Татьяна Бонч-Осмоловская

Письма с острова

УДК 821.161.1.09

ББК 83.3(2Рос=Рус)6

Б81

Редактор серии – Д. Ларионов

Татьяна Бонч-Осмоловская

Письма с острова / Татьяна Бонч-Осмоловская. – М.: Новое литературное обозрение, 2025.

«Лоскутки рассказов развлекали и ужасали, обрывались в никуда. Отдельные истории не завершались, но собирались в лучшее из повествований, историю об историях, и не опускались в сияющие пропасти дидактичности и нравоучительности». Книга Татьяны Бонч-Осмоловской – это собранная неведомой героиней коллекция жутковатых сказок и одновременно цельное произведение, органически складывающееся из этих историй. Переосмысляя сюжеты и поэтику европейских сказочных сюжетов, классической литературы и античных мифов, автор помещает своих героев в современный тревожный мир антропологической и экологической катастрофы, населенный разнообразной флорой и фауной. Однако в центре все же оказывается растерянное и расщепленное человеческое сознание, которому в условиях неопределенности и туманности будущего остается одно – рассказывать истории. Татьяна Бонч-Осмоловская – прозаик, поэт, филолог.

ISBN 978-5-4448-2818-2

© Т. Бонч-Осмоловская, 2025

© Н. Агапова, дизайн обложки, 2025

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

Вступление

В мае двадцать второго проклятого года в мой почтовый ящик упало письмо с неизвестного адреса. В сабже значилось: «contes cruels». Давнее увлечение сочинениями Огюста де Вилье де Лиль Адана единственное остановило мою руку, привычно направлявшую в корзину послания, неизвестным науке образом обошедшие жесткие спам-фильтры. Сообщение располагалось непосредственно в теле письма, что было благоразумно со стороны автора. Моя любознательность не распространялась на то, чтобы открывать вложение, хоть и маскирующееся под текстовый файл. Однако я прочитала этот текст и заинтересовалась настолько, чтобы, во-первых, скопировать его в отдельную папку, а во-вторых, изучить емейл отправителя. По всей видимости, это была рассылка и мой адрес значился в слепой копии списка адресатов. Имя horaciawh в домене gmail было, вероятно, пересылочным пунктом, заведенным в безымянном интернет-кафе, через который поток писем направлялся по множеству случайных адресов, включающих и мой. Более того, следующие письма, приходящие с тем же заголовком «жестокие сказки», отправлялись с других мейлов, с приставкой Re:, Re:Re:, Re:Re:Re:, так что я предположила, что оказалась включена в неведомую группу, сочиняющую текст по принципу «сада разветвляющихся троп». Если имя первого отправителя и прочитывалось как слегка искривленное «Горация», следующие представляли собой все более нелепые сочетания букв и цифр. В этой цепочке мне слышалось приглашение вступить в игру, но я так никогда и не включилась в нее, даже если то была только игра, и так никогда и не отправила собственных сочинений на последний или какой-либо из адресов в цепочке. Дважды я писала вежливые сообщения на исходный мейл, еще похожий на человеческий, но ответов не получила. Ни к чему обнадеживающему не привел и быстрый поиск в сети людей с таким именем и инициалами, как значилось в послании, как и со всеми прочими именами отправителей. Но уже самое первое письмо вытащило меня из серой тоски, в которой я в то время пребывала, не способная ни на какую физическую или умственную деятельность. И, сама себе удивляясь, я ожидала следующего письма в состоянии, схожем с влюбленностью, растущей с каждым новым мейлом, словно бы зыбкая фигура отправителя воплощалась передо мной во плоти. Лучше, чем во плоти, – это наслаждение не требовало от меня соответствия принятым в обществе нормам факабельности, но представляло собой наслаждение как таковое. Из вышесказанного читатели вправе делать любые выводы как о моем психическом состоянии, так и о моих сексуальных предпочтениях. Я осуществляю это издание не для того, чтобы прославить собственное имя или открыть человечеству истину, до сего времени остававшуюся ему неизвестной.

Уже после пары первых писем я просмотрела корзину на предмет, не провалилось ли туда какое-либо из прошлых «contes cruels». Но в прошлом ничего подобного не было, а в настоящем в мой ящик с регулярностью три – пять, самое больше – шесть дней приходили все новые истории. Я оставила попытки разыскать их автора или авторов, полагая, что если он, или она, или же они хотели в наши непростые дни оставаться анонимными, то имели все основания и права пребывать в таковом качестве. А мне пришлось смириться с их недостижимостью, по крайней мере до той поры, пока они не захотят открыть свои личности или пока кто-либо из иных читателей жестоких сказок не окажется более удачливым в определении авторов. Собственно, это соображение и побудило меня опубликовать полученные по почте истории, ни в коей мере не претендуя на авторство, но исключительно надеясь совместными усилиями – в том числе излишне скромных получателей той же рассылки – из крошечных туманных осколков собрать лицо их создателя. Впрочем, я не исключаю возможности, что адресатом полученных мною писем была единственно я одна, а генерил их какой-нибудь случайный AI по алгоритму, составленному на основе моих предпочтений. Оттого эти истории произвели на меня такое впечатление, тогда как всякий другой читатель не найдет в них ничего забавного и удивительного. Эта версия попахивает конспирологией, однако в пользу первого аргумента говорит то наблюдение, что со времени знакомства со «сказками» я определенно стала встречать их фрагменты, сюжетные лоскутки и отдельные фразы во всяческих текстах, классических и современных, к чтению которых заново пристрастилась. Я утешала себя сознанием зеркальности образов и ограниченностью числа сюжетов, но всякий раз, когда узнавала некоторую фразу, – словно отражение запомнившейся шахматной позиции мелькало и пропадало в двери комода, всякий раз я ощущала, как мурашки бегут по коже. Странным образом, в такие моменты, когда из разрозненных ниток сказок, распределенных по пространству, я убеждалась в реальности этих текстов, я убеждалась и в реальности их авторов, и более того – в существовании их в едином со мной временном промежутке.

Аргумент об обращенности сказок лично ко мне и ко мне одной мог быть подтвержден или опровергнут только возникновением открытой обратной реакции на их открытую же публикацию. И для того, чтобы получить упомянутую реакцию, я предъявляю эти сказки читателю и ожидаю ее с дрожью, с какой не стала бы ждать представления собственного дитя взыскательному суду экзаменаторов.

Всего я получила что-то вроде пяти дюжин посланий, а после того как скудный поток писем прекратился к середине осени, ждала еще полтора месяца, перечитывая и перечитывая полученные прежде, а затем собрала их вместе и, признаюсь, слегка литературно обработала. Не редакторской, но минимальной корректорской правкой. Я не касалась жанров и стилей, меняющихся от текста к тексту, что косвенно подтверждало гипотезу полилога. Лоскутки рассказов развлекали и ужасали, обрывались в никуда. Отдельные истории не завершались, но собирались в лучшее из повествований, историю об историях, и не опускались в сияющие пропасти дидактичности и нравоучительности.

Если они и заставляли читателя остановиться и задуматься, то над вшитыми в живой сюжет загадками, иной раз и математическими задачками. Однако второпях авторы путали падежи, питали необъяснимое предпочтение к заглавным буквам в названиях институций и по большой части произвольно расставляли знаки препинания. Данные проколы, вероятно, представляли характерный след, по которым могла бы быть установлена личность автора или авторов посланий, но я все же скрыла их в пользу традиционной орфографики. Легкое несоответствие авторской грамматики и пунктуации принятым нормам языка было, на мой скромный взгляд, единственной фальшивой нотой в превосходном произведении. Возможно, как я заметила выше, эти истории воодушевили меня и только меня, в то время как другие читатели не найдут в них ничего умного и забавного, что могло бы вывести их из сплина. Все же я смею надеяться, они развлекут читателя и подлинным светом красоты и мудрости озарят его душевное состояние. Как бы то ни было, достаточно мне говорить. Пора остановить предварительные разглагольствования и распахнуть занавес основного действия.

Письмо первое

Сиринга

девочка в поле играет на флейте

и звуки взлетают к небесному своду

не знавшая горя страха войны от роду

в школьной форме волосы убраны в косы

заплетены до пояса белой лентой

девочка в поле играет на флейте

девочка в поле играет на флейте

мелодия вьется песчаным смерчем

вплетается в дым выступают слезы

хор цикад из окопа ангелы полулежа

палят красотой от бедра картечью

девочка в поле играет на флейте

девочка в море играет на флейте

кораблю туда не войти мореходу

не найти крова последнему сброду

протяни руку без жалости без сожаления разверни

полки на рассвете на ангелов змей пауков непогоду

в центре бури слушай замри ближе раскаты грома

в слезах в тоске в тротиловом эквиваленте

девочка в море играет на флейте

девочка играет на флейте

босиком примотанная к громоотводу

в военной форме на краю мироздания

в заключительные моменты

задыхаясь закрываясь от ветра на последнем изводе

прилипая губами к замерзшему инструменту

девочка играет на флейте

девочка в небе в засохшей крови земли от восхода

до заката продолжает играть на флейте

ошметки звуков вырвались на свободу

девочка не подчиняясь уже указу

вбивает клин в легкую твердь возьми

скажем сожженный куст лестницу в небо

не смотри ступени тают растаяли растут росли

слышите в уголке в вышине не жалейте

девочка в небе играет на флейте

девочка в поле играет на флейте

и звуки взлетают к небесному своду

кто-то ведь должен играть восходу

раздвинуть занавес заглянуть на ту сторону

раскрывая звуками флейты как в смерти как

в родах ворота

разогнать стаю плачущих карканье ангелов

увидеть верблюда город орла и корову

девочка в поле играет на флейте

и звуки взлетают к небесному своду

Письмо второе

Побег

На работу пришли, трое, деловые костюмы, прямые спины. Я увидела, как они заходят в наш офис, развернулась, как была, и бодрым шагом прочь, по коридору, кивая коллегам, не бежать, улыбаться, будто так и надо, на лестницу. Потом уже спохватилась, что ни пиджака, ни сумочки, ни телефона не захватила, и обратно никак. До дома нормально добралась, хорошо, что с хозяйкой разминулась, объясняться еще с ней, когда заплачу да что зубы болят, отчего не на работе. Взяла паспорт, другой телефон, разослала с него сообщения, собрала быстренько вещи, теплую одежду в сумку, понтовую на себя, и на выход. А там соседи мои подхватились, обступили меня, чтобы вместе наружу. Даже кошку принесли погладить, теплая, скворчит меховыми искрами. Я взглянула еще на мои азалии – и на вокзал, чисто на авось. Смотрю, приходит сообщение от Ирины, они сейчас отправляются в горы, могу с ними. Там еще народ, кто лазить, кто гулять, кто просто на шашлыки, разношерстная компания, приспособлюсь. Приезжаю на вокзал, у нас запутанные залы ожидания и система проверки документов, тем более теперь. Но я легко прохожу контроль, в дорогой одежде и с чистыми документами. И теряюсь по дороге на выход. Как можно потеряться на вокзале? Там везде указатели! Где я сворачиваю не в тот коридор, за другую занавеску? Расслабилась, отвлеклась, думала, у меня еще полно времени. Еще и натолкнулась на старую знакомую, она мне стала рассказывать, как ее сын с марта играет в компьютерные игры без конца, бросил учебу, нарушил жизненный план, я ей говорю, может, ему страшно, может, он о войне слышал, ах, откуда он слышал, у нас и телевизора нет. Зазывала меня в гости, может, я на ее сына посмотрю, что ей посоветую, все ведь будет хорошо. Не знаю, как и распрощалась с ней, пока, пока, скоро увидимся, иду узким коридором, это внутренние помещения, здесь никого нет, спотыкаюсь о коробки, выхожу к лифту, лифт, естественно, не едет без кода, бегу обратно, уже опаздываю на посадку, выбегаю к туннелю, выбегаю наружу. Это служебный выход, тут механики и погрузчики. Показывают, где мой поезд – за несколькими платформами, переходов, естественно, нет. Соглашаются довезти меня на погрузочной тележке, залезаю в кабинку к водителю в голубом комбинезоне. Он старый, усатый и боком прижимается ко мне. Едем с визгом и дребезгом, подскакиваем на поворотах. Низко над нашими головами скользит самолет, пассажиры смотрят из окон. Мы подлетаем на полметра в воздух, верхние чемоданы сползают и растекаются с тележки. Водитель останавливается, начинает, кряхтя, собирать чемоданы. Я выскакиваю помочь ему, бросаю, бегу через платформу, бегу, вижу, как мой поезд закрывает двери и отправляется. Иду дальше по платформе, спускаюсь по лестнице, под гул самолетов и сирену. Перехожу пути, еще одни, готова перелезть под последним поездом, но он трогается и уходит, оставляя меня перед обычным перекопанным полем, рыжая глина, ничего тут не растет и не вырастет, из-под ног прыскают мыши. Каблуки вязнут в земле, я снимаю туфли, трава колет ступни. Выхожу к оврагу, спускаюсь к реке, заросшей банановыми пальмами. Иду где по тропе, где по мелкой холодной воде. Уже не чувствую ступней. Спускается ночь, надо где-то ночевать. По пути мне встречаются каменные хижины, просто будки, сторожки пастухов или охотников, можно заночевать в такой. Небо сияет белоснежными облачками, словно сладким кремом. Впереди вырастает силуэт дома. Облачка взбиваются в густую пену, завариваются в нежно-голубые, синие, сизые, черные страшные тучи. Дождь хлынул, когда я отворяла калитку, за минуту, от силы, пока добралась до крыльца, спокойно, шагом, не бежать по мокрой скользкой глине, за минуту я промокла от макушки до босых ног, вся, насквозь. О, блаженство горячего душа, свежих простыней и одеял! На кухоньке нашелся чайник и плита, в шкафу – чай, кофе, бисквиты и пачка макарон, так что поужинала я на славу. Тем временем дождь стих, тучи разошлись и взошла луна, из‑за ветвей деревьев, как из‑за кулис. Жаль только, звезд видно не было. Утром я заново спустилась к реке, здесь широкой и бурной. После ливня вода окрасилась коричневым, течение несло сломанные ветки, вырванные из земли коряги. На песке лежала плоскодонка без весел. Я столкнула ее в воду и легла на дно, раскинув руки в стороны, крестом, для равновесия и чтобы не стреляли. Река потащила мою лодку по течению, над головой проплывали ветки прибрежных деревьев, птицы черкали небо. Река становилась все шире, меня уже не качало, но на оглушительной скорости несло по течению. По сторонам выросли скалы, со дна лодки казалось, они высотой до небес и раскачивают реку. Лодка все ускорялась, я едва держалась внутри. Наконец свод сомкнулся над моей головой, меня затянуло вглубь подземного потока и перевернуло, выбросило наружу. Я совершенно оглохла в барабанном грохоте, меня крутило и переворачивало, волокло и швыряло. Лодка, вероятно, разбилась, так что мне повезло оказаться снаружи. Я сворачивалась в клубок и распрямлялась в змею, следуя сумасшедшему течению. Не знаю, как меня не разбило о скалы, как я не лишилась дыхания под водой. Мне казалось, путешествие длится бесконечно, но, должно быть, оно заняло всего несколько минут, прежде чем я обнаружила себя выплеснутой на высокий камень вместе с нитями травы, обломками сучьев и липкими листьями. Кажется, я потеряла сознание там. А когда очнулась, от холода и стука волн, смогла перебраться на соседнюю глыбу, с нее на следующую, и так за день доползла до равнины, где можно было идти, если бы только ноги держали меня. И я ползла, стараясь добраться настолько далеко от воды, насколько достало сил, пока не упала навзничь на сухую траву. Открыв глаза, я обнаружила над собой огромную, почти с меня размером, голову. Покрывавшая ее шерсть была насыщенного бордового цвета, как если бы ее окунули в борщ, а глаза смотрели пронзительно и будто бы даже разумно. Приятное впечатление портила слюна, обильно текущая из пасти, украшенной массивными резцами, что выступали из-под рассеченной надвое губы. Если бы я уменьшилась раз в десять, это могла бы быть моя морская свинка. Я уменьшилась в десять раз? Я заново зажмурилась, стремясь избежать неизбежного. «Тикки!» – раздался голос из‑за спины чудовища. «Не трожь, плюнь бяку, что ты там нашла!» Мгновение, и весь говорящий выдвинулся из‑за чудовища и оказался, то есть, оказалась миловидной девчушкой лет двенадцати, с кудрявыми волосами и яркими глазами на круглом темном личике. Свинья замотала головой, полупережеванная трава в потоках слюны разлетелась из пасти. «Я не бяка», – попыталась выговорить я, но зашлась в кашле. Глотки воды выплескивались из меня вместе со вчерашними макаронами. Свинья издала вопль отвращения и попятилась прочь. Она травоядная, нестрашная. «Ну здрасьте», – сказала девочка. Я закончила блевать и подняла голову, произнесла все-таки: «Здравствуй, девочка», и упала лицом вниз. Наконец расслабилась.

Письмо третье

«это всего лишь конец…»

это всего лишь конец времени смена календаря

когда приходит цунами смерч катастрофа чума

над горизонтом жужжит тяжелый ядерный рой

уже пробили куранты будильник сирена орет

когда закончилось время не жаль

или жаль лишь

неразумных детей матерящихся их матерей

каждый свое хлебнет

потратить минуты на душ погладить на всех белье

прибраться в доме своем или в чужом где живешь

поцеловать детей близких любимых родных

выйти наружу взглянуть белый снег свет облака

ни дурен ни хорош ни суда ни подарков

холоден ли горяч

мимо цветущих лугов

мимо рощ над колючками елей

над вершинами гор навстречу лучам луны

иудеи и эллины бриджитта деметра и митра

возможно святой николай все снежинки войска его

навстречу новому году воинство нового дня

Письмо четвертое

Белый Зайчик

Когда я вспоминаю теперь то утро, я вижу солнце. Был ветер, и в перине облаков образовались вмятины и ямы, потом прорехи, и наконец солнце взглянуло на город. После сырости и холода взбодрились мелкие городские воришки – сороки и воробьи. Прохожие подняли головы и удивились. Даже машины, ползущие по-собачьи, носами в зады друг другу, смотрелись веселее, гудели, что ли, не так свирепо.

Хотя, возможно, это ложная память. Солнце не выходило утром, как не выходило оно уже две недели до того и не будет выходить после. Тучи заволокли небо от горизонта до горизонта, грузные, влажные тучи, беременные мегатоннами снегопада.

Когда я вспоминаю то утро, я вижу бесчисленные огоньки, текущие вдоль мертвой реки. Зрелище завораживает и останавливает путника на открытом пространстве по пути домой или в укрытие, хоть под какую крышу.

Мы с Катей были рады, что успели заскочить в кафе до того, как снег засыпал окна крупными хлопьями, поднялся сугробами за стеной, там, снаружи. Снег выстукивал по стеклам нехитрый ритм, белый шум, трогал окно беспрестанными шелестящими прикосновениями, повторял неразличимо слово, которое никто не услышит.

– Дурацкая погода! – Катя тоже смотрела в окно.

Официантка с узкими глазами и губами в черной помаде принесла нам большие кружки шоколада со взбитыми сливками. На голове у нее был красный колпак с белой опушкой. Все официантки здесь выглядели одинаково, все с узкими глазами, подведенными черным, а сегодня еще и с тошнотворными колпаками на вороньих волосах.

Катерина остановила девушку и попросила принести масляное пирожное. Катя была высокая и стройная, с колючими злыми глазами. Она не беспокоилась о фигуре. Она мне нравилась. Это было наше второе свидание, и я не рассчитывал закончить его в постели. Сейчас было время развлекать и завлекать ее.

Но я не знал, о чем говорить с ней и, зацепившись за быстрый ряд мыслей: пирожное – фигура – толстяк, стал рассказывать, как на прошлой неделе к нам на кафедру пришел парнишка с большими проблемами с весом. Он едва окончил школу и устроился к нам, дожидаясь повестки. Одноклассники наверняка смеялись над ним, а он улыбался, как идиот, всем и всегда. Он убирал волосы в хвост и носил свитер с оленями, обтягивающий сферу его живота, как скорлупа гигантского хитинового существа, только что выучившегося ходить на двух ногах и кое-как разговаривать.

Марина тут же привлекла его к подготовке утренника. Мы устраивали утренник, для детей сотрудников факультета, и Марина вызвалась отвечать за праздник. Она всюду вызывалась, с тех пор как выскочила из декрета, едва дочери исполнилось три месяца. Боялась потерять работу. Изо всех сил демонстрировала, что будет вкалывать больше всех, что готова на все: презентацию подготовить – пожалуйста, утренник провести – она первая.

Я лично не возражал, чтобы кто-то взвалил на себя большую долю общественной работы. Иначе меня опять привлекли бы на полную катушку. Конечно же, меня все равно привлекли. Они знали, что я свободен в эти дни – зачеты я принял, отпустил студентов готовиться к сессии. Сам расслаблялся, и детей не водил по елкам и музеям, своих детей у меня не было.

Я поглядел на Катю. Девушки любят, когда парни рассказывают им про детей. Даже чайлдфри девушки. Считают, это значит, у нас серьезные намерения. Я никогда не забывал упомянуть о будущей семье, жене, детях. Пусть ничего из этого у меня сейчас нет, но я задумываюсь над такими вопросами. Со мной можно их обсудить.

Однако Катя погрузилась в пирожное и, казалось, вовсе не слушала меня. Я повторил:

– Я бы хотел, чтобы старший был мальчиком. Защитником родины. А потом – две девочки.

У Марины, кстати, была девочка. Она притащила ее на утренник, розовый конверт, пристегнутый к груди матери. Еще и в сказочное представление ее записала. На самом деле, настоящего младенца вытащила на сцену!

Мы ведь не просто так позвали детей на утренник, мы показывали им рождественскую сказку о патриотизме и дружбе. Вначале думали позвать аниматора, конкурсы всякие, забавы. Только за дело взялась Марина, убедила коллег – она устроит рождественское представление. Еще и новенького привлекла, того толстяка с идиотской улыбкой.

Сценарий тоже она писала или они вместе. Так и написали – самое глупое представление из всех глупых корпоративных новогодних представлений, которые я видел. Не знаю даже, о чем они думали, когда сочиняли. Как бы сказать помягче… не получился у них сюжет. Ни патриотизма, ни исторической перспективы. И парень оказался тупой – пришел мутный, невыспавшийся, заготовил себе шпаргалки с текстом, иначе бы не запомнил.

Начиналась их история с того, что Дед Мороз в лесу опускает в гнездо младенца, а Белому Зайчику приказывает позвать Снегурочку, чтобы она – та-дам! – отнесла его Деду Морозу. Младенец изображал Новый год, если кто не понял, поэтому Марина нашила звезды на пеленки.

– Отнесла? – спросила Катя. – Ходила кругом? И это вся сказка?

– Кто их знает, сколько бы они ходили. Но в лесу оказались еще Кикимора с Лешим, слуги Снеговика. Снеговик боялся, что наступит весна и он растает. И он поручил Лешему с Кикиморой разыскать Снегурочку и ее младенца и привести к нему. А он посадит их в ледяной погреб, заморозит, а потом разобьет молотком на ледяные кусочки.

– Ага! – Катя отложила ложку. – Вечер перестает быть томным.

– Утренник, – поправил я ее. – Это я придумал. Я заставил Марину внести интригу в сюжет. Еще пирожное хочешь?

Катя с сомнением посмотрела на тарелку. Потом на трех официанток в красных колпаках, перешептывающихся у двери на кухню. Потом в шелестящую белизну за окном.

– Позже, может быть. Так ты тоже участвовал в представлении?

– У меня была главная роль! Я играл Снеговика. Марина, естественно, изображала Снегурочку. Костюмы мы, кстати, сами себе придумывали.

Я открыл на айпаде фотки с утренника.

– Жуть! Страх и ужас, – восхитилась Катя.

– Ага, – подтвердил я. – Круто получилось. На декорации не смотри, декорации мутота. И лес тут, и пустыня, в пустыне незабудки, ромашки, и башня над ними. Откуда в пустыне башня? Ты смотри на фигуры, на наши лица.

Маску Снеговика я сделал из жестяного ведра с велосипедным отражателем. Под ним – прореха рта в улыбке, как у Джокера. Снегурочка не особенно старалась, она один в один была копия Белоснежки – юбка колоколом, широкий пояс, блестящие волосы, белоснежная кожа, мягкие губы.

Я закрыл айпад.

– Погоди, а Зайчик? Я хочу посмотреть на этого парня.

Она положила руку на мою. Я накрыл ее ладонью, спрятал в раковину своих рук.

– Зайчик на фотках не получился – сплошное размытое пятно. Комок белого пуха. Круглый толстый комок белого пуха. Он все время скакал и метался по сцене. Не получились фотки.

Я подумал еще немного, вспоминая:

– Правда, он стоял спокойно несколько минут, сложив на груди руки, пока Снегурочка пела младенцу колыбельную. Но это была такая колыбельная, мама дорогая! Я едва не заснул. Дети едва не заснули.

– Напой.

Катя не забирала руку.

– Гм… Я не уверен, что помню. Что-то вроде: спи, моя девочка, спи, ветер песком не скрипи, малышку теплее укрой, песенку тихо пропой: спи, моя сладкая, спи, лисичка, спеши по степи узкой укромной тропой, песенку девочке спой: спи, моя рыбонька, спи, птичка, нас в дом пригласи, малышку мою успокой, песню ей тихо пропой: спи, моя сладкая, спи, зайчик, малышку спаси, в норке скорее укрой, песенку крошке пропой…

– Я поняла, – прервала меня Катя. – Сама чуть не заснула. А дальше?

– Дальше? – может, получится сократить прелюдию. – Поедем ко мне?

– Давай посидим здесь, пока метель. Закажешь мне пирожное?

– Конечно, – я показал официантке на пустую тарелку.

– Я спрашивала, что было дальше, у вас на утреннике?

Официантка в гномьем колпаке примчалась с пирожным и унеслась обратно на кухню. Они смотрели оттуда в зал, три пары узких глаз сверкали из темноты.

– Самое веселое началось потом. Хотя не сразу, сначала было скучно. Очень скучно. Снегурочка принялась рассказывать Зайчику сказку про злого царя, который боялся новорожденного младенца, потому что решил, что тот свергнет его с трона. Тут некоторые напряглись, но сказка же, для малышей, все дела. В общем, царь сопротивлялся такому ходу вещей и приказал убить младенца. А поскольку он не знал, который младенец его победит, то приказал убить всех малышей.

Это была долгая и скучная история. Не знаю, к чему Марина рассказывала ее детям. Естественно, они принялись шуметь, пока она говорила. Никто ее не слушал.

Но тут на поляну прокрались Кикимора с Лешим и – подстрелили Снегурочку. Сразу все проснулись, раскрыли рты и уставились на сцену. Зайчик, конечно, заверещал, запричитал и понес Снегурочку в свою норку.

Он нес младенца, который проснулся и решил разораться прямо во время представления. Он волок Снегурочку, причитающую из‑за простреленной ноги. Ногу она все время путала, то правую за собой волочила, то левую.

Кикимора с Лешим скакали вокруг Зайца, один его ногой двинул, другая огребла палкой. Дети были в восторге: кричали, хлопали, улюлюкали. Полный тара-рам.

Короче, он дотащил их до норы и спрятал внутри. Кикимора с Лешим побежали звать Снеговика. Дети кричат. И тут я появляюсь, Снеговик. На глазах черное ведро, дышу через жестянку, под ведром – ухмылка красной краской.

– Красава, – облизнулась Катя.

– Я оглядываю зал, спрашиваю детей: ребята, вы Снегурочку с Новым годом не видели? Куда они побежали? Это Маринка решила встроить интерактив в сюжет. Думала, они за нее заступятся. А дети, все, как один, дружно: ВОН ОНИ!

Кикимора с Лешим переглянулись неуверенно: правда, знаете? Где же они?

Дети тянут руки, показывают: вон! У Зайчика! В норе у Зайчика! Марина с Зайчиком опешили, не знают, что делать. Это надо было видеть – как линяла ее улыбка, как горели глаза у детей.

Я говорю: тащите их сюда, сейчас я их морозить буду. В общем, все пошло не по сценарию.

Дети бросились на сцену, обхватили Снегурочку, притащили ко мне. Щипали их по дороге, конечно. Одна девочка-бабочка ей булавку в ладонь вколола, та аж взвизгнула. Смешно получилось. Мальчик в ковбойском костюмчике махал кнутом. Потом другой, в костюме волка, принялся кусаться, укусил Зайчика за попу, представь! Сплошная куча-мала. Я их заморозил, поднял молоток, чтобы расколотить ледышки вдребезги.

– Заморозил? – она приблизила губы к моей щеке, спустилась к шее. Я чувствовал ее шоколадное дыхание, видел накрашенные пурпуром веки.

– Практически. Можно сказать. Только Зайчика. Но тут прибежал Дед Мороз, встал великаном посреди толпы малышей, взмахнул посохом, как заорет: ТИХО ВСЕ! Понятно, они замолчали – Дед Мороз же, у него подарки в мешке. Он направил на меня посох и велел мне растаять. Совершенно нелогичное действие. Мороз – и приказывает таять.

Но пришлось слушаться – он главный, он подарки принес. Маленькие паршивцы тут же к нему переметнулись.

– Жаль, – отодвинулась Катя. – Дети сказали, заморозить и расколотить, надо было заморозить. И расколотить молотком. Пусть осознают последствия своих решений. Вообще-то, я считаю, Зайчик – существо куда более опасное для общества, чем Кикимора. Мое личное имхо.

– Ты совершенно права. Абсолютно. Дети вообще все точно понимают. Под конец Дед Мороз у них еще спросил: простим Лешего с Кикиморой? Тоже на жалость давил. А дети, дружно, решительно: НЕТ! Он тоже завис, говорит, и что же с ними сделаем? Половина кричит: заморозить! Другая: растопить! Он воспользовался ситуацией: значит, говорит, и заморозим, и растопим. То есть оставим, как есть. С Новым годом! Елочка, зажгись! Всем спасибо, все свободны. Теперь начнутся танцы.

Взяли детей за руки, пошли хороводом. Музыка играет, пух летит. Подарки всем раздали. Елочка зажглась, все дела.

Марина сидит в углу, рыдает. Младенец как начал вопить, так не останавливается, она на него внимания не обращает. Ирка с Вадиком подошли, Кикимора с Лешим, утешают ее. Вадик говорит: чего ты переживаешь? Ну что тут такого удивительного, чтобы переживать! Ты думаешь, они за вестью пришли? Они пришли за шоколадными подарками. Расслабься, они не услышат весть, даже если она будет скакать чечетку у них перед глазами. Нет в них ни страха, ни жалости. Ирка поддакивает: да кого тут прощать? Ты их видела? Простила бы? Нет причин прощать Кикимору с Лешим. Маринка сидит, ревет, совсем заходится. Наконец вытерла слезы, укутала младенца, в коляску его – и наружу.

За окном валил снег. Мы смотрели в белизну, сгущающуюся темнотой, тишиной, тьмой. Белый пух кружил в воздухе. Я забыл сказать ей, что Зайчика я все же расколотил на мелкие осколки, на мелкие, мелкие снежные пылинки, они крутились в воздухе, засыпая землю. На полу на сцене и в зале остались только его записки, его шпаргалки, без которых он не решался выходить перед зрителями. На клочках бумаги, таких крошечных, что едва можно было разобрать буквы, было написано одно слово: «милости».

За пределами этого неба, там, где не было ни снега, ни стекла, ни страха, женщина катила коляску с плачущим малышом. Не плачь, наклонилась она к ребенку, не плачь, ангелы не умирают.

Мы глядели в окно. Там была тьма.

Письмо пятое

«моя подруга подобрала на улице ангела…»

моя подруга подобрала на улице ангела

дело было после китайского нового года

он стучался в канализационный люк

напротив детского парка с коровками

длинным клиновидным носом

перезвон как дюжина колокольчиков

позже она рассмотрела зубастую челюсть

вытянутое сосиской тело с короткими лапками

трехпалые лапки и клиновидный хвост без зубов

но к этому времени она уже услышала

его перезвон и взяла его на руки

ангел был чешуйчатый жесткий холодный тяжелый

он сложился вдвое у нее на руках

подвернул хвост к голове втянул лапки

как прежде втянул свои крылья

дома она посадила его под лампу

мозаика черных чешуек по карамельному

полю затылка хвоста и спинки

но он уполз и долго стучал мордой по батарее

по ножкам шкафа и полки для обуви

она боялась что будут жаловаться соседи

довольно громко но никто не пришел

наконец обосновался на вешалке

когда открывали дверь

стучался мордой о дверной косяк

издавая тонкие звуки

присматривал за детьми кошкой собакой

двумя попугаями кроликом хомяком

десятком рыбок

сопровождал их по очереди

через перекресток на красный свет

однажды она проснулась посреди ночи

и увидела как ангел плавает вокруг люстры

шлепая короткими лапками по воздуху

извиваясь сосисочным телом

лунная светомузыка играла

на хрустальных пластинах

ангел продвигался вперед

совершенно беззвучно

утром он умер и она выбросила его

рыхлое тело в урну около дома

Письмо шестое

Школьный праздник

По школьному двору бродили воро́ны. Воспользовавшись тем, что детей увели в зал, крупные, насквозь черные птицы с чугунными клювами расхаживали по площадке и переговаривались весомо и громогласно: «а-арр…» – «а-арр…», – и утыкались опять в швы между плитками, куда могли завалиться крошки от детских завтраков.

Стеша вышла во двор покурить. После леса ее мутило от школьных запахов, единственное спасение было – забить их табаком. Разумеется, курить на школьном дворе было запрещено, и она, как и трое других родителей, державшихся на расстоянии друг от друга, дымила в кулак, пряча сигарету в ладони. Стеша не хотела далеко отходить от зала, где похожая на снеговика учительница уже увела Дашу за прозрачную перегородку, отделяющую учеников от родителей.

Динамики гудели басом иерея, увлекшегося проповедью и вот уже минут сорок вещавшего малышам о долге перед родителями, родиной и учителями. «Ваша школа носит имя святого Александра Габита Иммануила, – пел поп. – Знаете ли вы, какой добродетели учил нас Александр Габит Иммануил? Смирению! Он – князь, победитель в битвах с князьями и рыцарями, мог разгневаться на степных иноземцев и пойти на них битвой, но он опустил голову и преклонил колени – ради родины своей, ради народа, которым единолично владел. Так велико было его смирение, что этот великий воин прислуживал тем, кто лишен был божественного благословения, – он служил степным иноверцам и тем спас народ свой от погибели. Благодаря ему предки наши стали живы, и мы все родились и стоим здесь сегодня. Вот перед вами потомок святого Александра Габита Иммануила, простой смиренный человек из Восточной империи, сделал нам милость, пришел на наш праздник. Поклонитесь теперь ему, дети, как народ Александра Габита Иммануила кланялся его предкам, поблагодарите за свою жизнь и жизнь ваших родителей и их родителей в прошлых веках. Учитесь же смирению у великого святого Александра. Учитесь! Смиряйте дерзкие порывы – хочется вам побегать, погонять мяч, а учителя говорят – нужно сидеть за столом и слушаться. Значит, поклонитесь учителю и за стол. Вспомните великого героя Александра Габита Иммануила…»

Двор потемнел на мгновение, вороны напряглись и загалдели, закаркали наперебой – небо разгладилось, пингвин улетел. Стеша поискала взглядом урну, не нашла и, бросив окурок воронам, повернулась в зал, в глубине которого стояла ее Даша, в джинсах и белом свитере, с бантами, неумело вплетенными в косички. Малышка выдержала все время проповеди, вместе с остальными школьниками слушая иерея. «Забей», – шепнула Стеша, когда та оглянулась, разыскивая ее взглядом, надеясь, услышит, прочтет по губам, вспомнит. Была у них такая присказка, и она ждала, что Даша поймет и не станет вслушиваться в слова священника, нудившего уже второй час свои славословия, смешанные с прописными истинами, политые сиропом отеческой мудрости и авторитетом духовной институции. Она надеялась, Даша пропускает их мимо ушей. Сама же, почувствовав, что во рту становится горько, а в груди тревожно, отправилась курить. Но голос иерея доставал и снаружи, разве что аккомпанемент ворон немного разбавлял его.

Родители, докурив, вползали обратно, и она тоже зашла внутрь и остановилась в проеме, отыскав Дашу среди сотни детей, рядами построенных перед сценой. Родители толпились беспорядочно за перегородкой из оргстекла. Кто-то старался подобраться поближе к малышам, зависнуть со своей стороны стекла, как зверь в зоопарке, кто-то безразлично держался поодаль.

Здесь была вся школа, от трогательных неуклюжих трехлеток детского сада, чопорных пятилеток-подготовишек с бантами и галстуками до подростков, обогнавших в росте родителей. Классы были маленькие – по три, пять, восемь человек, выстроившихся сейчас рядами от сцены. Просто не было больше детей в поселке или не нашлось больше родителей, отправлявших ребенка изучать науки и навыки. Сама Стеша спохватилась образованием дочери, только когда Даше исполнилось восемь. Она поняла вдруг, что дочь едва умеет читать и писать и не знает государственных песен. Стеша на лесных тропах и сама не знала, что полагается петь, и привела дочь в школу.

Завуч или директриса, кто бы она ни была, просияла навстречу им золоченой акульей улыбкой.

– Сколько лет девочке?

– Восемь в октябре.

– Тогда в третий класс давайте, к Наталье Александровне, – директриса указала на подрагивающий шар с глазастым навершием, на котором, в свою очередь, возлежала черная волосатая пуговица пучка или шиньона. В белом платье до пола, учительница походила на подтаявшего, оплывшего снеговика, вылепленного из огромного нижнего шара и крошечных верхних.

– Наталья Александровна, принимайте новенькую в класс.

Колышущийся снеговик пронзил их угольными глазками.

– Тебя как зовут?

Даша вопросительно взглянула на мать.

– Девочка не говорит? Совсем? В семье хоть разговариваете? Книжки показываете? Песни поете?

– Дома да, – соврала Стеша, – дома поем.

– Ну, давайте попробуем, – снеговик обхватила Дашу за плечи, вжала в мягкую белизну, – не справится, переведем во второй. А то наши детки уже много песен знают. Так как ее зовут?

– Даша, – ответил ребенок.

Стеша старалась держаться поближе к классу, а когда прозвенел звонок на построение и учительница повела Дашу за перегородку, смотрела внимательно, как дочь себя чувствует. Кажется, неплохо – переговаривается о чем-то с другими детьми, улыбается.

Иерей наконец закончил вещать и принялся махать в зал мокрой метелкой, окуная ее в золоченое ведро, которое держала перед ним улыбающаяся во все зубы директриса или кто бы она ни была. Прозрачную стену, отделяющую школьников от родителей, покрыли потоки жидкости, спрятавшие детей. Только сладкий, медовый, сонный аромат растекался поверх перегородки, долетая до родителей малой толикой того, что досталось малышам. Когда святая вода стекла вниз, в желоб между стеклом и полом, Стеша разглядела, что классы во главе с учительницами уже выстроились в очередь на поклон и целование ручки священнослужителя. Даша и еще пара ребят из других рядов спокойно стояли на месте, дожидались возвращения одноклассников. Она у меня совсем не воцерковленная, запоздало хотела сказать Стеша, но Даша, кажется, справилась, молодец, не пошла на целование.

– Пилотки, у кого-нибудь есть пилотки и ружья? Нам очень нужно, прямо сейчас, – из‑за перегородки выскочила директриса, пронеслась мимо, молотя каблуками по полу, как лодка мотором, пролетела сквозь массу родителей наружу во двор.

Иерей, закончив благословлять чад, сложил руки на животе и бесцветным комом отек на подставленный ему стул, по соседству с потомком Александра Габита Иммануила, сухим старцем отчетливо азиатского вида. Иерей поерзал, устраиваясь поудобнее, сыто улыбнулся, наблюдая, как суетятся учителя, что-то вымолвил, склонившись к плечу старца. Тот оставался бесстрастным и неподвижным.

Мальчик и девочка подбежали к почетным гостям, неся на вытянутых руках, словно ядовитых змей, букеты розовых гладиолусов, вручили обоим, подверглись лобзанию иерея и рукопожатию старца и вернулись на места в классных линиях.

– Полдень, полдень уже, закрывайте двери, заходите все, мы начинаем.

Двери закрывались неспешно, тяжело, с непоправимым скрежетом. Стеша с тоской взглянула в потолочные окна. В узкие регулярные проемы лез зеленый хаос, переплетение ветвей, взрывающееся оливковыми листьями, бутонами, колючками, скрывающими сонных сумчатых тварей и хищных птиц. За пыльными стеклами сверкали вдруг заблудившиеся с ночи звезды, выстреливали чьи-то круглые глаза размером с памятные медали, мелькал куцый хвост, хлопали неслышно грязно-серые крылья, быстрый разворот головы, сабли клювов.

В зале становилось душно. Пахло человеческим потом, сладкой святой водой, цветочными духами или натуральными цветочными ароматами, чем-то приторным, шоколадно-елейным. Стешу снова замутило. Свет, прорвавшийся сквозь эвкалиптовую сутолоку, ложился на лица тоскливой несвежей наволочкой.

Наружные звуки заглушала бодрая песня из динамиков, которыми управлял лысый мужичок за пультом слева от сцены. С картинкой он не справился, и на заднике величаво светила заставка операционной системы с четырьмя разноцветными флажками и списком папок на компьютере мужичка.

Под заставкой на сцене выстраивались малыши. В самых младших группах, кстати, учеников было больше, чем в старших, детей по двадцать, наверно. Очевидно, в детский сад родители их водили активно, а потом, годам к шести – восьми, желание учиться пропадало, а необходимость включаться в домашние занятия возрастала. Как раз к тому возрасту, когда Стеша наконец собралась и привела в школу дочь.

Представление началось. Малыши, очаровательные, как всякие детеныши, запели песенку. Как везде и всегда на таких утренниках, мальчик с краю пританцовывал и тянулся обнять соседку. Девочка посередине с серьезным лицом повторяла движения за подругой, опаздывая на пару секунд. Малыш рядом с ней пел старательно, громко и не попадая ни в тон, ни в ритм. А мальчик с другого края сцены так и простоял все выступление, молча глядя в сторону и не обращая внимания на суматоху рядом с собой.

