеров «Гражданина» тот именуется неврастеником и успех его «На дне» объясняется неврастенией. Вот уж от кого даже не пахнет неврастенией!

Горькому после успеха придется выдержать или выдерживать в течение долгого времени напор ненависти и зависти. Он начал с успехов – это не прощается на сем свете. Не печатать же опровержения в газетах. Бесполезное дело. Это все равно что дергать черта за хвост или стараться перекричать злую бабу.

Человек он хороший, умный, думающий и вдумчивый, но на нем и в нем много ненужного груза, например его провинциализм. Личность интересная, добрый и порядочный, из народа, знал и видел много и любопытен до жизни очень. Правда, радикал, с властью не ладит, за что и получал не раз зуботычины. То одно, то другое.

Но талант настоящий, кисти и краски у него настоящие, только какой-то невыдержанный, залихватский талант. «В степи» великолепная вещь. Пьесы его «На дне» он не видел и плохо знаком с ней, но уже таких рассказов, как, например, «Мой спутник» или «Челкаш», достаточно, чтобы считать его писателем далеко не маленьким. «Фому Гордеева» и «Трое» читать нельзя, это плохие вещи, и «Мещане» – работа гимназическая.

Только ведь заслуга Горького не в том, что он понравился, а в том, что он первый в России и вообще в свете заговорил с презрением и отвращением о мещанстве, и заговорил именно как раз в то время, когда общество было подготовлено к этому протесту. И с христианской, и с экономической, и с какой хочешь точки зрения мещанство большое зло, оно, как плотина на реке, всегда служило только для застоя, и вот босяки, хотя и не изящное, хотя и пьяное, но все же надежное средство, по крайней мере оказалось таковым, и плотина если и не прорвана, то дала сильную и опасную течь. Будет время, когда произведения Горького забудут, но он сам едва ли даже через тысячу лет.

Вот ведь как обаял его, даже босячество у Алексея Максимовича он готов признать прогрессивной силой, а мещанство тормозом на пути к лучшему будущему. Под его влиянием и сам стал радикализироваться. Или не в Горьком дело, а в нем самом? В болезни, которая настраивает на нетерпимость, на желание любыми путями вырваться из-под гнетущего пресса рутины, инерции, косности? В приступах острейшей тоски, которая иногда начинает душить из-за собственной квелости и дурных предчувствий.

Когда Горького из-за недовольства царя не приняли в члены Академии – это уж было слишком сервильно. Одно дело политика, другое литература. По части словесности Горький был достойным кандидатом. Когда узнал об избрании, то поспешил лично поздравить Алексея Максимовича, благо тот как раз обретался в Крыму. И что потом? Вдруг узнает, что того не допустили – плевок в лицо им всем. Трудно с этим примириться. Пришлось написать возглавляющему Академию Веселовскому, что после долгого размышления он мог прийти только к одному решению, крайне тяжелому и прискорбному, а именно почтительнейше просить ходатайствовать о сложении с него звания почетного академика.

Если они не будут друг друга поддерживать, их всех сожрут и не подавятся. Академия могла бы проявить гордость и независимость, не кланяться. Вот и глубокоуважаемый им Владимир Галактионович Короленко тоже отказался, проявил солидарность, а уж он-то явный камертон, таких, как он, честных и праведных людей, раз-два и обчелся.

Как-то сообщили по телефону, который не так давно установили в Аутке, что к нему едет какой-то венгерец, который посещает всех писателей. Спросили бы раньше его, он бы ответил, что уже не писатель, а садовник. И то правда: страшно любит возиться в саду, сажать всякие цветы, растения, деревья, и все растет и пахнет. Все сам же и заказывал.

Очень любил цветы. В Мелихово розы разводил, гордился ими. Гостьям-дачницам из соседнего Васькина сам нарезал букеты. Но срезал «спелые» цветы, те, которые нужно было срезать по правилам садоводства, и розы иногда начинали осыпаться дорогой, к большому огорчению дачниц. В Аутке же цвели не только розы, но и лилии, хризантемы, ирисы, тюльпаны, туберозы, гиацинты… Даже камелия расцвела – явление в Ялте, кажется, небывалое. Перезимовала, пережила восьмиградусные морозы. Тут же около роз находился огород с любимыми «красненькими» (помидоры), «синенькими» (баклажаны) и другими овощами.

Вот уж точно душеполезное дело – бросить семечко или посадить росток, а потом видеть, как из него вырастает красивое растение, расцветает, крепчает на радость миру и тебе в том числе. А ведь это ты творишь вместе с природой, помогаешь ей и видишь плоды трудов своих. Как же это прекрасно! Если бы каждый посадил дерево или еще какое-то растение, одно или несколько, как бы преобразился их мир, как бы приятней стало в нем жить. Им, людям, дана такая возможность, а кто ею пользуется? Больше портят почем зря, вырубают леса, засоряют реки – из корысти или просто так, от собственной дурости и бескультурья. Он и в Мелихово активно занимался природой, карасей разводил в пруду, деревья сажал, и не только плодовые.