Перед сценой стояла девушка в строгом костюме и старательно дирижировала малышами. Две воспитательницы сидели на корточках позади ряда детей и подсказывали, обнимали, удерживали на месте эту мягкую, как говорил Лао Цзы, почти жидкую материю.

Дети допели песню о маме и спели еще одну, об овчарке, если Стеша разобрала верно, и, направляемые воспитательницами, ручейком спустились со сцены. Молчащий мальчик повернул наконец голову, чтобы смотреть вперед вместе со всеми, но строгого выражения лица не изменил и рот так и не открыл.

Паузу между номерами заполнил шелест толпы. Звуки перелетали через перегородку, смешивались, сталкивались, сплавляясь воедино, яркие в каждом отдельном проявлении – вот плачет младенец на руках матери, вот хихикают подружки, глядящие на косичку китайца, вот ломким басом вступает в разговор десятиклассник… но встретившиеся вместе, прокрученные на ножах отражений и столкновений, голоса переплавлялись в однородный шум, назойливый шелест, рыхлый, как песок, сыплющийся и сыплющийся на лицо в духоте зала.

Под потолком кружились посеребренные струйки пыли, танцевали под им одним слышимую музыку, напомнив вдруг танец снежинок на новогодней елке. Стеша внезапно почувствовала себя нестерпимо одинокой, словно не было никого на сто километров вокруг и она ждала в засаде на куче сухой листвы. Только совы кругом, только глазастые совы, оборачивающие головы вокруг шей, наблюдающие за ней, наблюдающей за деревьями, наблюдающими за ничем. Они переглядываются поверх ее макушки, пересылают друг другу сообщения, которые она не может услышать, перебрасывают знаки, как мячики, мимо нее, замыслили, уже давно замыслили что-то свое.

В щель под дверью надувало рыжий песок.

После малышей выступали первоклассники. Они сами вышли на сцену, запущенные учительницами по ступенькам, и выстроились по порядку. Мальчики были одеты в голубые комбинезоны, девочки – в розовые. Каждый ребенок изображал какую-то букву, для удобства вышитую на груди, и все вместе удачно сложились в прославляющую Родину фразу. Увидев надпись, родители дружно захлопали. А малыши не остановились на демонстрации себя, но зачитали стих о птичках, возвращающихся в родное гнездо. Каждый ребенок произносил по строке по порядку, а воспитательница, та же девушка в строгом костюме, согнувшись, как подбирающий червяков журавль, с микрофоном перепрыгивала от одного к другому. Дети читали громко и весело, даже когда несчастная птичка едва не замерзла, перелетая суровое море, отбарабанили все строки, очевидно, не понимая смысла, но затвердив слова наизусть. Наконец птичка все же вернулась домой, свила гнездо, высидела яйцо и объяснила наследнику, как важно иметь любимую родину.

Родители кричали и хлопали, не отпуская детей со сцены. Воспитательница, дирижировавшая малышами, наконец разогнулась и улыбнулась в зал. Общий мужской выдох унесся под потолок. Иерей и китаец разом встали со своих тронов и протянули ей букеты. Стеша посмотрела девушке в лицо и поняла, что убьет обоих. Убери руки твои жирные, убирайся от живого существа, вон, ступай, промой глаза свои грязные, ступай сам покайся, причастись, постись, не бери грех на душу. Не про тебя она, черное отродье! Убирайся вон, монах, вон из школы, из города, из света, возвращайся в горный монастырь, медитируй, носи воду, коли дрова и думать забудь о девушке. А ведь щуплый монах, поняла Стеша, будет бойцом пострашнее. Центнер поповского жира растечется с одного пинка, а этот, с зорким взглядом, в просторном костюме, противник серьезный, кто знает, что он под своим френчем скрывает.

Но дева! Идет легко, ни на кого не смотрит, никого глазами не ищет. Строгий костюм просвечивает драгоценным нежным мехом, тонкая нить жемчуга между ключиц слепит глаза, маленькая голова на высокой шее, умиротворенный взгляд лебеди, изображенной старым голландским мастером школы Хондта и Фейта. Уходит, пропадает в шуме прибоя, грохоте осыпающейся листвы. Она моложе старшеклассников и в тысячу раз старше собравшихся в зале родителей, она девственна и порочна, злее самой Стеши, она уходит туда, где нет чужих детей, нет других мужчин, нет и никогда не было иных женщин, где ледяные звезды раскалывают ломкую твердь, обрушивая на землю чад и гарь, песок и пепел, терракотовый ужас, сухую звездную пыль, засыпающую лисьи норы и волчьи следы, скол ночи над побережьем, спасительный флот не придет, тьма и покой, забвение.

Вышли третьеклассники, с которыми предстояло учиться Даше, и прочитали каждый по две строки стишка о школе – мы ее любим, учителя нас учат, мы стараемся, родители радуются, ангелы улыбаются. Стеша перевела дух. Она снова оказалась в душном зале, рядом с другими родителями, локоть к локтю, на покрытом линолеумом полу, под тусклым эвкалиптовым светом из потолочного окна, душно, тупо, пресно, надежно. Дети, гордые выступлением, вниманием зала, аплодисментами родителей, спускались по лесенке. Даша обнимала возвращающихся со сцены раскрасневшихся одноклассников. Уже подружились, кивнула Стеша, хорошо.

Ученики среднего класса, одетые в белые рубашки и черные юбки или брюки, вышли степенно под звуки аккордеона, транслируемые лысым мужичком. Тот наконец справился с техникой и вывел на задник изображение березовой рощи, постоявшей, постоявшей и закружившейся в хороводе вместе с ребятами. Дети отбивали ритм тяжелыми школьными ботинками – раз, два, три, четыре, раз, два, три, четыре, раз, два, три, четыре, все вместе, в такт, в резонанс. Затряслись стены, плюнули на головы зрителей сухой штукатуркой, задребезжали стекла в высоких рамах, полетели призрачные хлопья, не то пух, не то пыль, не то прах, не то страх. Белые стволы с черными пятнами мелькали перед глазами, сливались в беснующейся карусели. Дети тоже кружились, менялись местами, ныряли под сомкнутые в замках руки, один за другим, в ручеек, и вдруг взмахнули красным, что это – юбка, платок, шарф, взлетело под потолок и остановилось.

Это был платок, огромный, где только они держали его, кто подбросил его, но подхватили они его вместе и развернули на вытянутых руках – красное полотнище со сцену шириной. Зал заорал, затопал, без ритма, без толку, заглушая только что возникший резонанс, останавливая дрожь паучков, разбегающихся по стенам. Допустим, не вовсе останавливая, но замедляя, хоть черные разряды продолжали ползти, шипя, по стенам сверху вниз, вдоль перекладин дверей, под дымной рамой окна.

Дрогнули рамы, посыпалась усталая штукатурка, удушливое кружево мела. Высокие окна заслонила тень: круглые глаза заглянули в зал снаружи, сверху, из хаоса ветвей, на окно по одному круглому черному глазу, обведенному желтой окружностью века. Стеша почти услышала его рыбный запах, треск веток, подминаемых обрюзглым отечным телом, трепетанье стрекоз над жирной гребенкой перьев, почти встретила, почти ответила на безразличный взгляд чудовища.

– Пингвин прилетел, – дрогнул зал.

Оборвались гитарные переборы, лопнула песня, забрызгав танцоров ошметками ритма. Треск прокатился по проводам, отозвался в динамиках сухим бумажным кашлем. Хрустнули, завалились набок березки, мигнули желтым и зеленым, рухнули на сцену, поднялись и снова рухнули. Красное полотно мятой тряпкой повалилось на пол, дети бросились со сцены, спрятались под рукавами учителей.

Снеговик окинула широким рукавом всех шестерых третьеклассников и Дашу обняла, накрыла собой. Иерей пропал куда-то, даже трон его пропал вместе с ним, тоже, что ли, спрятался под рукавом у женщины, а китаец вскочил на стул, балансировал непонятно на спинке, держа в руках кривой меч. Сегодня все добывают предметы неизвестно откуда, усмехнулась Стеша. А она верно подумала на китайца – стоит только посмотреть, как тот держит меч на вытянутой руке, это высокий дан, опасный противник, если случится что.

Но тут грянул новый аккорд. Малыши пискнули, присели и заслонили уши руками. Мужичок за пультом исступленно втыкал кабели в разъемы, сдвигал тумблеры, громче, громче, пока не заныло в подбрюшье. Кто-то из детей упал, кто-то забился в судорогах, расплескивая слюни. Взрослые за перегородкой сплотились, шагнули ближе, обнялись, склеились в единую тревожную, колеблющуюся массу. Директриса кричала из‑за перегородки что-то неслышимое за грохотом ударных, бросала воспитательницам нити, сети, тросы. Из гудения, из шума в ушах, из внутреннего ритма, из воя сирены выросла мелодия, складывалась оглушительно в единственную, знакомую и верную, обнимающую и поднимающую, ведущую и помогающую – «Вставай, страна огромная». Песню подхватили все, и взрослые, и дети. От души пели, завывая, подвывая, закатывая глаза в восторге и обожании.

Стеша различала чужеродные вкрапления в шаблон звуков и слов.

– Тиф! Гангрена! Чахотка! Вши!

Упавших малышей подняли, понесли за кулисы. На сцену, печатая шаг, по-птичьи вытягивая прямую ногу до пояса, вышел выпускной класс. Их было всего четверо: трое мальчиков в прыщах поверх румянца и гордости и девушка в ситцевом цветочном платьице с белым поясом. Она, вечная. Она их учительница? Воспитательница старшего класса? Не может быть, ей не может быть больше семнадцати. Но им-то, остальным, едва ли по пятнадцать. Старшеклассница? Двоечница, второгодница? Какая разница, они стояли на сцене во внезапной тишине, одни напротив всех.

Пилотки они так и не разыскали. Ни пилоток, ни ружей.

Один мальчик был одет в просторную штормовку цвета хаки, доходящую ему до колен. Из-под штормовки выглядывали тонкие ноги и густо-фиолетовые резиновые сапоги. Парень выглядел не то партизаном, не то лесным мародером. Второй был в форме скаутов: голубая рубашка с короткими рукавами, короткие шорты, синий галстук – наемник чужой армии, или военный советник, или… короче, дело темное. Но прекраснее всех был третий: его прыщавый лоб венчался собачьей ушанкой, кургузое серое пальто покрывало тело от узких плеч до лодыжек. Топтун, уличный соглядатай, служащий плаща и кинжала, шпион без прикрытия.

– Мне кажется порою, что солдаты… – проникновенно произнес партизан, и динамик выключился.

Больше Стеша их не слышала. Только видела, как девушка окунула метелку, такую же, как та, которой орудовал иерей, а может, это и была та же самая метелка, и ведро то же самое, только позолота слетела с него, черное, чугунное, воронье ведро – и махнула в зал. Кровавый плевок залепил стеклянную перегородку, медленно, с чавканьем потек нескончаемыми изрезанными ручьями. А она смеялась, и смеялась, и швыряла кровь. Стеша рванула сквозь вязкую массу родителей – вперед, к стеклу, отделяющему ее от дочери, вдарила плечом по преграде, ни осколка, ни трещины, но расплескала кровавую жижу с той стороны, расчислила окошко напротив, разглядела сцену.

Там стояли дети. Обритые наголо – тиф же, вши, вспомнила она, дети, одетые в серые телогрейки до пят, с тонкими шеями и оттопыренными ушами. Они неподвижно, молча глядели в зал. И неважно уже было, которая из них ее дочь, где ее дочь, Стеша била и била по перегородке, не обращая внимания на текущую с разбитых рук, из разбитого лба кровь, сукровицу, желчь, что еще было в ее слабом мягком теле. Она била, била и била по толстенной перегородке, не отвлекаясь ни на что, била и била и била, не причиняя ей вреда.

А эти трое на сцене читали неразборчиво и неслышно, открывали ритмично рты, наемник, мародер, топтун, тянулись вверх, словно подвешенные на ниточках, и гнали, гнали, гнали. А та, удивительная, черпала кровь в бездонном ведре, ее руки, лицо, волосы, платье – все были в крови, только зубы сверкали в разверстой в упоении пасти и белки глаз вращались исступленно из стороны в сторону. Открывал рот наемник, открывал рот мародер, открывал рот топтун. Она горела их кровью, алой геенной им всем. Она швыряла кровавое пламя на сухие серые пеньки. Малыши оседали на пол, один, другой, третий, десятый, пятый, и это было окончательно и непоправимо, и Стеша ничего не могла с этим поделать.

В пустоту под потолком влетел черным какаду китаец, завис на мгновение и обрушился вбок, в окно. Стеша рванулась вслед за ним, оторвалась от земли, полетела вдогонку, вместе с ним, успев догнать его на ниспадающей и, за то время, пока тот висел неподвижно, растопырив ноги, прочла короткую вису, разбуженную этим мгновением и оставшуюся в нем.

Стекло треснуло, китаец вывалился наружу, в ожидающий там, за окном, распахнутый пингвиний клюв. Стеша, падая вслед за ним, увидела, как заваливается набок зал, как падают полотна стен, и все по эту сторону перегородки поднимаются в воздух и влетают в разверзшийся клюв одним влажным копошащимся комом. Свет задрожал, лампы погасли или повисли на проводах, расчерчивая зал нервными геометрическими ломаными. Больше она ничего не увидела, провалившись в океан пингвиньей внутренности, мгновенно, налегке, в глубину, в которой трескается, как горошина, череп, и лопаются, как мыльные пузыри, глаза.

А в зал, освобожденный от стен, ворвался лесной ветер, за считаные мгновения сожрал сладкий сонный запах и принес взамен листья, куски коры, перья. Ветер прислушался, что читают мальчики на сцене:

– Летит, летит по небу клин усталый, летит в тумане на исходе дня…

Пингвин наклонил голову, словно тоже прислушивался, закашлялся и выблевал содержимое гигантского желудочного мешка. Густая зеленая жижа, воняющая рыбой, с кусками рыбы, чешуи, хитиновых панцирей, воздушных мешков, кишок, водорослей, клешней, перьев, когтей и колючек рухнула на землю, покрыла ее всю и погасила алое пламя. Пингвин посмотрел желтым, обведенным по ободку глазом на колышущуюся илистую гущу под ним, кашлянул еще, выплевывая кости и пуговицы, и осторожно опустил перепончатую лапу на ходящую ходуном поверхность. Он щелкнул клювом по стеклянной перегородке, легко опрокинул ее и наклонил голову к помосту. Три червяка корчились на земле, пытаясь забиться под гладкие доски, одна алая моль била намокшими крыльями, сверкала белесыми слепыми глазницами. Пингвин аккуратно заглотил их одного за другим, выдохнул, прислушался к ощущениям в желудке, срыгнул вязкую кровавую жижу, ухнул напоследок, проталкивая шершавых червяков по пищеводу, и вышел поверх стены, поверх рухляди бывшей железной двери, наружу.

С деревьев сыпалась зеленая труха, медленная и легкая. Шелестели ветки, гудел ветер, щелкали, свиристели, трещали, ухали дикие лесные птицы. Через сутолоку листьев заглянуло солнце, ударило звонко, словно хлопнуло пятерней по натянутой коже барабана.

Здесь, вероятно, должно было пройти сто лет, или миллион лет, или настала ночь, а за ней пришел следующий день, и трава выросла между плит, лианы обвили колонны, и деревья стали выше руин, выше обломков стен, и корни разбили последние соединения в фундаменте здания, и ничего не осталось от бывшей школы.

Из вонючей жижи, покрывающей зал, выбирались покрытые мерзостью существа. Они были сложены кто во что горазд – из пары крыльев и чешуйчатой шеи, из крепких лап на волосатом туловище и глазах на хвосте, из дюжины юрких рук, соединенных перепонками, и острого клюва сверху. Они брели на подгибающихся, сгибающихся в разные стороны конечностях, спотыкались обратно в тягучую жижу, которая с радостью схватывала их, возвращая другими, то лапы недосчитаются, то ряд зубов прибавится под хвостом. Они пищали и шипели, пробуя новые звуковые отверстия, хрипели и гавкали, стонали и хохотали. Они глядели вокруг одним, двумя, тремя, пятьюдесятью глазами, хватали и тянули к себе соседей, тянули в пасть, к груди, в промежность, или уползали от тянущихся к ним лап.

– А превратились в белых журавлей, – произнес кто-то, но соседи навалились на него, затолкали обратно под ил и держали, пока пузырьки не перестали выходить наружу.

В память о китайце, летящем под потолочным сводом, они сложили один на другой десяток камней над источником и безуспешно попытались прочитать вису, произнесенную Стешей. Морщась от отвращения, они пили из источника посреди площади, пока у них не потрескались зубы и не лопнула шелуха хитиновых скелетов, а содержимое утекло под землю.

За ними, оглушенные и онемевшие, выползали наружу дети. Босые и голые, дети поднимались на ноги под серебристо-серыми тополями, загорающимися на закате золотом и победной медью. Дети подставляли кожу лучам, омывающим ее от пепла и крови, от гнилой топи, чтобы сбросить остатки памяти в тень, в щели между корнями и плитками, где вороны склюют их без остатка.

Письмо седьмое

«ты вернешься в свой дом налегке…»

ты вернешься в свой дом налегке,

увязая ногами в песке,

растеряв все, что было в руке.

запах водорослей в ветерке,

старый дом у дороги стоит,

у порога заросший цветник,

одичавший сад и парник,

шелест трав вдоль треснувших плит.

ты вернешься в свой дом в уголке

мирозданья, где в каждом кусте

сладость ягод и соль на листке

и по бабочке в каждом сачке.

ты придешь, как сюрприз, как турист,

самого себя дряблый двойник,

на пороге ты молча возникнешь,

выдыхая то ль сип, то ли хрип,

ты вернешься в свой дом налегке.

бросив пыльные вещи в мешке,

ты сжимаешь ключи в кулаке,

солнце гладит тебя по щеке,

и барашки волн вдалеке.

в старом доме карниз разбит.

стены в плесени, печь не горит,

высох сад и орех поник.

и колодец давно зарыт.

ты вернулась в свой дом налегке.

Письмо восьмое

Скрипичная пьеса для рыжего кота

Она стоит на пороге, глядя на покрашенную в розовый цвет, специально для Риммы-Лунн, дверь, увитую гирляндой цветов, на колонны, почетным караулом застывшие у входа, на свежую, пастельно-жемчужную штукатурку и понимает, что наконец дома. Она знает, что первое, что сделает, оказавшись здесь, после ужина – разумеется, мама ни за что не отпустит ее голодную, – это отправится изучать свою комнату. Прежде они с мамой жили в совсем маленьком доме, и Римма-Лунн на ночь убирала игрушки под кровать, а днем доставала, каждый раз боясь, что кто-то потерялся в темноте, но теперь, когда папа приехал с тремя чемоданами подарков, такой худой и загорелый, что Римма-Лунн вначале его не узнала, они переехали в новый дом, из двух этажей и подвала, в ряду похожих цветных домиков, разделенных каменными дорожками, по которым катаются на велосипедах соседские дети. Римму-Лунн не интересуют всякие малыши, ведь ей уже двенадцать и у нее есть подружка Зелина. Когда тебе двенадцать, дружба, проверенная четырьмя годами, – это дружба навек, даже лучше – ведь подружка не проболтается твоей маме, что вы забирались на чердак и, болтая ногами над пропастью, смотрели на звезды. Зелина сказала, что видела падающую звезду, но, пока вы смотрели, ни одна звезда не улетела на землю с неба. Теперь они будут видеться реже – дверь на чердак вашего нового дома заперта, а ключ у мамы, глядящей из окна, да и крыша спускается к земле низкой челкой, с которой и звезды, наверно, не разглядеть. К тому же с нового года Римма-Лунн будет ходить в другую школу, так что они с Зелиной будут видеться только в гостях друг у друга, но мама обещала приглашать ее в гости почаще, если в комнате у Риммы-Лунн будет порядок. Вот Римма-Лунн и отправляется изучить досконально – нужно же знать, куда бросать всякие полезные вещи, оказавшиеся на полу, когда мама уже подходит к двери проверять порядок в твоей комнате.

Конечно, Римма-Лунн уже была здесь, она даже показывала комнату Рыжику – тот с любопытством просунул морду в проем двери, поводил белыми проволоками усов и зашел внутрь, держа хвост восклицательным знаком. Римма-Лунн вошла за ним с ворохом игрушек выше головы, едва различая, куда ступает. Мячик выкатился из ее рук под стол, и Рыжик, забыв осторожность на новом месте, рванул за игрушкой. Он исчез под креслом, зашуршал оттуда пакетами, а Римма-Лунн собрала упавших зверей и только начала показывать им новое место, как мама позвала ее мыть руки перед едой, и знакомство пришлось отложить до «после ужина». Она умяла два бутерброда с ветчиной и помидорами, разогретых в тостере, пока духовка не подключена, и рванула из кухни.

– Кис-кис-кис, – позвала девочка, открывая дверь.

Рыжик не отзывался. Это была самая необычная комната, которую ей только приходилось видеть – начать с того, что это была самая большая комната в доме, и в ней, как у себя дома, уже расположился сияюще-черный рояль, уставленный серебряными рамками с портретами композиторов в буклях седых париков. Стены оклеены обоями в изображениях переплетенных листьев, как на картинках в старинных книгах, которые Римма-Лунн брала в мамином шкафу, так что ей кажется, она, вместе со своим письменным столом, еще ждущим тетрадок, карандашей, вышивок и рисунков, ступает теперь на книжную страницу.

В деревянной раме на стене, как иллюстрация в книге, висел довольно-таки похожий портрет самой Риммы-Лунн с рыжим котом на коленях, нарисованный ее мамой. Кот, казалось, спал, но одним глазом следил за скворцом в клетке на заднем плане картины, пока Римма-Лунн читала книжку в тисненом кожаном переплете. В другой раме поезд бежал над золотинкой реки, энергично шевеля сорока коленками, в то время как темные на закатном солнце лошади, подняв от воды головы, провожали его грустными взглядами. На третьей картине был изображен аквалангист, в скафандре и круглом шлеме, за которым не видно лица. Аквалангист стоял посреди сияющего каплями солнечных ромашек поля.

Окна в сад были прикрыты занавесками воздушного шелка, чтобы солнце не мешало Римме-Лунн заниматься. Такой же занавеской, словно она маленькая, убрана кровать Риммы-Лунн в левом углу. Там же, в гостиной, или на той же странице книги, которую ей еще предстоит написать, напротив письменного стола стоят три низких кресла, обитых искрящейся песочной тканью, Римма-Лунн сама выбирала обивку. Между креслами на низком столике вырос кукольный домик, похожий на маленький дворец. Девочка проводит рукой по шершавой черепице и холодным колоннам вдоль фасада и заглядывает внутрь. За столом пьют чай куклы, одетые в шелковые платья с оборками, из-под платьев выглядывают кружевные панталоны. Куклы похожи, как сестры, но девочка отличает их по именам: одну, с челкой над слегка вздернутым носом, закрывающей пол-лица, она называет Зелина, а другую, с веснушками, смеющимся ртом и синими, как ясное небо, глазами, – Римма-Лунн, и сейчас Римма-Лунн пришла к Зелине в гости выпить чаю с пирожными. Розовый, в полосках тени, кролик разливает чай по фарфоровым чашкам с изображениями деревенского коттеджа и мельницы на фоне засиженного коровами луга. «Представляешь, – говорит Зелина, – мне недавно подарили новую шляпку и туфельки, чтобы я поехала на бал к королю Мексики. Он устроил праздник в честь героя, который облетел из пушки вокруг земли и привез дольку Луны в подарок королеве». «Конечно, дорогая, – кивает Римма-Лунн, – я тоже была на балу у короля Мексики и ела мороженое с лимонадом». «А я танцевала с космонавтом! – перебивает ее Зелина. – Он такой забавный, рыжий и в веснушках, будто обожженный на солнце». «И что он рассказывал?» – любопытствует Римма-Лунн. «Разные истории – о волшебнике и кофейной лавке, о бабочке в золотом лабиринте, о лунном зайце и о драконе в каменном подземелье». «Ах, – вздыхает Римма-Лунн, – хотела бы я побывать в гостях у человека с Луны, спросить его, как удержать воздушный шар, когда он приближается к Солнцу, и чем кормят только что вылупившегося птенца птицеящера, и что говорят дракону, когда он застал тебя с пригоршней драгоценных камней из сокровищницы?» «Не знаю», – пожимает плечами Зелина и гладит рыжего кота, спящего у нее на коленях, только усы подрагивают время от времени. Кот только что вернулся с ночной прогулки. Он уже съел порцию рыбы из белой тарелки с коровой на ободке и, утробно мурлыча в благодарность хозяйке, заснул, спрятав нос под пушистый хвост. Девочки стараются его не тревожить – говорят вполголоса и передвигаются медленно и аккуратно, как куклы, в своем новом, еще не обжитом доме. «Дорогая, ты не могла бы заварить еще чаю», – просит Зелина, и Римма-Лунн наливает в чайник холодной воды из кувшина голубой, украшенной бледными розами, эмали и ставит его на плиту. Она старается держаться подальше от раскаленной дверцы, за которой ароматно хрустит поленьями пламя. Пока вода закипает, Римма-Лунн ставит на стол эклеры с миндальным кремом и карамельной корочкой, ополаскивает в жестяном тазике заварочный чайник, украшенный, как и чашки, тихими пасторалями, и, дождавшись свиста, ошпаривает чайник кипятком и засыпает в него пахнущую ромашкой и липой заварку. Кот, проснувшийся от тонкого свиста, спрыгивает с коленей Зелины, недовольный, как королева, потревоженная во время раздумий о войнах и мире. Девочки смеются ему вслед, и кот, оскорбленный, но не павший духом, выпрыгивает в распахнутое в ромашковый прибой окно, напоследок задев вздернутым, как флагшток, хвостом вагон миниатюрной железной дороги, стоящей на платформе посредине комнаты. Касания хвоста оказывается достаточно, чтобы вагон потерял равновесие и, вместе с другими, сцепленными с ним в аккуратный состав с желтым паровозом во главе, покатился вокруг посыпанной зелеными крошками горы, по паутине ажурного моста над бросающей смешливые серебряные отблески реки сквозь парное утро, мимо растущего солнечными спичками соснового леса, радостного отражениями солнца луга и просторной, цыкающей саранчой степи к полустанку – легкой коробке вокзала над проволокой одноколейки. Крошечные фигуры встречающих уже выстроились на перроне. Девочки наклоняются над одинокой станцией, вдыхая жаркий эвкалиптовый воздух, и Зелина зажигает свечу, чтобы рассмотреть сцену поближе. Человечки одеты легко, по-летнему: светлые, полотняные костюмы и плоские шляпы на мужчинах, узкие в талии, спускающиеся до туфелек платья на дамах, скрывающихся под зонтиками от солнца, сжигающего щеки, как у печеных яблок, и степного ветра, швыряющего острую пыль в лицо. Их тщательно причесанные волосы украшены крошечными шляпками со страусовыми перьями, словно на светский прием. В голове платформы, за треногой громоздкого, как птеродактиль, аппарата суетится механик, только что снявший лучшие, уверен он, кадры своей жизни, и выбирающий ракурсы для следующих секунд съемки: то ли запечатлеть пару по соседству – мать обнимает седого сына, то ли подальше – двое приятелей приподнимают шляпы, приветствуя друг друга, а дама, очевидно, супруга одного из них, улыбается, держа в руках букетик белых, уже начавших чахнуть на злом песчаном ветру цветов. Служители порядка со строгими взглядами из-под высоких шлемов оцепили хвост платформы, чтобы под наблюдением человечка в мятом костюме выгрузить из последнего, запечатанного, вагона сколоченный из грубых досок ящик. Четверо чернорабочих, пыхтя и чертыхаясь, спускают ящик на тележку и тянут ее за вокзал, где в тени буковой рощи стоит, вызывая восторг и смех мальчишек, приземистый автомобиль с четырьмя парами колес вдоль открытого кузова. Пожилой шеф полиции краснеет до лысины под форменной фуражкой и извиняется перед леди Браун, как он называет человечка в мятом костюме. Он призывает рабочих к порядку и свистит, отгоняя мальчишек, и те прячутся за корявыми стволами, чтобы не упустить из виду происходящее. Пока леди Браун, коротко стриженная, во фланелевой рубашке, великоватой ей на пару размеров, и холщовых брюках, какие носят матросы, беседует с потеющим от напряжения полицейским, рабочие наконец устанавливают ящик в кузов, завязывают веревки морскими узлами у бортов, следуя приказам одного из них, с рыжей бородой вокруг сковороды обветренного лица, цокающего подкованными железными гвоздями сапогами. Наконец погрузка закончена и рабочие отступают, вытирая пот со лбов – дальше леди Браун повезет таинственный груз сама. Она заводит скворчащий паром мотор своего чудовища и под свист мальчишек и прощальный взмах руки полицейского катится по ниточке дороги.

В городке, появившемся на карте на памяти нынешних его жителей, когда к шахте провели железную дорогу, чтобы по рельсам вывозить спящий огонь в большой город и порт к другим, еще более прожорливым городам, в городке, где церковь была построена не более десяти лет назад, а клуб, в котором мужчины проводят пятничный вечер за сигарами и неспешным бокалом бренди, – и того меньше, в городке, куда в надежде на лучшую долю стекались граждане самых разных стран, вводя каждый в обиход свои устои и привычки, – даже здесь поведение леди Браун считается странным.

Дело не в том, что она живет на отшибе, мало ли у кого из фермеров хозяйство вдали от городка и приезжают они пару раз в год – все равно каждый знает, сколько ягнят родилось в этом году у Лохматого Джека и как назвали четвертую дочь Каланчи Боба. Не то чтобы леди Браун, помимо эксцентричности в одежде и привычки к курению, показывала себя женщиной недостойной, напротив, поведение ее всегда было самое приличное. По сведениям вдовы полковника Стоуна, а вдова – женщина порядочная и через племянника, служащего столичного банка, знает все важные новости, так вот, по сведениям вдовы Стоун, леди Браун, чья настоящая фамилия вовсе не Браун, – наследница одного из самых старых и звучных имен, внучка генерала-героя, дочь поэта, родившаяся на закате благородного рода и не проявившая интереса ни к тихим семейным обязанностям, ни к зову музы. Виной ли тому ранняя смерть матери и постоянное отсутствие отца, предоставившего ее заботам гувернанток, не умеющих укротить слишком вольный нрав девочки, но уроки вышивания, стихосложения и верховой езды, приличествующие ее возрасту, она забросила, предпочтя проводить время сначала на кухне в компании старого слуги-индуса, показывавшего фокусы с картами и веревками, а потом в собственном, построенном специально для нее коттедже, где она устроила подлинную кунсткамеру.

Естественно, в возрасте двенадцати лет она, соблазненная рассказами темнокожего, гибкого, как змея, человека, появившегося в замке взамен ушедшего на покой слуги, попыталась сбежать из дома, чтобы, как она уверяла, взглянуть на особенное устройство, отмечающее вращение Земли в здании святой церкви, – хорошо, садовник, вышедший посреди ночи в сад снять вопящего кота со старой липы, вовремя заметил и остановил беглянку. Она успокоилась только когда, по специальному распоряжению ее отца, темнокожего рассказчика волшебных историй выпустили из тюрьмы и вернули в замок, да еще и назначили недостойного слугу ее воспитателем. После смерти родителя, прошедшей для нее почти незаметно, последний раз они виделись в течение недели за два года до трагического случая, когда она уже заметно тяготилась обществом в целом чужого ей человека, когда-то осчастливившего ее мать ребенком и титулом. Леди Браун даже не перебралась в замок, но развернулась в своей сторожке на самую широкую ногу. Впрочем, ненадолго – то, что она называла храмом наук и ремесел, а люди благоразумные – пристанищем нечистой силы, в одну прекрасную для всей округи ночь взлетело на воздух, да так, что перелетевшим через ограду куском стены раздавило корову соседского фермера, а останков то ли слуги, то ли учителя даже не отыскали. По счастью, из людей никто не пострадал (фокусник, как уверяла вдова полковника Стоуна, не в счет) – самой леди Браун в ту ночь не было дома, а Старый Джонс, хозяин злополучной коровы, человек, по общему мнению, недалекий, получил солидное вознаграждение, позволившее ему с тех пор проводить вечера в деревенском пабе, развлекая собеседников байками о птицах размером с быка, вылетавших по ночам из‑за стен замка. Деревенские посмеивались, не столько вместе, сколько над сумасшедшим стариком.

После той ночи леди Браун поменяла и фамилию, и место жительства, так что нам, кому ее настоящее имя неведомо, остается называть ее этим заимствованным, которое, впрочем, не хуже иного другого. Уехав из фамильного замка, она странствовала по миру, пока не оказалась на другом конце света, в самой дальней от метрополии колонии, так и не извлекши урока из случившегося. Она купила мельницу на Черной реке – после того как речка изменила течение, напор воды стал слишком силен для мирного мельника, и принялась за старое. Впрочем, деньги у нее водились, а аристократического лоска хватало на то, чтобы отвадить местные власти от желания вмешиваться в ее занятия, и творила на своем участке все, что вздумается, не обращая внимания на россказни вдовы полковника Стоуна.

Тем временем, пока мы погружались в воспоминания о прошлом нашей героини, леди Браун уже добралась со своим грузом до дома и краном, приводимым в действие умной водой, прошедшей через колеса и разнодлинные рукава, сгрузила ящик через стену в центр высокой и пустой, обитой железными листами комнаты без потолка.

Отказавшись от помощи хромающего ей навстречу старика, леди Браун достала гвоздодер и вскрыла деревянную обшивку, представив на свет жужжащих под промасленными абажурами ламп железное ядро чуть ли не выше человеческого роста с круглым, завернутым крупными гайками люком наверху.

«Не правда ли, он прекрасен, – выдыхает леди Браун, оборачиваясь к помощнику, – вы готовы?»

Тот кивает, задирая лицо в черных кругляшках очков к верхушке шара, и осторожно касается поверхности пальцами скрюченной, как птичья лапа, руки. Вместе они поднимают крышку – внутри шара устроена жилая комната, крошечная, но довольно уютная: вместо обоев – сплошное поле ромашек по вогнутым стенам, прорезанным отверстием отделанного деревом люка, словно камин, окруженный полкой со всех сторон, или, вернее, рамка картины, внутри которой одно только железное полотно. На противоположной от люка стороне приварено кресло-качалка, попавшее внутрь тем же необъяснимым способом, каким парусный корабль попадает внутрь запечатанной бутылки. Полозья кресла пригнаны в точности по кривой поверхности шара, а высота такова, что, сев в него, человек упрется головой в противоположную стену, или это шар сварен вокруг кресла так, чтобы сидящий в нем человек поместился бы внутрь.

«Что вы возьмете с собой? Фотокамеру? Часы? Бинокль?» – спрашивает леди Браун. Собеседник кивает и поправляет на груди медальон: домик, вырезанный из слоновой кости. Он снимает черные очки, открывая обожженную кожу вокруг светлых, почти прозрачных глаз без ресниц и бровей, и сам влезает в кожаные браслеты на подлокотниках и полозьях кресла. Несмотря на крохотные размеры, домик сделан с филигранной точностью – от фасада с подобием коринфских колонн вокруг двери до чешуек черепицы на покатой крыше, спускающейся к глазнице окна. Если присмотреться, за легкой занавеской видна женская фигура в завязанном на талии фартуке. Стоя спиной к окну, женщина режет лук, мало интересный круглому, как рыжий мячик, коту, прислушивающемуся, склонив голову, к звукам из соседней комнаты, где девочка со звонким лунным именем исполняет на скрипке старинную, давно забытую мелодию.

Письмо девятое

Понарошку

уедем кататься! железные звуки

билет три копейки, звенят голоса

чужие наречья, пути полукругом

поедем! дороги всего полчаса.

мы выйдем из дома, сжимая в ладошках

пятак и копейку, копейку, пятак,

трамвай увезет нас в страну Понарошку

и круг завершит на знакомых местах.

и сердце замрет, напоенное вестью,

закроешь глаза, и ты в дальнем краю,

за окнами мчатся дома и созвездья

и странные дикие речи поют.

сосед незнакомый читает газету,

смеется, как кот, и дает прикурить,

я ехала с мамой, ему по секрету

ты признаешься, запутана нить.

мой город, мой дом на углу, пальма в кадке,

короткая юбка на маме, трамвай…

я просто играла в страну Понарошку,

скажите, куда это я забралась?

ведь это неправда, где мама, где пальма,

где рідная вулиця, что за трамвай?

light-tram колесит, как часы в Зазеркалье,

быть может, по кругу? я сяду опять.

поеду, поеду, раз девочка просит,

хоть сердце дрожит, проходя турникет,

вздремну на минутку, ведь мама разбудит,

как только покажется дом вдалеке

Письмо десятое

Мариан

Ты только не останавливай меня, не говори ничего. Я сказала, что расскажу. Мне нечего бояться. Мне восемьдесят восемь лет. Ты только не говори ничего, пока я говорю. Это долгая история. У меня были книги, это давно нужно было, чтобы читать книги, о которых я говорю. Их писатель написал.

Я была из бедной семьи. Тогда у всех были такие идеи, передовые идеи, у моих родителей тоже были, человечество спасти, понимаешь ли.

А потом началась война, и его убили, мне было три года, и мама мне сказала, отец ничего не скажет, но я все слышала. Я была понимающим очень ребенком, чувствительным, знаешь ли, как и родители. Идеи тогда были такие, вот и я тоже стала.

Я не боялась тогда. Он мне сказал пригнуться, и они меня не забрали. Никто из них не схватил меня. Пираты все попрыгали в море, а они мимо пролетели, только каркали. Потом парочка их села на палубу, как раз напротив меня. То есть они меня не увидели. Он меня накрыл парусом, и они меня не заметили. Только лапы перепончатые и крылья волочатся. Тоже перепончатые, и усы на мордах.

До войны еще. Я была молодой девушкой, книги читала. Моя мама, она ничего не знала.

Мы не были официально. То есть я никуда не записывалась, не вступала. Не было такого. Как сейчас, дипломы, удостоверения. Тогда у нас не было. Писатель про это все написал. Сима сама не знала, только подробности, она не знала, что я делаю.

Давление тоже такое. У меня в ушах все время гудело. Но это было хорошо для змей. Они все спали. Я могла бы их есть, но так и не решилась тогда. Змеи не были солеными. Они просто спали там, все это время. Не гнили, не просыпались. Я только вначале боялась их. Но она мне сказала, они нас не тронут. Но есть так и не стала, хотя очень есть хотела. Молодая была тогда.

Очень холодно было. Лед всюду. Вода в кружке застывала. Приносили кружку воды утром один раз и вечером. А пить все время хотелось. Кормили соленым, не разберешь, птица или рыба. Я думала – рыба, но там встречались такие косточки, как у птицы, и перья. Пить все время хотелось. Яичницу еще часто давали. Одно яйцо, не курицы, большое такое, тоже соленое. Я даже стенки лизала, лед слизывала. Хотелось пить.

В партии я не была, нет. Официально нет. Я пошла туда, потому что я знала Симу. Мои родители не знали, что я пошла к ним. Знаешь как, родители… Мама сказала: «Нет!». И я не пошла.

А Сима им не говорила. Я думаю, но я не знаю, мы все слышали эти истории, но мы же не говорили вслух.

Я ездила на юг, но я там ничего не делала.

Я только училась.

Потому что они уже пришли, и никто не решил, что делать. Я должна была. Но я ничего не делала. У меня не было времени, чтобы делать это, у нас уже было такое понимание, что нас продали. Он тогда уже продал нас.

Там был один человек, с юга. Но он не был в партии, он просто делал там.

Ты прочитай эти книги, он все написал. Прочитай, прочитай. Ты все узнаешь, с самого начала, как это начиналось. Но ты огорчишься, потому что мы ему не говорили об этом.

У них карты не было. Они тоже превращались, только им не луна была нужна, но звезды и книги их. Поэтому они редко появлялись там.

Я еще ничего не делала, только училась. Мы знали, это все.

Сима знала. Должна была знать. Но ее не нашли, нет, потому что она стала у них как шаман, они все молились на нее. Браслеты такие, из металла, звенели просто. И бусы из маленьких черепов. Но те люди нашли ее, и он ее потерял.

Нет, нет, нет. Они ушли, совсем… Я должна была уйти, я вышла, но за несколько дней, как случилось. Должна была через месяц, в конце мая. После Симы через несколько дней. Но она вернулась, а я вышла после, через несколько дней. У нее было очень мало времени, чтобы остаться снаружи. Они тогда увидели ее.

Они поплатились, конечно, раньше всего. Когда пришли пираты, они их всех повесили на реях. Две недели висели, пока не высохли. Пустые черепа. У них до того были пустые черепа. А потом уже ничего.

А я ждала ее там, на площади. Но он не пришел. Он тогда совсем исчез. Он был женат. Его жена тогда сошла с ума, и они уехали.

Я думала, ее нашли.

Я подозревала. Но не знала тогда. Мы не догадывались, что происходит. Мы не задавали вопросов. Я только училась.

Да, но это не сработало. Я была в школе, своего рода. Меня послали туда, но все равно ничего. Что-то потому что пошло не так. Она сказала, нужно сначала проверить. Однажды вечером она сказала, вот тот человек, и он почти ушел. Когда я увидела, что это не она, знаете, мы все совершаем ошибки. Я была там на несколько дней позже, чем она. За ней следом через несколько дней.

Я только училась. Там было много золота, они умели делать. Но нужно было кожу сдирать. Дыма было много, все в фартуках ходили. Я не делала ничего, я только училась. У меня было техническое образование. Я два года занималась с репетитором, но не поступила туда.

Специальные люди для такого. Они летали на тех, перепончатокрылых. Только те засыпали на холоде. Что-то должно случиться, она сказала. Это не просто так. Она была очень красивая, он мог просто за ней пойти и ходить там. У нее ноги были такие и глаза. Но нет! После того как она ушла, это факт, что он там был, кто был ответственен за это, все уже случилось. И меня нашли через несколько дней после нее.

Я была в школе. Я никому не говорила. Никто не знал, что я училась. Они были там в классе. Директор сказал, нет, нет. Это было в декабре. Я должна была уйти в мае. Она ушла, когда мы надеялись, все получится потом. Но я не думала. Я не очень хорошо помню, все быстро прошло. Она ушла за несколько дней до меня. Я ждала там. Я могу сказать, что все было быстро. В какой-то момент мы подумали, и мы согласились уйти оттуда туда.

С гор они тоже привозили. И раскопки делали. Не как подо льдом, в горах тяжело взрывать. Они нашли ее по своим картам. Ее друга там задавило камнями. Она убежала, а друга задавило. И он ее потерял.

Они не были счастливы там. Но я получила письмо, где она говорила, не подходи близко ко мне.

Она уже знала тогда. Мы обе знали, что они торопятся. Все скрывались, но не из‑за этого, а потому что у нее был муж, и мы должны были скрывать его. Он должен был жить там тайно. Нам хотелось знать, мне бы очень хотелось узнать про нее. Я даже ходила в мэрию, сказала, такой друг у меня был. Но не нашла.

Ну хорошо, она сказала, я ушла оттуда, у меня нет никого. Я не знала, где она находится.

Это ведь было в порядке вещей. Было такое движение, чтобы противостоять им всем вот там. Мы были одни, кто им противостоит. Всем этим.

Это было нормально. Казалось нормальным. Все средства хороши, чтобы с этим бороться, вот с этим вот, если я могу так сказать. Я по-прежнему так думаю. Я не оправдываюсь, мне нечего бояться, мне восемьдесят восемь лет. Но я объясняю теперь, что это нормально. А то теперь не понимают.

Я не изменилась. И она. Когда я вижу, что сейчас происходит, я думаю, я делала то, что должна была, это было страшно, что мне пришлось перенести. Но теперь я ничего не делаю, и мне теперь страшнее смотреть на мир, чем тогда. Что теперь происходит в мире. Мои родители, например, они не знали. Они не были сторонниками. Но он собрал всех этих людей, и это было страшно. Они были единственными, кто был против него, понимаешь?

У меня много было в жизни счастливого, счастливых встреч много. Я не могу сказать, что из‑за них моя жизнь стала кошмаром. Были люди, которые помогали мне, которые уходили тогда. Замечательные люди.

Это вполне естественно, что все, кто думал, чувствовал опасность, кто считал, что мир в опасности от этого ужаса, они не знали. Потому я не изменилась. Это нормально было тогда, когда они собирались. Они должны были. Это было нормально. Они пришли учиться, потому что было нужно. Ты понимаешь?

Если бы я сейчас была там, я бы сделала то же самое.

Она через две недели уехала с ним в Африку. Нет, не в Африку, дальше на юг. Потом мне писала, приглашала в гости, но я тогда сказала, я в этом году не могу, сейчас уже отпуск брала. В следующем давай я приеду, а потом она заболела, я говорю, это не страшно, я еще денег должна накопить, чтобы тебе подарки привезти. После этого каждый год ездила. Воду им привозила.

Он писал, предлагал мне продавать его статуэтки, но я говорю, что ты, сейчас все в Китае делают, все сувениры. Он все равно их ваяет. Статуэтки и еще сундучки, такие, знаешь, для украшений. Я тебе могу подарить, он мне уже десяток прислал. Красивые, резное дерево. Не знаю, как называется, африканское что-то.

Там было так холодно. Каменные стены, без отопления. Очень, очень холодно. У нас ни с кем не было связи. Ее перевели в больницу за несколько дней до меня. Я родила после нее спустя две недели.

Письмо одиннадцатое

«под конец узнаешь…»

под конец узнаешь

карта всегда лежала

у тебя на ладони

ладонь была картой

как и трещины штукатурки

над детской кроватью

как и шелест листвы

яблони на обрыве

даже когда река

подмыла обрыв

и дерево рухнуло

карта возникла снова

карта опять возникала

снова и снова рисунок

на стене на воде на стекле

прочти наконец изучи

внимательно вслух наизусть

за оборванной линией жизни

о, то была линия счастья

или как еще говорят здесь – любви

знакомые перекрестки

тупики переулки аллеи

если прижаться ладонью к стеклу

лед растворится в разрывах огней над огнями

в тонких следах на ладони

узнаешь карту белого города

город засыпан снегом

узнаешь росу на сети паутины

оглавление позабытой книги

Письмо двенадцатое

Белые лебеди

Мирра стряхнула улиток с живота и еще раз внимательно осмотрела свои впадины и закоулки, в темное время суток туда вечно протискивается всякое несуразное. Облако тумана поднималось по склону, оставляя дрожащие грозди искр на колючках пиний. Жадная щель солнца уже выглядывала из-под водного бастиона, заливая перламутром ракушки стен. Скоро на коврике песка вдоль залива появятся первые отдыхающие, Мирра сладко потянулась, она должна выглядеть изумительно. Первым появлялся жилистый старик в просторных купальных трусах и с полотенцем на шее. Он пробегал по тропинке слева от пляжа, спускался к беседке, бросал полотенце на перила, приседал и отжимался с десяток раз, после чего, промахнув лицо и грудь полотенцем, убегал обратно, так и не прикоснувшись к волнам. Лениво наблюдая за скольжением рыбацких лодок по дробящейся и колеблющейся поверхности, Мирра позавтракала свежими ягодами и печеньем. Лодки постепенно пропадали в калейдоскопе отражений, оставляя за собой призрачный шлейф чаек. Мирра еще раз проверила себя, узкими ладонями провела от ступней до бедер, и дальше, к торчащему наружу пупку, набухшим грудям, острому подбородку, носу, макушке. Чайки горланили уже у берега, пора была выходить.

Пляж заполнялся народом. Мимо нее промчались гикающие, как те чайки, мальчишки, простучали босыми пятками по усыпанной колючками траве. Пара молодых мамаш катила по тропе заваленные скарбом коляски, перекрестно наклоняясь и заливая их потоками патоки и елея. Добравшись до кромки песка, они бросили коляски и принялись переносить имущество ближе к воде – невесомые сумки, раскрывающиеся в просторные палатки, подстилки, полотенца, объемные сумки с памперсами, питательными смесями, соками, кремами от солнца, кремами для загара, кремами после загара, погремушками и журналами. Расположившись между другими палатками и зонтиками, они слились с гобеленом отдыхающих, уже подставивших солнцу лоснящиеся маслом пуза, зонтики шляп и гладкие макушки, сумрачные пасти палаток. Тут и там столбами торчали старожилы, загорелые до цвета шоколада. Улыбающиеся бродячие собаки лавировали между палатками и песочными замками, сооружаемыми малышами в стадии старательного отдыха. Энергично колотя хвостами, псы посносили верхушки башен и засыпали рты и глаза малышей облаками песка. Младенцы опрокинулись навзничь, под горячее дыхание и слюнявые пасти дружелюбных животных. Двухголосый рев разнесся по пляжу, и мамаши ринулись на помощь своим младенцам, растоптав по дороге остатки хлипких песочных башен.

Мирра спустилась к воде. Солнце уже ползло к зениту, и ее тень спряталась у нее под ногами. Две чайки, одна следом за другой, насквозь разрезали синеву и опустились на песок. Людской гомон заглушал вздохи волн. Ближняя кайма воды покрывалась кружевом пузырьков, та́ящих от земли и вырастающих заново со следующей тихой волной. Под ослепительной гладью, если бы кто решился зайти в воду хотя бы по щиколотку, можно было разглядеть стайки мальков и не то ракушки, не то камушки, наполовину утопленные в песке. Чайки вышагивали одновременно над гладкой сушей и в отражениях среди облаков.

Пестрый гвалт у нее за спиной стих, когда Мирра ступила в воду. Волна обняла ее ступни, она шагнула еще, рыбки бросились наутек, чайки поднялись в небо и исчезли в слепящей лазури. Мирра шагала с усилием, сопротивляясь долгим и сильным волнам, увязая в рыхлом песке. Наконец она добрела до глубины, где ей было по пояс. Дно здесь пряталось под густыми водорослями, обнимающими ее бедра, и она обернулась к берегу, где все они застыли, уставившись на нее. Она помахала им и целиком погрузилась в воду, подхватившую ее бережно, забравшуюся ей в глаза, и рот, и уши, и все складки и закоулки. Мирра опускалась все глубже, отдаваясь ласкам течения, скользила, крутилась и переворачивалась, наслаждаясь нежными кувырками, пока ее пуп не разорвался изнутри, и стая птиц с длинными белыми шеями выплеснулась из живота, пока она погружалась на дно, и вылетела из-под воды навстречу общему крику, разорвавшему пляж.

Письмо тринадцатое

«ногти покрасить в синий цвет…»

ногти покрасить в синий цвет

покрыть сверху прозрачным лаком

проснувшись в полдень понедельника

после того как до трех сочиняла письма

постриглась, купила авто

и платье с высоким лифом

черное в блестках белых роз

или белое в черных слезах

сорвать пластырь с левой лопатки

там, где ожог от пыли хвостатой кометы

уйти из дома, позабыв на столе ключ

но убедившись, что лягушачья кожа сгорела

Письмо четырнадцатое

День луна ночь

На рассвете, накануне свадьбы выйти из дома. Оставить венок у порога, надеть шубу и шапку, влезть в сапоги. Плотно прикрыть дверь за собой, чтобы не нанесло снега. У ворот попрощаться с псом, за забором – с котами. Поздороваться со старым молочником, попросить довезти тебя до города. По дороге пересказывать ему истории о стране, где всегда жарко, на деревьях круглый год цветут фиолетовые цветы и попугаи кричат из кустов. Не открывать имени городским стражникам, на воротах назвать себя Никакая. Наняться в услужение в дом городского главы. Не попадаться лишний раз на глаза молодому хозяину. В библиотеке отыскать карту южного моря. Заучить ее наизусть. Когда сойдет лед, подслушать разговор городского главы с капитаном. Отрезать косы, перевязать грудь, надеть просторное платье без украшений. Наняться на корабль счетоводом. Каждую ночь смотреть, как приближаются звезды. Когда бросите якорь в морском порту, сойти с корабля на берег. Остановиться в комнатке над трактиром. Колоть дрова, носить мешки с грузами. Когда придет шхуна с какао-бобами, упросить капитана взять тебя на корабль. Учиться читать путь по звездам. Попасть в страшную бурю. Попасть в долгий штиль. Остановить руку матроса, собирающегося убить пеликана. Ударить его в ответ. Спокойно выслушать приказ капитана. Сойти на безлюдный берег. Подняться в гору, перебраться через перевал, потом идти вдоль ручья. Дойдя до деревни, сесть на землю посередине площади и закрыть глаза, чтобы жители поняли, что ты не желаешь им зла. Спокойно сидеть, когда они гладят тебя по голове и лицу. Поселиться в деревне. Выучить или вспомнить местный язык. По ночам смотреть на звезды сквозь кружево листьев пальмы. Когда придет время, выйти из дома. Оставить у порога сандалии, накинуть платок с узорами. Когда придет дождь, закрыть плотно дверь, чтобы пол не заливала вода. Попрощаться с попугаем, грызущим земляные орешки. Поздороваться со стариком, вместе с ним дойти до вершины. По дороге рассказывать ему сказки о холодной земле, где снег искрится на лапах елей и реки спят под твердой водой. Когда предки позовут тебя, без страха пойти к ним. Но не называть своего имени, лучше назвать себя Никакая. Поступить в услужение, принять постриг. Поселиться в каморке над залом для пиршеств. Избегать смотреть им в глаза. Выучить имена всех созвездий. Подслушать разговор старосты с капитаном летучей лодки. Когда из‑за облаков выйдет луна, отправиться в путь. Грести, драить палубу, ставить легкие паруса. Во время отдыха смотреть, как горят на земле костры. Сойти в лунном порту. Работать на пристани, загружать серебряный свет в бочки из хрусталя. Упросить капитана звездной лодки принять тебя на корабль. Подставлять паруса под солнечный ветер. Разбить хрустальную бочку, пролить водопад холодного света над крышей земли. Спокойно выслушать приказ капитана. Ступив на землю, перейти реку вброд, потом дойти вдоль ручья до деревни. Зайдя в храм, встать на колени – так сельчане поймут, что ты им желаешь добра. Поселиться в деревне. Выучить или вспомнить местный язык. Работать на поле вместе со всеми. Петь веселые песни. Ночью смотреть на отражения звезд в гладкой воде. На рассвете, накануне свадьбы выйти из дома.

Письмо пятнадцатое

«Пока мы играли, пока мы листали…»

Пока мы играли, пока мы листали

Страницы, к полету готовые стаи,

Пока мы сидели в запаянном трюме,

Вы все испарились, вы все утонули.

Пока мы орали, ругались и пели,

Пока мы любили, смеялись, кипели,

Пока мы рыдали, пока мы мечтали,

Вы таяли в гулкой небес вертикали.

И день стал иным, когда мы оглянулись,

И город, в который мы завтра вернулись,

Застыл в пепле статуй и вздохах эриний,

Внезапно лишившись чудес воробьиных.

Шаги наши глухи под стылою твердью

И речи бессвязны: поверьте, бессмертье.

Письмо шестнадцатое

Крысоловка

Вот ни разу такого не было, чтоб кто-то заканчивал работать позже нее. Натка из калькуляторов, у которой над столом кошка висит, говорила, она и ночует там, а что, кушетка в ее загоне была, и утром ее никто не видел. Но, по правде сказать, никто ведь и не пытался заглянуть, а если возникали проблемы, сидели на попе тихо, пока дверь не распахивалась и она не возникала в проеме, вполне прилично выглядящая, надо сказать, тут на нее никогда нареканий не было, не униформа, конечно, но и не то чтобы рвань и дрянь.

Нос она особо не задирала, это на нее кивали – глянь-ка, гордость отдела. Такая юная, худая, злая. Два соломенных хвостика и янтарные радужки вокруг амбразур зрачков.

Никто не помнил, когда она тут появилась. Вообще, народ у нас меняется довольно часто. Что я уже два сезона здесь, так это, можно сказать, рекорд. Ну моя-то работа непыльная, и с проводками не сильно завязана, чему я рад не скажу как. Сижу в своем углу, перещелкиваюсь с окна на окно, раз в пару часов прохожу по этажам, у нас их два над землей, плюс склад внизу. Здороваюсь со всеми, кто со мной здоровается, останавливаюсь и на молочку, если позовут.

К ней тоже должен бы заходить и в ее окно заглядывать. Но у остальных какая-то жизнь там, а у нее окно застыло в одной проекции, в одном, я бы сказал, пейзаже: нос в нос в стену, крупный серый камень, какого у нас точно нигде нет, но, может, обои такие, откуда мне знать. В ее конуру другим вход запрещен, и на что там окно установлено, не мое, значит, собачье дело. Только это не пост, а мобиль, по этим камням когда муравьи ползут, когда мох расплывается, а в другой раз взглянешь – снова гладко. Лучше лишний раз не открывать, короче. И без нее забот полон рот.

Дышать тяжелее с каждым разом, духота какая-то пошла и вонь. И еще мухи без счета. Как можно сосчитать всех мух! Даже Натка из калькуляторов, у которой над столом кошка висит, перестала со мной здороваться – не со зла, просто у нее и минуты свободной не было. Хлыщ справа мотал башкой своей непричесанной – погоди, видишь, запарываемся. Ну от него никогда толку не было. Рыжая снизошла однажды, кивнула. Знаешь, говорит, что у Люськи там пополнение? Я кивнул, будто бы правда знал.

Обидно, между прочим – ставят наблюдать за помещением, а потом держат в секрете, что у них происходит. Ну, не мое дело тогда, и не спрашивайте, не моя на такие дела ответственность.

А вопли, что из ее загона постоянно доносятся, – тоже, меня же не просили вмешиваться! Пусть Рыжая этим сама занимается. Она и шастала туда по специальному приглашению, в полный рост, в сапогах и наморднике, и вытаскивала корыта и вонючие мешки, а потому что работа такая и ничего не попишешь.

А потом Хлыщ показал мне картинку, как будто механическая мышь на веревке, и ее разбивают молотком, а потом крыса такая, с зубами, можно сказать, зубищами, и колючки из хребта, как если б она дикобраза проглотила, и согнулась еще так, от боли вроде, ну да с ежом-то в пузе! Да только из задницы у нее уже другие мыши валятся, целый дождь колючих мышей, и она вроде как стоит в них по колено, целое море мышей вокруг. Бррр… А этот придурок мне еще «Пых!» в лицо!

Нет, кто бы тут не завыл! А они выговор мне выписали, мне, не этому придурку недоделанному. Короче, я тоже сказал, увольняюсь, сами дальше разбирайтесь, мне это все остовиздело. Даже не подумали отговаривать, извиняться, если что, ну да их свинячье дело. Но отходную мне нормальную закатили, против правды не попрешь, полная поляна, даже эта пришла, из дальнего загона, ну, что у самой стены, короче, та, с узкими зрачками. Я, можно сказать, тогда только ее и разглядел реально, какие у нее уши – нет, не исцарапанные, просто шелушатся сплошь, а она их расчесывала и расчесывала, остановиться не могла.

Я только спросил у нее, что она тут делает, со всеми этими крысами, но у нее сделалось такое лицо, что я сам сказал ей, забыли, Люсь, забудь, просто забудь об этом.

Письмо семнадцатое

«господин! на закате…»

господин! на закате

четвертого августа

семьдесят третьего,

как ты знаешь, года

республика пала.

в город вошли термиты.

они шли волна за волной,

как море. мужчины

встретили их мечами,

кнутами и пилами.

мы стояли на стадионе,

рабы и свободные, мальчики

и молодые герои.

консул погиб в числе первых.

как он визжал! как долго

визжал и хрипел и булькал.

они сожрали его.

перекусив перевязь, добрались

до тела, все остальное потом —

нагрудник, сандалии, шлем.

другие бежали, бросив оружие.

их загоняли, по ногам заползали

под платье. выгрызали сначала

мошонку. так погиб милый Виктор.

и твой новый любимец – Павел.

остальные

перешли на сторону

победителей.

их биллионы.

они превосходят размером

взрослого воина. или ему по колено.

их глаза обращают в камень

каждого, кто в них заглянет.

их слух превосходит возможности

человеческого.

их челюсти перемелют камни.

кишечник переварит металл.

их жвала, о господин, их жвала!

солнце пылало на белых камнях,

когда они катились по городу.

я пишу эти строки, забившись

в щель на полу.

извини за изящный слог, не удержусь напоследок.

за почерк извиняться не стану. сам понимаешь,

плохо держу стило.

наши пируют в зале. мне слышны

крики Аркадии. несчастная!

я любил ее. и она, бедняжка, любила

мне отдаваться.

крики смолкли. отовсюду

слышен шелест

и шуршание жвал,

пожирающих город,

людей, камни, дома,

словно черный огонь, без дыма.

когда поднимется солнце,

здесь будет пустыня.

прощай, господин!

завтра

мы покатимся дальше.

я не узнаю тебя при встрече.

Письмо восемнадцатое

В ночь

Ну зачем, поморщилась Алекс, еще восемь минут можно было поспать, у нее время всегда в точности было рассчитано. Потом: приподняться, перевернуться, подтянуть брови, ногти, губы, что там по списку. Подсчитано, по порядку. Повесить бусы, она твердо установила себе выходить к завтраку в приличной форме, не позволять себе, как эти, с зеленого столика, спальные колпаки и пижамы. Пусть сколько угодно распространяются о неге и уюте, она не позволит себе растечься, расплыться. Никогда в прежних условиях не позволяла и не позволит теперь.

Будильник тарахтел по вискам и скулам. Она давно научилась менять знаки у тактильных восприятий и теперь вытянулась, расслабилась, позволила молоточкам колотить по узлам, как на массажном сеансе, нет, это невыносимо, амплитуда все возрастает. Она досчитала до двадцати, не дождутся, она просто так не сдастся, затем приподнялась, перевернулась, все как положено, по распорядку. Виталик уже суетился вокруг нее – открыл занавеску, подключил питание, подкатил переносной столик. Его руки порхали надо лбом Алекс, приводя на память балет, фортепьянный концерт, нет, балет, стаккато шелковых ножек по резному паркету, быструю гамму по диагонали сцены.

– Хорошо поспали? – Виталик вглядывался ей в глаза. – Провалов нет? Сейчас поедем завтракать. Сегодня у вас большой день.

– Мне нравится ваша мелодия, Виталик.

Алекс растянула губы в улыбке. Она была вежлива с персоналом. Хотя и называла всех Виталиками, но не заучивать же их имена, иных она и в лицо не видела, и голоса не слышала, только мельтешение тонких рук надо лбом и шорохи за затылком.

Пожалуй, ей больше нравились утренние Виталики, хотя те неряхи за зеленым столиком говорили ей, как дожидаются прихода вечерних. Они были здесь намного дольше Алекс, едва ли не самые долго – чуть не сказала -жители. Но Алекс подозревала, они отдавали предпочтение вечерним, умножающим сущности памяти, даже стремились к ним, с первых дней заселения. Так было с еще одним, до них, за розовым столиком. Первые производные, разорванные синапсы, ничего не поделаешь.

Пока Виталик катил ее кресло в столовую, Алекс прислушивалась к гаммам быстрых ножек, тарахтевшим позади нее. В постукивание уже вплеталось тонкое жужжание, нет, звон, тонкий нудный звон.

– Комары, здесь? – Алекс подняла глаза. – Странно в это время года, не правда ли?

Виталик кивнул. Усики над его верхней губой приподнялись, обнажая тонкие зубы.

– Действительно.

Алекс едва снова не уплыла в сон. А может, и уплыла, и пропустила ритуал утреннего приветствия тех, за зеленым столиком. Ну и так даже лучше, в последние дни они уже выводили ее из себя.

Когда она насытилась, в столовой мерно стрекотали клавиши, шуршали ленты – ностальжи стрим. Виталик запустил звук, решил сделать ей приятное. Почему-то всплыло в уме – «напоследок». Она, видимо, опять задремала.

Столики уже почистили. К приходу Светланы зал убрали в человеческие, светло-лиловые тона. На стол перед Алекс поставили вазу с гроздями мелких фиолетовых звездочек в бархате зелени. В промежутках между занавесками возникли прямоугольники портретов в черных рамках. Алекс снова расслабилась, растворилась в нежных звуках, перерабатывая впечатление, и открыла глаза, только когда рамки засверкали белизной.

Это лицо на портрете, нет, это уж чересчур, нужно привести себя в порядок, собраться заново.

Считывающие устройства продолжали стрекотать, обрабатывая ее диплом, и перфокарты одна за другой падали на вытянутую лапу лохматой и высокой, как снежный холм, собаки. Из пасти пса капала слюна, разъедая пластмассу пола вычислительного зала, а Алекс накручивала круги на велосипеде, все не решаясь подобраться ближе и забрать стопку перфокарт с лапы. Сзади недовольно окликал шеф: «Заседание начинается, собрались уже все, тебя ждут. Ну что ты, Шарика испугалась, что ли. Он добрый, видишь, хвостом виляет».

Но она все не решалась подобраться к собаке с глазами красными, как угли, с пеной вокруг пасти, капающей на пол, с шипением растворяющей квадраты линолеума. Собака оборачивала голову на полный круг, когда Алекс объезжала ее, не спускала с нее взгляда, а хвост стучал по полу, словно бы и с радостью, но вырастал все больше и колотил быстрее и резче.

– Баб, ну ты даешь, баб, прекрасно выглядишь, – голос Светланы вырвал ее из-под взмаха собачьего хвоста, только велосипед заверещал, проваливаясь в разъеденную кислотной слюной дыру.

Света поменяла стрижку, снова осветлила волосы, как в детстве, и лицо было гладким и перламутровым, переливаясь от солнечного до фиолетового. Алекс прикинула, сколько же времени прошло с ее прошлого посещения, но поняла – данных недостаточно. Кто знает, какие теперь моды, технологии, окружающая среда, войны и эпидемии.

– Ничего не помнишь, да, кто я такая? – Светлана наклонилась над ней, пряди волос защекотали ей лоб.

Захотелось чихнуть, но она растворилась, расслабилась и сдержала ненужный отклик.

Виталик ушел, оставив ее наедине с посетительницей, чихать тут было совершенно ни к чему.

Светлана смотрела на нее.

– Ты вот что, баб, – положила руку ей на лоб. – Я знаю, другие не говорят ничего, но я… Не могу я так. Я пришла сказать, и плевать, что ты не соображаешь ничего. Я так больше не могу. Короче, ресурсы закончились, марки, бусы, шины, все, короче. Машке в колледж скоро, импланты, ты не представляешь, сколько теперь стоят импланты. Витенька тоже, на выданье уже, подрос мальчик, приданое ему готовим. Понимаешь же? Ничего ты не понимаешь, голова стоеросовая! Зачем только мать тебя запомнила!

Света отвернулась, уперлась взглядом в портрет на стене. Подскочила, схватила со стола вазу, махнув листьями по лицу Алекс, и с размаху швырнула о стену. Десяток мелких звездочек повисли на шероховатостях холста и медленно поползли вниз.

– Хоть так, – выдохнула Светка, – хоть так. Врут они, вот что, все врут. Теперь сказали, это обман был, нет никакого сознания в этих ящиках. Все обман.

Она схватила ее на руки, подняла к лицу, и Алекс решила, ее она тоже сейчас швырнет о стену, как ту вазу, и растворилась в быстрых адажио.

– Баба, я же верила им, я же всегда любила тебя, гордилась – баба… В общем, ты спи все же, ну сколько можно. Спи, пожалуйста. А мы тебя забудем.

Света поставила ее обратно на стол, покрытый лиловой, в цвет стен, скатертью, пошарила у нее за ушами.

Большой день, говорил Виталик, большой день. И ночь. С неряхами она только не попрощалась. Хотя возможно, их тоже позабывали.

Снежный хвост махнул еще раз, надвинулся на нее…

– Светочка, доброй ночи…

– Всего доброго, Светлана Георгиевна. Было чрезвычайно приятно иметь дело с вашей семьей.

Женщина обернулась.

– Я должна еще что-то подписать?

– Нет-нет. Все будет сделано, как вы распорядились. Надеемся снова увидеть вас.

– Не надейтесь.

Женщина пнула павлина, распахнувшего перед ней лиловый веер хвоста, и быстро процокала по направлению к распахнувшимся в ночь дверям.

Письмо девятнадцатое

«ночь улеглась, рассвета линия легка…»

ночь улеглась, рассвета линия легка,

горизонтальна радуга над морем,

когда глядишь на берег свысока,

из самолета, выставляя облакам

счет за пространство, поглощенное запоем.

в воздушный Ахерон течет река

огня, на окоеме стаяли зарницы,

в имбирном янтаре посеяна горька

вода времен утраченного четверга,

страница стертая назавтра повторится.

последней розы сочный бархат лепестка,

блик света под сухими небесами,

день не уйдет в песок исподтишка,

поскольку на ладони нет песка,

в часах нет цифр. день всходит месяцами.

ракушки шепот у изрытых ветром скал,

черты крыла насквозь взрезают небо,

и падает не туфелька, но ко-

шачья миска с края козырька,

слепое око молока теплеет хлебом.

как колоннада розы в завязь потолка,

небесный свод незримо сохраняет

и бугенвиля пурпур обшлага,

и черный бархат взгляда кошака,

и свежий бриз в проворных клювах чаек.

повержена линейность времени, пока

пространство поднимается Деметрой,

взрывая землю воем червяка,

его встречает заспанный слегка

печальной Персефоны белоцветник.

Письмо двадцатое

Наблюдения за птицами

Вторник. Сегодня вторник. Вскакиваю на рассвете, закидываю снарягу и вперед. Я люблю вторники. Я люблю мою берлогу, мой мелкий остров в гряде других мелких островов перед большим островом, форпостом перед большой землей. Сколько лет уже большая земля молчит, ни всполоха, ни сигнала. Зато мой островок кричит каждым кустом, каждым кирпичом в кладке фундамента рыжей церкви. Особенно церкви, ей лет семьсот, если не врут прочные камни в фундаменте, знай, пересказывают свои истории, похваляются штампами да печатями. Ну здравствуй, здравствуй. Я люблю утром бежать по тропе, хотя какая тропа, от меня не так много следов, где пробегу, где подтянусь, где прокачусь, где перепрыгну.

О, глянь-ка, сойки! Рыжие, вон на ветке, и вон еще. Полдюжины, пожалуй, слет у них, щебечут, словно на флейтах играют. Видно, сезон, семьи собрались заводить, гнезда строить. Обыкновенно они вскрикивают резко и улетают, не успеешь присмотреться, да и других птиц распугивают. А тут, гляди-ка, распелись! Я отмечаю их присутствие в журнале наблюдений за птицами. А, подхватились все же, ринулись через чащу, сквозь кружево листьев, всполохами вдоль солнечного луча, мелькнули звонким арпеджио и исчезли. Все записала, зафиксировала, как положено. План Гэ, это часть плана Гэ.

А вон заяц, старый знакомый, разорванное ухо, вытекший глаз, заваливается на правую лапу, так недолго и с обрыва свалиться.

А это что, осколок неподорвавшийся, ржавая кочерга? Вылезла из болота, проснулась, голубушка! Ничего, сейчас только отмечу тебя, и поторчишь еще день, никуда не денешься. Сегодня я ничего не чищу, реликт плана Вэ реализуется по мере необходимости, сразу, как возникает надобность, но не по вторникам – во вторник я только отмечаю их на карте и бегу себе дальше.

Сегодня с рассвета до заката я должна обойти свой каменный остров, мир его обитателям. А нет, ушастый с обрыва не свалился – ему ястреб подоспел. Визгу-то! Прощай, бурый заяц. Интересно, наблюдение за птицами засчитывается в план Гэ, а зайцы без учета, я сама отмечаю их, когда встречу, сама для себя. В любом случае, они ненадолго тут. Вообще непонятно, откуда здесь берутся, но появляются же. Из тины заводятся? На бревнах приплывают? Подземный ход прорыли с соседнего островка? А там откуда? Загадка. Казалось бы, никаких после завершения плана Бэ зайцев тут быть не должно. Ладно еще птицы или кроты. Эти могли, кто перелететь, хоть перебраться с другого островка, кто в норах затаиться.

Хотя, глядя с моей колокольни, сгорели все острова. В соответствии с планом Бэ – горело во всю длину горизонта. Вот уж где скалящееся арпеджио, три септады, под солнцем и под луной. Все сгорело. Но мы продержались – семьсот тридцать атак неприятеля – по нашим маленьким островам. Главное, что план Бэ сработал. Это и был план Бэ. Каждый пожар на маленьком островке на подступах к форпостам больших островов на подступах к материку – это спасенные тысячи человеческих жизней там, дальше, за границей видимости. А мы на маленьких островах исполняли приказ, план Бэ – залить жидким огнем цистерны, стальные желоба и колодцы, а когда бомбардировщики полетят над островами, поджечь землю под ними. Поджечь все первыми.

План Бэ сработал. Враг принимал наши каменные островки за горящие города и скидывал бомбы на нас. Спасенные тысячи жизней на больших островах и материке. Я была счастлива. Я была счастлива и потом, обходя свой пылающий остров. Горело все. Все сгорело. Осталась каменная пустыня. После плана Бэ были столетия плана Вэ – разбирать обломки, руины, завалы. Да что руины? Ничего не осталось, только фундамент старинной церкви. Осколки, ржавая рухлядь. Я любила и этот план Бэ, я знала, что полезна людям. Особенно в исполнении плана Бэ. Хотя и план Вэ, и план А – я любила каждый этап. Я даже собрала песок на южном берегу и засыпала им котлован от царь-бомбы, попавшей в середину моего островка.

Мне нравилось служить людям. Дни плана А, часы плана Бэ, столетия плана Вэ. Я переключила календарь на луны, потом на дни. Теперь никто не догадается, где была та воронка. Земля поросла свежими елями, у них одуряющий запах, а ветки плоские и разлапистые. Температурный режим поменялся, неудивительно склонение деревьев к тропическим видам.

О, гляди-ка – олень! Красавец, я отмечаю в дневнике, в четверг нужно положить на камень соль для оленя. Какие рога! И глаза, словно плачет. Откуда они берутся, вот загадка! Кролики, куропатки, олень. Ничего не боится, да и то верно, на острове нет крупных хищников. Как интересно наблюдать за оленем. Хоть он и не птица, я заношу его данные в дневник наблюдений.

Просто никто не предполагал, что на острове появится или сохранится олень. Даже если один. Удивительная природа. Такое спокойное нынче море.

Я дошла до обрыва. Уже опускается солнце. Я люблю встречать закат на обрыве, глядя в зеркало ядовитой воды. Совсем другой, холодный пожар. Спокойно и тихо. Птицы все попрятались, заснули в кустах. Всходит луна, освещает старые камни.

Я не люблю один только этот час, когда снова, как тогда, до плана А, кричат камни, кричат отовсюду: мы оставляем наши дома, мы оставляем здесь колыбели, мы оставляем дома, оставляем могилы, мы оставляем дома, сожгите все ради нашей свободы, сожгите наши дома, когда придет враг, мы на время оставляем дома, будьте ласковы с нашей землей, когда падет неприятель, мы скоро вернемся.

Письмо двадцать первое

«в древности австралийские аборигены…»

в древности австралийские аборигены

разводили скот

кенгуру и эму

ставили запруды на реках и собирали рыбу

в мелкие сети

копали сладкий картофель ямс на полях

от горизонта до горизонта

расчищенных от сорняков

и защищенных от ветра деревьями

пускали к ним воду из накопительных резервуаров

собирали рис овес и бананы с обширных террас

рисовали карты на шкурах опоссумов

орудуя тяпкой бросали зерна в здоровую землю

мололи их на камнях

запекали в высоких песчаных насыпях

не оскудеет земля

хватит еды в тяжелую пору

на пять сотен семей

сладкий и нежный хлеб

гусеницы яйца и рыба

достойная пища выручала не раз

исследовательские экспедиции

заблудившиеся посреди чужого им континента

австралийские аборигены

добывали опалы глубоко под горой

на твердых равнинах

дарили их дальним подругам друзьям

с Альфы Центавра и Сириуса

отвалы породы высотой с дом в дюжину этажей

посреди земли выжженной солнцем

и выжранной овцами

завезенными неразумными завоевателями —

почти единственный знак

этой погибшей

навсегда утраченной

цивилизации

Письмо двадцать второе

Девочка, которую все любили

Жила-была девочка, которую все любили. Ее любили и мама, и папа, и бабушка, и даже старший брат Петя, а уж про старших братьев девочка знала от подруг, какими вредными они бывают. Но старший брат Петя любил девочку и, когда навещал родителей, всякий раз привозил ей конфеты и другие сладости, а мама ругала его и отбирала пакет, а потом выдавала девочке по конфете к завтраку и обеду, и девочка ела их долго-долго и вспоминала своего старшего брата, который носил красивую форму и говорил громким голосом. Папа девочки разговаривал намного тише, зато громко пел вместе с девочкиной мамой, когда приходили гости. А мама пела девочке каждый вечер, когда укладывала ее спать. Еще у них было много кур и сторожевая собака Шарик, а вот петух-забияка девочку не любил, и она его боялась и высматривала, где он ходит по двору, прежде чем выйти на улицу.

Девочкин дом стоял на самом краю деревни, недалеко от леса, так что, когда на них сбросили бомбы, из всей деревни только девочка успела выбежать из дома и добежать до леса. Девочка вообще хорошо бегала и плавала, и лазила по деревьям, и когда низко-низко над крышами домов и верхушками деревьев зажужжало и дом затрясся и вдруг стало очень жарко, а мама закричала жутким голосом и толкнула ее в сторону леса, девочка помчалась так, как никогда в жизни. Она споткнулась и упала в заросший ежевикой овражек, вся перепачкалась и расцарапалась. Потом гул смолк, и оглохшая девочка выползла из‑за кустов и так сначала и ползла на четвереньках, а потом встала и побежала обратно к своему дому. Вернее, к месту, где был ее дом, а теперь стало пепелище, как и на месте других домов, которых не было, и только валил сине-черный дым.

Стояла странная тишина, в которой раздавался только гул и треск пламени, но не было никаких голосов, ни людей, ни животных. Не кудахтали куры, не рычал пес, родители не звали девочку домой. Оцарапанные руки и ноги болели, но никто не бежал очистить и смазать ее ссадины, умыть лицо, отругать, что так перемазалась, утешить, что ей так больно. И девочка заплакала.

И все равно никто не пришел приласкать и утешить ее, и постепенно слезы остановились.

На дороге, среди камней и обломков досок, девочка увидела котелок, в котором мама варила гречневую кашу. На донышке еще были остатки полусырых зерен, и девочка села на дымящийся серый камень и по зернышку съела кашу, которую варила мама. Молока и масла, как привыкла девочка, в каше не было, но в котелок падали девочкины слезы, и каша стала соленой, и она съела ее всю до последнего зернышка, а потом повесила пустой котелок себе на руку, накрыла голову какой-то тряпочкой, достав ее из-под камня, который раньше, должно быть, держал стену их дома, и пошла обратно по лесной тропе искать свою бабушку.

Девочка видела бабушку нечасто, даже реже, чем своего старшего брата, но бабушка звонила на каждый день рождения, и мама просила девочку писать открытки на Новый год и другие праздники. Еще она помнила, как они однажды ездили к бабушке в гости: папа вел машину долго-долго, девочка проголодалась и расхныкалась, а мама достала из сумки пирожки и дала ей поесть по дороге, хотя сначала говорила, что есть в машине нельзя, потому что грязно и укачает. Девочка съела пирожок с повидлом и успокоилась, а потом они приехали к бабушке, и та угощала их всякими разными пирожками и печеньями, а мама сначала говорила, что ребенку достаточно сладкого, а потом сама стала есть пирожок за пирожком, и папа смеялся и пел песни, и бабушка тоже пела песни, и голос у нее был низкий, даже ниже, чем папин.

Теперь девочка отправилась по тропинке к бабушке. Она знала, что в лесу водятся страшные звери и еще более страшные люди, и маленькой девочке опасно тут идти, особенно в темноте, а до бабушки ей точно придется дойти в темноте, ведь и на машине они тогда долго ехали. Но что еще ей оставалось делать!

Девочка также знала, что в лесу есть грибы и орехи, и еще добрые люди, они тоже встречаются в дремучем лесу. И она пошла по тропе. Котелок раскачивался у нее на руке, голова девочки была прикрыта испачканной в саже, но все же красивой тряпочкой, и платье у нее было красивое и почти чистое, грязь от падения в канаву уже подсохла и была почти незаметна.

Девочка знала, где течет ручей, и для начала вышла к нему по дну оврага, умылась, напилась и набрала полный котелок, после чего он перестал раскачиваться, но давил ей на руку. А она все равно несла его по дороге, отпивая воду на ходу глоток за глотком, и котелок стал сначала легким, а потом снова пустым, но к тому времени уже спустилась ночь, было не жарко, пить не хотелось. Но в темноте дорога пропала, и оказалось непонятно, куда ступать. Девочка решила остановиться на ночлег. Как мы уже говорили, она хорошо лазила по деревьям, и тут выбрала крепкую сосну, по ее старым сучьям забралась до развилки, от которой отходили целые три толстые ветки, так что посередине получалось как будто сиденье, где она и устроилась.

Весь день, когда девочка шла по лесу, она не смотрела на грибы и ягоды, и теперь у нее забурчало в животе от голода. Но девочка решила, лучше пересидеть ночь на дереве и поискать ягоды утром. Она повесила котелок на сучок повыше головы, словно бы это была лампа над кроватью, обвила одну ветку ногами, а другую, по другую сторону ствола, руками и задремала.

Она несколько раз просыпалась от крика совы и шелеста крыльев едва ли не над головой. Но по крайней мере ее не будил гул самолетов, как последние ночи. Когда девочка просыпалась, она смотрела на половинку луны, ползущую по небосводу за пересеченьем ветвей. Потом луна скрылась и наступил мрак, в котором звезды перемигивались с круглыми, как тарелки с кашей, глазами птиц в темном лесу. А потом снова вышла, выглянув из‑за густого облака, луна, и мир озарился ее лучами, как на черно-белой картинке из книжки со сказками, которую читала девочке мама. Там, в сказке, были страшные звери и еще более злые люди, но все заканчивалось хорошо, и девочка знала, что и у нее все будет хорошо, и совсем не боялась.

Ветки деревьев раскачивались в лунном свете, словно в волшебном театре, и то приоткрывали следующую сцену, то закрывали вновь. Еще это было похоже на пляску холодного огня вместо жара печки. Девочка поежилась, не отрывая рук от дерева.

Из-за колючей ветки загорелись два круглых глаза, словно две луны спустились на дерево поближе к девочке.

– Ты кто? – шепотом спросила она.

– Белочка, – так же шепотом отозвался неизвестный.

– Что-то ты крупноват для белочки, – не поверила девочка.

Глаза закрылись и открылись снова.

– Хорошо, тогда волчок.

– Волки не лазают по деревьям, – возразила девочка.

– Правда, волчок. Я родился маленьким, очень маленьким, меня всегда забывали покормить, старшие братья убегали от меня, а я терялся, и никто не искал меня. Никто из моей семьи. Они стыдились, что я такой слабый, что ничего не умел делать по-волчьи. И когда я совсем потерялся, то упал в лисью нору и меня воспитали лисички.

Девочка начала различать во тьме серую тень, контуры понурого зверька, сидящего на ветке подальше от ствола, поближе к котелку. Зверь в самом деле был похож на волчонка. Он по-собачьи наклонил голову, длинный язык пробежал вокруг морды.

– Лисы не лазают по деревьям! – твердо ответила девочка. Она точно знала.

– Да какая разница! Я лазаю, – сказал волк. – Пришлось научиться, а то внизу столько хищников.

– А ты что же, не хищник? – девочка выпрямилась в своем гнезде и расплела руки и ноги. Спать все равно уже не получится, а если не спать, она сможет и сидя удержаться между веток.

– Не хищник, – грустно согласился волчок. – А тут знаешь сколько на самом деле хищных диких зверей, ух!

– Я пока только день по лесу иду, никого страшного не видела.

Девочка помолчала.

– А это так сложно, чтобы тебя не съели хищные дикие звери? Мне бы до бабушки дойти, а то у меня дом сгорел и мама с папой пропали. А брат воюет. У меня только бабушка теперь есть.

– Сложно, но у меня получается.

Оба помолчали.