План сада в Аутке сам рисовал с помощью Маши, намечал, где будет какое дерево, где скамеечка, выписывал со всех концов России фруктовые деревья, кустарники, устраивал шпалеры, и результатом были действительно великолепные персики, абрикосы, черешни, яблоки и груши, шелковицы. С большой любовью растил березку, напоминавшую северную природу, ухаживал за посаженным около любимой скамеечки эвкалиптом, который, однако, недолго прожил, так же как и березка: налетела буря, ветер сломал хрупкое белое деревце, которое, конечно, не могло быть крепким и выносливым в чуждой ему почве. Аллея акаций выросла невероятно быстро, длинные и гибкие, они при малейшем ветре как-то задумчиво колебались, наклонялись, вытягивались, и было что-то фантастическое в этих движениях, беспокойное и тоскливое… Были и японские деревца, развесистая слива с красными листьями, крупнейших размеров смородина, и виноград, и миндаль, и пирамидальный тополь, – все это охотно принималось и росло с удивительной быстротой благодаря их заботам. Одна беда – вечный недостаток в воде, пока наконец Аутку не присоединили к Ялте и не явилась возможность устроить водопровод.

По всему саду он наставил лавочек, не парадные с чугунными ногами, а деревянные. Сделал три моста через ручей. Даже пальмы посадил. Вообще любил все живое, не только растения – в Мелихово таксы, в Аутке глупый приблудный Каштан… Правда, собак предпочитал кошкам, любил разговаривать с ними, а вот Книпперша предпочитала именно кошачьих. А еще – два обосновавшихся у них журавля, которые привыкли так, что, даже улетая на время, все равно возвращались в облюбованное ими место и ходили за ним и за садовником, как собачонки.

Как же быстро летит время, слишком быстро! Борода стала совсем седая, и ничего не хочется. Чувствует, что жизнь приятна, а временами неприятна, – на сем остановился и не идет дальше. О смерти думается все чаще, хотя эти печальные мысли от себя гонит и все надеется, что еще поживет, еще образуется. Однако уже и завещание написал, чтобы потом раздрая не было. Слишком скор переход от молодости к старости и дряхлости. И очевидно уже без сомнений —закат, прощание, уход близок. Сказал как-то Бунину, что жить осталось лет шесть.

Шесть лет – много или мало? Чуть сильней прижмет со здоровьем, то много, чуть отпустит, то маловато, можно бы и подольше. Но, даже стараясь не думать о смерти, любил побродить по погостам, нередко вместе с Сувориным, как бы приучая себя к этим мыслям. В «Ионыче», приведя влюбленного и романтически настроенного героя на кладбище в лунную ночь, описал противоречивое чувство от того покоя, которое царит на погостах.

Нет, надо пользоваться жизнью, пока она еще совсем не угасла, пытаться сделать ее лучше, светлее, комфортнее – не только для себя, но и для потомков.

Будущее всегда волновало, не только свое, но и общее, на него возлагал надежды. Много должно появиться хорошего, нравы станут лучше, школы, больницы будут построены, легче станет жить, удобней, противоречия смягчатся… Не так, как сейчас, когда люди недовольны друг другом и своим положением и недовольство это принимает все более острые формы, грозит перерасти во что-то совсем неприемлемое, не исключено, что и в кровопролитие. А вот его собственное будущее уже совсем не просматривается. М-да, печально.

Однако печаль печалью, а жизнь жизнью. И даже если закат, то ничто не мешает порадоваться новому фланелевому костюму, который скоро будет спасать его от жары, скрывать исхудалые, истончившиеся ноги и привлекать барышень на ялтинской набережной, где волны бьются о каменный берег, бог мой, на какой такой набережной, ведь они еще, кажется, в Германии, в Баденвейлере… Ночь глубока, бездонна, необъятна. Очень жаркая, душная ночь, все тело мокрое и липкое от пота. И дышится трудно, очень трудно. За окном, кажется, вспыхивают сполохи грозы, туман вливается в комнату, расползается по ней, когда Ольга по его просьбе приоткрывает балкон и окно. Догорает, то замирая, то вспыхивая, остаток свечи. Когда жена кладет ему лед на сердце, он пытается отстранить ее руки, бормочет: «Пустому сердцу не надо…»

Неужели теперь действительно все? Неужели и вправду конец?

«Ich sterbe…» – из последних сил громко произносит он, обращаясь к немцу-доктору, за кем сам же попросил послать и который велел, как обычно делают для умирающих, подать ему шампанское.

Чехову подносят бокал, он поворачивает бледное лицо к жене, слабая, изнуренная, как бы извиняющаяся улыбка: «Давно я не пил шампанского…», медленно, стараясь не поперхнуться, не закашляться, не задохнуться, ощущая, как пузырьки задорно покалывают язык, нёбо и горло, пьет до дна мелкими, опасливыми глотками…

«Эх, стерв…» – слова замирают на губах, то ли он произносит, то ли проносится в его меркнущем сознании.

Евгений Шкловский

СИНДРОМ НЕИЗВЕСТНОСТИ

Дизайнер Н. Агапова

Редактор Д. Ларионов

Корректор М. Смирнова

Верстка Л. Ланцова

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229-91-03

e-mail: real@nlobooks.ru

сайт: nlobooks.ru

Новое литературное обозрение

Content

Евгений Шкловский
Синдром неизвестности. Рассказы

Из цикла ПРИТЯЖЕНИЯ

Альберт и Вики

Искусство заваривания кофе

Мальва

Мученики

Тенерифе

Красная линия

Про длинный взгляд

Привет, Клёпа!

Окликание

Из цикла ДОКТОР КРУПОВ

Амнезия

Игрушки

Луна

Голуби

Синдром неизвестности

Конфуз

Фотограф

В сопровождении

Ты где?

На троих

Из цикла ЛОКАЦИИ

Наследство

Чифирь

Упрямая

Домик в Дахау

Сапун-гора

Культ белого цвета

Клопы

Место для отца

Из цикла О ПИСАТЕЛЯХ

Недуг

Бабель в Париже

Пиво, паук, дерево…

Провал

Обида

Закат