Совсем рядом заухала сова. Девочка от неожиданности вздрогнула и обхватила руками ветку.

– А ты можешь проводить меня до бабушкиного дома? – наконец попросила она.

Волчок еще раз облизнулся.

– А у тебя каша есть? – он покосился на котелок.

– Нет, я все съела.

– Жаль. Так пахнет гречневой кашей. Ты все-все съела?

– Все-все.

– Так жаль, так хотелось каши. Так пахнет.

Девочка не слышала запаха, но почувствовала, что тоже очень хочет есть.

– Но у моей бабушки всегда много еды, – вспомнила она, – бабушка приготовит нам много гречневой каши, тебе и мне!

– Тогда пойдем!

– Ты подожди, ты куда, темно ж еще, страшно, самый страшный час…

Но волчок уже лез вниз, осыпая чешуйки коры и сосновые иголки, и девочка подхватила котелок и полезла вслед за ним. Она хотела посмотреть, как же он спустится, но, когда она ступила на землю, волчок уже спрыгнул вниз и возник перед ней лохматой черной тенью. Роста он был выше нее, его белые зубы, почему-то незаметные, когда они сидели на ветках, засверкали в лунном свете, словно он весь состоял из огромных круглых глаз и сверкающих зубов.

– Ну что, пойдем? – как ни в чем не бывало сказал волчок и опять облизнулся.

Девочка подумала, что, если бы он хотел ее съесть, он мог бы сделать это еще на дереве, когда она спала, или когда они разговаривали, или как только она спустилась, и решила не бояться.

– Пойдем, – сказала девочка.

И они пошли.

Вначале в лесу было темно, и они шли медленно. Девочка то и дело спотыкалась. Но волчок шагал рядом с ней, и от его шкуры исходило тепло. Девочка положила руку, другую, не ту, в которой несла котелок, волчку на спину и пошла, опираясь на зверя.

Так они и шли, пока небо над деревьями не начало светлеть. Вместо серебряной черноты ночи пришли серые сумерки, и девочка поняла, как сильно устала и хочет спать. Она все больше спотыкалась, пока не уцепилась за спину волчка уже обеими руками. Котелок ударил волчка по боку, и он обернулся, сверкнув острыми зубами.

– Хррр… Залезай! – волчок улегся у ног девочки, подставляя ей спину.

Девочка забралась на него и уткнулась лицом в шерсть.

– Только не спи, не то свалишься! – волчок осторожно поднялся и переступил с лапы на лапу. – Держишься?

Девочка кивнула. Ей очень хотелось спать. Но она вцепилась обеими руками в жесткую шерсть, пахнущую мхом и грибами, и зажмурилась.

– Тогда поскакали.

Сон с нее сразу сдуло. Какой уж тут сон, когда волчище несется по лесу, не разбирая тропы. Девочка улетала с его спины вправо-влево, пока ее приятель перепрыгивал через бурелом, поваленные деревья и поросшие мхом камни, пролетавшие мимо них в предрассветных сумерках. У нее ухало в животе, зубы стучали друг о друга, а тряпочка, которой она укрывала волосы, слетела с головы и пропала далеко позади.

Первый ее вопрос, когда волк наконец остановился, оказался про тряпочку, словно этот грязный, испачканный в саже и засохшей крови обрывок ткани – самое главное, что у нее было.

Волк лишь облизнулся в ответ. И в самом деле, где искать эту тряпочку, если она соскользнула с ее головы в лесу, они уже так далеко убежали.

– Есть хочешь? – спросил он вместо того.

Девочка только покачала головой. Есть ей расхотелось. Снова клонило в сон, лечь на мох, обхватить колени руками и уснуть. Опустившись на землю, она прислонилась к волчьей лапе.

– Когда мы придем к бабушке? – жалобно спросила девочка.

– Скоро, – волк посмотрел по сторонам, прежде чем ответить. – Вон уже ее домик, через луг, за рощей. Если не встретим никого. В этом лесу волки водятся. И охотники. И еще неизвестно, кто страшнее.

– Тебе ли бояться волков? – удивилась девочка.

– Они меня за своего не считают. Сказал же, я белочка. Съедят и не задумаются.

– А для охотников ты волк… – протянула девочка.

– Именно. Да и ты теперь тоже, имей в виду. Охотничьи собаки тебя тоже за волка будут считать.

– Ну и пусть считают! Наплевать мне на всех собак! У меня бабушка, у нее, знаешь, какой пес во дворе сидит? Его все ваши волки, все ваши охотничьи собаки боятся!

Волк поежился.

– День уже, лучше переждать, спрятаться, пока нас не заметили.

Девочка задрала голову к волчьей морде. Зверь возвышался над ней грозовой тучей, проявившейся под смутным небом, чтобы то ли пролиться дождем, то ли исчезнуть без следа белым облачком над горизонтом. Девочка все-таки почти не спала этой ночью.

Но роща была такой прозрачной, а луг таким близким, что она взмолилась:

– Дорогой, милый волчок, давай еще поскачем, ведь недалеко совсем. Меня бабушка ждет, она за меня волнуется.

Волк тяжело вздохнул.

– До рассвета можем не успеть. А по свету мне нельзя.

– Успеем, волчок, смотри, все небо в тучах! Солнышко не скоро появится, а ты так быстро бежишь, ну что тебе стоит перескочить через этот лужок? Одним прыжком перепрыгнешь! А по березкам можно вообще по веткам проскакать, ты же моя белочка!

Волк засмеялся.

– Хорошо поешь! И медведя уговоришь. Тебя, что ли, Машей зовут?

– Меня зовут, – девочка задумалась, – звали… звали раньше, а теперь никто меня не зовет.

– Так и я тебе не медведь, не надо мне твои песни петь. Не пройдет это со мной.

– А что пройдет? – подпрыгнула девочка. – Что пройдет, волчок? Ты что-нибудь хочешь от меня?

– Да что с тебя взять, замухрышка…

– Очень даже взять, – обиделась девочка. – Бабушка тебя пирожками накормит. А я… я за тебя замуж выйду, когда вырасту.

Волк снова засмеялся.

– И зачем мне такая жена? Всю дорогу на спине таскать?

– Очень даже жена! – девочка сорвала пучок травинок и принялась быстро-быстро плести венок, – отличная жена, я и шить, и готовить умею, и берлогу твою буду в чистоте держать.

– Я говорю, ты меня с медведем путаешь, – волк опустился на траву рядом с девочкой. – Давай поспим пока.

Но девочка уже продевала венок ему на лапу, а сплетенную в колечко травинку – себе на палец.

– Все, мы с тобой обручились. Теперь ты должен меня слушаться, а я говорю, побежали дальше, прямо сейчас, через пять минуточек уже у бабушки будем.

– Ну если должен, – распахнул пасть волк, – то что поделаешь. Залезай.

Небо над серединой луга из серого становилось прозрачно-голубым.

– У нас мало времени, залезай давай.

Девочка привычно ухватилась за гриву волка.

– Не бойся, доберемся затемно, волчок, миленький. Поехали!

Но волк, только что подгонявший девочку, стоял не шевелясь, только дрожал и пошатывался. Наконец он шагнул вперед, осторожно поставил лапу на траву. Потом другую лапу. Они медленно шли через луг, словно по болоту, и кочки уходили из-под лап волка. Сколько девочка ни смотрела на траву, прозрачно пахнущую свежестью и цветами, она не видела никаких кочек, но волк шагал тихо, на полусогнутых, застывая на каждом шагу. Он словно бы уменьшился под девочкой, она уже обхватывала всю его спину, а ее ноги свешивались позади спины волчка.

Небо призрачно розовело сквозь густую тучу вдоль линии горизонта.

Из-под лапы волчка вылетела крупная муха. Или оса. Или шмель, девочка не увидела, только услышала быстрое низкое жужжание. На следующем шагу – еще одна. Через несколько мгновений мухи зажужжали вокруг них со всех сторон.

Девочка размахивала пустым котелком, отгоняя мух, но они пролетали его насквозь, оставляя рваные дыры.

Девочка чувствовала, как вздымается и опадает волчья грудь, она держалась за его шкуру едва ли не крепче, чем когда они скакали через бурелом. И все же он продвигался вперед. Они уже поднялись на вершину лужка, и девочка увидела редкую березовую рощу, и различила за ней бабушкин домик и знакомую фигуру на пороге.

Густые тучи закрывали небо, но сквозь тучи уже пробивался первый утренний свет. Глаза девочки слезились от солнечных лучей, а волк под ней стал совсем прозрачным.

– Осторожно! Ты бежишь сквозь деревья!

Волк только глухо зарычал.

Мухи здесь жужжали оглушительно. Еще и сыч пролетел над головами, так что воздух загудел и затрясся и с берез посыпались сухие ветки.

Фигура у дверей поднесла руку ко лбу, всматриваясь в них. Из-за ее спины из дома на крыльцо шагнула еще одна фигура, повыше первой, в красивой военной форме, и еще одна, и еще одна.

Дворовый пес ярился на цепи, не слышимый за жужжанием мух.

– Кто это там идет? – услышала девочка.

– Бабушка, – хотела закричать она, – это я, я, я… – когда целый рой мух обрушился на нее и сбросил на землю.

Сжимая под мышкой мехового волчонка, девочка лежала у порога своего дома, нелепо подвернув под себя ногу, и улыбалась в низкое небо, спешащее укрыть ее ливнем.

Письмо двадцать третье

«Бабушка варит варенье из роз…»

Бабушка варит варенье из роз

Пыль подметает, убирает белье в комод,

Хоть прочих занятий невпроворот

Бабушка варит варенье из роз.

Бабушка варит варенье из роз

Из чистых розовых лепестков,

Без мотыльков и без червяков,

Бабушка варит варенье из роз.

Бабушка варит варенье из роз.

Кизил, черешня и абрикос —

В этом году урожай хорош,

Но бабушка варит варенье из роз.

Рвет лепестки, переминает их с сахаром, ждет,

Варит в сиропе, затем в платок обернет,

Остудит, пригубит сладкий сироп,

Бабушка варит варенье из роз.

Лучшее средство, когда нету сна,

Когда простуда и дни и ночи без дна,

Когда мирозданье идет вразнос,

Бабушка варит варенье из роз.

Снаружи сирены, столпотворенье ворон и ос,

И становится ясно, что это всерьез.

А здесь сладкий запах, медовый букет,

Розовым светом весь дом согрет,

Бабушка варит варенье из роз.

И внучка вернется со злых песков,

Берцы почистит, автомат уберет

В чулан, быстрый душ и на кухню придет.

Бабушка с внучкой сидят у окна,

Солнце садится, луна не видна,

Бабушка сладкого чаю нальет,

Положит на блюдце варенье из розовых лепестков.

Письмо двадцать четвертое

Почти как сирень

Ленка шла по коридору, поросшему сухой травой, и высматривала квадратики камней и ям. Трава шелестела и качалась в мигающем свете ламп, и Ленка продвигалась по коридору осторожно, медленно, от одной двери до другой, и даже не попыталась открыть одну, когда раздалась сирена.

Данькин вой выбросил ее из постели. Мамин матрас был, как всегда, пуст. Ленка рванула в другую комнату. Вой пошел модуляциями, от баса до тенора и снова к басу, следуя извилистой короткой мелодии. Вот только взгляд Даньки приклеился в пустоту перед проемом окна.

Ленка подскочила к брату, обняла его, оторвала остекленевший взгляд от темноты.

Какой же он маленький, сухой, словно щепку к себе прижимаешь. Она крепко держала мальчика на руках, шептала на ухо: пожалуйста, Данечка, пожалуйста, не надо, соседи вызовут полицию, давай не будем кричать. Прижатый к ее плечу, он захлебнулся криком, задохнулся и наконец замолчал.

Он еще всхлипывал, но дыхание выравнивалось, и Ленка опустила его голову на подушку и улеглась рядом с братом. Все же несправедливо было отдавать ему целую комнату. Он же маленький, мог бы и вместе с мамой поместиться. Но им сказали, разнополые дети в разных комнатах, и Ленка первая закивала и дернула мать за руку, и та закивала вслед за ней. Так и сделаем, так и сделаем. Мама во всем ее слушалась в эти дни.

По утрам Ленка готовила им с Данькой яичницу и тосты в подаренном каким-то волонтером тостере. Она заливала кипятком ложку кофе в прозрачном стакане, подаренном другим, или тем же самым волонтером, поднимала мать, вручала ей чашку и возвращалась к Даньке собирать и одевать его. Они выходили из подъезда вместе, держась за руки, как обычная нормальная семья, и шли вместе три квартала до школы – прямо, налево, направо, глядя по сторонам и здороваясь с соседями. Они улыбались. Всегда улыбайся соседям, повторяла она матери перед выходом на улицу.

Данька, словно и не орал ночью, как раненый слон, и не прижимался к ней, вздрагивая худым маленьким телом, поутру опять вредничал и дергал руку из Ленкиной руки. За завтраком он проигнорировал яичницу и намазал тост слоем шоколадного масла. И конечно, весь перепачкался. А потом еще выворачивался из-под салфетки, когда она терла ему щеки. Ну да, она плюнула на салфетку, а как еще его отмоешь! А мама стояла рядом, улыбаясь в пустую улицу.

Ленка каждый раз выдыхала, когда они доходили до ворот.

Хорошо, что их записали в одну и ту же школу – Даньку в средний класс младшей, Ленку – в первый класс старшей. От мысли, что школы у них могли быть разные, по возрасту и по полу, как она узнала, здесь в основном принято, ее пробирал озноб в жаркий день.

От ворот Данька рванул разыскивать своего нового друга Роба, чтобы пересказать ему свои невероятные истории, с приключениями и пиратами. Он производил их из воздуха. Ленка не замечала его за чтением книг, а в кино они ходили последний раз давным-давно, еще дома. Как он рассказывал их Робу, на каком языке, на своем диком английском? Загадка. Но Роб ходил за ним, как привязанный, и, похоже, понимал Даньку.

Ленка обернулась. Мама уже шла по тротуару вдоль цветущих розовыми гроздьями деревьев, похожих на сирень. Она так и будет ходить все шесть часов, пока они в школе. Иногда Ленка задумывалась, что мама делает, если ей нужно в туалет. На школьном дворе был туалет для посетителей, но, с другой стороны, была и строгая надпись про посторонних нарушителей школьного пространства. Ленка не знала, считаются ли родители посторонними, когда не приводят и не забирают детей и не встречаются с директором или учителями.

В три часа дня она ловила Даньку за руку и выходила к школьным воротам ждать, когда мама со своей приклеенной улыбкой появится на дороге. Ждать приходилось самое большое двадцать минут, что значило, подсчитала Ленка, что на полный круг у нее уходит около получаса и за день мама наворачивает примерно двенадцать кругов вокруг школы. Сколько дней она будет ходить, пока кто-нибудь из учителей не обратит на нее внимание?

Ленка схватила маму за руку и развернула к себе.

– Мамочка, – закричал вредный Данька. – Мамочка, я так по тебе соскучился.

Он повис на ней, обнял и прижался к животу, а мама стояла, опустив руки, и улыбалась.

Дома Ленка велела Даньке переодеться и вымыть руки. Мама уже снимала кроссовки. Ее черные ногти прошкрябали по полу по направлению к матрасу. Ни один волонтер не привез маме кровать. Наверно, скоро привезут. Они же все записали в список, там должна была быть кровать и для мамы. И матрас для Лены. Или они думают, две кровати на две комнаты достаточно? Но их же трое! Как бы то ни было, Ленка больше не пойдет в тот кабинет, к тем улыбающимся людям. С нее хватит. И маме ее матраса хватает. А Ленка подстелила себе побольше простыней и одеял поверх кроватной решетки и тоже нормально устроилась.

Ленка вытащила наугад три стаканчика растворимого супа, выбрала курицу с лапшой для Даньки и два других для них с мамой. Ей достался рыжий, тыквенный, маме – молочно-зеленый, грибной.

– Обедать! – позвала она Даньку.

Девочка отнесла стаканчик с супом к маминому матрасу. К вечеру съест.

Ленка ни разу не видела, чтобы мама в самом деле ела эти супы. Но, должно быть, ела! Как бы иначе она ходила и разговаривала?

Ленка оборвала себя – а когда она в последний раз слышала, чтобы мама разговаривала?

Она вернулась на кухню. Вкус у супа был приятный, густой, почти сладкий.

Данька густо намазывал кусок хлеба шоколадным маслом, когда раздался звонок в дверь. Тонкий перезвон, имитация щебета птиц.

– Открыть?

Из маминой комнаты не донеслось ни звука. Данька продолжал сосредоточенно намазывать шоколад. Ленка подождала, когда звонок стихнет и незваный гость уйдет. Но трель продолжала верещать, нежная птичья трель буравила ей мозги.

– Папа приехал, – раздалось ей вслед.

Звонок смолк за мгновение до того, как она распахнула дверь. Снаружи никого не было. Лена осмотрела лестничную площадку на три квартиры, выглянула на лестницу. Никого. Ни звука. Подъездная дверь не открывалась, шаги не стучали. Ничего.

Она вернулась домой.

Мама лежала на матрасе, поджав колени к подбородку и уткнувшись лбом в стену.

– А я знал, что папа приедет! – сообщил Данька.

– Помолчи, а… Иди уроки делать.

Лена собрала посуду – две ложки, один перепачканный в шоколаде нож – и бросила их в раковину.

Ей тоже надо было делать уроки. Это дома она была отличницей, а здесь… Она достала учебник, разложила на кухонном столе тетради.

Через десять минут девочка крепко спала головой на книжке.

Она проснулась от невозможности дышать. Было совсем темно. Сердце вырывалось из груди и улетало в форточку. Снова тот подвал и визг, и грохот, и… Она подскочила, включила свет, сунула руки и лицо под холодную воду. Она на кухне, это их новая квартира, ее, мамы, Даньки. Подвал остался за сотни километров, за тысячи километров и две государственные границы. Здесь тихо и безопасно. Очень тихо и безопасно, и днем, и ночью.

Девочка захлопнула учебник. Десять часов, уроки сегодня так и останутся несделанными.

На матрасе никого не было. Мама уже отправилась на свою ночную прогулку. Только бы она не бродила теми же кругами, что и днем! Мамочка выглядит прилично и улыбается прохожим, но вдруг кто-нибудь подойдет к ней и спросит, что она тут делает, почему ходит кругами, день за днем и ночь за ночью… Ленка даже думать не хотела, что тогда будет.

Она проверила, что делает брат. Тот лежал в кровати, как был, в джинсах и дневной футболке. Лена укрыла его одеялом. Если попытаться переодеть его, он проснется и будет кричать.

Во сне Данька улыбался перепачканными в шоколаде губами.

Он заорал посреди ночи. Как всегда, как каждую ночь. Ленка знала, что он видит во сне. Она сама просыпалась с мокрой подушкой и слышала собственный тонкий плач.

Но Данька не пищал тихонько, он выл, словно сирена воздушной тревоги. Соседи заставят их выселиться, если они будут шуметь.

Ленка бросилась в комнату брата, обняла, прижала его к себе.

– Уходи!

Он оттолкнул ее с такой силой, что сбросил с кровати.

Ленка взвизгнула.

– Ты плохо себя ведешь!

– Ты, ты плохо себя ведешь! Уходи! Папа не хочет тебя видеть.

– Даня, не выдумывай. Пожалуйста. Папа бы так не сказал.

– Папа говорит мне, сейчас, говорит, уходи, убирайся!..

Лена смотрела на брата, злобно выкрикивающего ей свою гадость, свою чушь. Папа никогда бы так не сказал. Папа сажал ее на колени и пел песенку, а под конец ронял и подхватывал, и хохотал вместе с ней. Папа учил ее стрелять в тире, прижимая винтовку к плечу и зажмуриваясь, и хлопал по плечу, когда она выбивала все трезвонящие мишени. Она была папина любимая девочка, она, а не это худосочное недоразумение, цепляющееся за мамину ручку. Папа обещал взять ее на рыбалку. Папа собирался… Она задохнулась от невозможности обещаний, планов, всего, что у них было и что рухнуло страшным злым утром.

Ленка выскочила в свою комнату, вжалась в противоположный от материного матраса угол и завыла, тоненько, как раненый щенок.

Когда на следующее утро она выползла на кухню, сияющий Данька уже сидел за столом.

– Намажь себе свой хлеб сам, чего ты ждешь?

– Я хочу блинчиков, с вареньем и медом, как папа делал.

Это правда, блинчики готовил папа по воскресеньям и по праздникам, рано утром, даже раньше, чем они вставали для школы в будние дни. Он ставил на стол не только варенье и мед, но сметану и рыбку. Он поджаривал бекон и ломтики сыра на нескольких блинчиках, которые раскладывал по отдельным тарелкам. Пышные, золотистые блинчики, солнечный апельсиновый сок в стаканах глубокого синего стекла. Мама варила кофе и ставила на стол посуду с синими узорами, и подгоняла их, скорее, садитесь уже, позавтракаем и пойдем гулять. Какая у нее была улыбка!

Живая, вот, у мамы было живое лицо тогда.

Лена подвинула брату банку шоколадной пасты и хлебницу.

Она спохватилась, когда пришла к маме без обычной чашки кофе. Но та и не заметила, встала и натянула свитер, как обычно.

Данька со школьной сумкой уже стоял у двери.

– Папа сказал, он приготовит мне блинчики, только соберет все ингуруденты.

– Ингредиенты, – автоматически поправила Лена. – Не пытайся повторять слова, которые неизвестно где услышал. Пойдем.

– Я не неизвестно где, – Данька выдернул руку, – это папа сказал! Нужны мука, яйца, масло, апельсиновый сок, и много-много еще чего нужно. Он ничего не нашел у нас в шкафу.

И это была правда. После того как Ленка выбросила скисшее молоко и сгнившие овощи, купленные в первые их походы в магазин, она больше не складывала в тележку ничего сложнее яиц. Яичницу она научилась делать еще дома. Мама научила ее. А теперь мама шла рядом, не отвечая даже на чушь, которую нес Данька.

У Ленки в ушах звенело от его «папа говорит», «папа говорит»…

У ворот школы она схватила брата за плечи.

– Даня, слушай меня. Слушай меня внимательно. Сейчас. Ты. Перестанешь говорить про папу. Не то тебя в дурку заберут, и маму в дурку, а меня в сиротский дом. Я не хочу в сиротский дом, Даня. А ты не хочешь в дурку. Ты меня понял?

Мальчик, зажатый в капкан ее рук, застыл нос к носу с ней. По дну его глаз увертистым тараканом бежал страх, и Ленка сосредоточила на нем взгляд, удерживая Данькино внимание.

– О чем угодно рассказывай, пришельцы, хоббиты, пираты… Только не выдумывай, что говорил с папой…

– Но правда…

– Ты понял меня?

Мальчик обреченно кивнул.

– Иди уже, – она подтолкнула его к воротам школы, – вон Роб тебя ждет.

Мама поводила головой из стороны в сторону, словно принюхиваясь. Ленка не стала дожидаться, когда она отправится по своему обычному маршруту, и пошла в класс.

Учителя будут милы с ней, даже когда она промолчит на все вопросы. И девочки будут милы, приторно-сладко понижая голос, обращаясь к ней. Джилл подвинет ей свои записи, чтобы Лена могла тупо переписать. А мисс Энни сделает вид, что не замечает или что так и надо – прямо на уроке переписывать у одноклассницы домашнее задание.

Ленка краснела и сжималась в комок, а мисс Энни улыбалась ей, широко и, похоже, даже искренне. От этого становилось еще хуже. Все, на чем Ленка сосредоточивалась в классе, – не заплакать во время уроков. На это уходили все ее силы, а не на простенькие задачки по математике, которые она решила бы дома легко, первая из класса. Или задания по языку, которые она в самом деле не понимала. Их Лена переписывала из распахнутой тетради доброй соседки, а слезы все же переполняли ее глаза и капали в тетрадь.

Когда после занятий они подошли к воротам школы, мама уже стояла среди других родителей. Все они болтали и улыбались друг другу. В их взглядах, обращенных на маму, была та же ласковая осторожность, которую Ленка встречала в классе, и она напряглась в ожидании слез, скандала, истерики. Но мама поворачивалась на голоса и улыбалась почти по-человечески, будто слышала и понимала их.

Ленка дернула Даньку.

– Ты хорошо себя вел?

– Ай, отстань. У меня тут дело есть.

Мальчик подбежал к цветущему кусту и, к ужасу Ленки, принялся обрывать ветки, собирая целый букет. Сейчас их арестуют, сейчас все закончится.

– Мамочка, это тебе, – мальчик ворвался в толпу родителей со своим факелом, рассыпающим розовые искры ему на руки и белую футболку. На асфальте за ним пролег ручеек нежно-розовых лепестков.

Вот теперь арестуют.

Но другие родители смотрели мимо него, подхватывали своих детей и рассылали прощальные улыбки вокруг.

– Это папа просил тебе подарить, это от папы, – Данька протянул маме цветы. – Он сказал, это самое похожее на сирень, что тут можно найти. Считай, говорит, что это сирень.

Мама поднесла букет к лицу.

– Как сирень. Папа каждый год приносил мне вот такие букеты сирени.

Ленка повернулась на голос мамы. Он звучал хрипло, совсем непохоже на ее звонкую веселую маму, но это был ее голос. Она говорила с ними.

По дороге домой Данька висел на маминой руке и пел свои дурацкие песни – мол, это ему сказал папа и то папа велел передать маме.

Под конец Ленка не выдержала.

– А мне папа что велел передать?

Данька покачал головой.

– Тебе ничего. Он только со мной говорит. Ты забыла его, и он тебя позабыл.

Ленка влетела в прозрачную стену.

– Да я, да ты!..

Она бросилась бежать, оставив маму с Данькой на улице, не беспокоясь, как они доберутся до дома, не беспокоясь, что они будут есть. Она не скрывала слез, не думала, что ее увидят соседи. Она споткнулась и упала, боль от разбитых ладоней открыла последнюю задвижку в груди, и она зарыдала в голос, оплакивая покинутый дом, рев самолетов, свист и разрывы бомб, восемь дней в холодном подвале, гибель Машки, страшную, безумную дорогу, на машине, на автобусе, ночлег на полу среди десятков закутанных в одеяла, дрожащих людей, первые в огромной череде обращенные к ним осторожные ласковые взгляды и протянутые шоколадки, молчание мамы, новые ласковые осторожные взгляды людей, передающие их из рук в руки, как хомячков, еще одна дорога на поезде, еще на одном поезде, на самолете, их новый город, новая квартира, учреждения и документы, которые давали маме, а Ленка подталкивала ее руку, подписывай, подписывай, улыбайся, и сама улыбалась этим ласковым осторожным людям.

Все вырывалось наружу в теплый вечерний воздух, освобождая наконец пространство для вдоха.

День погас, а воздух остыл. Ленка сидела на скамейке над озером, ее школьная сумка рядом с ней. Городские чайки галдели у ног, уже не надеясь на угощение. Она оторвала взгляд от воды и поднялась. Чайки разбежались от нее, наполнив воздух криками.

Ладони саднили, но кровь уже высохла. Коленки она тоже рассаднила, и на них расплылись грязно-кровавые кляксы. Должно быть, и лицо все перепачкано. Ленка подумала достать салфетку, вытереть хотя бы колени, но махнула рукой – только хуже сделает, размажет грязь и сдерет засохшую корочку.

Она отправилась домой как есть, в ссадинах и слезах.

Еще на лестничной клетке девочка почувствовала знакомый запах.

– Блинчики!

Ленка вбежала на кухню.

Ее тарелка одиноко сияла на столе, нож и вилка аккуратно лежали рядом, справа от тарелки, а слева – красная салфетка.

Посреди стола возвышалась горка блинов. Без сметаны и меда, без сыра, рыбки и колбасок. Только горка блинов, и еще плошка черничного варенья и плошка шоколадного масла.

От блинов пахло маслом и корицей, теплом и домом, любовью и семьей.

Лена на цыпочках прокралась в комнату.

Даня сидел в углу с «Хоббитом» в руках, притворяясь, что разбирает слова.

Мама лежала на матрасе лицом к ним и улыбалась во сне.

Письмо двадцать пятое

«дети голодных лет…»

дети голодных лет были убеждены

нет смерти огненного столпа глупости жажды тьмы

не боялись прививок были честны дружны

играли читали росли проливали кровь

добровольно в дни донора

за два шага от тирана не знали прошлой войны

громко смеялись любили шарахались

от незнакомого говора

перебирали четки работа заботы смех

привычки надежда бред

не знали куда бежать когда закончилось время

времени больше нет

Письмо двадцать шестое

В волшебном саду

На переднем плане сцены цветущий сад – розы, лилии, ирисы, ромашки. В центре сцены, за цветами – стриженый газон. В левом углу – старинная деревянная скамья. За ней – стена, сплошь заросшая плющом, в стене – небольшая дверь. Справа – сухой фонтан и скульптура, изображающая трех граций. В начале действия дверь закрыта.

Тишина. Цветы колышутся под ветром. Жужжат пчелы или летние мухи. По траве скачет белка, держа в передних лапах маленькое зеленое яблоко. Слышно металлическое звяканье, дверь в стене отворяется, в сад входит человек с книгой подмышкой. Человек, не поднимая глаз, проходит сцену наискосок, спускается в зал и выходит наружу.

Пока публика провожает его взглядами, три грации покидают постамент и выходят на газон. Потягиваются. Поскольку для зрителя они неразличимы, именоваться они будут одинаково: Девушка.

Девушка. Опять он ничего не заметил!

Девушка. А я говорила! Я вам говорила, он и не взглянет!

Девушка. Да ему хоть на голову стань, все равно внимания не обратит.

Девушка. А я говорила – надо наголо раздеться, тогда бы точно заметил!

Девушка. Хватит, Эдит! Не смешно уже.

Девушка. Не наголо, а догола. Наголо можно постричься, или разбить – наголо. А раздеться – ДОГОЛА.

(Девушка отворачивается, садится на скамейку.)

Девушка. А я вовсе и не смеюсь… Вас, между прочим, хотя бы раньше замечали, Лоркино личико вон на витраже изобразили, про Алису я вообще вспоминать не хочу, а я… я так и осталась… (отворачивается, плачет).

Девушка. Ну, что ты. Ну, не плачь. Ну, прости, пожалуйста. (Обнимает Девушку.)

(Девушка дергает плечом, сбрасывает ее руку.)

Девушка. Ну я же не нарочно! (Отходит, тоже садится на скамейку.)

Девушка. Вообще-то Эдит права. Это несправедливо. Я имею в виду не то, разумеется, что тебя знают, а нас нет. Но мы оказались здесь исключительно из‑за тебя.

Девушка. Ну вот опять!..

Девушка. Да! Да, да, да. Кто так стремился в сад, что все уши прожужжал? Кто привык получать что только в голову взбредет? Кто всегда – всегда! – творил что левая нога пожелает? И что теперь? Ты хотела в сад – ты получила сад. А мы тут при чем?

Девушка. И вовсе она не все получила, что хотела! Помнишь принца? Как она за него замуж мечтала, а?

Девушка. Не смей! Это было… это было просто девичье увлеченье, ничего серьезного.

Девушка. Ты нам только не рассказывай!

Девушка. Принц на нее и не посмотрел!

Девушка. Зато он потом дочку Алисой назвал.

Девушка. Как и тебя – в честь королевы Александры Виктории, моя дорогая.

(Девушка отворачивается, плачет.)

Девушка. Ну вот, и эта рыдает. Ну перестаньте же, сестрички.

Девушка. А ты не обратила внимания, у этой белки, что мимо пробежала, был нагрудный кармашек?

(Девушка перестает плакать, поднимает глаза.)

Девушка. Конечно, нет. Иначе она бы обязательно положила яблоко в карман, а не несла в руках. Логика! (Молчит.) А вот галстук-бабочка у нее точно был!

Девушка (вздыхает). И поэтому мы сейчас полезем за ней в дупло?

Девушка. Ну уж ты-то точно не полезешь. Попа не пройдет!

Девушка (шокирована). Алиса!

Девушка. Я тоже не полезу. Я не хочу в дупло. Я хочу пройти по улицам, заглянуть в кофейню, в книжную лавку… Просто пройтись, и чтобы вокруг студенты на велосипедах ездили, и профессора брели с книгами подмышкой, ничего вокруг не замечая.

Девушка. Это у нас есть – ходит, ничего вокруг не замечает, будто мы каменные.

Девушка. А мне хочется, чтобы меня замечали! И ходить, ходить, ходить. И ездить! Ведь есть еще и дальние страны – Америка, Австралия. Ты хотя бы в Австралию летала, пусть и во сне, а я все пропустила.

Девушка. Знаешь, мне кажется, мы это просто поменяли – раньше мы могли ходить и ездить где угодно, но время у нас было ограничено. А теперь ограничено пространство, а время – все, что есть, и еще сколько угодно.

Девушка. Я думаю, какие-то ограничения все же найдутся – со временем даже камень искрошится, знаешь, не то что время.

Девушка. В этом смысле и пространство наше раньше тоже было ограничено – ведь в Австралию мы так и не попали. Но в целом примерно так.

Девушка. Да, так.

(Девушки молчат, смотрят в разные стороны.)

Девушка (встает со скамейки, подходит к рампе). Но все же, все же цветы здесь замечательные. А запахи какие, и бабочки летают. Идите сюда!

(Девушки подходят к ней. Обнимают друг друга, глядя на цветы.)

Девушка. Но они больше не разговаривают.

Девушка. И садовник молчит.

Девушка. Да и королева теперь другая. Добрая, головы никому не рубит.

Девушка. Но чем-то похожа на ту, нашу.

Девушка. Да.

Девушка. И коты похожи.

Девушка. Да, коты те же.

Девушка. Да. Но тоже больше не разговаривают с нами.

(Девушки обнимаются, застывают.)

В зал входит человек с книгами подмышкой, поднимается на сцену, не глядя на девушек, подходит к двери, открывает ее, выходит. Слышен звук поворота ключа в замке.

Занавес.

Письмо двадцать седьмое

в библиотеке

они понижали голос

между книжных полок до шепота

старательно ни о чем

пирамидка камней на песке

сегодня есть роза есть роза

обнаженные ветки яблонь

страстно почти непристойно

тянутся к пеплу неба

так быстро приходит ночь

чтобы герои книг

не слышали их речей

и не меняли характер своих

откровений все равно всякий раз

когда они открывали книгу

персонажи глядели на них

с вызовом или надеждой

и продолжали

тот разговор что вели

они шепотом в библиотеке

он останется жив

она не утонет

Письмо двадцать восьмое

Забытая сказка

В феврале снова похолодало, но снег не выпал, и еловые ветки в иголках инея сверкали в лучах ледяного солнца. Герда ковыляла по обледенелым булыжникам, ноги в жестких башмаках скользили и расползались по льду. Ее левая рука бессильно свисала вдоль тела, огромный темно-фиолетовый синяк расплывался вокруг горящего болью локтя, но сил беспокоиться о ране у нее не было. Пальто порвалось, спички кончались, а сердобольные прохожие, одаривающие нищенок остатками еды с праздничного стола, закончились вместе с праздником. Остался лишь Манька, он тащился позади, скуля, как побитая собака, и волоча за собой мешок, где грохотал вентилятор. Герда уже сто раз пожалела, что согласилась взять этого маменькиного сынка в дорогу. Он ныл не переставая, так что в ушах у нее звенело, а руки дрожали, но она ничего не могла поделать. Дорога не принимала Маньку и скоро, видимо, выплюнет его на обочину.

Герда запахнула пальто и ускорила шаг. Надо выйти из города и добраться до ферм – там, в хлеву, можно переночевать, в тепле, на соломе. А повезет, так и еды какой добыть. В хлеву бывают мыши, и птицы, и кролики, размечталась Герда. Можно будет яиц поискать.

– А ну, стой, красавица, – раздалось впереди.

Она втянула голову в плечи и попыталась, не поднимая глаз, проскочить мимо крупной фигуры с топором на плече.

– Стоять, я сказал! – дровосек широко расставил ноги, преграждая им путь. – Ты что, глухая?

Он поднял ей подбородок заскорузлыми твердыми пальцами.

– Так-так-так… А что это ты здесь несешь? – он цепко схватил девочку за руку и стащил рюкзак с худого плеча.

– Дяденька, дяденька, – заныл Манька, приблизившись к великану вплотную и дергая за полу куртки. – А вы кто, вы из какой сказки – дровосек или людоед?

– Чего? – изумился дровосек, переводя на Маньку прозрачно-голубые глаза.

Герда, воспользовавшись тем, что он ослабил хватку, вывернулась, не обращая внимания на боль в руке, схватила рюкзак и рванула.

– Эй-эй-эй! – грохотало ей вслед. – Дура чокнутая! Ты куда?

Но Герда мчалась по дороге, только пятки сверкали. Она бежала, и бежала, и бежала вперед, не разбирая пути, наискосок через поле, по колючей траве, по камням.

Она остановилась, когда воздух стал рваться из груди сухими щелчками, в голове звенело, а ноги вели из стороны в сторону. Погони не было. Впереди, в наступающем сумраке, темнел прямоугольник сарая, обещающий укрыть ее на эту ночь. И Герда успокоилась. А к тому времени, как к ней присоединился Манька, она уже развела из старых досок огонь и поворачивала на костре поросенка. В свете языков пламени поросенок алел аппетитной корочкой, и глаза Герды впервые в этом году смотрели добро и ласково.

Письмо двадцать девятое

«Заросший травою след…»

Заросший травою след

Доводит до старых ворот.

Замков и засовов нет.

Под ветром железо поет,

Приотворяя вход.

Внутри пустота и тишь.

Не страшно. Лишь звук шагов

По плитам пугает мышь,

Но мыши, не зная слов,

Прячутся в сумраке снов.

Попробуй открыть окно —

Поднимется пыль. На лету

Запляшет, сыграет кино

Про счастье, добро, красоту —

Все видно в пыли на свету.

За дверью – просторный зал.

По стенам, в рамках картин

Моих двойников глаза

Скрывает вуаль паутин.

И все молчат, как один.

В доме, уютном, как сон,

В камине зажгу огонь.

Слева возляжет дракон,

А справа, тревожа покой,

Мается скукой конь.

Я свистну старого пса.

Мы будем смотреть на свет.

Уляжется пыль на места,

На кресла, на пламя. Нас нет.

И дома старого нет.

Письмо тридцатое

Макро Полюс

– Милочка, передай за билет.

Я, кажется, задремала и не заметила, что в маршрутке был кто-то еще. Заскочила на бегу, хотя чего уже торопиться – почти полночь, завязывать нужно так поздно с работы возвращаться. Трудовой героизм до добра не доведет. Нужно уметь говорить начальству «нет», а то нашли незаменимую за полчервонца. Вышли на международный уровень, в девять утра – совещание с японцами, в девять вечера – с американцами. Большие боссы совещаются, а я такая перевожу, при параде: туфли, юбочка, косметика, маникюр, как полагается. Потом ночью при всем параде еду в мои ебеня! А завтра, самое нелепое, снова с утра на месте, у них новое совещание!

– Милочка, передай за билет, будь добра.

Ко мне протянулась птичья лапа с зажатой в кулачке монеткой.

Отвратительная, тонкая лапа с выпирающими косточками и дряблой, в пятнах, кожей, исходящая не то чешуйками, не то иной слоистой поганью. От второй фаланги до лучезапястной косточки лапа была затянута в сетку ажурной перчатки, только подчеркивающей кожный ужас. Лезли напоказ искривленные ногти в потрескавшемся бордовом лаке. Из кулачка птенчиком, вываливающимся из гнезда, торчит монетка.

Я задержала дыхание, но на меня уже наползло лакрично-розовое облако, заглушившее ароматы скромной городской весны и взвесь мутных человеческих миазмов, сконденсировавшихся за день внутри маршрутки.

Осторожно, чтобы не прикоснуться к зараженной коже, я вытащила монетку из скрюченных пальцев и протянула в сторону черноволосой макушки водителя.

– Дорогуша, – холодные старушачьи пальцы сомкнулись на моем запястье с резвостью кошки, упавшей на мышь, – погоди-ка. Погляди на денежку, ту ли я дала.

От неожиданности я вдохнула полные легкие ее приторного одеколона вместе с мелкой пудрой и пылью. В глазах защипало, водительское кресло расплылось и пошло волнами.

Не люблю трогать лицо грязными руками. Я постаралась сморгнуть. На ладони, постепенно проявляясь сквозь слезы, лежала совершенно неправильная монета. Ни один проводник ее бы не принял. Я должна была сразу почувствовать – хотя бы по весу: она была толще и существенно тяжелее обычных. И холоднее. Душной майской ночью, в пыльном мегаполисе, в воняющей кислой капустой и подгорелой рыбой маршрутке, монета жгла ладонь серо-синей стынью. Из матовой черноты проступала то ли керосиновая лампа, то ли аптечная склянка, увенчанная коронами и увитая по краю подобием свитка. Такие отвороты рисуют на корпоративных наградных грамотах. По другой стороне монеты стелился венок древесных листьев, завязанный понизу витиеватым бантом, с надписью по центру в две строки: MACRO POLUS. Большой город. Мега, макро – что больше? Мега больше, я живу в мегагороде, еду в ночной маршрутке и рассматриваю старинную восьмиугольную монету. Монета к тому же была восьмиугольной!

– Не та монета, – подтвердила я.

– Как же быть мне, дочка? – она глубже вонзила когти мне в руку. – Чем расплатиться?

– Давайте я за вас заплачу, эту у вас не примут.

– Милочка, выручи, коли так.

Когти освободили мое запястье. Кошка выпустила мышь, только чтобы перехватить поближе к горлу.

– А эту себе забирай, если хочешь.

Она вдавила мои пальцы в ладонь вокруг монеты.

– Хорошо, женщина.

Не разбираюсь я в нумизматике, но знаю, кого спросить. Ерунда, скорее всего, что, старуха из подпола отрыла фамильный клад? Но чем черт не шутит, поинтересоваться стоит!

Зажмурившись до светлячков, чтобы прогнать тьму, наплывающую на меня, свободной рукой я достала деньги из кошелька и ткнула в плечо водителя. Тот, не глядя, забрал монетки, кинул на блюдечко от монпансье перед собой. Холод прожег мне ладонь до костей, туман поглотил меня, и я разжала руку. Звон застучавшего по полу восьмигранника слился с коротким трезвоном монеток перед водителем, с волной чистого аромата сирени и журчащим голосом:

– Остановите здесь, будьте добры.

Сирень зашелестела, запела, взмыла в прозрачные небеса.

– Выходи, слушай, обратно сейчас поеду.

Я протерла глаза. Сухие, тонкие, ломкие пальцы, обвислая кожа в россыпи крупных веснушек. Распухшие суставы, скрюченные пальцы, невыносимо ноющие в туфлях-лодочках. Тонкие старушачьи ноги из-под мини-юбки. Боже, как я завтра на работу приду в таком виде!

– Выходи, а? – водитель тянул меня за блузку.

– Где я?

– Конечная остановка, приехали уже. Давай-давай, доброй ночи.

– Подождите, пожалуйста. Что-то случилось, я спала?

– Главное, что проснулась, бабуль. И кто тебя из дома выпустил? Давай, выходи.

Я встала, я попыталась встать на ноги. Невозможно подняться, невозможно ходить на этих каблуках! А босиком? Мое тело закряхтело, когда я наклонилась сбросить туфли. Какое там сбросить! Вылезла, сгибая пальцы и проворачивая ступни. Резиновый коврик охладил ноги. Монета! Во всем виновата монета. Но где она?

– Вот и ладно, бабуля! Давай, шагай себе.

Не могу я идти. В голове туман, ровный, тяжелый фиолетовый туман.

Что было на той монете – MACRO POLUS? Какая я дура! Да не город это, не макрополис, а макропулус, средство омоложения! Отдала монету, и вместо девяноста – тридцать. Но вместо тридцатника – девяносто, той дуре, которая согласилась взять! Все дело в монете. Тетке ее кто-то подкинул, она подкинула мне, а я и схватила. Найти, заглянуть под сиденье!

Я опустилась на четвереньки.

– Эй, так дело не пойдет! Вставай давай!

Он схватил меня щупальцами кальмара, изловившего невинного кита, встряхнул, так что кости скрипнули, подтащил к двери маршрутки.

Мои ноги волочились по полу, руки висели вдоль обрюзглого тела, в спину впивались острые пуговицы куртки водителя, но я все шарила взглядом под сиденьями. Блеснуло? Сверкнуло?

Он выволок меня наружу, бросил в ночную стужу, швырнул на скамейку под навесом.

– Подождите! Пожалуйста! Моя монета укатилась!

Он вернулся в машину, бросил в меня сумочкой и туфлями.

– Все твои денежки здесь, мне чужого не надо. Ступай домой, бабка, к внукам!

Маршрутка дернулась и отчалила от тротуара.

– Пожалуйста!

Машина вывернула на дорогу и, тепло прощаясь задними фарами, скрылась за поворотом. Я тряслась от холода на ветру. Боль пронизывала спину, стучала молотками в голову, зажимала ступни в клещи, давила удушающей подушкой на грудь. У меня сейчас сердце разорвется! Кажется, он сломал мне позвоночник. Или так и чувствуют себя в старости?

Как догнать, как вернуть проклятую маршрутку? Я попыталась встать на ноги, надо идти, надо, а то окоченею, и маршрутка уехала. Она же не нужна татарчику, зачем ему монета, он еще молодой. Она завалилась там за сиденье, лежит на полу. Моя монета, шестьдесят лет моей жизни. Я не жила еще, у меня нет внуков, даже детей нет. Мне еще рано детей, я специалист, парня даже нет, сейчас нет, получше будет, а теперь кто на меня посмотрит, надо найти монету, обменять ее, подсунуть, как эта гадина в маршрутке, ведь наверняка не первый раз такой фокус проделывает, выкапывает из подпола и подсовывает молодой дуре, надо догнать, холодно тут, меня колотит всю, какой холод, макро полюс холода, какая густая ночь, ползти, ползти, вон еще машина едет, поднять руку, голосовать, они остановятся, у меня есть деньги в кошельке, я заплачу, догоните маршрутку, как дохлый цыпленок, ужасная юбка, что они так уставились, смеются, только не уезжайте, пожалуйста, я заплачу́, пожалуйста, волосы липнут к шее, мокрые, холодные, возьмите меня с собой, почему вы плюетесь, отшвырнули туфли, ледяные плевки на моей щеке, почему легко отделалась, не уезжайте, уехали, у меня ведь были деньги, они забрали сумочку, сейчас сердце разорвется, от холода и стыда, вон идет маршрутка, помогите мне, возьмите меня с собой, мне нужна маршрутка, там моя жизнь, сырок, как вкусно пахнет из двери маршрутки, теплым хлебом и сыром, в маршрутке, мое сердце, тепло, пустите меня, помогите мне подняться, мокрая лужа по колено, склизкая, грязная, илистая лужа, не встать, ну хоть на четвереньки, выбраться на илистый берег, поросшие камышами кочки, прелая трава, где я ходила по грибы с мамой, провалилась в болото, вот дурочка, кричи ау, ау, как в лесу надо кричать, кукушка, кукушка, молчи уже, кричи, вон сыч летит, не ходи, я боюсь того сыча, держись за пенек, не ешь пирожок, придет серенький волчок, хлещет волна высокая, идет гроза грозная, конец деве гордой, небо горит пламенем, звездочки ясные под руками разгораются, золотые рыбки в руки плывут, в руки твои предаю дух мой, мамочка родная, нашлась я, нашлась, не плачь теперь, не терялась я, нашлась, спечешь мне оладушки?

Письмо тридцать первое

«Как стало тихо…»

Как стало тихо. Меж словами

Встает надолго тишина.

И взглядов птица между нами

Тогда становится видна.

Прошелестит над головами,

Присядет на руки твои.

К окну приблизится – едва ли

Снаружи легче, чем внутри.

Там вечер. Холодно. Включили

Почти во всех квартирах свет.

Там смотрят телевизор или

Готовят завтрашний обед.

Там видно небо. Звезд не видно.

Должно быть, утром будет снег.

Внизу, по вымерзшей равнине

Уходит в холод человек.

Ему навстречу вышли ели,

Укрыв от взглядов, как беды.

И остаются до метели

В снегу от ног босых следы.

Покинул путник мертвый город,

И, узнавая что-то в нем,

Смотреть, как след заносит снегом,

Мы молча у окна встаем.

Письмо тридцать второе

Добежать до норы

И здесь главное было не сдаться, даже внутри себя, даже на полмгновения, не поддаться страху, не согласиться с огнем, уже подступающим к пяткам. Так светло. Нечего было и думать затаиться в углу, в это время года, в этих широтах ей бы еще долго пришлось дожидаться тьмы. Она бежала не останавливаясь, бросая скорые взгляды по сторонам, оббегая вязкие струи света, выливающиеся из слепых окон. Дорога незаметно уширилась, превратилась в бульвар с пышно иллюминированными тушами каштанов и грабов, наполненных тайной радостью. Она замедлила шаг, с опаской вглядываясь в тени под пластмассой. Однако обитатели бульваров жаждали внимания еще меньше нее, и она постепенно уравновесила сигналы и перешла на ровный шаг, возобновляемый по мере ходьбы. Так она могла бы идти едва не до бесконечности, во всяком случае, энергии хватит, чтобы выбраться за пределы улавливаемого сигнала. Если только они уже не поймали ее сигнал, не сложили сеть, не выслали ангелов вслед за ней.

Она выскочила на автостраду, обведенную в десятиметровые скобки ограждения. Если бы только ей удалось добраться до слитых Лазарем координат, она пролезет в нору под бетоном и уйдет от них, уйдет навсегда, что значит «если», она уже проделала невозможный путь, считая от начала, и, пока не хватились ее, она будет идти, она будет идти, она дойдет до норы.

Перед трассой она оглянулась. Ни одного гравиката не заметно ни с одной стороны, ни одного серебристого промелька, ни одного внутреннего огонька. Она решилась и, чувствуя себя последней статисткой, по недомыслию и недоразумению призванной играть ведущую роль в премьере сезона, ступила на крайнюю полосу. Если кто-то сейчас поедет, они увидят ее, но она специально выбрала середину недели, когда карантин был жестче всего. Никто не должен появиться здесь.

Дорога выглядела пустынной, слишком пустынной, слишком широкой, слишком светлой. Пустая арена, гигантская челюсть, застывшая в ожидании добычи. Слепящая пропасть, вязкая жгучая глухая река без дна. По ногам прошла крупная судорога. Как она ни старалась игнорировать жар, он добрался уже до нижних суставов и скоро остановит движение. Потому, внезапно поняла она, они и не беспокоятся о беглецах. Никто не будет гнаться за ней, можно не прислушиваться к экстренным сообщениям, не опасаться раскинутой сети на дороге, они просто дождутся, когда она расплавится, когда огонь съест ее, и патруль подберет то, что останется от нее, и утилизирует на благо сообщества.

Эта мысль привела ее в ярость, ярость добавила решимости и подтолкнула вперед. Она уже так далеко зашла. Она должна дойти до норы.

Поднялся ветер, вернее, ветер был здесь всегда, в коридоре шоссе, это она ступила внутрь и, скоординировавшись, позволила ветру нести себя по дороге, нужно было только точно считать шаги, чтобы не пропустить метку, где пора выходить из потока, чтобы выбраться на периферию, вот, здесь, чтобы дойти до стены, перейти поток навстречу стене, где ее удачливые предшественницы уже прорыли нору наружу. Направление ветра изменилось в краевых завихрениях, его порывы вырывали суставы, резали защитный покров, подбрасывая крупинки песка и пыли ей навстречу, выворачивали наизнанку защитное полотно, задирая его на голову, заслоняя дорогу.

Свистящий шум заставил ее повалиться на землю, и голова проехала по жесткой поверхности с неприятным металлическим скрежетом. Гравикаты! Стаей безжалостных майских жуков они неслись по стенам туннеля, нагло вращаясь в воздухе, перепрыгивая с одной покатой стены на другую. Они были так уверены в скорой добыче.

Ноги предали ее, отчаяние в момент растопило внутренности. Она поджала узловатые колени под брюшко. Остатками разума просчитывала скорость сближения – нет, она знала уже, это не хранители порядка, те жирные усатые твари, нет, даже не грабители, еще горче, то были новые юные, развлекающиеся ночными гонками и случайным разбоем, да, точно, подлетки, мающиеся трехсотлетней скукой, она прочла это в их объективах так же ясно, как они прочитали ее. Только не юные! Она предпочла бы даже грабителей, хотя б ее ресурсы пригодились кому-то другому, только не херувимы!.. Она сжалась в комок, отсчитывая секунды до столкновения.

Шквал бокового ветра дернул ее вбок, швырнул навстречу стене, содрал и вконец растрепал защитное покрывало и, бросив его клочья в морду первого наглеца, развернул свиристящую громадину гравикаты навстречу его приятелям. Падая навзничь в ворох пыли у ограждения, совсем, совсем рядом с норой, она слышала, как с пустым звонким хлопком лопаются они один за другим, хлоп, хлоп, хлоп.

Письмо тридцать третье

«тают стены тает дым…»

тают стены тает дым

тает крыша вместе с ним

ребра тают в вышине

волосы трещат в огне

где работать где готовить

где мне спать где слезы лить

где лисицу брать измором

где соломки постелить

падать петь дышать бояться

разговаривать влюбляться

мчать галопом по европам

возвращаться к ворота́м

нет ворот пропали клети

пепла в небе разноцветье

ветра разнотравье в облаках

Письмо тридцать четвертое

Утроение сущностей

*

Маша открыла глаза.

Она стояла посреди пустой комнаты.

Девочка подошла к двери.

*

Он целовал ее целую вечность.

Наконец Маша открыла глаза и завизжала.

Перед ней была мохнатая рыжая морда.

Чудовище вздрогнуло и бросилось вон.

В следующий миг она стояла посреди пустой комнаты, дрожа от пережитого.

Снаружи доносились визги и одиночные выстрелы.

Наконец все стихло.

Набравшись смелости, девочка подошла к двери и выглянула наружу.

Ей в глаза ударили закатные лучи солнца.

*

Фильм подходил к концу. Герой уже победил злодеев, спас принцессу и собирался жениться на ней прямо у остывающего драконьего трупа. Тощая как скелет принцесса, казалось, ничего не имела против.

Герой соскочил с белого коня, подбежал к принцессе и подхватил ее на руки. Он целовал ее целую вечность. По экрану поползли титры, зрители зашуршали бумажками, а поцелуй в диафрагму все длился и длился.

Другой концовки авторы так и не придумали, поняла Маша. Не дожидаясь, когда вспотевший от волнения Боб поднимет глаза на спонсоров, она потянулась и вышла из зала. Ей безумно хотелось пить.

В полутемном холле никого не было. Маша направилась к автомату с напитками, но вдруг почувствовала на лице мягкую удушливую маску. «Хлороформ», – успела подумать девушка, прежде чем потеряла сознание.

Она пришла в себя от холода, но еще долго лежала, вслушиваясь в окружающую тишину. Наконец Маша открыла глаза и завизжала. Вокруг нее в беспорядке валялись тела людей и крупных животных, то ли мертвых, то ли усыпленных, как и она.

Попытавшись встать на ноги, она поняла, что пол качается. Видимо, пока она была без чувств, ее притащили на корабль и, миновав таможню, вышли в море. Маша задрожала: если это люди Зигфрида, ей конец.

И тут она услышала слабое позвякиванье. Оно быстро усиливалось, превращаясь в грохот, из‑за щели под дверью повалил дым, и Маша бросилась на пол, закрывая голову. Раздался взрыв.

Тела разлетелись по воздуху ошметками сырого мяса. Перед ней была мохнатая рыжая морда. Остальное туловище громадного бурого медведя свешивалось со стола над ее головой.

Над проемом, только что бывшим стеной, поднималась сухая пыль. Не раздумывая, Маша бросилась в проем, пролетела по скользкой палубе и нырнула в воду. Позади раздался еще один взрыв, и плавучая тюрьма пошла ко дну, не оставив о себе и следа.

Из воды ее вытащил рыбак. Увидев взрыв, он бросил безуспешную возню с гигантской акулой и поплыл к едва различимой в волнах девушке. Рыбак затащил ее в лодку и завел мотор.

Гигантская акула попыталась их преследовать, но рыбак достал брусок динамита и бросил его в воду. Чудовище вздрогнуло и бросилось вон. Далеко уплыть ему не удалось, и скоро прозрачные волны уже качали акулий труп, а рыбки-бананки объедали ее белое мясо.

Рыбки-бананки подплывали к лодке и выпрыгивали наружу, крутя в воздухе сальто и преданно заглядывая в глаза рыбаку. «Благодарные бестии», – бросил растроганный рыбак и кинул в воду еще один брусок динамита. Рыбки набросились на динамит, раздуваясь на глазах.

Лодка подошла к берегу, где их ожидали жена и дети рыбака. Женщина из-под руки всматривалась в лицо мужа, щурясь от яркого солнца, прочертившего на воде дорожку прямо к ее ногам. Сыновья рыбака прыгнули в воду, помогая отцу затащить лодку на берег, и рыбак оставил их разбирать улов, а сам потащил жену в спальню.

Он слишком долго был одинок и отвык от женского тепла. Увидев свое отражение в зеркале, он задрожал и бросился вон, и в следующий миг она стояла посреди пустой комнаты, дрожа от пережитого и не решаясь последовать за ним. Когда со двора раздались мерные удары топора, она вздохнула с облегчением и пошла на кухню.

Женщина встала на цыпочки и достала с верхней полки тяжелый горшок. Она осторожно заглянула в кипящее в горшке месиво. Месиво в ответ выплюнуло струйку густой жижи и улеглось ровной, отливающей металлом поверхностью.

По металлической глади побежали тени, и проявилось изображение города. Ажурные башни возносились в небо, где грифоны скользили наперегонки с легкими глайдерами. В одном из узких окон стояла закутанная в темный плащ фигура.

Фигура подняла голову, прислушиваясь. В здании раздавался топот множества ног, снаружи доносились визги и одиночные выстрелы, но того единственного звука, которого ждал весь город, звука бьющих курантов, все не было. Фигура расправила сложенные вокруг плеч перепончатые крылья и взмыла вверх.

Точный выстрел из арбалета сбил ее еще на подъеме. Стрелок, довольно ухмыляясь, прицелился еще раз и другим выстрелом снес с крыши золотого петушка. Петушок кувыркался в воздухе и из последних сил пытался прокукарекать, но не смог вспомнить нужные слова и рухнул в котел с кипящей смолой.

И тут ударила пушка, отмечая вход в гавань чужеморского флота. Забили куранты, отмечая мирный полдень. Взлетели с площади тысячи голубей, взмахами крыльев подняв ветер, что отправляет в путь тысячу кораблей.

Ударила еще одна пушка, отмечая уход чужого флота из гавани. Уселись на площадь голуби, и наконец все стихло, даже жуки-древоточцы перестали подгрызать основы государственности – деревянный трон с престарелой королевой на нем.

Королева выпила еще глоток сладкого чая. Она так любила в пять часов вечера выпить чашку чая со сдобной булкой, и ей так редко это удавалось. И в этот раз чаепитие было прервано – изображение в горшке заволокло серой пленкой, и женщина поставила его обратно на полку.

Нарубив дров, рыбак вернулся в дом. Жена уже накрыла на стол: на ужин была уха с грибами. Маша, умытая и причесанная, сидела за столом с детьми рыбака и болтала с его дочерьми.

Они поели и убрали со стола, и принялись играть в слова-раскладушки, когда в дверь постучали. Рыбак кивнул дочке, и, набравшись смелости, девочка подошла к двери и выглянула наружу, но там уже никого не было. Только стрела дрожала в двери и крылатая тень бежала по песку, а золотое перо скользило по воздуху и падало ей в руки.

Маша обняла девочку за плечи, и они вместе смотрели, как золотая птица уменьшается в небе и пропадает совсем. По девичьим щекам бежали слезы, из спальни доносился мерный скрип, а рыбки-бананки выделывали пируэты над прибоем. Герой выдохнул и наконец оторвался от принцессы.

Спонсоры бурно аплодировали, кивая раскрасневшемуся Бобу. Зигфрид, дымя сигарой, подошел к герою и первым пожал ему руку. Боб счастливо улыбался.

Снаружи уже ожидали журналисты, налетевшие на них с тысячью вопросов, на которые они дали семь тысяч ответов. И только Маша молчала, застыв с того самого мига, когда ей в глаза ударили закатные лучи солнца, и золотая птица пропала на горизонте. Герой, принцесса и дракон болтали за нее.

Когда начался банкет, Маша выскользнула из толпы и на лифте поднялась на крышу. Расправив перепончатые крылья, она взмыла в воздух. Скоро она оставила далеко внизу гавань с тысячью кораблей, ажурные башни, грифонов и легкие глайдеры и поднялась так высоко, что дотянулась до солнца, на котором уже сидел, дожидаясь ее, золотой петушок.

Письмо тридцать пятое

«кровать обращается в пар…»

кровать обращается в пар

комната в парусник

квартира в армаду

дом отправляется в море

в жаркий июльский день

к созвездию Ориона

стирается грань

между бытием и пространством

непогодой и одним летним днем

тропой по полынному полю

и сугробом на соленой волне

архитектор не успевает стирать

строку за строкой с чертежа

этажи испаряются прежде

чем их возведут из бетона

вороны застывают в полете

опаздывая прокаркать – так мы и знали

звуки смолкают

от земли встает над водою туман

скрывает паруса над заливом

росчерки крыльев на небе

и силуэт на обрыве

Письмо тридцать шестое

Тишина

В дверь постучали, когда я готовила ужин. Осторожный, тихий стук. А я как раз делала салат: одно авокадо, очищенное от шкурки и нарезанное ломтиками, маленький кочан брокколи, кубики ветчины, свежие грибы-шампиньоны, ложка диетического джема, несколько ягод ежевики подкислить вкус, пять желтков сваренных вкрутую яиц, пучок зелени, горсть изюма, пара крупных картошек, сваренных и нарезанных кубиками, нарезанная колечками луковица репчатого лука, который в России называли ялтинским, а здесь – испанским, пара морковок, потертых на крупной терке, нектарин для сладости, два огурца, немного петрушки, пучок редиски, свежие листья салата, крупные, желательно бычьи, томаты, печень молодой утки, десяток фрикаделек, ложка хрена, лимонная цедра, долька чеснока, шпинат, я беру замороженный, брикетом, и оттаиваю в духовке, пучок щавеля…

Снова постучали и сбили меня. Я не могу сосредоточиться, когда барабанят в дверь! Кто там? Может, это мой тайный поклонник? Сам он, конечно, не придет, но может прислать букет роз. Нет, лучше гиацинтов. Они нежнее и пахнут весело. Хотя для гиацинтов сейчас не сезон, да и тайный поклонник не знает, что я их люблю, мы же с ним никогда не говорили об этом. Мы с ним вообще ни разу не разговаривали и в глаза не виделись.

Ну какие настырные! Что им надо? Если это дочка вернулась из школы, она бы давно кричала, почему не открывают. Но она не стала бы кричать – у нее ключ. И кот не стал бы стучать, для него в двери проделана дыра, на кота, не на человека, он бы пролез. Может, пожар? Или соседка пришла поболтать? Но она вежливая женщина, она не станет так ломиться! Может, это воры? Нет, зачем ворам кричать и биться о дверь. Наверно, это книги принесли, которые я заказала на Амазоне: «Якутская ароматерапия от „а“ до „я“», «Юношеские бустрофедоны пострафаэлитов», «Вагинальный эротизм», «Где поставить мягкий знак?», «Детство вепря „ы“», «Восточносибирская твердозначная ересь», «Приключения щетинистого ежика Петьки на Дальнем Востоке и Китае», «Шелкопряд: животное или?…», «Зимовка именитых чаек», «Имя цапли», «Хоровой йодль», «Фанат клавикордов», «Ложный утконос», «Менструирующий таксидермист», «Новые салаты», «Основы папирусной реконструкции».

Нет, еще рано для посылки, вчера только заказала.

Они что-то кричат. Все в порядке, голос не дочери. Или это служба спасения? Я читала новости в интернете: в Европе шторм, в Мельбурне град. Может, и на нас что-то надвигается, и они ходят по домам и всех эвакуируют? Но как уехать? Оставить дом ворам, они же все унесут, отставят голые стены. Дочь придет со школы, а в доме – пусто? И кот, когда вернется, – коты ведь всегда возвращаются домой, правда? – зайдет, а тут ничего нет! Но как же они орут, даже поверх льющейся воды слышно!

А, вот и перестали. Да, кажется, тихо. Ушли. Может, открыть, посмотреть, что там?

В дверь осторожно постучали.

Письмо тридцать седьмое

«ночь наступала неспешно…»

ночь наступала неспешно на день целый день

до рассвета снарядила армии в шелестящих шелках

на укрепленные пункты за линией горизонта

пока синевы одышливые адмиралы потягивались

в сумерках в своих хрустящих постелях

в ожидании молочного кофе и свежих докладов

ночь наступала великолепными всадницами

сладостными в сизой склизкости за стеклянной

трясиной

озера в глазах их ртутной яростью разгорались

росли серебристыми реками до слепых облаков

затеняя зелень священных дубрав дрожали листы

подкрепление пурпура ожидало провиант

в катакомбах

в траншеях редутов зажатые ржали кони

совершенной луны

пока светило скатывалось к зениту

по безоблачным небесам

небосвода раскаленная сковорода дальним пасом

в надир

не доставала и близко ворот в сапфирах

и хризопразах

разве что пробивала насквозь медовые сосны

вперемежку с цыганами бросившими стремена

спешившимися со скакунов в кисель звездопада

облысевшие звездочеты сдавались на торжество

миражей

в мерцании еще до подъема знамен

бордовых знамен над остывающей ломаной

горизонта

мириады мурен мурлыкали песни прямиком

в просвет туч

зарево предуготовленной потасовки дикие голоса

разлетались над палой листвой к последним

горящим вершинам

покрытым печальной испариной

по длинным теням залитым обильно бордовым

фиолетовым синим

до параминутного

парада полночной победы

на повороте

к новому утру

новой жизни в неведомом новом мире

под вечными звездами

Письмо тридцать восьмое

Единственный шанс

Прозвучал сигнал, и Красный снова бросился в бой. Синий мигнул и успел уйти из-под удара. Он не зарядился полностью, его лампочки мигали вразнобой, а корпус покачивался, но он хотя бы больше не заваливался, как в прошлом раунде, едва не окончившемся нокдауном. Красный обрушил на него очередь ракет без стабилизаторов, легкое шумовое оружие, они не навредили ему, но и после того, как он улизнул от ударов, продолжали кружиться вокруг, отвлекая внимание.

Илина зажмурилась, губы у нее пересохли, удары сердца отдавались в ушах так, что она опасалась, что ее услышат.

Новый удар Красного оказался сильнее прежних. Синего откинуло к периферии, он чуть не вылетел за рамки ринга. Красный надавил еще, череда ударов, атака снизу, но он подступил слишком близко, и Синий, перевернувшись, сцепился с ним лапками. Скамьи болельщиков заверещали, подсчитывая прогнозы и принимая ставки. Бойцы барахтались в воздухе, то взмывая к проволочному навесу, то опасно опускаясь к платформе. Красный отчаянно вырывался, Синий вдавливался брюшком в его брюшко.

Зачем она пришла сюда, глядеть на этот кошмар! Но не могла же она дожидаться снаружи, в чистой прохладной клинике, когда они бьются здесь, под сеткой, призванной защитить от взгляда инспектора, хотя, разумеется, ни от чего не защищающей.

Спинка Красного с противным визгом скребла по платформе. Лампочки на спине Синего разгорались все четче, с каждым мгновением он восстанавливался после прошлых ударов. Спинка Красного, напротив, на глазах тускнела. Наконец он собрался с силами, пыхнул пироболтом и, перевернувшись вокруг вертикальной оси, расцепил захват. Он отлетел метра на два над Синим и выпустил десяток трассирующих вспышек. Алюминиевая фольга разлетелась по рингу, прилипла к проволоке ограждения. Пользы от этих вспышек ему не было, но, ослепив Синего, он получил так нужную ему секунду передышки.

Илина ощутила теплую каплю на ладони, она слишком сильно впивалась в нее ногтями. Быстро оглядевшись по сторонам – никто не заметил, – растерла подушечкой пальца под железной варежкой. Совсем ни к чему было, чтобы ее обнаружили, единственную био среди них, что ни говори, устарелый скафандр так себе маскировка. Да, друзья рядом, вернее, адвокат и ассистент дилера, но нарываться все же не стоило.

А Красный снова атаковал. После того как Синий прижал его к платформе, он совсем разъярился и теперь выпускал пиропатроны без счета. Хлопки и вспышки следовали одна за другой. Далеко не все из них достигали цели, да и те, кто попадал по Синему, проходили по касательной, не причиняя ему значительного вреда. Однако с каждым небольшим ударом накапливалась усталость, усталость приносит ошибки, ошибки приводят к поражению. Она не могла, просто не могла этого вынести, она уже полюбила его, все вложила в эту встречу, в свой единственный шанс.

Но Синий снова терял энергию, он не атаковал, только ускользал от ударов. В этот момент Красный мог бы покончить с ним одним мощным штурмом, но не собрался и утратил точность наведения, и никак не выпускал финальный залп. Выдержка Синего спасала его. Едва держась в воздухе, он нырял под разряды и выныривал цельным и невредимым.

Наконец прозвучал сигнал на контроль. Илина выдохнула, кажется, впервые за время боя. А противники разлетелись по гнездам в противоположных углах ринга. Команды поддержки уже хлопотали вокруг них, обтирая маслом и заливая ингибиторную жидкость в емкости изоляторов. Илина подумала мельком, что за ней никогда так не ухаживали, не гладили спину и не массировали пальцы, как сейчас гладят и протирают их оболочки. Она ощутила резкий запах, похожий на нашатырь, вероятно, дезинфицировали клапаны. Механиков сменили санитары, они обступили бойцов, склонились над ними, словно гурманы над утонченными блюдами, щупами полезли под металлическую кожуру, и Илине стало дурно от мысли, что они лезут внутрь, под оболочку, хотя бы датчиками и оптикой, заглядывают, что происходит сейчас там, на таком малом сроке, они закачивают внутрь плазму, глюкозу, кислород. Илина положила руку на низ живота, ощущая быстрые удары пульса, шепча про себя, уговаривая – успокойся, малыш, успокойся, скоро все закончится, наконец будешь дома, скоро все будет в порядке.

Тем временем на платформе продолжалась быстрая слаженная работа, санитары мельтешили уверенно, и ни одна цифра, проплывшая над трибунами, не заступила даже в оранжевую область.

Звонок вырвал противников из гнезд на углах ринга, в одно мгновение они возвратились к центру арены и зависли там, покачиваясь друг напротив друга. Капли, разлетевшиеся от корпусов, выстроились в высокую яркую радугу, и Илина залюбовалась широкой аркой, внутри которой встретились в отточенном танце Красный и Синий, один из двух – ее, один шанс на миллион – ее. Синий по-прежнему атаковал, выпуская вихрь трассирующих снарядов, но Илина почти успокоилась, уверившись в победе своего ставленника, она всегда была чувствительна к красоте и гармонии. Жизненные показатели ведь держались в норме, он бодр и уверен в себе, демонстрирует даже избыток энергии, интеллект и физическая активность полностью соответствуют сроку.

И тогда – конечно, как она могла расслабиться и успокоиться! – как раз тогда из‑за сетки разнесся вой сирен и ровный механический голос:

– Всем оставаться на местах. Немедленно прекратить незаконное действие. Всем оставаться на местах. Все присутствующие объявляются свидетелями преступления и задерживаются вплоть до выяснения обстоятельств. Всем оставаться на местах. Любое причинение вреда биоматериалу декларируется геноцидом. Всем оставаться на местах.

Илина всхлипнула и ринулась вон, не дожидаясь завершения облавы. Она сбросила металлический кожух, никчемную тяжеловесную маскирующую конструкцию, проклятые лапы пригодились хотя бы загородить вход в туннель. Илина ползла по узкому мокрому лазу, стукаясь о потолок и стены, обдирая ладони о камни, и рыдала в голос – прощай, светлая чистая клиника, прощайте, все ее накопления, ее единственный шанс, ее любимый, милый, уже совсем любимый, родной, такой смешной малыш…

Письмо тридцать девятое

«Потом бабушка стала сосной…»

Потом бабушка стала сосной.

Самой высокой в округе

С полудюжиной гнезд, галдящих

Из-за ветвей с высоты. Это прежде она

Была невысокого роста.

Теперь она раньше всех видит рассвет.

Свет бьет в глаза, поднимая птиц в небо.

Бабушка смотрит насупясь. Ее нынешняя работа —

Заметить чужие знаки: галок, ворон,

Трясогузок, молнии, сотрясенье земли.

Как бабушка всегда говорила – дожить бы

До бракосочетания внуков.

Солнце едва проникает

Сквозь рассветный туман.

Дым встает над заливом.

Знакомый дым, чайки, лысухи.

В воде видно мидий, на залитых волной камнях —

Суетливых крошечных крабов. В шерстяном платье,

Колючем, впрочем, иголки практически незаметны,

Тяжелых брошках, тяжелых браслетах,

Золото на полных руках,

Бабушка наблюдает внимательно

С высоты. Ничего не пропустит.

Она будет стоять тут долго.

Непременно она погуляет

У внуков на свадьбах. Еще пошумит там,

Благословит их, споет и станцует.

Письмо сороковое

Пятый возраст

Я встала, как привыкла, затемно. Привела себя в порядок, выглянула наружу. Как всегда – слякоть, грязь, разбросанные тут и там части тел и машин. Особенно неприятно было видеть разнесенные по кочкам осколки брони. Казалось бы, работают мелкие калибры, свиристят мимо, бессмысленно, как осы. И кочки мелкие, но почва тут в целом мягкая, чавкаешь по ней, расплевывая грязь во все стороны. Неряшливо получается.

Не люблю неряшливость. Я же прежде в школе работала, приучала учеников – сидеть смирно, руки сложить на парту, не разговаривать на уроках, пока учитель не спросит. И сидели как миленькие. Каждый год приходили такие, розочки, звездочки, зайчики, тьфу! Через месяц уже все как полагается, руки сложили, уши почистили, рты на замок закрыли. Порядок у меня был.

А здесь… слякоть, грязь, кочки, ямы. Осколки, ошметки. Тут уж приходится себе говорить – оставь, плюнь. Бывает, только наткнешься на кусок чистой земли, песка там, или сухую тропинку между кустов, только доберешься туда, развернешься… И там тоже – грязь, слякоть, эти ошметки. Злилась, конечно. Я-то отмоюсь. Каждый вечер, как возвращаюсь к себе, чищусь и моюсь, так что все снова блестит. А здесь… Ничего не поделаешь, плюнула, гусеницами растерла. И понеслась.

За скалой я наткнулась на них, стоявших по пояс в луже и пулявших из пистолетиков мне в лицо. Потоки грязи стекали по хилым плечам. Грязнули, сидели целиком в своей луже, выскочили, когда меня встретили. А как я подошла, они снова ушли в грязь целиком, только красные пузыри на поверхности. Неопрятно и глупо.

Из болота им отозвались двое других, бессвязно, бессмысленно. Глотнули металла и ушли с головами под грязь. Сплошная неразбериха, нормального завуча на них нет. Носятся как малохольные, лягушками на меня напрыгивают. И что? Ровным счетом ничего.

О, притащили кое-что покрупнее, что-то серьезнее. В полете у него голос пониже, чуть не басом, как у восьмиклассников с россыпью прыщей на слюнявых подбородках. И что? Взвизгнули и замолчали. Тридцать лет опыта преподавания, куда вам, цыплятки.

Тормоза у меня, кстати, никудышные. Надо бы проверить на базе. Зато звуковая система в порядке. И обработка воздуха. Терпеть не могу эти противные скрипы снаружи. Терпеть не могла, когда они доносились. И никто ведь не исправит, пока сама не возьмешься. Теперь много лучше. Система функционирует в норме, информация поступает, скрежет и вонь – на нуле.

Это нормально. Мы все проходим ступени настройки, отладки, пристрелки.

Говорят, у женщины пять возрастов: девочка, девушка, молодая женщина, старая женщина, летальное оружие. Когда ты достигаешь определенного возраста, тебе дают выбирать. Я выбрала танк. Многие предпочитают летающие машины, но я столько летала прежде. Помоталась по городам, по учебным симпозиумам и курсам переподготовки. На постоянной основе, по контракту, по случаю. Столько семинаров провела, аж в ушах звенело. В свое время мне это нравилось, но когда мое время закончилось – или началось, как назовете, – я выдохнула с облегчением.

Другое дело – тяжелый танк.

Теперь у меня все другое – физические потребности, психологические особенности. Вес, плотность, внешние покровы, система контроля, звуковая система… Гендерная идентификация, сексуальные предпочтения. И да, я не называю себя в женском роде, «танкеткой», по нынешней моде. Не затем я проходила перековку в боевую машину, чтобы именоваться уменьшительно-уничижительно. Мне нет дела до вашего представления об уважении к гендеру. Кто-то в самом деле считает, что боевой танк нуждается в вашем расположении и учтивой беседе?

Я поднялась на вершину холма. Здесь было потише. Всполохи взрывов, грохот снарядов, свист пуль. Все осталось внизу. Отсюда я видела и овраг, и полоску кустарника, и песок вдоль воды в ошметках тел и машин, и сотрясающееся воронками море. Сияющая строка пролегала поверх дыр в водной ряби. Как бы ни разрывалась поверхность воды, светящийся шов всякий раз сшивал и сшивал ее заново.

Письмо сорок первое

«старая женщина толкает тележку…»

старая женщина толкает тележку

по дороге. в тележке лежат

валежник хворост и сухие дрова

черным платком покрыта старухина голова

руки старухи немеют спина пряма

тележка шатко и валко катится по камням

сухие глаза старухи не видят ни вблизи ни вдали

в валежнике прячутся саламандра справа

гадюка слева, шипят из щели:

что ты видишь, подруга

шепчет, скрежечет слова

вижу, подруга – в поле горит трава

скоро начнется ярмарка весельем осени обагрена

в деревню придет старый волшебник

из мешка достанет веревку, скажет, это змея грозна

станет пугать малых деток, дураков, простецов

и хитрюг

а наша что? а наша старуха различит его трюк

увидит его насквозь, высмеет при толпе, в ответ

он позовет ее в дом, предложит обед и вино

а она, подруга, она поест, ляжет с ним спать грешно?

и станет молода, станет красива опять?

что ты, подруга, она войдет к нему в дом, чтобы

разрушить дом

а потом возвратится к себе с легкою головой

а потом что случится? потом, подруга, придет зима

ты слышишь, подруга – с гор катятся камни,

свистят метели, порхает белая бахрома

уже скоро, подруга, скоро придет зима

Письмо сорок второе

Переплетение нежных корней

Из-за взгорбья заросшей кустарником дюны доносилось шарканье волн. Прилив уже отступил, оставив обкатанную морем гальку и колтуны водорослей, вплетающие запах гнили в йодистую свежесть дня. Поднимающийся над волнами пар оседал на теле скользкими каплями. Лоила держала путь вверх по тропе, пробираясь осторожно, чтобы не наступить ни на деловитых гусениц, спешащих вслед за скрытым в едком тумане солнцем, ни на песчаные холмики, прорытые муравьями на их тропах. Весь путь наверх из кромки прибоя она проделала на ногах, вдыхая аккорды запахов, узнавая и не узнавая берег. По сторонам от тропы густо цвели росянки, покрытые бордовыми каплями на завитках нежных листьев, почти скрывающих усыпанную кристаллами соли, чешуйками празема и прозрачными мушиными крыльями землю. Скрепленный липкой слюной росянок, разворачивающихся и глухо вздыхающих вслед пробирающейся мимо них Лоилы, сухой песок шипел под ее ступнями.

Тропа извивалась и скрывалась из-под ног, сменяясь густыми липкими зарослями поверх каменных чешуек. Лоила почти бежала, сбивая ноги об острые камни, собирая на кожу кислую влагу, рассеянную в воздухе, и приторный сок росянок, сплетающихся в кольца, чтобы обвить ее лодыжки. Ветер налетал резкими выдохами, вонзая в тело колючие песчинки. Теперь она твердо помнила путь.

Дюна слегка колыхалась, совсем слегка, неспешно переползая в сторону от берега и раскрываясь в направлении тепла. Солнечные лучи едва пробивали туман, но согревали кожу, выпаривая с нее сладко-кислую влагу и оставляя узоры коросты. Лоила замедлила шаг. Она шла так долго, что, даже когда кусты измельчали в сухой колючий ковер без липких завитков и цветов, перед ее глазами все еще плыли созвездия малиново-красных капель.

Она поняла, что достигла нужного рубежа, и встала, поворачиваясь по сторонам и стряхивая с кожи остатки влаги, коросту и песок. Солнце опускалось за холм. Определив нужное направление, Лоила помчалась скачками, свистя на ходу. Спустя дюжину прыжков она остановилась, выдохнула и резко втянула воздух. Запах водорослей остался за дюной, завитки хищных листьев сменились ползучей травой, усыпанной пышными нежно-розовыми зонтиками. Земля здесь почернела и загустела от мешанины корней и живительного перегноя. Лоила вгляделась – все чисто, ни одного песчаного столбика, ни одной норы, ни одного венка сухих веток. Только густой зеленый ковер.

Она опустилась на колени и ухватила лежащую на траве нить, увитую зелеными горошинами, одна от другой на расстоянии ладони. Лоила потянула нить на себя, обрывая белесые корешки, которыми та цеплялась за почву, поднесла нить к лицу, принюхалась и рванула резко. Послышался тонкий писк, белые капли выступили по краям разрыва. Лоила кивнула и, воткнув один конец нити обратно в землю, сжала другой в руках.

Она поднялась на ноги и направилась вдоль хода нити, осторожно вытягивая ее из земли и наматывая на руку, от ладони до локтя. Всякий раз, когда нить в траве разветвлялась, Лоила разрывала ее в месте развилки и вкапывала тонкое ответвление в почву, продолжая следовать вдоль основного ростка. Писк звучал с каждым разом все громче и назойливее, нить становилась прочней, толще и все больше взъерошивалась от корешков, и скоро лохматый, зеленый в белесых разводах шар полностью скрыл руку Лоилы.

Когда нить целиком нырнула под землю, она уселась, широко разведя ноги по сторонам от корня, и долго успокаивала дыхание и поглаживала клубок на руке. Затем свободной рукой она ощупала почву – одна, две, три, четыре, целых пять кочек, славно оформленных, крепких, отчетливо выступающих над землей. Первая чуть ближе, чем она ожидала, едва на ладонь от корня, остальные – как полагалось, по разумной гладкой спирали. Лоила уложила мохнатый зеленый клубок под спину, поерзала, выбирая удобную позу, и, затаив дыхание, потянула на себя корень.

Первая кочка с чмоканьем ушла под почву и тут же вынырнула нежной белесой сферой ей в междуножие, за ней уже чмокала, ныряла в корневые пути и выныривала в промежность другая, за ней третья. Лоила держала дыхание и тянула, вот и четвертая легла у ног, она почти сорвалась на визг, пока ползла пятая, такой долгий изогнутый путь под землей до корневого тоннеля, проложенного малышками-сестрами. Лоила вытянула и ее, корень не оборвался, не зацепился за чужие отростки, последняя была самой мелкой, покрытая вздымающейся бурой пленкой сфера, но живая, как и четверо до нее.

Лоила упала спиной на зеленый клубок, дрожащий щетинками корешков, и испустила такой громозвучный вопль, что ползучие акации в чаще схлопнули свои зонтики, а липкие хищники над берегом свернули гирлянды кровавых капель, давая себе зарок не раскрываться заново по меньшей мере до будущей весны, когда сама Лоила растворится в переплетении нежных корней, а ее детки уплывут с новым большим прибоем подальше от земли.

Письмо сорок третье

«У них не было лиц…»

У них не было лиц, ни голосов,

ни навыка письменной речи,

Только тонкие пальцы, пробующие направления,

И слезы, что сочились из пор, сладкие слезы,

По которым они прокладывали дороги

По песку, по полям незабудок.

Вздрагивали, устремляясь в другую сторону,

Когда кит бросался на берег,

На севере падал дуб,

Изъеденный древоточцами,

В море сползал ледник,

И молния била в камень,

Когда сгорала звезда.

Подобные каждая каждой,

Словно вырезанные по лекалу,

Они носили ароматные гладкие маски,

Плотно прилегавшие к телу,

Слой высыхал за сезон, становился сухой чешуей,

Сменяясь свежим каучуковым благоуханием,

Лаванда, гранат, сирень,

Мята, ваниль, виноград.

Своих тел они, кажется, немного стеснялись.

С годами чешуя делалась крепче,

Движения резче, ароматы слабее,

Пока они не замыкались внутри

Записками в полой бутылке,

Которые никто не прочтет.

Линии на песке чертят рельсы путей,

Полоски на спине антилопы,

Марсианский рассвет, контур виолончели,

Губительный вихрь, снежинки на рукаве.

Сладкие следы на песке змеятся туда,

Где обрывается небо,

Не стареют, не выцветают, не тают.

Письмо сорок четвертое

Пиршественный индюк, или Повесть о любви Гракулея и Лусисзвны

– Сегодня вторник, и я расскажу тебе одну историю, как ее рассказывают на востоке.

– А на севере? Там по-другому?

Девочка приподнялась на локте. Ее глаза загорелись оранжевым.

Мама подоткнула на малышке пуховое одеяло.

– Конечно, по-другому. Ты ведь помнишь северного поэта, который давал петь божество цапле, лотосу и оленю? Каждый пел по-своему. Цапля видела божество цаплей, лотос – лотосом, а олень – оленем. Так что слушай, как рассказывают на востоке, и засыпай.

– Но мы ведь знаем, – глаза девочки широко распахнулись, – что всякое божество – это лишь персонификация природных сил и социальных ролей. Восхваление божествественного субъекта призвано умилостивить силы, которые человек полагал безмерно выше собственных, во внешнем и во внутреннем мире.

От кожи девочки исходил аромат эвкалиптового меда, а под боком у нее дремал зверек с розовыми ушами.

– Сегодня мы не будем говорить о божественной сущности. Это история – о Гракулее, и рассказывают ее с незапамятных времен. Кто считает, первые записи этой сказки были выбиты на глиняных табличках за подписью леди Энхедуанны. В хранилище, где их разыскали, нашли множество обломков глиняных черепков, вперемешку – восхваления богини любви и войны, сказания о потопе и список невоспроизводимых ныне рецептов из вымерших зверей и исчезнувших плодов. Другие говорят, эти истории сочинила дама Фантасия из города Менефере, та, чьим вдохновением питался Гомер, хотя некоторые орнитологические описания последнего противоречат законам поэтического сложения, общественному договору и здравому смыслу. Поскольку оригинальные свитки из библиотеки Мемфиса пропали в пламени Константинопольского пожара, по сей день неизвестно, являются ли эти противоречия характерными особенностями древнего письма, повествующего о чуждых ныне ценностях и исчезнувших сущностях, или всего лишь позднейшими искажениями неграмотного переписчика, мешающего тарелки с таблетками, эму с имамами, а длительность с продолжительностью, уплывающего мыслью на запад и возвращающегося с востока. Таким образом не представляется возможным определить, где возникли истории о герое Гракулее и когда они были сочинены. В их совершенно правдивом изложении не найдешь ни йоты выдумки, ни капли вымысла, ни песчинки воображения и ни травинки лукавства, это бесконечный пустой космос небытия, в котором обитают невозможные неописуемые существа, шелестящие плавниками по скрижалям новостей. Исходя из широты распространенности и архитипичности изложения, некоторые предполагают, эти сказки возникли еще до сотворения Вселенной из разумного помысла и энергии взрыва, другие выдвигают гипотезу, что они зарождаются в настоящий момент заново в сознании искусственного разума, отозвавшегося на спонтанный запрос нейросети. Удивительной особенностью сказок является их мгновенное узнавание и мгновенное же забывание читателем, так что всякий слушающий понимает, что получает ответы на свои самые сокровенные вопросы, и тут же теряет их, чтобы выслушать в следующий раз в том же восторге откровения. Вот что я могу сказать тебе, дорогуша, предваряя историю Гракулея, который несмотря на низкое происхождение стяжал великую славу в землях человеческих, в пустынях, где обитают одни только змеи, в горах, доступных лишь хищным птицам, и в глубинах озер, ведомых только юрким пугливым существам вроде твоего Шшш. Эти существа столь пугливы, что ни одному человеку еще не удалось рассмотреть их вблизи, не говоря о том, чтобы изловить и изготовить чучело для похвальбы перед соплеменниками. Был он – теперь я говорю о Гракулее, а не о скрытном маленьком существе, необычайно хорош собой: прекрасен лицом, величав станом, ловок в каждом движении. И необыкновенно силен. В те давние времена, о которых до нас дошли только легенды, не было на земле существа могучее Гракулея. Где другие убегали – он стоял. Где другие отступали – он побеждал. Где другие останавливались – он летел.

– Если он так великолепен, отчего же его называют «низкого происхождения»?

– Потому что он родился в семье эму, и его матерью стала самая старая, серая и линялая эму племени. Ее лицо несло шрамы и выщербины, а ноги были морщинистыми и узловатыми, как кора столетнего фикуса. Ее перья казались столь редки, что сквозь них светилась розовым кожа. Вероятно, отец Гракулея был лучшей крови, сам он только и говорил о своем высокородном папаше, но подтверждений этим заявлениям не обнаружено. Мать так и не открыла тайну его рождения. Она не находила в том нужды. Эму считают детей по матери.

– Наверно, его отец был казуар. Или ягуар. Или…

– Никогда не пытайся разыскать казуара в темном лесу, моя дорогая. Или ягуара. Особенно если он там есть. Любой из них.

Пушистый зверек под боком у девочки встрепенулся и навострил острые ушки. Она обняла его, прижала к себе, и зверек успокоился и с довольным урчанием сложил уши и закрыл глаза.

– Что же до Гракулея, – продолжила мама, – сила его проявлялась с младенчества. Однажды, когда мать поднесла ребенка к груди, он с такой силой сжал ей сосок, что брызги молока разлетелись по небу и остались там сверкающей блестящей дорогой.

– Эму? Грудь? Сосок?

– Возможно, позднейшая вставка, объясняющая появление звезд на небе, – согласилась мама. – Хотя эму, насколько я их знаю, женщины достойные. Они не подбрасывают младенцев на чужой порог, но вскармливают сами до достижения разумного возраста. Так что в этой визуализации креационизма есть разумное звено. Но вернемся к Гракулею. Много историй рассказывают о нем. Едва мальчик возмужал до лет достаточных, чтобы покинуть родной очаг, он удрал из дома, пробрался в пещеру к отшельнику и похитил его единственную радость и пропитание – золотые семечки, которыми того снабжали благочестивые крестьяне. Отшельник, разумеется, поймал негодника – у входа в пещеру он держал хитроумную мышеловку, и мальчишка попался еще прежде, чем дотянулся до золота. Ух, как он выл, и причитал, и умолял отшельника высвободить его из западни и не отдавать фермерам. Отшельник сжалился над мальчишкой и взял на семь лет в услужение. Он держал его в клетке на золотой цепи и выучил всякой премудрости, которую знал сам. В целом это пошло парню на пользу. Хоть ума-разума поднабрался, а то мать его была, честно говоря, курица курицей – не беспокоилась ни о чем, кроме как накормить ребеночка, и не обучала его ремеслам и наукам.

– И он стал взрослым и умным? И красивым?

– Кстати, о внешности. Еще прежде, чем покинуть дом, малыш отрастил на ногах кривые длиннющие когти. Они мешали ему ходить, но однажды сослужили добрую службу. По недосмотру матери или по злому умыслу завистников будущего героя, к нему на лежанку заползла змея и уже собралась поживиться желторотыми птенчиками. Братья и сестры Гракулея застыли в слепом ужасе или сломя голову разбежались по двору, когда он пронзил змею когтями насквозь, и так, с извивающимся чудовищем под ступнями, расшагивал по двору, задрав нос и распевая победную песню.

– Фу!.. Какое вульгарное представление!

– Де густибус нон эст диспутандум[1].

– Мама! Ты обещала не говорить на мертвых языках!

– Прости, дорогая, я увлеклась. А ведь еще не рассказала тебе о похождениях и подвигах нашего героя! Через семь лет служения ему удалось удрать от отшельника. Когда тот задремал, Гракулей дотянулся до пояса, где несчастный старик держал ключ от золотой клетки, открыл замок и выбрался наружу. Злые языки говорят, он затолкнул отшельника в темницу вместо себя, отнес на деревенскую ярмарку и продал за сто золотых монет. Но я не верю этим россказням.

– Почему, мамочка?

– Потому что за сто монет на деревенской ярмарке покупают сто существ! Вороны идут по пять монет, отшельники – по одной, и трясогузки – двадцать штук за золотой. Сколько каждого из существ покупают на ярмарке? Сколько ворон, сколько отшельников и сколько трясогузок?

Девочка задумалась, склонилась над зверьком и зашептала что-то себе под нос. Зверек недовольно отвернулся, а девочка рассмеялась и подняла голову.

– Ты смеешься надо мной, мамочка! Где он наловит сотню отшельников? Отшельники потому так и называются, – хитро улыбнулась девочка, – что встречаются исключительно поодиночке. Я думаю, отшельник был один, и Гракулей продал его за сто монет, а птиц отдал в придачу! Сто существ – сто монет.

– Бесплатно отдавать на ярмарке не разрешается, как бы снова в клетку не угодить.

– Один отшельник – одна монета, – затараторила девочка. – Остается девяносто девять птиц за девяносто девять монет. Если за трясогузок давать больше пяти монет, их уже будет больше ста, если ровно пять монет – то ничего не останется на ворон, если четыре монеты – это остается девятнадцать ворон за девяносто пять монет, и это единственное решение.

От восторга она запрыгала на постели, аж зверька сбросила. Тот взвизгнул, зашипел и, распушив хвост, убежал прочь. Девочка чихнула.

Мама наклонилась и чмокнула ее в лоб.

– Ты моя умница! Для случая одного отшельника.

– Ну, мамочка, он и должен быть один. Рассказывай дальше, мамочка.

– Дальше Гракулей отправился бродить по свету, совершая подвиги. Велика была сила героя. Там, где он проходил, люди утрачивали природные свойства и обретенные ранее навыки. Слоны забывали, как танцевать на канате. Ибисы – как сочинять прекраснейшие из песен. Пастухи – как считать овец.

– Жалко бедных пастухов.

– Что поделаешь – такова цена встречи с героем. Они еще легко отделались. А Гракулей все странствовал. Он увидел гору золотую и бездну алмазную, переплыл кисельное море, ни разу не закусив, перешел поля, заросшие осокой и травой, растущей из глазниц черепов неведомых зверей, что больше не ступают по земле, по дальней кривой обошел высочайшие горы и увидел земли, которые никто не видел.

– Как это, никто не видел? Они были необитаемые, совсем-совсем никто не жил там, – ни мышки, ни воробья, ни попугая?

– Никто из тех, кого мы знаем и кто бы рассказал нам об этих землях.

– А если никто не рассказал, откуда мы знаем, что Гракулей побывал там?

– Потому что он так говорил. От него истории о жителях необитаемой земли, которую никто не посещал вплоть до сегодняшнего дня, передавались по памяти из уст в уста. Юноши диких племен запоминали эти истории в рассказах старейшин и бережно хранили в консервной банке, зарытой под очагом. Обо всех приключениях Гракулея в невиданных землях мы знаем из его собственных рассказов.

– И что с ним случилось? Он встретил деву невиданной красоты?

– Встретил, конечно же, но не сразу. Гракулей еще долго путешествовал по невиданным землям и встречал невиданных существ. Злой волшебник уносил его в поднебесье, чтобы скормить гигантским птенцам. Герою едва удалось выбраться из гнезда и скормить птичкам самого волшебника. В другой раз он провалился в бездонную пропасть, где жил великий змей, убил злодея и забрал его сокровище, целый сундук драгоценных камней и бриллиантовую шкуру чудовища.

– Мамочка… Почему ты называешь змея злодеем и чудовищем? Он сидел в пещере, поглощал черные камни, испражнялся алмазами, обыкновенная термоядерная реакция с трансформацией элементов, как это происходит в пищеварительной системе огнедышащих змеев, и прокладывал новые ходы под горой. Тут прибегает герой, вонзает острые когти, или что у него отросло, змею в сердце – и кирдык подгорной скотине? Что он ему сделал-то? Кто тут злодей?

– Дорогая, я просила тебя следить за языком. Что это за выражения – кирдык, что отросло? Воспитанные девочки так не говорят.

– Но мама! Ты сама говорила, у всякой истории есть по меньшей мере две стороны, и учила меня менять перспективу восприятия. Я попыталась взглянуть на нее глазами змея.

– Умница. А теперь, пожалуйста, ложись в постель и укройся. Даже когда ты видишь другую сторону, сохраняй спокойствие и ясную речь. Как воспитанная девочка. Ты поняла?

– Конечно, мамочка. Ты рассказываешь одну сторону истории, чтобы я сама увидела обратную. Рассказывай дальше.

– Дальше случилось так, что Гракулей нашел приятелей.

– Неужели? Я думала, герой не нуждается в друзьях и помощниках.

– А вот представь себе! В долгих странствиях и ему стало одиноко и он подружился с Длинным, Широким и Разноцветным.

– Вот это имена!

– Да, было на что посмотреть! Длинный был таким высоким, что, для того чтобы плюнуть ему на макушку, нужно было залезать на раскладную стремянку. Широкий – таким толстым, что обхватить его талию мог только кнут, а Разноцветный ходил в радужных перьях, сверкавших до слез в глазах, плакал драгоценными камнями и слагал искусные песни.

– Потому что в его роду были змеи? Это он потом сжег Гракулея, да?

– Не знаю. Может быть. В некоторых изложениях истории Гракулея героя пожирает огонь изнутри и снаружи, но я рассказываю тебе другую легенду. В ней нет места змеиной мести, что же до огня – его трактуют как мирное пиршественное пламя. Относительно же Разноцветного, некоторые говорят, именно он положил начало мифу о Гракулее, сочинив первые песни о подвигах героя, всех его подвигах, тех, которые герой совершил до встречи с друзьями, и тех, которые они совершали вместе. Всемирно известный цикл, называемый «Семь подвигов Гракулея». Но я не стану пересказывать тебе, как эти четверо встретились и подружились, это было занятное приключение, но не подходящее для слуха маленьких девочек. А вот потом именно Разноцветный придумал, куда им отправиться дальше – и на ходу принялся сочинять песни об их приключениях.

– Мама… – начала было девочка, кивнула и остановилась. – Все ясно, рассказывай дальше, пожалуйста.

– Первым подвигом Гракулея стало похищение льва из Клеона или убийство быка из Куальнге, сходство топонимов привело к объединению деяний. Данный сюжет часто изображается на скалах и гобеленах. Гракулей здесь имеет вид маленькой девочки, гонящейся за котом или кроликом в паре шагов от разверстой бездны. Художники, вероятно, отсылают к альтернативной версии легенды, в которой Гракулей в погоне за ламмасу провалился в пропасть и странствовал по обратной стороне земли в течение семнадцати дней. Он вернулся с шелковой тканью, переливающейся, как утренняя роса, которую и стал носить на плечах, выдавая за шкуру убитого зверя.

А пока он странствовал, друзья дожидались у входа в пучину, охотясь на мышей, играя в го и распевая скорбные песни.

Следующим их подвигом стало бритье гигантского дикобраза, зловонного чудовища, порожденного дикой чащей. Сначала Гракулей выдергивал у зверя иголки по одной, но чудовище воспротивилось противоестественной эпиляции и вонзило иглы сразу во всех противников. По счастью, его удары пришлись в рефлекторные точки тел героев, и они ощутили ослабление мигрени, невралгии различной природы, периартрита, гастрита, дуоденита, дерматита, ринита, ларингита, цистита, а также восстановление менструального цикла. Воспрянувшие друзья с новым задором взялись за дикобраза. Они подожгли ветки близлежащих эвкалиптов, подобрались к зверю со всех сторон и, когда Гракулей выдергивал очередную иголку, прижигали кожу раскаленными сучьями. Вернее, Широкий уселся чудовищу на голову, вдавив его в землю, только лапки болтались в воздухе. Длинный обвился вокруг, ухватив за задние лапы, а Радужный бегал с зажженными ветками и победными песнями. Когда большая часть иголок зверя испарилась с мерзким запахом, чудовище, ставшее еще безобразнее, чем было прежде, признало свое поражение, испустило омерзительный вопль и издохло на руках у героев. Отважные молодцы поужинали зажаренным дикобразом, пренебрегая информацией о яде, скрытом в его селезенке. Победители решили, что должны съесть все тело врага. Наутро кожа Разноцветного пошла радужными пятнами, а его песни стали особенно вдохновенными. Стыдливость не позволяет мне открыть, какое воздействие оказал праздничный ужин на остальных участников пиршества. Но они были вынуждены задержаться на месте празднования еще на семь дней. Некоторые называют этот эпизод бодрствованием в пустыне, в частности потому, что подожженный героями лес к тому времени полностью выгорел и на его месте образовалась черная пустошь, усеянная телами бывших обитателей этой несчастной земли. Придя в себя, герои заново принялись объедаться. Они ели на завтрак зажаренные тушки тупорылых тушканчиков, на обед пировали запеченными в золе зайцами-летягами, перекусывали скелетами сизозубых сусликов и поздноужинали пудингом на поросячьем пуху, на черепашьем меху. Наконец компания почувствовала себя готовой к новым приключениям и отправилась дальше. Среди руин лернийской цивилизации герои обнаружили повозки из двух колес, соединенных цепью. Гракулей отряхнул их от золы, и, взгромоздясь в седла, друзья помчались на север.

– Это где мы живем?

– Может быть, может быть, деточка.

– А шлемы у них были? С трубками на случай сезона гнездования, когда пернатые хищники нападают на тех, кто передвигается на двух колесах?

– У них не было ни шлемов, ни трубок. Неудивительно, что пернатые напали на них. Какой крик стоял, сколько перьев летело! Молодцы отбивались лапками и камнями, но у их противников были клювы медные, когти – бронзовые, на концах крыльев заточенные железные перья, и всего этого вооружения неисчислимое количество и беспримерное качество. Они пикировали героям на головы и клевали и щипали их макушки.

– Это ибисы! Страшнее ибиса птицы нет! Бедный Гракулей и его друзья! Они ведь не знали, что ибисы ненавидят передвигающихся на двух колесах!

– Все закончилось благополучно. Для наших героев, я имею в виду. Они громко орали, громче стаи ибисов и присоединившихся к ним лорикитов, и разогнали всех. Когда пернатые улетели, герои полезли в гнезда на предмет, чем бы там поживиться. Им удалось собрать множество яиц, черных, коричневых и в крапинку. Был уже поздний вечер, и герои решили лечь спать, а яйца оставить на завтрак, и уже утром на свету пересчитать и поделить яйца по-братски. Грустный варан наблюдал с высокого дерева, как они укладываются на ночь. Но героям не спалось, каждый ворочался, мечтая полакомиться яйцами, по-честному, только своей долей добычи. Посреди ночи Длинный проснулся, поднялся, в полной темноте пересчитал яйца и забрал свою долю – ровно четверть общего числа. Правда, одно яйцо при дележке осталось, и он бросил его печальному варану. Тот проглотил яйцо, облизнулся синим языком и подобрался поближе к кладке. А Длинный ушел в лес есть свои яйца. Затем проснулся Широкий, поднялся, в полной темноте пересчитал, сколько осталось яиц. Но он не заметил, что Длинный уже забрал свою долю, и тоже взял ровно четверть от оставшегося числа. Снова при дележке осталось одно яйцо, и Широкий бросил его варану. Грустный варан проглотил яйцо, только скорлупу выплюнул, и спустился еще поближе. Когда Широкий ушел, зашевелился Разноцветный. Он пересчитал яйца и забрал свою долю – ровно четверть от того, что осталось в кучке. И снова одно яйцо было лишним и Разноцветный бросил его варану. Ох, как широко облизнулся варан! Какой синий был у него язык! Он спустился так близко, что мог бы дотянуться до яиц лапой, но не делал этого. Грустные вараны – вежливые и скромные существа и предпочитают, когда пища сама падает к ним в пасть. Наконец проснулся Гракулей. Небо серело над верхушками деревьев, когда он пересчитал яйца и отобрал ровно четверть, которая ему полагалась. И у него осталось одно яйцо. Он положил его в пасть грустного варана, прикорнувшего у бока героя. Варан широко ухмыльнулся, выдохнув прямо ему в лицо, и Гракулей треснул варана по голове и вбил по грудь в землю. Силен был герой Гракулей! Затем он проглотил свою, как он полагал, долю яиц и заново улегся спать, так и не заметив отсутствия друзей.

Наступило утро. Солнце заиграло в кружеве листьев, птицы загалдели в пустых гнездах. Возвратившиеся из кустов герои взглянули друг на друга и, сделав вид, что никто не вставал ночью, разве что по нужде, принялись делить яйца. Они честно разложили оставшуюся кучу на четыре равные части, и у них опять осталось одно лишнее яйцо. Молодцы кинули его в кусты, полагая, что варан уполз туда. Возможно, так оно и было, ведь никто из них не заметил распростертого тела в земле перед яйцами. Во всяком случае, ни в одной песне о нем больше не говорится. Конечно, никто из наших героев не признался, что делал той ночью, только Длинный вытянулся еще на половину своей длины, Широкий разжирел так, что едва не лопался, а Разноцветный лоснился в утренних лучах.

– Мамочка, но если они так и не узнали, что проделал каждый, откуда мы знаем об этом?

– Вероятно, рассказал грустный варан. Нам придется опираться на его слова, дорогуша, если мы хотим подсчитать общее количество яиц, добытых героями в гнездах, и долю, доставшуюся каждому.

– А мы хотим это узнать?

Мама погрозила ей пальчиком, и девочка погрузилась в вычисления. Она морщила лоб, дергала себя за челку и шевелила губами, складывая и умножая в уме. Наконец ее лоб разгладился, глаза закрылись и дыхание выровнялось.

Мама осторожно приподнялась.

– А! – встрепенулась девочка. – Так нечестно! Ты специально задаешь такие вопросы, чтобы я запуталась и заснула! Я уже почти сосчитала – пять выражений для шести неизвестных, требуется найти наименьшее возможное, там такие большие числа получаются, мамочка, они легкие, но тяжелые, я не могу удерживать их в голове. Я привожу эти уравнения, привожу…

– Восемьдесят одно исходное количество соответствует тысяче двадцати четырем количествам последней доли и семьсот восемьдесят одному. Если ты заметишь, что всего происходило пять делений на четыре равные кучки, ты поймешь, что возможные исходные количества чередуются через это число.

– О, – протянула девочка и упала на подушку.

– Но есть одно нетривиальное решение, которое ты можешь найти, ничего не перемножая…

– Не могу! Я не могу! Не буду я их складывать! Ааа!..

Девочка была так далека от тихого отдыха, как только можно себе представить. Но если вы полагаете, мама сказала ей ответ или разрешила не решать задачу, значит, вы не знаете эту мудрую женщину, этого гения педагогики. Она только погладила девочку по золотым волосам.

– У задачи есть красивое и нетривиальное решение. Можешь не отвечать прямо сейчас. Но за завтрашним завтраком или хотя бы за послезавтрашним послезавтраком я жду от тебя ответ. На бодрую голову у тебя получится. А сейчас, если ты хочешь, последуем дальше за нашими героями. Они все странствовали по свету и встречали самых разных существ – шакала, пчелу, муравья, черепаху, верблюда, удода и петуха, голубя и куропатку, ласточку и соловья. И каждый из них кланялся Гракулею и признавал его красоту, силу и величие. Встреча с каждым оказывалась удивительным и незабываемым событием, напрочь стершимся из повествований о деяниях героя, или же они обрастали такими невероятными подробностями, что лучше бы вовсе не знать о них. Что известно наверняка, по дороге друзья Гракулея покинули его. Длинный остался в стране муравьедов, Широкий – в стране овцебыков, а Разноцветный – в стране летучих лисиц. Гракулей последовал дальше один и в одиночку побивал непокорных бебриков, тугриков и фригиков, топил баржи, варил вожжи, сажал сажу, курил кожу, рубил рожу, ловил лажу.

Еще много подвигов ожидало героя, но, на свою беду, встретил он красавицу Луси-с-зайцами-в-небесах.

– И полюбил ее!

– Разумеется, он полюбил ее. Лусисзвна, как ее для краткости звали близкие, тоже полюбила героя, но племя сочло Гракулея неподходящей парой, недостойной своей повелительницы. В самом деле, несмотря на подвиги, происхождения наш герой был низкого, стоя много ниже Лусисзвны в эволюционной пирамиде. Ну, или в племени Лусисзвны так считали. Однако ему повезло. Нужно сказать, у племени был чрезвычайно любопытный обычай: если ничтожное существо соблазняло высокородную девушку, ей предлагалось выбирать из топора и прялки. Если она выбирала топор, ее возлюбленного казнили, смывая мезальянс кровью. Если же дева выбирала веретено, племя играло свадьбу, пило, ело, веселилось и поздравляло влюбленных. Наутро старейшины входили в спальню к молодоженам, заковывали или связывали обоих и вели на ярмарку, где и продавали тому, кто больше заплатит. Здравый и справедливый обычай, на мой взгляд посторонней. Если женщина выбирает раба, она соглашается разделить его долю.

Когда заключенному в темницу Гракулею рассказали об этом порядке, он воспрянул духом и посреди ночи затянул песню, такую прекрасную, что соловей слетел на решетку и защебетал вместе с ним. Стражник, охранявший героя, говорил потом, что в жизни не слышал такой чудесной мелодии. Он пытался напеть простой и нежный мотив, но только заливался слезами и оставлял затею.

А Лусисзвна, когда судья зачитал постановление об обращении к древнему обычаю, Лусисзвна налила горячую ванну с благовониями и улеглась на камнях, вдыхая ароматы, наслаждаясь фруктами и внимая стуку и визгу с площади, где уже сколачивали плаху, виселицу и эшафот. По обычаям страны рипуаров, а именно к ним принадлежала красавица, к преступникам применяли только самые просвещенные методы умерщвления, правда, иной раз, последовательно, одно за другим.

На рассвете Гракулея вывели на площадь. Уже собралась толпа, желающая насладиться казнью или полакомиться на свадебном пиру. Им пришлось ждать несколько часов, пока не появились двор и суд, и еще пару часов, пока не пришла отдохнувшая и посвежевшая Лусисзвна. При виде ее все присутсвовавшие ахнули и склонили головы. Любовь чудотворная, прошелестело над плитами. Любовь возвышает, любовь украшает, любовь растворяет, любовь удобряет, любовь, любовь, любовь… В простом платье, без бус и колец, с распущенными золотыми волосами и босыми ногами, Лусисзвна казалась прекраснее всех на площади и во всей стране. Они встретились взглядами с Гракулеем, и тот лишился чувств от восхищения. Что пошло ему только на пользу, ибо когда Лусисзвна выбрала топор – а ты ведь не сомневалась, милая, что она выберет топор? – героя декапировали еще до того, как он пришел в сознание, быстро и безболезненно, практически под анестезией. И он упал и не бегал безголовым по двору, по обыкновению их низкого племени. Терпеть не могу, когда они носятся вокруг, роняя перья и брызгая кровью во все стороны! Так получилось гораздо гигиеничнее. А уж какое прекрасное рагу приготовили из этого жирного индюка – племя ело его неделю! Придворный соловей сложил новую песню и пел ее каждый вечер, пока шло пиршество. В той песне рассказывалось о высокой любви и о множестве подвигов, о красочном оперенье и великой силе индюка Гракулея. И, разумеется, о вкусе жаркого из его крыльев и рагу из мощных лап. Что до длинных когтей, от них повару удалось избавиться.

Женщина нагнулась над кроватью.

– А, ты уже заснула, кисонька? Спи, моя девочка. Спокойной ночи.

Она пригладила золотые волосы дочери, нежно поцеловала ее и вышла из комнаты.

Девочка перевернулась на другой бок, выпростав ножку из-под одеяла, и улыбнулась во сне. Маленький зверек запрыгнул к ней под бок, свернулся клубком и засопел.

Мама обернулась на дочь и прикрыла за собой дверь. Выйдя наружу, она взглянула вверх и плеснула еще капель на сверкающую дорогу над коржом луны. Пусть сияют ярко в эту мирную ночь, когда по земле не бродит ни один герой.

Письмо сорок пятое

«Такая была жара…»

Такая была жара,

В день, когда ты родилась,

Цвели орхидеи под стук топора,

В грибочке кружили шальные ветра.

И уводили детей со двора,

В день, когда ты родилась.

Такая была жара,

В день, когда ты родилась,

Мы мыли узкие окна шатра,

Снимали шелковые свитера,

Мы ждали лета, пришла весна,

В день, когда ты родилась.

Такая была жара,

В день, когда ты родилась,

Кто прятался в скалах, кто пил с утра,

Кому-то настала хана.

(Его потом спасла медсестра)

В день, когда ты родилась.

Такая была жара,

В день, когда ты родилась,

Горячее солнце текло из ран,

Исчезли со стен письмена,

И затянули песнь тенора

В день, когда ты родилась.

Такая была жара,

В день, когда ты родилась,

Вернулись на службу четыре слона,

Прощалась с корнями гора,

Горели звезды и гасла луна,

Когда я тебя родила.

Письмо сорок шестое

На берег

Оглушительный вой разнесся над волнами. Отдельные голоса, справа и слева, собирались в общую песню. Они отразились тысячекратно от поверхности моря и хлынули на дюны. Стоявшие на берегу вздрогнули, переглянулись, закопались пятками в рыхлый песок.

– Идут, идут!

– Где?

– Вон спины, видишь?

Стоявшие на берегу были сухими и жесткими, как выжженные солнцем деревья, как выбеленные солью дубины и колья, которые они держали в руках.

Мы называем их «высохшие». Они ютятся на полоске берега в шатких хижинах, сооруженных из просоленных бревен и хлама, выброшенного прибоем. Они боятся заходить за полоску сосен за дюнами. Они боятся боевых комаров, зомби и ящеров. Но еще больше они боятся моря, стихии ласковой и нежной, как материнские воды, где обитаем мы.

Я опередила сестер, прибой первой вынес меня на песок. Спазмы сотрясали тело, я зашлась в крике и ослепла в прибрежной мути. Меня крутило в мелкой волне, било о песчаное дно. Мне били дубинами по телу, по голове, по нежному животу.

– Ух, какая громадина! А ну поверни – клеймо есть?

Крючья вонзились мне в ребра, потянули, развернули, шмякнули о песок.

– Есть, Птырь, тут!

Они схватили меня когтями, загоготали жестким, трескучим хохотом, и мне послышалось, я узнаю голоса. Я заново ощущаю у щеки их черствые струпья, их пересохшую кожу, мелкую пыль, что сыпалась изо всех их отверстий, когда они громоздились на меня, когда я впервые оказалась на сухом берегу.

Голоса доносились до меня сквозь помрачение в голове, сквозь разрывающую боль внизу живота.

Они не умеют мыслить, не умеют плыть в мягких волнах, не распознают течения и языки. Наши пути разошлись. Они утратили память.

Когда началось разделение, они смеялись над нами. Они мучили нас, они издевались над первыми сестрами. Они сажали нас в клетки и заставляли петь. И сейчас, когда им удается, они ловят и мучают нас. Я увидела на берегу сидящую в клетке Тину, закутанную в лохмотья, засыпанную песком. Высохшие скрывают природную наготу под колючими тряпками, словно боятся и собственных тел. Из клетки шел кислый запах. Тина сидела с открытым ртом и высохшими глазами и не узнала меня, когда я ей спела. Она истаяла до тонких костей и все позабыла. Сколько лун родилось с тех пор, как ее изловили, бедная, в сухой клетке она утратила память и разум.

Вслед за мной на песок бросили Лику. Ее тело сотрясалось, как колокол, проглотивший язык. Она следовала за мной по волнам, но в родах опередила. Раздался колючий скрежет и металлические щелчки. Лика изогнулась, зарычала, завыла, и из ее тела пролилась сотня нежных маленьких тел, каждое размером с высохшего. Вой длился нескончаемо и невыносимо и вдруг прервался – высохший ударил ее топором, могучее тело рухнуло алым фонтаном и застыло, только мелко тряслось, когда морские младенцы сочились на залитый кровью песок. Скоро и мой черед.

Новая боль в животе, еще одна схватка, сильнее и жестче, разрывает меня на части. Десяток выжженных солнцем лиц пялятся на меня, десяток кольев тянет каждое в свою сторону.

Я выгнулась, ударила одного, хвостом отшвырнула другого, вцепилась зубами в третьего.

– Эх, тварь!

Кто-то выругался, другой рассмеялся.

– Топором ее, чего церемонишься!

Я взвыла, и они рассыпались по сторонам, только колья торчали у меня из-под ребер. И снова боль в животе, еще одна схватка.

Поначалу они не принимали нас всерьез. Пересказывали тупые и страшные слухи на каналах того толку, где вещали о механических комарах, микрочипах в курином мясе и об атаке ящеров на гусеничном ходу. Ящеры питались мозгами, из всего ассортимента предпочитая мозги нежных дев, незамутненные образованием и домашним трудом. И что с того, что комары завели свои собственные каналы, куриное мясо исчезло из супермаркетов еще до того, как исчезли с лица земли супермаркеты, лавки и рынки, а инкубаторы были уничтожены. Что касается ящеров… Они прокатились дикой дивизией по дорогам и бездорожью, обходя города с запада, юга и юга-запада, не встречая сопротивления военных и гражданского населения, пока не застыли в полудне пути от последнего рубежа, покрыв землю ошметками скорлупы и хитина, самоликвидировавшись по неизвестной причине. Одни предполагали сифилис, другие – мороз, кто – ничтожный вирус, кто неумолимого мстителя. Так или иначе, ящеры растворились в болотах и более не выбирались наружу. По крайней мере, в сети о них не упоминали и в каналах перестали рассказывать. Поскольку ни сети, ни каналов больше не существовало.

То было давнее дикое время, когда мы с высохшими кружились в совместном танце, страшно сказать, на сухой земле. Тетушки поют, она не была столь сухой в давние времена.

То было время до разделения нитей. Время затяжных эпидемий, рутинно, без трепета, сменявших одна другую. Каждая уполовинивала население, но была уже слишком привычной и неизбежной, чтобы тратить на нее и без того скудные слезы. Это было время кровавых войн, развязываемых то сбрендившими от очередного вируса военными, то гражданскими, очумевшими от голода, бросавшимися из разгромленных городов в селения по соседству захватить брошенные дома, раздирать и пожирать тела мертвых. Ходили слухи о ящерах, выползающих из болот, но кто знает, к чему те стремились и чего достигали. Чужое сознание потемки. Насколько уменьшилось население планеты в результате войн, уже никто не считал. Земля застыла в предсмертном ступоре, содрогаясь от прокатывающихся по ней катаклизмов. Ибо то было и время стихийных бедствий, от схода ледников и альпийских горных обвалов, до выброса миллиардов тонн ядовитого газа со дна моря, уничтожающих все живое по берегам.

Зачем мы поем об этом, уйдя с погибшей земли? Зачем мы все это помним? Мы ушли в море. Мы выросли. Мы выучили новые песни. Мы изменились, возвратившись в родную стихию.

А те, высохшие, остались, как были, зажатые на том же клочке земли между пустыней и морем. Они умалились лицом и умом. Они встречают нас кольями, когда мы, выросшие, возвращаемся.

А мы возвращаемся. Нас гонит инстинкт размножения, накрепко вшитый в клубки генетической памяти. Гонит нас дважды – первый раз, чтобы появиться на свет и зачать, второй – чтобы родить и погибнуть. Многие погибают, еще не родившись, когда высохшие нападают на матерей, протыкают вилами, нанизывают их на колья. Другие – когда они достают нас, едва родившихся, из мелководья – мягких, только появившихся на свет вместе с сотней сестер из материнской утробы. Они достают нас, когда мы малые, нежные, покрыты девичьей слизью и еще не умеем петь, когда мы только открываем глаза и разделяем конечности. Шрам на моем бедре – память о том давнем дне.

Тогда мне повезло. Мама погибла под кольями и топорами. Из сестер выжила, кто знает, двадцатая, пятидесятая часть. Волна принесла меня из мелкой воды на песок позже и вдали от сестер, когда высохшие уже насытились кровью. Когда они разыскали меня, ими вел уже не страх и не голод. Ветер поднимал песок и бросал мне в лицо, песчинки меряли время, горсти, пирамиды песка, продолжение того дня без конца. Солнце всходило за лесом и опускалось в волны, а вся высохшая деревня сопела над моим телом. Они были завернуты в колючую ткань, что царапала кожу. Шрам на моем плече – от их стертых зубов. Клеймо, которое прочитали мне сестры, было их отметиной. Высохшие просыпали на меня свой песок и бросили в мелкой воде, а я очнулась и ушла в море.

Меня ждали сестры и тетушки. Мы пели песни, играли, танцевали в волнах под солнцем, луной и звездами.

Мы опускались ко дну и взлетали над поверхностью волн. Мы пели с китами. Мы странствовали, мы возвращались.

В моем теле сухой песок, оставленный высохшими, намокал, и разбухал, и рос в сотню маленьких тел.

Наступило время нашего с сестрами второго сошествия на берег. Мы шли стаей, большие, морские, красивые. Я опередила сестер, первой выбросившись на колючий песок.

Я взвыла в последний раз, сотрясая небо и землю, призывая на помощь сестер, зная, что если они и придут, то только чтобы, как и я, на берегу родить и погибнуть. Я выла, пока топор не обрушился на меня.

Мы называем себя сиренами.

Письмо сорок седьмое

«когда луна взошла наружу…»

когда луна взошла наружу

из-под воды, из-под горы

над топким морем обнаружила

одни осколки той игры

тек по песку туманный город

молчал рояль, молчал бемоль

седые лебеди заслуженно

кривили шеи знаком ноль

они поют в молочных реках

меж изумрудных берегов

и только бедным человекам

талдычит небо: шоб ты сдох

Письмо сорок восьмое

Переход

Проснувшись однажды утром у себя в постели, Лидия почувствовала себя непонятно. В голове трещало, живот скворчал и вздымался слоном, еще не осознавшим, что проглочен питоном. Лидия взглянула на подушку, залитую темной соленой слюной, выгнула спину и вцепилась оснащенными шипами лапками в скользкую простыню. Чудовищного размера, разделенный на продольные слоистые сегменты, живот волочился по постели.

Здоровый режим снова пошел насмарку! Недели салатов на обед и никаких ужинов после шести часов вечера пропали даром, в очередной раз обернулись напрасной тратой сил. Жирные внутренности и хитиновый экзоскелет возникли, как по щелчку, стоило ей взглянуть в сторону черствой корки, завалившейся за занавеску.

Лидия широко потянулась, пощекотала пузико, выдохнула счастливо. Словно закрылась страница безысходного ужаса, закончился бесконечный кошмар, оставив по себе провалы черных дыр в памяти. Ее саму удивило спокойствие, с которым она отреагировала на метаморфозу. Вероятно, она уже давно предвидела переход и, когда он произошел, не почувствовала ни отвращения, ни сожаления. Вода ли местная тому виной, поерзала она по подушке, или свирепая солнечная радиация, озлобленная отсутствием озонового слоя, или нелепый обычай централизованно отключать свет, хоть ни о каком комендантском часе речь не шла, но в мире что-то происходило, и избежать этого было уже невозможно, как ни старались властные институции. Несмотря на все мыслимые, личные и общественные, меры, предпринимаемые, чтобы остановить эпидемию трансформаций, случаи несогласованных преобразований множились, производя в народе панические слухи. Осколки странных историй замелькали в Лидиной голове – о побирушке, превратившейся в стрекозу и отныне беззаботно танцующей над стеблями травы над водой; о маленькой беженке, ставшей предводительницей летающей кавалькады, или, как она себя называла, – матерью жалящих ос; и о другой девочке, ученице престижной британской школы, вылетевшей однажды бабочкой-лимонкой из высокого окна в витражах и тем избегнувшей домогательств педофила, ведшего у них уроки викторианской литературы и писательского мастерства. Бабочка в итоге жила недолго, но счастливо, а старый развратник сошел с ума, вообразил себя энтомологом и в просторном плаще и бутсах гонялся по горным склонам за ни в чем не повинными мотыльками. Он нанизывал их на булавки, извращенец, вздрогнула Лидия, вспоминая жуткие сплетни.

Наконец, беда случилась и с ней, и можно было прекратить мучиться, предчувствуя неизбежное. В конце концов, ее вины в происшедшем нет и не было, как не существовало ни вакцины, ни возможности обратной трансформации. Нужно только подготовиться к приходу санкомиссии, но время у нее есть, комиссия явится еще не скоро. И на работе не хватятся, Лида фактически перешла в режим фриланса, брала заказы онлайн и сдавала их по мере выполнения. Она была хорошим работником и справлялась раньше других. Но дружб не заводила, так что беспокоиться и плакать о ней не будут. Текущие заказы останутся в базе заданий, кто-нибудь включится и исполнит поручения. О ней не вспомнят, кому какое до нее дело, даже не задумаются, только рады будут, что перехватят заказ.

Кто еще мог тревожиться о Лиде? Кто мог чего-то хотеть от нее? Память мгновенно переполнилась, в глазах потемнело, у нее перехватило дыхание.

Что выступало из темноты? Резкие жесты, чужое лицо придвигалось вплотную, жаркая слюна заливала шею, и не пошевелиться, и невыносимый груз потного тела, и слюна, не уйти, навсегда, некуда убежать. В голове загудело, как после пожара, замелькали отдельные картинки, несвязанные кадры, распадающиеся на мельтешение пикселей.

О ком должна тревожиться Лида? Ребенок? Гололед, грязные лужи. Смутное раздражение и брезгливость. Родные, семья? Визг, крик, ноющая губа, затрещины, огромные ножницы, режущие по дереву и металлу. Унесло пыльным смерчем, стерто без сожаления. Подруги? Свечи на торте, кружева на сиреневом платье. Вода переливается через край ванны, оглушительно хлопает форточка, еще хлопает и еще. Поднимается пар, картинка тает в тумане. Неважно, уже неважно. Птица еще какая-то, белая, с ободками вокруг круглых глаз. Сова улетела, подняла снежную пыль, затряслись ветви деревьев, и Лида с облегчением вздохнула.

Все это в прошлом, все совершенно неважно. Утраты оборачивались избавлением от излишних привязанностей, давали ту легкость сознания, которую она ощущала с мгновения пробуждения, и теперь уловила разумом, осознала, чтобы тут же забыть навсегда. Кто она, как ее звали, чем она занималась? Она почесала передние шипастые лапки друг о друга. Прошлые чувства, заботы, сомнения, дела, которые, казалось, оставляли основу ее существа, растворялись в новом теле, словно они крепились к исчезнувшему позвоночнику и таяли вместе с ним. В сознании воцарялся покой, ровная и свежая пустота.

Но оставались внешние обязательства. Они тоже составляли обязательную часть перехода. Оглядевшись по сторонам – голова легко вращалась в любую сторону, – она обнаружила, что в комнате царит жуткий кавардак и бедлам. К приходу комиссии нужно привести все в порядок, и она решилась сползти с кровати.

Необходимо прибрать этот ужас. Завалы огрызков, оберток, возвышающиеся до таких высот, что она бы не удивилась, обнаружив на склонах обломки ковчега. Клочки ткани и одежды в неаппетитных пятнах, отдельные засохшие сгустки и струпья, отвратительный дух крови и нечистот – если это ее комната, приходилось признать, прошлая ипостась отличалась крайне неопрятными манерами. Ей пришлось потрудиться, отскребая, подметая, подчищая, вылизывая этот бардак.

Уборка оказалась медитативным занятием, в котором растворялись тревожные мысли, пробуждаемые вонючими развалинами. Она подбирала и подъедала гнилые места, углублялась все дальше в чащобу, собирала сорняки и колючки, ежевику и дикую розу, скворечники и медвежий капкан. Она ползла по склону паршивого эвереста, миновала завалы валежника, проходила под водопадом, дышала цветущим лугом, балансировала на бревне, перекинутом через ручей. Цепляясь сильными пальцами на всех шести крепких лапках, складывающихся под крутыми углами, она забиралась все выше, пока не оказалась на гладкой мраморной площади, посреди которой возвышались два ряда колонн, извергающих плевки липкой плазмы. Она задохнулась от ужаса и отвращения. Придя в себя от кошмара, она еще долго восстанавливала дыхание и ощупывала тело, убедиться, что все на месте. В точности она не могла быть уверена, корректно ли она функционирует – достаточно ли ей пары сложных, приятных на ощупь фасеточных глаз-антенн и трех настоящих крошечных глазок, расположенных в вершинах равнобедренного треугольника наверху головы. Ей нравилось новое тело, его нежный салатовый цвет, изгиб мягкого брюшка, длинные сильные ноги, она опиралась на них, тянулась вверх. И ощущение крыльев под спинкой, сильных крыльев, открывающих небо.

Но пока она оставалась здесь, знакомясь с преобразованным телом и его восприятием мира, открывающегося все ярче и дальше. Она взобралась на подоконник и задохнулась восторгом, разглядев пейзаж за окном. Арка совершенных пропорций из полудюжины вложенных полуколец, стояла на крепких ногах, легких, как лепестки, тонких, как паутина, обрамляя сцену для солнца, что медленно опускалось в траву, трепеща веером звонких лучей. Вершина арки касалась лазури неба, а основания упирались в колоссы деревьев и трав, открывая дышащее пространство, только теперь ставшее для нее различимым.

Возможно, и время теперь шло по-иному. Но она не тревожилась ни о чем. Чем дольше она смотрела вглубь солнечной арки, тем вернее различала узоры внутри нее. Ее слепило сияние за входом, или то было зеркало, она улыбнулась, воздела передние лапки и застыла в восторженной медитации. Из сияющей пустоты прорастали виноградные листья и зеленые ягоды, переплетаясь в совершенном порядке. Из-за листьев выглядывали лица подруг, спокойные лица, треугольные головы с тремя глазками, пронзительные взгляды насквозь, крылья распростерты над нежно-салатовыми спинами. Такие же полупрозрачные легкие крылья, как под створками ее полупрозрачных надкрылий.

У нее свело скулы от лицезрения бессчетных, соразмерных и точных форм, что колыхались во вздохах и выдохах, вырастали, опадали до травы и снова вырастали до неба. Ее захватило чувство, которое, не случись с ней прекрасного перехода, можно было бы назвать религиозным экстазом. Она задохнулась восторгом, и тут сверкающая алмазная пустота в глубине солнечной арки повернулась вдоль оси, издав протяжный малиновый звон, что долго отзывался разливами и перепевами, и позвала ее. Отныне простая mantidae, отряд mantodea, она позабыла заботы прошедших дней и ужасы прошлых ночей, перевалилась через подоконник наружу в небесный свод, расправила крылья и полетела в сторону леса и парка навстречу подругам.

Письмо сорок девятое

«По утрам витражи блекнут и потолок…»

По утрам витражи блекнут и потолок

Вращается словно не может себя занять

Из-за ржавого трона высунул хохолок

Тучный варан и учуяв ветер пропал опять

Спирали пустых скорлупок кто помнит дурные сны

Окаменелую изгородь прошедших забот

Уже растащили невидимые грызуны

Ненадежный прилив затеял круговорот

Тот кому хватило ума давно ускакал

Серебро стекло с парусов в небеса

Когда королева снов раздвигает уступы скал

И голубая кровь хлещет тебе в глаза.

Письмо пятидесятое

Тонкая оболочка

Мы почти не опаздывали. Когда она постучала, у нас было еще полно времени. Она надела мою оболочку, которую я подарила ей для праздника. Я такой идиоткой чувствовала себя тогда – первой открыла подарок, а там армиллярная сфера. Точный тонкий инструмент, хоть сейчас в поле. Положим, для полевых измерений у меня будут другие приборы, но как знак личного внимания это был бесценный дар. А я ей – тонкую оболочку. Зачем? У нее своих оболочек с дюжину, я сама столько раз видела ее, причем в куда более дорогой.

Если честно – я старалась. Прикидывала, выбирала, на пределе, да что там, хорошо за пределом моих кредитов. Двуслойная, тонкая, искрящаяся, шелковистая.

Она улыбнулась, словно ей понравилось. Я почти поверила, что ей понравилось. Особенно когда она сразу же надела ее. И развела руки в стороны, точь-в-точь Маат, парящая у входа в академию. У меня дыхание перехватило.

Так всегда и везде, из двух подруг одна яркая и красивая, другая – серая мышка. В нашей паре мышкой была я, и, как всегда и везде, я удивлялась, отчего она дружит со мной. Случайно? Из-за того, что наши имена оказались рядом? И две декады мы отзывались одна следом за другой на утренних построениях? Только судьбы нам были суждены разные: я – айсинус, гужевая лошадь, буду ворочать жернов, молоть муку технологий. Она – аймазон, будет сиять. Чистая, свежая, как сейчас из салона, она и сияла, и вибрировала, и улыбалась. Искренне улыбалась всем – и мне тоже. И я шла за ней, как привязанная, за ее толстыми шинами, лопастями, изогнутыми, гладкими и сверкающими на солнце… На ее алые бока не садилась пыль, совсем, хоть спускайся на дюну. Мы так и делали с ней, только я возвращалась порыжевшей, тусклой и скучной. Усталой и еще более скучной, чем обычно. А она… Она надевала эту оболочку теперь всякий раз, когда заходила за мной. И я шла с ней куда только позовет.

Теперь – в последний раз, перед праздником, перед распределением на службу…

Оболочка струилась по ее телу, почти невидимая, искрящаяся, вибрирующая даже в покое.

Я нацепила шлем, прочный зеленый шлем, закрывающий шею и плечи. Было уже темно. Мы не опаздывали, да и добираться от стойл до подиума недалеко. Я включила фару на шлеме, чтобы видеть дорогу.

А от нее искры летели! Она кивнула мне, рассмеялась, и мы помчались. Стук барабанов уже несся под звездами.

Мы выскочили на вершину холма. Весь остров был перед нами, сплющенный, сдавленный по бокам, складка на складке, как шкура гигантской змеи. Ветер с моря бросал щепотки соли в лицо. Земля засверкала огнями. Ветер гудел в ушах, мы летели в ночи, мы плыли в ночь, я – простой силуэт с одним фонарем на лбу, она – сияющий призрак, излучающий свет и радость.

Земля стелилась внизу, мы набирали скорость, я отклонилась чуть влево, обтекая верхушки елок. Мы летели навстречу луне, зацепившись за луч, наматывая его на барабаны за спинами. Луна мерцала между густых облаков. Я засмеялась навстречу тихому свету.

И тогда ее голова полетела над холмом отдельно от блестящего тела. Мы мчались над землей в темноте, и она улыбалась рядом с моим плечом, шелестели ресницы, и мягко теплились губы. Оболочка зацепилась за лопасти. А тело стучало и переворачивалось вниз по холму.

Мне стоило большого труда поймать ее голову, разыскать в кустах тело и усадить на прежнее место. У меня стремительная реакция и достаточно навыков для небольшого ремонта. Больше всего времени ушло на то, чтобы счистить с лопастей клочья вдрызг порванной оболочки.

Мы с ней совсем немного опоздали на церемонию.

Письмо пятьдесят первое

«под дымящимся кругом луны поднимается дюжина птах…»

под дымящимся кругом луны

поднимается дюжина птах

на воздушных теченьях дрожь крыла распластав

пой лети черный лебедь вставай

над сумбурной волной

сияй серебром пепел крыльев

над расписной целиной

над горами пустынями дрожью соли иной

вразнобой говори стрекочи возвращайся домой

из пасти акулы Ионой в пене вылети в снег

разбег набери по траве по воде горячо по слезам

забывая дышать заслоняя глазам

траекторию к витражам

возвратись прокатись вверх по стертым пазам

от омеги и тау к свежезеленым азам

между струн между арок цветных

позабыв про ночлег

отражается неба хруст в семиугольном пруду

какаду улетели за поле на север к гнезду

расцветает сирени куст

в долгожданном саду

скалы окаменели пылкие пчелы

застыли в меду

опровергая сомнения шаг за шагом

бык чертит мыча

борозду к миражам образов

калейдоскопу субъектов и лиц

перечисляя цифры любимых исчерпаешь страниц

морок расплетешь развеешь узор кружевниц

повернешь колеса сансары

вспять шаги колесниц

под стук барабанов платаны в огне

огни в руках циркача

саранча прибывает в числе

ходит смотреть кино

шайка ребят по ночам свысока озирая руно

тех кто внутри забора театра

вращается веретено

у железной дороги лесопилка закрыта давно

возвращаться с другой стороны зимы

океан посуху перейдя

я гляжу на тебя я гляжу на тебя

дождавшись державы дождя

Письмо пятьдесят второе

Три пачки офисной бумаги по пятьсот страниц

Три стопки бумаги, которые она привезла на остров, – в них было все дело. Три увесистые стопки бумаги по пятьсот листов в каждой. Хватило бы написать три статьи, из которых выросла бы диссертация, из которой получилась бы мудреная книга. Теперь вся эта бумага служит троном коту, наблюдающему свысока, как она вязнет в капканах интернета.

Рыжий кот, пушистый и толстолапый, с острыми рысьими ушами. В коте она была уверена. В нем одном. Не потому, чтобы она разочаровалась в людях, или там в мужчинах. Просто на другой стороне Земли идет война, горят села, кипят озера, взрываются мосты, трепещут кусты. Или не идет, тяжело сказать. В интернете пишут разное. Не то яйцеголовые бьют перворожденных, не то ногожопые – рукокрылых, не то сухостойные – скорострельных, и так преуспели, что разбили уже и Дрезден, и Нагасаки, взяли Константинополь, сожгли Китеж и затопили Кремль. Или нет никакой войны, одни только разговоры о ней, чтобы спровоцировать безудержный рост панического потребления. Или мира уже никакого не осталось, сгорел в студеной термоядерной ненависти и окоченел плазменной зимой.

Весь – за исключением южного острова, населенного змеями и пауками. А также неразговорчивыми аборигенами, еще меньше интересующимися проблемами внешних территорий, чем Марина, прибывшая сюда по научной надобности, записывать легенды и гимны упомянутых аборигенов. Для того она и привезла на остров три стопки бумаги, составлявшие практически весь ее багаж.

Поначалу местные приняли ее хорошо, даже восторженно. Накрыли стол на веранде – хрусткая скатерть, изысканный дымчатый хрусталь, вазы диковинных фруктов, разнообразные благоуханные закуски и основное блюдо: дракон, опирающийся на поверженного льва. Марина отщипнула кусочек от передней, неопорной лапы дракона. На вкус он был как курица, только жестче и волокнистее. Должно быть, петух. Хотелось верить, что петух. Льва она пробовать не стала, кролик, вероятно, но лучше не проверять.

Ее приняли. Все прошло даже проще, чем она ожидала, по-джентльменски с их стороны, по-ледиевски – с ее. Должно быть, они все знали о ней и так, без бумажной волокиты, без этих документов и протоколов, заявок и грантов, просто понимали, что происходит. Ее это не то чтобы настораживало, разве что чуточку ужасало, учитывая абсолютность их власти, в которую она предавала себя здесь, на острове. Но иного выхода у нее не было, она приехала, как была, захватив только три стопки бумаги.

С другой стороны, приняв ее без документов, они сами оказывались в уязвимом положении, и тем самым у нее образовывалась толика свободы воли, которой она собиралась воспользоваться до последнего предела. Впрочем, пределы были невелики, выбирать она могла, по сути, из двух возможностей: писать или не писать. Она должна была писать, чтобы когда-нибудь уплыть с острова.

Однако по основной задаче ей ничего сделать не удавалось. То ли она недостаточно погрузилась в исследование, то ли аборигены оказались не расположены делиться своими историями, но ни одной легенды она так и не записала. Не только не записала, но и не услышала. И не только не услышала диковинных историй, но и не увидела на острове ни одного живого аборигена. Мертвого, к слову, тоже. Ей даже не удалось выяснить, чем они занимаются. То ли охотой и добиванием, то ли земледелием и животворением, то ли еще какой неведомой ерундой, от которой их лица приобретают обветренные, смуглые и мужественные черты.

Она предполагала, что они были великанами и жили в непролазном лесу, куда она опасалась заходить из боязни змей и пауков. Этот лес именовался «кустами» на ядовито-зеленых табличках, расставленных вокруг дома, чтобы предупредить ее об опасности. А Марине приходилось задирать голову, чтобы увидеть переплетение веток над стволами. По счастью, змей и пауков она тоже не видела, одну только густую вечернюю паутину, развешанную поперек дорожек, словно небрежные новогодние декорации, так неуместные посреди вечного лета.

Она будет писать. Она обязательно все запишет, на всех трех пачках бумаги. Все необходимое. Только не то, что творится вокруг. Во-первых, здесь ничего не происходит, утро, вечер, шум за домом, шорох в траве, банально. Записывать не настоящее, но прошлое? Вспоминать прошедшие дни, из щемящей тоски по исчезнувшему возрождать его в памяти, гальванизировать на письме? Ну нет. Нет у нее никакой ностальгии, да и надежды возродить прошлое нет и быть не может.

А во-вторых, кто прочтет ее записи? Гигантские аборигены, лучше нее знающие, что здесь происходит? Последние солдаты неизвестно чьей армии? Им это к чему? Или чудом спасшиеся беглецы вселенского катаклизма, дрейфующие на плоту посреди океана? Они, может быть, надеялись обрести глоток пресной воды или спасительную весть, а тут она с рассказом о закатах и шорохах в кустах. Нет, нет и нет. Только асемическое письмо, только несуществующий язык. Как узоры майя, как кодекс Серафини, как линейное письмо А, чтобы никто не прочел. Пусть несчастные ученые будущего поломают головы, им полезно, отвлекутся на некоторое время от рухнувшего неба и треснувшей земли.

Она будет вкладывать письма в бутылки от имбирного пива и законопачивать воском. У нее достаточно свечей для освещения комнаты в темное время суток, как и бутылок имбирного пива, ежеутренне доставляемых неведомой рукой к порогу дома вместе с завтраком и ежедневной канистрой питьевой воды. Она будет вкладывать рукописи в пустые бутылки, один лист в одну бутылку в один день. Пятьсот листов умножить на три стопки, разделить на триста шестьдесят дней, вычесть несколько дней в году на усталость, лень, тоску, болезни и праздники, за пять лет управится. Только не повторяться в рисунках, а то соберут тридцать тысяч записей и расшифруют. Вообразят, что расшифровали, припишут сумасшедший смысл, которого она в них не вкладывала, придумают о ней что-то такое, о чем она и помыслить не может, комплексы, травмы, амбиции, как еще будут ее понимать, какие вычислять интенции автора постапокалиптического мира? Не будет никакого постапокалиптического мира, а она не напишет тридцать тысяч листов, необходимых для декодирования, она напишет полторы тысячи листов, и никто их никогда не прочтет.

Разумеется, она может писать и больше одного письма в день. С каждым днем ее мастерство будет расти, и она станет писать все больше и больше: одно письмо в первый день, два во второй, три – в третий, четыре – в четвертый, все больше, и больше, и больше, и больше, управится с делом за месяц с небольшим! Если только не слетит с катушек, не сползет с нарезки, не рухнет с дуба. И бутылок столько у нее нет. Во всем необходима умеренность – она станет писать и закладывать в бутылку одно письмо бумаги в день.

Марина, подставив лицо нежным утренним лучам, сидела на веранде за завтраком, доставленным к ее порогу заботливыми хозяевами. Она могла, разумеется, полагать, что завтраки приносит всемогущий тайный влюбленный, утративший лицо по наговору матери, завидующей ее цветущей молодости. Однажды, когда у нее на подносе оказался букет мелких цветов неприятного рдяного цвета, она так и решила, и стала класть рядом с кроватью крупный булыжник, на ночь загораживать дверь комодом и разбрасывать по подоконнику осколки пивных бутылок. Едва солнечные лучи будили ее, она аккуратно сметала осколки в мусорный пакет и перед тем, как отправиться в душ, выставляла его за окно. Невидимый кормилец исправно забирал мусор, когда приносил завтрак.

Когда в комнату проникал аромат свежесваренного кофе, Марина оттаскивала комод от двери и выходила навстречу утренним лучам. В лесу щебетали птицы, луг колыхался под дыханием ветерка или оттого, что по земле ползли сонмы ящериц, змей и пауков. Первым делом Марина кормила изнывающего от ночных лишений кота, немедленно после завтрака тигром исчезающего в дремучей траве.

Марина завтракала сама и садилась за работу, одно письмо в день, каждый день. Она нумеровала письма, проставляя в верхнем правом углу числа, записанные в ее собственной, самолично ею придуманной системе счисления, которая основывалась на определяемом общей физиологией числе десять, а также на произвольном числе семнадцать.

Но сначала завтрак. Марина усаживалась на раскачивающуюся скамейку садовых качелей и, твердо удерживая в руке с оттопыренным мизинцем чашку кофе, выпивала целый кофейник, заедая блаженный напиток круассанами, сэндвичами с мармеладом, печеньем с вареньем и ананасами с рябчиками. Удивительно безвкусные были рябчики, мелкие и костистые, с недовыдерганной шерстью и колючей ломкой чешуей.

Марина хотела пожаловаться на них невидимому кормильцу, но не умела к нему, к ней, к ним обращаться.

Ананасы, впрочем, были ей по вкусу – сладкие и сочные, с едва ощутимыми на вкус косточками. Она высушивала полупрозрачные семечки и выкладывала из них мандалы на полу веранды. Ее нравилось смотреть на них на закате. К следующему утру ее картины исчезали: не то ветер сдувал, не то забирали благодарные хозяева. В такое утро на подносе оказывался какой-нибудь милый пустячок: алмазная пирамидка, жемчужное ожерелье или фиолетовый с искрами опал размером с лебединое яйцо. Марина улыбалась, забирая подарок. Да, орнамент им понравился.

Она думала составить каталог этих сувениров, описывать свои произведения и анализировать быт на острове, хотя бы культурные пристрастия аборигенов, исходя из их подарочных наборов. Однако химической лаборатории у нее не было, а мандалы удавалось собрать только раз от разу, так что обратные дары аборигенов были редки и не поддавались каталогизации.

Вообще говоря, эти камешки и пирамидки могли быть и природными объектами, случайно найденными местными жителями. Или ветер приносил на веранду странные предметы, вместе с обычными фруктами и кофейниками, и вдобавок забирал и разбивал посуду. В общем, исходя из обнаруженных артефактов, Марина как добросовестный исследователь категорически не могла составить хоть какое-либо заключение о характере и свойствах субъектов ее исследования. И она оставила беспочвенные предположения и сфокусировалась на своем асемическом письме.

Работала она за столом у окна. Окунала острозаточенное перо в собственноручно приготовленную тушь и старательно заполняла листы иерограммами, гетерографами и прочими почеркушками. Сначала, на первой сотне страниц, она поминутно останавливалась и выглядывала во двор, переживая, как там кот. Но животное отсутствовало день и возвращалось вечером с точностью заведенного будильника. Спустя минуту после звяканья подноса с ужином, таинственным способом доставленного к двери, животное невнятным мявом оповещало Марину о себе. Мяукать громче ему обыкновенно мешала полузадушенная ящерица, или мышь, или склизкая жаба, свисающая из пасти и вяло волочащая конечности по земле. Пару раз кот приносил мелкие крапчатые яйца, и Марина давила их, не дожидаясь, когда вылупятся неведомые твари.

– Как только тебе не противно брать в рот такую гадость, – усовещала она зверя.

Но кот только требовательно смотрел на нее, требуя ужин, раз уж отобрала добычу. Марина сметала полутрупик с веранды, и тот ковылял прочь, или валился в траву, постепенно приходя в себя и набираясь сил, чтобы уползти. Или так и оставался лежать, пока муравьи и свежая трава не скрывали его. Это было негигиенично и могло привлечь змей и пауков, и однажды, после написания круглым счетом двести восемьдесят девятого письма, Марина собралась и выдрала всю траву и мелкие кусты в радиусе десяти метров от дома. В самом деле кусты, не гигантские пихты и эвкалипты, возвышающиеся вдалеке. Кот внимательно следил за ее действиями и, кажется, одобрял внезапное окультуривание территории.

Трава вокруг дома была густая и сильная, а местами и колючая, хоть и выросла на сухой глине и песке поверх слежавшегося в камень песчаника. На голом песке змеи, разумеется, тоже могли завестись, но по крайней мере их будет легко заметить, решила Марина и с тех пор поддерживала участок в идеальном порядке, ежедневно обходя то, что считала своими владениями, на предмет подброшенных яиц, змеиных гнезд и войлочных облаков паутины.

Если бы у нее была такая возможность, она залила бы площадку бетоном, но бетона не было, бетономешалки не было, а коммуницировать с невидимым кормильцем, кормилицей, кормилицами, чтобы получить что хотела, она не умела. Но теперь, когда пространство оголилось до ровной рыжей поверхности, она выходила иногда во двор, а не сидела все время в доме, где едва помещались кровать, стол и комод, а теперь еще и бутылки с посланиями.

По счастью, еще в первые дни на острове Марина разобрала завалы, оставшиеся после предыдущего постояльца, вернее – постоялицы, ибо эти мусорные груды состояли из платьев нелепого покроя, кричащих цветов и слоновьих размеров, а также сотни безобразных кукол. Первым делом Марина вытащила пищалки, будившие ее посреди ночи пронзительными призывами к маме, а потом и всех кукол вынесла за дверь. За пищащими уродинами обнаружились два десятка скособоченных кукольных домиков, Марина разобрала их на стенки и планки и тоже отправила в мусорные мешки. За домиками показалось пыльное облако конфетных оберток и холмы тараканьих экскрементов с вкраплениями обгрызенных пряников, за ними хрупкий скелет дракона, вероятно, из сахара и марципана, а также безглазый медведь и бесхвостый ослик. Последних Марина почистила, усадила на окрашенный нежной яблочной зеленью подоконник и беседовала с ними перед сном, делясь откровениями дня.

Где-то между этими культурными слоями она обнаружила рукописную открытку, изображающую заснеженный сосновый лес такими уверенными беглыми мазками, словно бы художник рисовал с натуры. Однако ни сосен, ни снега на вечнолетнем острове не наблюдалось, насколько Марина могла судить, выглядывая за ядовито-малиновую оконную раму.

Очистка от сладкого мусора означала и прекращение паломничества крупных, с ладонь, тараканов, имевших обыкновение по ночам тяжело маршировать по полу. Они смущали Марину слаженностью движений, боевым скрипом и металлическим блеском панцирей, и при звуках слаженного топота она старательно закутывалась в одеяло. Вот кот тараканов игнорировал, пренебрегая хитином и витаминами. Но стоило ей вычистить дом, как проклятые твари исчезли, а змеи и пауки не появились, и Марина без боязни выходила во двор и гуляла вокруг дома, любуясь непроходимой чащей с одной стороны и высоким обрывом с другой.

За обрывом гремело море. Марина задумывалась об этом шуме с первых дней пребывания на острове, но пока единственное окно выходило в лес, она не могла и представить, какое там море и где оно находится. Оказалось, море так близко, что можно рукой достать, если мерять по горизонтали, и все же недостижимо далеко по вертикали.

Теперь она могла избавляться от готовых писем – отправлять послания в мир, уж какой он был за пределами острова. Не всякий раз ей удавалось размахнуться так, чтобы бутылка не приземлялась на прибрежные камни и не разбивалась на части. Но какая разница, если Марина написала это письмо и кинула в море. Кто может требовать большего, пусть возьмет бутылку и попробует запустить ее с обрыва, а Марина посмотрит, как далеко она улетит.

Кот не глядел в сторону моря. А Марина полюбила сидеть на песке после написания ежедневного послания и броска в волны предыдущего. Держа ужин на коленях, она прислонялась спиной к стене, теплой под закатным солнцем, прислушивалась к далекому грохоту волн и смотрела на укрытый дымкой горизонт. Она каждый день кидала в море бутылку со вчерашним письмом, давая время чернилам подсыхать на письме сегодняшнем, прежде чем она сложит его в бутылку и зальет горлышко воском.

Однажды она уедет с острова. Когда напишет все письма, она обязательно уедет. Она так стремилась попасть сюда, мечтала исследовать аборигенов, слушать их истории, смотреть, как они танцуют вокруг костра или на выложенной камнями и пеплом поляне, как проходят по кругу с дымящимися ветками в руках, как белой и красной глиной рисуют полосы на лицах, как наносят татуировки, как, о может быть, ее допустят наблюдать за нанесением татуировок и объяснят их смысл… Она станет полезной для племени, будет помогать женщинам собирать коренья, и ягоды, и личинки жуков, и крапчатые яйца, кто бы там ни собирался из них вылупляться. По вечерам они все вместе будут сидеть вокруг костра и петь протяжные песни, распугивая змей и пауков, а днем плести корзины и рисовать странных животных на стенах пещер и на шкурах поссумов. Ее саму посвятят в женские обряды острова, и она…

Марина отшвырнула в сторону экологически достоверную тарелку с плодами земли. На ужин всегда были плоды местной природы – пирожки с водорослями и капустой, с яйцами неизвестных животных и пахучей травой, от которой она засыпала, или же колючие плоды кактусов, от них у нее нарывали пальцы, или же цветы белладонны в кляре, от этих дрожали икры и не удавалось попасть ногой в стремена страуса и куропатки, или грибное рагу и забродивший эвкалиптовый сок. От последнего Марину пучило и тошнило, но невидимая рука каждый вечер ставила стакан с соком на поднос, и постепенно она привыкла к гнилому вкусу.

В небе сверкали зарницы или разрывы дальних сражений, неслась колесница святого Ильи или крылатые ракеты Нептуна, а Марина опиралась о теплые бревна и мечтала уехать с острова. Так всегда – полжизни ты мечтаешь попасть на остров, а вторую половину – выбраться с него. И даже понятно, что для этого нужно сделать. Она должна завершить дело, ради которого приехала, нужно написать и отправить эти чертовы письма. Тогда она уедет. Только не говорить никому, что мечтает уехать. Никому нельзя говорить об этом.

По правде сказать, она уже давно не разговаривала ни с кем, кроме кота, даже по интернету. С тех пор как, насмотревшись новостей, она швырнула лаптоп о стену, и тот упал взвизгнувшими половинками, у нее не было связи с внешним миром. Марина сложила составные части лаптопа на веранду, надеясь, что заботливые кормильцы заменят или починят его. Но они только забрали их как любой другой мусор и ничего не принесли взамен ни на следующий, ни на какой из иных дней.

Зато кот стал больше времени проводить с ней, видимо, мерз без теплой компьютерной спинки. Кот ложился к Марине под бок, занимая большую часть кровати, так что ей приходилось изгибаться, укладываясь вокруг него. Ей не хватало смелости передвинуть кота, так он сладко мурчал и сопел, и она успокаивалась и засыпала рядом.

Может быть, у нее получится уехать с острова раньше? Скажем, у них закончатся продукты. Не выращивают же они их на месте, на диком безжизненном острове, эти примитивные человекообразные! Она надеялась, они все же человекообразные, гуманоиды, с которыми можно договориться. Хотя пока ей не удалось наладить контакт.

Когда пища закончится, придет корабль или прилетит вертолет, чтобы пополнить припасы, и она попросит капитана забрать ее с острова.

Или они хранят продукты на дальнем складе и там их еще столько, что хватит на годы? Марина представляла пещеру, сплошь заставленную холодильниками с круассанами, ящиками имбирного пива и банками клубничного джема. Остров был огромный, практически континент, ей не добраться до его противоположного берега. Она и за пределы участка, в царство змей и пауков, никогда не ступала.

Змей, и пауков, и скорпионов. Однажды кот притащил в зубах полузадушенную хитиновую тварь с загнутым кверху хвостом, и она долго топтала ее обутыми в сандалии ногами, а потом выставила испорченную обувь за порог, все равно ремешок порвался. На другой день кормильцы возвратили ей сандалии чисто вымытыми, с починенным ремешком, будто даже заново насыщенно-яркие. Но это были ее сандалии, с вмятиной под ее пятку, сидящие на ноге впритык, как никакие новые сандалии сидеть не могут.

В качестве эксперимента Марина пропорола джинсы острой щебенкой, разорвала их и повозила в луже, а затем выбросила за порог. Наутро свеже-синие джинсы без следа дыр лежали на веранде рядом с подносом с завтраком.

Марина выкопала яму на заднем дворе и сожгла там чертовы штаны до горстки пепла и нескольких заклепок с молнией в придачу, собрала все в мешок и выложила на прежнее место. На другой день мешок исчез, как полагалось мусору, а Марина осталась без джинсов.

– Эй вы, у меня всего двое штанов осталось! Вы хотите, чтобы я тут голая ходила, вроде вас? Не дождетесь, – кричала она в приветливо шуршащий лес.

А, не нужно было складывать в мешок, если не хочешь, чтобы дельные вещи не приняли за мусор, поняла Марина. Она отнесла в яму еще одни джинсы, провести над ними еще один опыт, просто проверить гипотезу. Но в последний момент передумала. Сожжешь, в самом деле, и останешься в единственных штанах. И кто знает, на сколько времени, сколько она еще пробудет здесь!

Волновалась она, конечно, понапрасну. Еще прежде, чем истрепались джинсы, ее трусы порвались по боковому шву, и Марина бросила их, зайдя в душевую кабину, на пол, а на выходе обнаружила вместо старых вылинявших тряпок стопку чистого, свежего, пахнущего лавандой белья, перевязанную атласной лентой. Белье было в точности ее размера. Ее нового размера, со злостью подумала Марина. Разжиреешь тут на ваших плюшках!

– Откормить меня вздумали, как индюшку на Рождество!

Она выскочила на порог и заорала в лес, не обращая внимания, что купальное полотенце сползло с бедер, и она стоит под солнечными лучами, открытая взглядам всех лесных тварей. Стопку белья она швырнула перед собой.

– Забирайте свои тряпки, и нечего заходить ко мне в дом! Гады! Сволочи! Пидарасы!

Словарный запас у нее быстро исчерпался, и, разрыдавшись, она бросилась в комнату.

Кот сидел на столе, настороженно наблюдая за ней.

Это был первый день, когда она пропустила письмо. Руки тряслись, мысли разбегались. Она бы перо сломала и чернильницей запустила в стену, если бы попыталась заставить себя писать. И во двор не пошла, остановила себя на пороге.

Наутро рядом с подносом с завтраком лежал пакет в коричневой оберточной бумаге. Внутри она, разумеется, обнаружила свежие трусы. Какая-никакая коммуникация таким образом была достигнута: без ее спроса, а спрашивать они не умели, неведомые кормильцы в комнату больше не заглядывали.

Но дальше этого элементарного обмена сообщениями дело так и не продвинулось. Кормильцы на контакт не шли, да и она особо усилий не прикладывала. Она рисовала послания, перевалившие потихоньку за третий семнадцатидесяток.

По вечерам она сидела на заднем дворе, глядя на море. Скала уходила почти вертикально вниз на десятки метров. Ни одна лодка сюда не причалит, понимала Марина. Если у аборигенов и был порт, он находился на другой стороне острова. Туда ей не добраться. Впрочем, для вертолета ее двор был бы идеальным местом посадки. Но она ни разу не слышала звуков вращающихся лопастей или самолетных моторов или каких-либо еще признаков воздушной авиации. За исключением воя ракет, пронизывающих небо от горизонта до горизонта и исчезающих из поля видения, прежде чем она успевала поднять голову. Вероятнее всего, она и слышала их вой уже после того, как ракеты скрывались за горизонтом, и поднимать голову не было смысла.

Однажды она заметила в море дрейфующий длинный сигарообразный предмет, искрящийся серебром под вечно лазурным небом. Но ей не удалось разобрать, была ли это туша кита, сбитый дирижабль или всплывшая кверху брюхом подводная лодка. Серебристый свет мешал увидеть детали, пока объект не скрылся среди волн. Она даже не кричала ему вслед в вечной слепой надежде жертв кораблекрушения, она ведь не была жертвой кораблекрушений, она не была никакой жертвой, она сама, по своей воле, приехала на остров и теперь сама с него выберется!

На другой день, принеся трехсемнадцатидесять двухсемнадцати пятнадцатую бутылку к обрыву, она заметила вблизи берега обломки досок с обмотанными вокруг них вылинявшими лохмотьями. Вероятно, некий корабль, или лодка, или плот все же проплыл накануне мимо ее острова. Его пассажиры почти достигли земли, прежде чем их ненадежное средство передвижения разбилось о скалы. Но выжил ли кто-нибудь к моменту катастрофы? Кто, сколько, когда, отчего?

Перевесившись за край обрыва настолько далеко, насколько позволяли законы земного притяжения, Марина всматривалась в мельтешение разрозненных деревяшек. Что она могла разглядеть? Долго ли они носились по волнам? Была ли у них провизия с большого корабля или они научились ловить рыбу? Как собирали воду? Что делали с телами умерших? Пытались ли лечить раненых или же выбрасывали за борт, чтобы выжить остальным? Бросался ли кто-то в море вслед за ребенком или возлюбленным, или, напротив, озверевший от голода отец набрасывался на тело младенца, пока мать подсовывала ему камень, набрасывала петлю на шею и сталкивала за борт?

Их инструменты, золото, драгоценности, взяли ли они их с собой или выбросили за борт в первую очередь, пытаясь облегчить лодку и надеясь спастись, напрасно надеясь спастись, или же они держались за свои бессмысленные сокровища до последнего, надеясь сохранить и вернуть на землю последние вещественные свидетельства исчезающей вместе с ними цивилизации?

Прилив разбил доски о камни, следующий отлив унес щепки и тряпки, бывшие деликатные шелковые платья, в море, остановив Маринины бессмысленные вопрошания.

Дни текли своим чередом. Она просыпалась, обнимала ослика и медведя, завтракала и садилась за письма. Она не боялась повторяться, заполняя листы то клоунами и черепахами, то стрелками в круге, то зубами, скрежещущими в родовых путях, то розами и ромашками, то манерничающими вурдалаками. Она расчерчивала лист на клетки шахматной доски и обходила их ходом коня, любуясь случайными осмысленными сочетаниями. Она использовала ограниченные наборы знаков, цифры, напоминающие буквы, позволяя и неоднозначные соответствия, заполняла лист бессмысленными цифробуквами, складывающимися не то в загадочные численные последовательности, не то в глубокомысленные стихотворения: 11074 11111 нота ми, 70 9074 34 34509011 то рота за забором, 509013 11 1301116 боров и вошь, 6011 130905610 6011 бой воробью бой, 907 913476 4 590136 13011 рот рвать а бровь вон, 7911 90316 13 549 1349941316 три розы в бар варравы. Или же она принималась заполнять бумагу ложно-осмысленными фразами: В этом предложении пять слов. В этом предложении не пять слов. В этом предложении тридцать две буквы. В этом предложении не тридцать две буквы.

В один день это были центростремительные лабиринты, в другой – многоногие слоны на роликах. Она вспоминала барельефы майя, но сбилась в цирк мультяшности и мимимишности. Долгое время она увлекалась письмом по спирали, ведя запись по гладким кривым или по ломаным линиям, или по примыкающей одна к другой камерам, кишащим не то змеями, не то головастиками, не то заблудившимися сперматозоидами. Она даже думала разрисовать в подобном стиле стены своей комнаты, но вовремя спохватилась – это не принесло бы ей ничего, только удлинило пребывание на острове.

По мере необходимости Марина находила у дверей дома аккуратные пакеты оберточной бумаги, в которых обнаруживала ровно то, в чем она нуждалась – перья, свечи, белье, футболки, шорты, а также совершенно бесполезные вещи, о которых она вдруг подумала. Постепенно ее ванная комната обросла плетеными розовыми ковриками, кремами для смягчения кожи и ароматическими солями, трехъярусной ротанговой подставкой для цветов, с орхидеей на каждом уровне, а также машинкой для стрижки, которой Марина регулярно сбривала себе волосы под корень, оставляя то тонкую октябрятскую челку, то змейку, вьющуюся от макушки до шеи. Она осветляла волосы лимоном и ромашкой, а потом красила луковой шелухой, свеклой, перебродившим соком эвкалипта и чем только не придумывала.

Написав и отправив очередное письмо, Марина выходила во двор, выкладывала мандалы из косточек или же вилкой, оставленной с одного из завтраков, пересыпала и разглаживала песок вокруг пяти обкатанных морем галек, невесть как попавших на ее обрыв. На четыреждысемнадцатидесять пятисемнадцать шестой рабочий день Марина подняла голову от узоров песка и увидела девочку лет пяти-шести, балансирующую на границе земли и неба. У девочки было круглое лицо и курчавые волосы, шапкой-ушанкой окаймляющие голову до худых плеч. Из одежды на ней были только белые трусики, выделяющиеся на молочно-шоколадном теле.

Марина взлетела на ноги и помчалась к обрыву. Но на мгновение отвела взгляд или попросту моргнула, и девочка исчезла за пару шагов до того, как Марина бы ее подхватила. В результате Марина сама едва успела остановиться перед кручей и упала ничком, успокаивая дыхание и всматриваясь в отвесную череду камней, завершающуюся победной пеной прибоя. Ни намека на крошечное смуглое тело. Ни звука, ни эха.

Но не показалось же ей! Не сходит же она с ума от одиночества на этом чертовом острове! Это неправда, она не одинока, у нее есть кот и, кто бы они ни были, ее кормильцы. Она не одна, ей не с чего терять рассудок.

Может быть, девочка – единственная выжившая на плоту? Нет, невозможно, прошло уже много дней, как море сожрало плот, Марина видела, как прибой швырял обломки досок о скалу. А девочка слишком маленькая, гладкая, на ней не было ни царапины.

Значит, и это единственная возможность, девочка принадлежала семье местных жителей, ее таинственных невидимых кормильцев. Но малышка была нормального роста, не великанша, если перспектива не обманула Марину. Хотя с чего она взяла, что они великаны, исходя из одного только лингвистического указания? Они могут быть нормального роста, совсем нормальные люди. Кстати, скорее белокожие. Девочка не выглядела негроидной, просто загорелой, с тонкими европеоидными чертами лица. Но с чего Марина придумала, что они толстогубые чернокожие! Расовые стереотипы! Ложная посылка: поскольку все аборигены – чернокожие, то, когда видишь аборигена, – он окажется чернокожим. Но ее аборигены – невидимые, как она забыла! Сколько ни ищи среди них не чернокожего, не найдешь не потому, что таких среди них нет, а потому, что их не увидеть. Значит, они могут и должны быть европеоидами. По сути они – белые колонисты, с севера, обосновались здесь столетия назад, за такое время цвет кожи не поменяется. Очевидно, они потомки скандинавских странников, кто плыл вслед за Эйриком Торвальдсоном на поиск Новой Зеленой Земли, но ветра и течения унесли их корабль далеко к югу, а затем к востоку. Они избежали циркулярных потоков и поглощения кракеном и наконец разбились о скалы, не такие высокие, как под Марининым домом, но о рифы у другой стороны острова. Корабль пошел ко дну со всем оружием и навигационными приборами. Астрономические инструменты, помогающие им ориентироваться в океане, пропали. Только нескольким людям удалось спастись. Их оказалось недостаточно, чтобы восстановить утраченные инструменты и построить новый корабль, но, по счастью, среди викингов были женщины. Кто-то даже писал, во главе их воинственных племен стояли женщины, потому они смогли выжить и закрепиться на негостеприимном острове. Но только выжить и закрепиться. Земля здесь оказалась бедна железом, деревья росли кривые и твердые, как камень, и не подходили ни для корпуса корабля, ни для мачт, ни даже для весел. Бедные переселенцы так и не построили судно, на котором могли бы вернуться домой или же продолжить путешествие.

Зато они сохранили прочие знания и способности: звездосмотрения, луносвержения, песнопения, вышивания, земледелия, пищелюбия, рыбосоления и вареньеварения, все знания северных ведьм, которые обращаются в медведей, добывают мед и ныряют под лед. Однако, насколько Марина могла судить, вода здесь никогда не замерзала в лед, так что по меньшей мере часть их умений оказалась бесполезной и была впоследствии утрачена. Или преобразилась в детские сказки. О, как бы ей хотелось послушать эти сказки! Теперь, когда она прониклась трагедией древних колонистов, она, вероятно, смогла бы сама написать их? Может быть, они этого от нее и ожидают, стесняясь пересказывать ей старинные истории, в которых нарушаются принципы гуманизма и пренебрегается ценностью женской личности. Со временем северные колонисты ведь наладили контакты с так называемым цивилизованным миром, познакомились с принятой в обществе моралью и допустили разумный импорт технологий, впрочем, отказавшись от культурного обмена.

Отчего же они не разговаривают с ней? Или они утратили дар речи и попросту не могут рассказать ей свои сказки? Но как в таком случае они обучают своих детей? Марина предположила бы, у них нет детей, и колонисты живут на острове одним и тем же поколением все эти сотни лет, но она своими глазами видела маленькую девочку! Разве ей дашь сотню лет? Хотя выражение ее лица, ее поза на краю обрыва, ее волосы, в которых сверкала, быть может, не пыль и песок, как показалось Марине, но седина, и более всего, ее глаза… Марина вспоминала глаза девочки и была готова признать, что той лет восемьдесят по меньшей мере.

Так или иначе, северные колонисты поселились на острове. И это их она, дура, собиралась исследовать, словно примитивных дикарей! Неудивительно, они не захотели с ней общаться. Она должна громко и прямо заявить, что отказывается от глупого намерения. Они не подопытные свинки, она не физиолог-идеолог. Пусть колонисты живут, как жили до сих пор, а она уйдет. Они сами отпустят ее, когда она завершит написание всех писем на всей имеющейся у нее бумаге.

На следующее утро, лучи солнца едва выглянули из‑за густо фиолетовой оконной рамы, Марина проснулась от скрипа скамейки. Она выскочила наружу и кого бы вы думали там увидела? Вчерашнюю девочку, качающуюся на ее скамейке и усадившую рядом с собой ее ослика и ее медведя! Сегодня девочка приоделась в полотняные шорты и вылинявшую майку с изображением трех кошачьих морд и подписи «мяу» на французском. Девчонка подливала себе кофе из ее, Марины, кофейника, и перешептывалась с ее, Марины, плюшевыми зверями.

– Это мои друзья! – закричала Марина, но девочка не обратила на нее внимания, продолжая шептаться с медведем.

И медведь слушал и улыбался в ответ!

– Вы, – Марина переключилась на зверей, – предатели, выболтали ей уже все, чем я с вами по секрету делилась? Да вы хоть знаете, кто она? Откуда вы знаете, откуда она взялась? Я вас пожалела, зашила, вымыла, разговаривала с вами каждый день, как оглашенная. Где бы вы без меня были, в пыли под кроватью, с крысами и пауками? Да я вас спасла, руку вам протянула, не задумываясь, чего вы там нахватались. Вычистила, расчесала, в порядок привела, думала, мы друзья, думала, вы меня понимаете, вы одни понимаете, поговорить с вами можно, по душам, по-человечески. А вы!..

Марина хлопнула лимонно-желтой дверью, бросилась на кровать и зарыдала в подушку. Она была так одинока. Даже кот испарился, отправился по своим кошачьим делам, когда Марине так нужна его теплота под боком. Постепенно ее сморил сон, в котором толстощекие рыбы плыли над крышами в кариесе отсутствующих черепиц, медлительно проникали в обшарпанные сиреневые коридоры, по привычке разыскивая душевую комнату в конце туннеля, с заржавевшими кранами в форме пошлых раковичных спиралей, откуда исходили ворохи пузырей и бравурные марши. В душевых кабинах, стыдливо разделенных панелями прозрачных кирпичей, громоздилось то, что вначале представилось ей поносными кучами, но, притянутая ближе неумолимой рыбой, Марина увидела выщербленные кирпично-керамические бюсты великих композиторов прошлого, корчащихся под потоками воздуха и melodiae vulgaris. На выходе из душевой возвышалась плетеная бельевая корзина в форме кратера, высотой больше человеческого роста. Больше Марининого роста, по крайней мере. Кратер был доверху заполнен шестигранными сотами, в них шныряли янтарные крабы, оставляя тонкий кровавый след за содержимым стиснутых клешней. Марина почувствовала нежные щипки в районе живота. Она попыталась смахнуть навязчивых крабов, но ее рука натолкнулась на теплый кошачий бок.

Кошачья слюна капала ей на лицо, усы щекотали нос, полузакрытые глаза настойчиво требовали – время гладить, время кормить кота. Ослик и медведь сидели на бирюзовом подоконнике, грустно глядя на Марину. У них всегда грустное выражение лиц, что это она придумала, будто они кому-то улыбались! Никогда. Это ее друзья, ее потрепанные старинные друзья, без хвоста и без лапы, верные ей навсегда.

Марина потянулась, погладила ослика, потрепала медведя по загривку. Душ был чист от рыб, крабов и музыкантов, температура и напор воды идеальные. Поднос с завтраком уже ждал ее у двери. Кофейник остыл. Кот облизывался над блюдом с рябчиками. Марина махнула на кота рукой, что же ты думаешь, что я рябчиками с тобой не поделюсь? Кот бросил на нее исполненный достоинства взгляд и удалился с веранды. На дворе он тяжело рухнул на песок и перевернулся пузом к солнцу. Коту было хорошо. Марине, когда она прикончила оставшийся от кота завтрак, кофе с круассанами, сэндвичами с мармеладом, печеньем с вареньем и ломтиками ананасов, тоже стало спокойно и сытно. За лесом раздавался стук молотков и визг пил, но из ее домика не было видно, что там происходит, и Марина решила пренебречь непонятными звуками.

И что она, в самом деле, набросилась на девочку! Она могла предложить ей сэндвичи с мармеладом. Но что, если малышке нельзя мармелад? Что, если у дикарки врожденный диабет и алкоголизм, ее организм не усваивает глюкозу и спирт, так что сэндвич с мармеладом станет для нее ядом? А вдруг у нее аллергия к бумаге и письму, как и у ее соплеменников, так и не развивших письменности?

Сытая Марина была готова делиться благами цивилизации с малыми мира сего. Но как они будут общаться? Возьмут медведя в переводчики? Что она скажет ей в знак приветствия? Что дикари говорят вместо культурного «здравствуйте»? Желают удачной охоты? Чтобы свинья опоросилась двадцатью поросятами? Чтобы солнце взошло утром завтрашнего дня? У них есть концепция завтрашнего дня или они живут «здесь и сейчас»? Как они благодарят за завтрак – поглаживают себя по животу? Поглаживают по животу хозяина? Приносят трупик поссума, как кот принес ей однажды? Или полутрупик, чтобы она сама его задушила? Или полузадушенной змеи? Кто знает, что они тут едят на острове! То же, что приносят ей, или у них собственные вкусы и предпочтения, как они накрыли приветственный ужин, по рецептам из драконов, тигров и черепах? Водятся ли на острове тигры? И каковы их предпочтения на завтрак?

Какова концепция счастья и несчастья у местных жителей, каковы их представления об удаче и неудаче, любви и ненависти, добре и зле? Как сказать «замечательно» на туземном языке? Будет это то, что во время праздника урожая испытывают одетые в лучшую одежду дети, вырвавшиеся от матери, но знающие, что скоро найдут ее на расстоянии вытянутой руки, когда плюхаются в теплую лужу глубиною по пояс, им по пояс, вместе с любимым щенком самой белой и пушистой собаки? Или же счастье – это то, что испытывает вождь племени, когда после обильного пиршества, продлившегося от молодой до старой и до новой молодой Луны, зажаренной на углях тушкой иму-иму, попавшимся в сети вождя и пронзенным копьем вождя после долгой подводной охоты. А затем, после громкоголосого славословия великих подвигов вождя, давших пищу, покровы и кров племени, они узнают, что сын жреца похитил престарелую семнадцатилетнюю дочь вождя и скрылся за холмами, чтобы никогда больше не попадаться старейшинам на глаза? Не это ли высшее счастье? Или же остановка дыхания, испытываемая теми, кто подвергал себя лишениям во время подготовки к восхождению на гору Архарви, теми, кто поднялся по горному склону во время сезона дождей, и в течение семи дней и ночей, без посоха и пропитания, не прерывая восхождения на ночлег в кишащих ягулярами лесах, когда они наконец поднялись на вершину во время восхода солнца и обозревают горы до горизонта и даже немного долину за горой? Как Марина узнает, как разговаривать с туземцами? Слишком велико напряжение, слишком высока ответственность.

И этот стук непрерывный, день за днем, без выходных, откуда выходные на острове! От рассвета до заката, по расписанию. Всех зверей распугали проклятые невидимые девелоперы! Звери попрятались, затаились на светлое время суток, сидят тихо, чтобы их не заметили. Зато по ночам – животная вакханалия! Столько топота и воя Марина не слышала с момента прибытия на остров. Вытесненные из привычных гнезд звери сражались за новое место обитания, пытаясь найти приют взамен утраченного, но на других деревьях и полянах уже укоренились другие животные, не соглашающиеся уступать пришельцам дом, еду, жен и детей. Они стояли не на жизнь, а на смерть, защищались от оккупантов, от наглых захватчиков, да каких захватчиков, от беженцев, от вынужденных переселенцев, таких же несчастных птиц и зверей, само существование которых разрушили ненасытные девелоперы. Сегодняшние защитники родных мест, сражающиеся против оккупантов, не знали, что эта градостроительная зараза распространяется, как верховой пожар, не знали, что в скором будущем и они так же лишатся домов и будут мыкаться по чужим чащам в поисках крова и пропитания. Они еще не знали, что единственный выход – изменение жизненного уклада до биологического предела, бегство за край обитаемой ойкумены, туда, где нет и не может быть предпосылок для хищнического строительства. А свою землю, свой родной дом придется оставить змеям и паукам, пусть там плодятся и размножаются.

Но Марина-то знала. Она торопилась дописать оставшиеся послания, пока наступление невидимых девелоперов не поглотит ее дом и двор. Погода портилась, ветер гудел так, словно примерялся выдрать с корнем ее скромный коттедж. По утрам площадка перед домом сверкала острыми ледяными кристаллами. Марина стала рисовать по два, потом по три и даже по четыре письма в день, стараясь не поступиться качеством. За это время она так набила руку, что могла бы, вероятно, составлять за утро и десяток посланий, однако больше четырех бутылок имбирного пива у нее на подносе не появлялось. Значит, четыре письма в день максимум.

Девочка, Марина назвала ее Аленкой, совершенно привыкла к ней. Когда Марина просыпалась, малышка, обхватив поцарапанные коленки и упираясь пятками в кроваво-вишневый подоконник, уже болтала с примостившимися по соседству осликом и медведем. Увидев, что Марина открывает глаза, девочка хватала обоих друзей за лапы и махала ими в приветствии. Они назвали медведя Борей, а ослика – Даней. Марина настрого наказала им не болтать, а девочке – не верить, что бы они ей ни рассказывали, вруны известные! Медведь при этом потупился и стыдливо зашаркал лапой, а ослик виновато прикрыл глаза ушами.

На утреннем подносе теперь стояло два комплекта посуды и, вдобавок к обычному продуктовому набору, пакетик леденцов и две маленькие шоколадки. Марина решительно прибирала сладости до конца завтрака – перед едой нельзя, прогонишь аппетит и зубы испортишь.

Каждое утро она расчесывала Аленке волосы и заплетала их в две густые косички. Девочка вприпрыжку относила тарелки на стол. Ложки подскакивали в чашках, чашки на блюдцах, вместе с ее щебетанием и запахом кофе по воздуху разливалось чувство дома, как проявляется изображение на фотобумаге, передержишь мгновение – черты растворятся в тени, затемнятся и пропадут.

– Острову конец, ты знаешь, – объясняла девочке Марина, – эти невидимые девелоперы, они как термиты, известные древоточцы, съедят его изнутри, только труха останется. Только не бойся, они громко стучат, да, суеверные люди говорят, будто бы это к смерти, будто бы непреложный знак. Но это все глупости, просто брачная песня насекомых, как могут, так и поют, самцы привлекают самок, самки приходят на зов, никакой мистики, чистая биология.

Стопка бумаг, когда-то казавшаяся бесконечной, истончалась. Наконец наступил день, когда Марина взяла со стола последний листок. Она давно придумала, что напишет на нем.

Аленка привычно ныряла в сундучок с сокровищами, расставляя по комнате и прицепляя себе на платье и Марине на волосы искрящиеся камни, кубики, бусы, пирамидки и прочую мишуру. Сундучок появился наутро после того, как неуклюжая девочка расколотила напольную вазу, в которой Марина держала их прежде. Честно говоря, в ее поднятых бровках было столько лукавства, что Марина заподозрила, она сделала это нарочно, но, первым делом бросившись проверять, не поранилась ли малышка, она выбросила глупые подозрения из головы.

Кот наблюдал за Аленкой с кровати. Он постарел, вздыхала Марина. На одной из прогулок его покусали пауки или змеи, и с тех пор он предпочитал не выходить из дома, как она когда-то. Тем более стройка придвинулась к самому их двору, съев лес, называемый здесь кустами, до последнего кривого эвкалипта, а небо спустилось к крыше сизой подушкой в лапах душителя. Вероятно, завтра начнется заселение в муравейники новостроек, подумала Марина. Бессмысленные кварталы заполнятся звяканьем велосипедов и детскими голосами, но что ей до того, ее дела на острове завершены, она уедет отсюда.

Больше ее беспокоило урезание завтраков, съежившихся до миски овсянки и пары ломтиков поджаренного хлеба с ложкой варенья и чашкой жидкого, очевидно растворимого кофе для нее и чуть забеленного какао для Аленки. Зато они получили вязаные свитера с оленями и теплые рейтузы, пришедшиеся весьма кстати для вылазок на гудящий ветрами двор.

Зашвырнув последнее послание в последней бутылке в море под обрывом, Марина метнулась в дом, торопясь успеть до бури, уже рвущей небо над горизонтом. Сырой туман мешался с ветром, море под обрывом подернулось пленкой, бутылка тонко звякнула и, кажется, покатилась по поверхности, но Марина уже убежала и не слышала песни скольжения.

Она надеялась на прощальное пиршество, пусть не такое роскошное, как приветственное, но хоть что-то сверх обычной кастрюли перловки и салата из, кажется, лебеды, но ужин был тот же, что и в предыдущие дни, даже еще немного уменьшился в объеме. Когда она положила полную тарелку Аленке и ложку коту, привычно фыркнувшему на предложенное угощение, для нее самой осталось едва на донышке пригорелой каши. Правда, утешала себя Марина, им полагался полный чайник горячей воды с щепоткой ароматных трав, а на такой диете легко приведешь себя в норму, да что в норму, она похудела так, как и не надеялась за предыдущие сытые годы.

Нужно ложиться спать, пока горячая вода греет желудок и комната не вымерзла. Малышка посапывала под тремя одеялами, кот свернулся рядышком, и Марина уместилась на оставшемся пространстве кровати, укрылась уголком покрывала, обняла Аленушку и вскоре заснула.

Они лежали посреди голой равнины, на которую уже падали белые хлопья и тут же уносились рывками злого ветра, а над небом поднимались эскадрильи смеющихся медуз со спутанными волосами, с животами из меди и хвостами в мелкой чешуе. Ледяные медузы сдуют хлипкие поселения, как угревую сыпь, с лица острова, они лягут в землю и взойдут наутро рощами папоротниковых пальм, пихт и эвкалиптов, исполненных змеями и пауками. На рассвете над островом встанет радужный змей, и лес, называемый здесь кустами, встретит его неслаженным приветственным щебетанием. На веранде перед домом, под ослепительно-белой дверью, по соседству с наполненным яствами подносом, к которым уже подбирается наглый рыжий котенок, лежат в ряд экологически выверенная тарелка, вилка и три пачки офисной бумаги по пятьсот страниц.

Письмо пятьдесят третье

«а здесь смешные облака…»

а здесь смешные облака

кот щурится печаль моя легка

и возвращаться незачем туда

где прыгает война беда

сад роз и юная сирень

по всей округе свежий день

и звездным танцем ночь густа

их не зальет война туфта

печать проклятья Иоанна

забудется близ океана

благословение суда

здесь не коснется никогда

сокровищ острова цветка

когда рычит война тоска

в подводном мире мягки краски

летит мальчишка на салазках

с обрыва в ров запруженный сполна

над ним встает война стена

парад слепых солдат ведомых в никуда

звенит над заводью пруда

поверх лягушек щебетанья

и склизкое холодное мечтанье

из-под плиты по каплям проникает

последняя война весна

Письмо пятьдесят четвертое

Я пишу тебя

Накануне роковой ночи, когда случилась та досадная авария, Виля сидела в прокуренной кофейне на верхнем этаже краснокирпичной башни, по слухам, возведенной жестоким отцом, вознамерившимся заключить туда дочь, дабы оградить ее от соблазнов этого мира. Разумеется, безуспешно. Такого рода благие родительские намерения успешными не бывают. Неразумное юное создание не то село на иглу, не то забеременело, не то удрало по водосточной трубе и присоединилось к группе совершенно ничтожного, как ясно по прошествии лет, вокально-инструментального ансамбля, и уж тогда забеременело и село на иглу. Какие бы ни ходили городские легенды – Виля подозревала, их распространяет хозяин кофейни, старый Фердинанд, чтобы привлечь клиентов в далеко не преуспевающее заведение – какие бы ни ходили легенды, место было уютным. Самое живописное здание города, поглядеть снаружи – в любое время года точно пряничная открытка. А внутри – спокойный и уютный уголок, лучшее, на что Виля могла рассчитывать, вознамерившись записать пережитое в дни безумной молодости, прежде чем низвергнуться в пустыню беспамятства и последнее ожидавшее ее путешествие. Нужно признать, Виля была слишком стара, чтобы, как бывало, пускаться в реальные бесшабашные приключения на различных языках и континентах. Ее биологический возраст установить невозможно, документы погребены в метрических книгах и архивах сыскной полиции. А что делать, если юные девушки разбежались и не являются на опознание лиц на предварительном следствии и собеседования на выбор главного персонажа.

Сидя за давно опустевшей чашкой кофе, Виля по старинке барабанила по клавишам лаптопа, без сюжета и плана, без закачки в облако, записывая, что придет в голову, что вытянет кривая нить памяти. Она написала уже об изготовлении астролябий, измеряющих небо, и калейдоскопов, умножающих сущности, о почитании бессловесных, об источниках истины, о лиственном, хвойном и кактусовидном древе познания и о семнадцати способах запекания крокодильих яиц в песке без использования микроволновки и с согласия крокодилоносителя.

Бой часов вывел ее из творческой лихорадки. Часы пробили двенадцать раз, отдышались и пошли на вторую дюжину, следуя новомодному двадцатичетырехричному циферблату. Виля взглянула в сторону высокой пирамиды засохшего крема, когда-то давно намеревавшейся стать свадебным тортом, но застрявшей на каминной полке до сталактитовой прочности. Сначала в сладком гиганте поселились мыши, затем стала прилетать сова, затем птица соорудила гнездо и вывела трех птенцов, один из которых оказался кукушкой, расправился с совятами и прогнал убитую горем мать, а сам остался хоть и не мышей ловить, но выскакивать из окаменелого лакомства, отбивая ход времени. И уже затем Фердинанд вставил в основание засохшей сахарной пирамиды циферблат, откалиброванный по столице Ост-Индии.

Дневная бариста, блондинка с белом платьице, с усталым взглядом прозрачных глаз и чем-то вроде колючего кокошника на голове, уже ушла, сменившись другой, восточного вида густобровой красавицей в черных кружевах до кончиков пальцев. На вывеске кафе было сказано, что оно работает до последнего посетителя, что означало, закрывалось на тройку часов между волком и курицей, или вовсе не закрывалось ни днем, ни ночью. Менялись только разные, как родные сестры, бариста. Виля опрокинула в себя последнюю мелкую кофейную гущу со дна. Много часов назад она заказала самый лучший кофе, надеясь, что одна чашка в течение дня поможет ей сохранить творческую активность и умилостивит Фердинанда. Идти ей было некуда, ожидать нечего, только вспоминать и записывать воспоминания.

Пока, мешая ей сосредоточиться, тарахтела кукушка в часах, Виля отправила файл на печать и выглянула за занавеску. Уютно зажужжал портативный принтер, располагавшийся тут же, на столе. Она засиделась за лаптопом слишком долго, не замечая, что творится вокруг. За окном разгулялся дождь, переливаясь внутрь через кисейную занавеску. Тучи задевали верхушки деревьев, вздымаемых шквальным ветром, швыряли в окна клочья льда и снега. Вода перехлестывала через подоконник, осыпала брызгами стол. Вилины ноги уходили в топкую грязь, одежда промокла до шерстяного, мягкой ламы, белья. Свет погас, и Виля оказалась в темноте, сотрясаемая неровной дрожью, или это стены башни сотрясались залпами грома и оплеухами бури. Она невольно обхватила голову руками. Через минуту чернобровая бариста принесла свечу и, сложив ладони лодочкой, подожгла фитиль. Гром ударил так, что у Вили заложило уши. Электричество подняло ее волосы вокруг головы, плащ стучал по спине, искры змеились между кончиками пальцев. Через десяток трудных шагов она приблизилась к стене из острых чешуек, сверкавших в неровном свете свечи. Верхний край стены терялся во тьме, полыхающей хвостатыми молниями и залитой потоками воды. Вилино сердце звенело монотонным, медленным, медным колоколом вслед за боем часов. Буря толкала ее, молнии гнали ее, вращение звезд вело ее. Виля подняла глаза вверх и затрепетала, увидев россыпь пылающих звезд в разъяснившейся пропасти неба. Она опустилась в предел сходящейся перспективы, в гиблую вязкую топь. Ледяная вода поднималась от пола, заливала колени, пока не перелилась через верх стены и потекла по чешуйкам. По поверхности мутной холодной жижи плыли листы бумаги.

– Недостоверные постмортем ощущения. По счастью, не войдут в ее книгу, – заметила бариста с узко разрезанными глазами, обведенными фиолетовым карандашом. Прямые обязанности она выполнила: закрыла Виле глаза и вызвала санитаров. Тонкой рукой в ажурных черных перчатках она подхватила распечатку с расплывшимися строками с поверхности грязной воды. – Что здесь рассмотришь? Ничего не осталось. Ничего не вернуть. Лаптоп сгорел в коротком замыкании, файлы пропали, только несколько листов с еле различимыми записями. Одна страница, несколько строк… Что за история на них записана? Воспоминание времен ее молодости? Несбывшаяся фантазия?

Чернокружевная бариста, вздохнув, поднесла листок к глазам и начала читать:

– В день катастрофы, как и все двое суток до нее, Агнес торчала в студии звукозаписи. Вообще-то Агнес училась в университете и изучала, кажется, математику, но забросила огненные эмпиреи науки ради всякой ерунды, категорически неодобряемой родителями. В целом она уважала предков и с пониманием относилась к их поучениям. Но не сейчас, когда ей представилась возможность провести три дня в студии. Последняя возможность, как она прекрасно осознавала, перед тем как отец ограничит свободу ее передвижений, как он уже ограничил свободу ее младшей сестры. И пусть громким словом «студия» здесь называли каморку в доме пионеров, и то разве что счастливчики, получившие доступ к списанному профессиональному магнитофону, на котором переписывались на кассеты записи радиотрансляций западных супергрупп, процесс, легальный исключительно в пределах одной отдельно взятой страны. Это была студия звукозаписи! Тут вечно ошивались юные рокеры в окружении очарованных дев, еще более юных, чем музыканты, в упоении слушающие какофонию звуков из‑за хилых стен. Рокеры втайне ожидали мига, когда они смогут записывать собственные творения, нужно ли говорить, вторичные и третичные по отношению к тем же суперстарам. Агнес бежала в дом пионеров при всякой возможности и невозможности. В отличие от своей младшей сестры, она не была по-кошачьи влюблена в обернутого в змеиную кожу гитариста, но сочиняла песни. Как она оказалась среди счастливцев, которых пригласили к святилищу, она и сама не понимала. Возможно, дело было в отопительном сезоне: в слякотную полуосень принцы котельных погружались в ежедневный труд по обогреву многоквартирных домов и с утра до вечера швыряли уголь в огнедышащие чугунные печи, не выползая наружу, в творческую активность.

Как бы то ни было, она вытянула счастливый билет, ее позвали, и Агнес по полной использовала предоставленные ей студийные часы. Она собралась записать не одну песню, но альбом, целых двенадцать треков на двух сторонах шестидесятиминутной кассеты. У нее мало времени, но она соберется и запишет его, все сочиненные ею творения. Там будет про бурную ночь, про запутанное сновидение, про храм солнца и город руин, про сад оживающих статуй, настигающих негодяя, нарушившего их покой. Там будут тени в огне, представляющиеся людьми. Там будет гора, возвышающаяся до небес. Там будет вода, из которой поднимается в небо рука со сверкающим золотым мечом, там будет озеро, в котором утонет солнце, там будет огненная река, впадающая в океан, и огненный лук со стрелами. Там будет сестра, которая ткет ковер, когда город захватит чума, и сестра, которая распускает нити, и рисунки на ковре, юноша, пронзенный стрелами, истекающий кровью, сходящий во мрак, устье всех рек и жерло бездонной пропасти. Там будет холод луны над растянувшимся на века падением в жерло вулкана. Там будут ветры, бушующие над землей, ветры, что чистят землю, что кружат землю, там будет вращение солнца и звезд над стертой землей.

У Агнес много идей. Она выдыхает, вытирает пот со лба. Звукоизоляция здесь не очень. Бой часов на старинной башне через площадь проникает сквозь хлипкие стены новостроя дворца пионеров. В комнату заглядывает вахтерша. Агнес отмечает, как долго она пробыла здесь. За время, пока она записывала последнюю песню, прежняя тетка, кореянка в парадном черном костюме с орденом на отвороте пиджака, сменилась худой как доска дылдой в красном, в цвет знамени, платье от подбородка до каблуков. Она едва не метет подолом грязный линолеум. Среди гостей студии бытует небезосновательное подозрение, что все три тетки, сменяющие друг друга за окошком у двери, исполняют также обязанности кураторов от горсовета, комитета партии, комсомола и вечно ползущей конторы. Это неотменяемое условие существования рок-клуба, студии звукозаписи, вообще говоря, любой молодежной компании, вздумавшей высказываться от собственного лица.

– Все сидишь тут, орешь, оглохнуть можно, – говорит вахтерша, поправляя густой шиньон. – Передохни пока. Куранты зарядили минут на двадцать.

– Да ладно, классный звуковой эффект.

Вахтерша была в принципе нормальной бабой, по-своему опекала ребят, даже угощала их домашними пирожками. Агнес подозревает, после отправления донесений по службе она втайне сохраняет их записи. Вряд ли она любит рок-музыку. Скорее – собирается загнать кассеты на Запад, многие теперь смотрят в ту сторону в целях личного обогащения, и кураторы от органов первые среди них.

Что до отчетов, что ж, работа такая. Не эти в целом неплохие тетки, так какие другие. Совсем без стукачей студия в любом случае бы не осталась. И пусть их. У стукачей – своя скучная работа. А у ребят – призвание петь. Зачастую при отсутствии музыкального и технического образования. И если без первого еще можно было обойтись, талант там, или искренность, или стиль панк такой, переживем, то последнее просто необходимо, когда подключаешь оголенные провода в самодельные устройства. Впрочем, те из ребят, кто в технике разбирался, использовали свои знания для подрыва общественного строя не только в культурном, но и в прямом, физико-химическом смысле.

Потому Агнес не слишком удивилась, на исходе третьего дня звукозаписи ощутив тепло под подошвами. Пол тлел. Возможно – из‑за дурной проводки или что-то пошло не так с подготовленными к подрыву петардами и химикатами. Но она останавливаться не собиралась! Ей дали три дня на запись, идет последний день, а у нее еще столько не сделано. Она использует свои часы на полную, до последней минуты, пусть это будет ее последняя минута, она будет записывать песни.

Неразличимый гул голосов доносился из‑за стены, из-под земли, они звали ее, призывали ее, задыхающуюся в чаду. Город сгорал в огне, ночь верещала смертным рыданием. Агнес обхватила голову, продолжая кричать в микрофон о ветре, обрушивающем колонну небес, о словах горячее лавы, о горе из драгоценных камней, о семи горах, трех из гранатов, трех из сапфиров, и в центре – из лапис-лазури. Сквозь кашель и слезы она кричала о звездах, горящих, как алмазные горы, вращающиеся в вечном танце.

– По сути, она могла бы стать основоположницей хэви-металла, – заключила женщина в красном, снимая наушники, – даже хэви-опера-металла. Жаль, не удалось спасти. Ни ее, ни записи песен.

Женщина в красном закрыла журнал сообщений и поправила высокий шиньон. В архиве останется только это краткое сообщение. Кассету она опустила в узкий потайной кармашек казавшегося облегающим платья. Никто не будет смотреть на нее, никто не станет проверять ее на выходе, но привычка сильней аргументов разума. Ей самой жаль, что лента с записью пострадала необратимо, и все, что можно расслышать, – одна только баллада о последнем дне бедной художницы, зимующей в избе в еловом лесу. Да и та со временем осыпалась с магнитной ленты и навсегда исчезла.

– О чем была эта песня? Как тебе рассказать? – вздыхает женщина в красном. – Как пересказать песню? Да разве я уже помню! Девочка моя, представь себе двор, занесенный снегом, и два деревянных дома, торцом к торцу. Один, обитый красной вагонкой, заколочен на зиму, а в другом доме в окне горит свет. Снаружи низкое небо, мороз, вершины елок царапают облака, а в доме – белые стены, дощатый пол и мебель из дерева. Вдоль стен – стаканы с карандашами, в чулане – безумный набор красок и кисточек, в зале – стол для письма, пуфики и небольшая библиотека со случайным набором книг, то альбом фотографий, то комиксы, то стихи. На самом деле – совсем не случайным, это все книги авторства гостей художественной резиденции, теперь почти опустевшей, в это время года так далеко на север, едва ли не за полярный круг, и художники не поедут, только самые отчаянные или доведенные до отчаяния, как Беатрис. Ей было некуда деться в этом месяце, и она отправилась в арт-резиденцию на краю света. Лучшее, на что она могла рассчитывать в свои годы. Тем более не полы драить и попы мыть старикам, но рисовать от души. Было суперблагородно со стороны сотрудников резиденции пригласить ее и ничего не ждать в ответ. Возможно, им просто надо было, чтобы в доме сохранялось тепло. Или чтобы фонды текли круглый год. Они сказали, что понимают творческий процесс и не станут ее контролировать. Приезжали раз в неделю, по одной, то красная шапочка, как ее назвала про себя Беатрис, то бледная красавица в чем-то вроде колючей диадемы на блеклых волосах. Они исправно привозили ей еду, всякие домашние вещи, новые краски вдобавок к уже имеющимся. Беатрис была счастлива. В одиночестве, без чужих и знакомых людей, без дочери и без матери, без разговоров и муторных домашних и рабочих обязанностей, дело у нее пошло, как не шло годами. Она писала с утра до вечера, изводя по холсту в день. На другой день, рассматривая с утра пораньше, что нарисовала накануне, она без сожаления замазывала картину белилами, оставляла сохнуть до завтра, и принималась за забеленный накануне холст. Она перепачкивала краской руки, лицо, волосы, даже голени и ступни, и по вечерам, прежде чем сесть за ужин – она ничего не готовила, только открывала банки – селедка, оливки, томаты, черный хлеб… прежде чем сесть за стол, она долго отмывала краску с рук и волос, скребла кожу ногтями, потом вычищала ногти и смазывала кожу кремом. После ужина она плотно задергивала занавески – понятно, вокруг никого на километры черного леса, но не хотелось бы, чтобы эти никто заглядывали из темноты. Беатрис проваливалась в мягкую постель и засыпала без снов, чтобы утром вскочить за мольберт, рисовать, рисовать, рисовать, как проклятая.

Если бы кто вознамерился определить ее стиль, боюсь, ее работы отнесли бы к наивному, или примитивному, искусству. Но она работала исступленно, без оглядки на критиков, каждый день, изо дня в день… Ее картины были красивы пошловатой, открыточной красотой. Три стакана вина на деревянном столе, глубокая вишневая тень, приоткрытая дверь, треугольник света на холодном полу, девочка в белом фартуке с букетом высоких цветов, львы и тигры среди зеленых кустов, восторженные лица девиц, в экстазе глядящих навстречу взгляду художника, сейчас в обморок грохнутся от восторга, младенец на руках у старухи, ветки сирени за деревянной рамой окна, фонтан в круглой гипсовой чаше на городской площади, а за ним – кирпичная башня, и женщина смотрит в окно… Ну и совсем кич – рассвет горит за холодными скалами, лунная дорога между деревьями, спутанные колючие ветки, отпечатки босых ног в снегу и девушка, распростертая в глубоком сугробе, светлые волосы схвачены льдом… Выписано, забелено, холст высох и заполнен по новой.

Когда приехала сотрудница резиденции, Беатрис лежала бездыханной на полу рядом с напольными часами, выбившими весь завод, и тремя мольбертами, белые холсты на двух и почти завершенная картина на третьем. Полиция закрыла дело, установив отравление свинцовыми красками. Резиденцию, и так дышащую на ладан, опечатали и прикрыли. Сотрудницы уволились, разъехались кто куда. Последнюю нарисованную Беатрис картину, единственную, что она не успела замазать белилами, краснокирпичная башня на площади, арочное окно под вывеской «кофе чай шоколад» и усталое женское лицо выглядывает из‑за занавески, сначала забрали в вещественные доказательства. Но когда художественная экспертиза установила – ничего ценного, просто большая открытка, никто не огорчился, что холст пропал. Вероятно, одна из сотрудниц забрала картину себе.

Письмо пятьдесят пятое

старое кресло

в нашем доме над старым креслом —

мне часто снилось, что я забираюсь

в него с ногами и, взмахнув крыльями,

уплываю вверх и наружу —

в облупившейся раме висела картина:

на улице дом, один в ряду многих,

в доме стена в свежей побелке,

в стене – окно, в окно видна комната,

в комнате стол, пианино и кресло,

над старым креслом – бывало, мне снилось,

что я забираюсь в него с ногами,

взмахнув крыльями, уплываю

вверх и наружу – в облупившейся раме

висела картина: дом в три этажа,

светлый кирпич, окошко с цветами,

в цветах спит кошка. в окно, присмотревшись,

комната – шкаф с книгами, стол и кресло,

над старым креслом – однажды приснилось,

что я забираюсь в него с ногами,

взмахнув крыльями, вверх и наружу —

в раме картина с ноготь мизинца:

высотный дом, ряды балконов, на балконе

коляска, в форточку с лупой – комната,

кресло, над старым креслом – мне никогда

не снилось, что я забираюсь в него с ногами —

картина: все, что я разглядела,

покатая крыша, труба и антенна,

над крышей кто-то плывет вверх и наружу.

ничего не видно,

не могу разглядеть.

Письмо пятьдесят шестое

Пеннорожденная тройня

– Иногда я ощущаю себя дремучим лесом, с густыми кустами и кривыми тропинками, ведущими неизвестно куда, и я дрожу ветвями деревьев, вспугивая сорок и саламандр, но не нахожу выхода. Иногда я чувствую себя пустыней, с востока на запад ее пронизывает единственная колея, по которой ползет бесконечная гусеница танков и бронетранспортеров, вниз вверх, вниз вверх, дюны поднимаются волнами, до дурноты, обзор заслонен следующим склоном, и я задыхаюсь, икаю и кашляю острым песком. А иногда я представляю себя парком с параллельно-перпендикулярными дорожками, засыпанными аккуратным гравием, веселенькими газонами и клумбами с розами, купидонами и сиренами в центрах выложенных мрамором водоемов, и увитыми плющом беседками, идентичными на одинаковых расстояниях от клумб и фонтанов… Я принимаюсь расчерчивать схему парка в масштабе один к одному, чтобы проложить новую, единственно нужную дорожку, разбиваю площадки, извлекаю корни и складываю детерминанты, пока не запутываюсь в подсчетах шагов, вычислениях средних линий и биссектрис. Я сбрасываю чертежи со стола, топчу их ногами и выбегаю из комнаты. Я бегу между стволами сухих деревьев, между липкими паутинами, в грохоте камнепадов, между занавесами из соленых капель, над которыми понимается радуга, между зеленых листов, свежих бутонов и нежных колючек, между вращающимися колесами, по правую руку – белое, по левую – сизое, кручусь в калейдоскопе тонких волос, выныриваю, пробираюсь по мелководью, пух болотного камыша и мычание бездумного тростника, хрупкие спирали ракушек, тревожные изгибы ив, и останавливаюсь у дальнего ряда между книжными полками. Здесь – мое призвание, мой труд, моя радость, мое отдохновение…

Аманда Дарлинг склонила голову и тяжелую грудь перед публикой, затаившей дыхание на протяжении речи лауреатки, чтобы, дождавшись завершения, опрокинуть сцену цунами аплодисментов. Температура в зале достигла точки восторга, переходящего в обморок, кому, клиническую смерть. Около четырех процентов зрителей потеряли сознание от удушья, около трех – от удушения ревнивыми партнерами, около двух с половиной – от аллергии к гиацинтам, в изобилии принесенным на церемонию поклонниками поэтки, около семи – от сопутствующих клинических заболеваний. Аманда скрывала чувства, потрясавшие ее нежное сердце в глубине груди, достойной величайшей оперной певицы, за мечтательной улыбкой, занавесом пушистых ресниц, нарощенных натуральным пухом совы, и букетом саррацении пситацины, цветов скромных, деликатных в быту, но пагубно привязчивых, к которым она пристрастилась во время убийственно краткого романа с наследником известной силиконовой, церебромурной и криптовалютной компании, пожелавшим остаться неизвестным.

– Дорогие мои, ненаглядные, милые, – наконец смогла выговорить литераторка. Ее взволнованные выдохи гасили сотни свечей потолочного канделябра, вздохи зажигали их заново, левая нога непроизвольно сокращалась от изъявлений народной любви, но она продолжала речь. – Благодарю вас за высокую честь…

Аманда закрыла лицо руками, как бы от внезапных рыданий, и бросилась за кулисы, волоча за собой груз иссиня-фиолетовых гиацинтов, источающих приторный аромат увядания и смерти. Полтора десятка метров шлейфа парадно-наградного платья послушно следовали за ней. Дизайнерка верхней одежды посоветовала нашей героине данный покрой для уравновешивания основательной грудины, и наряд верно сослужил службу удержания внимания публики, когда речь прервалась и лицо покинуло освещенный софитами круг. По правде сказать, подлинной причиной бегства Аманды со сцены было то, что она забыла название награды, ради которой собралось высокое общество в коронах и диадемах, и боялась промахнуться, назвав приз, уже полученный ею в прошлом месяце или году, и спровоцировать тем самым государственный переворот, народные волнения, остановку мирного процесса, падение биржевых индексов и прочие тревожные симптомы надвигающейся старости.

Нет! Никогда Аманда Дарлинг не будет источником глупой провокации, ставшей поводом для непрекращающегося конфликта орудий преткновения основных виновников разжигания искры фактического рычага противостояния конфликта – о нет, конфликт уже был! – политической анатомии, нет, никогда, это так сложно, так муторно, мудрено и замысловато…

– Иногда мне кажется, – жаловалась Аманда своей верной наперснице и секретарше, маленькой Мисс Т. Кир-Томпсон, – что мир значительно выиграл бы от присутствия в нем машины времени – никаких несданных экзаменов, никаких проигрышей на скачках, никаких проблем. Взять эдипов комплекс. Тебя беспокоит эдипов комплекс?

Мисс Т. Кир-Томпсон улыбнулась, прижимая к груди новорожденное дитя. Обезьянье личико матери озарилось светом безмятежного счастья. У другой ее груди подвизался престарелый родитель, сморщенный и полысевший, впавший в безмятежное детство и практически неотличимый от сына. Характер Мисс Т. Кир-Томпсон был столь же мягок, как волос ее был черен и кудряв. Она не могла отказать в груди ни сыну, наконец осчастливившему ее исходом из утомленной утробы, ни отцу, подарившему ей трехколесный велосипед и первый поцелуй.

Подруги дрейфовали на мягких матрасах по поверхности бассейна Мисс Т. Кир-Томпсон, выходящего одной стороной к ее горной обители, другой – заслоняющейся только пуленепроницаемым стеклом от моря и неба. Вместе девушки выглядели как бегемот и цапля, как кит и селедка, как оперная певица и ее дуэнья, не являясь никем из перечисленных. Хотя Мисс Т. Кир-Томпсон (Мисс здесь – имя, и потому будет писаться с заглавной буквы, в звуках фамилии внимательный читатель увидит древние шотландские, персидские и пенсильванские корни, а инициал Т. так и останется тайной) вела для Аманды бумажные дела, календарь занятий и термометр отношений, получая за это оговоренные в контракте суммы, обе девушки предпочитали поддерживать видимость искренних дружеских отношений. Они встречались в неформальной обстановке кафе, библиотек, залов заседаний парламентов, кружков дельтапланеристов и почвенных радикалов и часто забегали друг к другу в гости. Вот и сейчас они наслаждались видом на океан из открытого бассейна в доме Мисс Т. Кир-Томпсон. Семеро ее малышей, Авель, Карн, Осирис, Рем, Бардий, Гета и Хусрау-Мирза, вместе со своими сорока девятью нянями мельтешили в воде веселыми креветками в буйабесе.

– Если бы у Эдипа была машина времени, – продолжала Аманда, – он бы без всяких хлопот женился на своей матери еще до того, как она выйдет замуж за его отца. И мы бы избежали всех этих никчемных хлопот.

– Но и твоя великая книга, за которую тебе вручили премию Дарвина, не была бы написана, – улыбнулась подруге Мисс Т. Кир-Томпсон, не переставая жевать. Производство молока требовало от нее значительных внутренних ресурсов, и она переключилась на жвачное пищеварение. – Как и твоя будущая книга! Кажется, популярная аутоагиография. Ты уже начала ее сочинять?

– О, точно! Премия Дарвина! Не знала, что ее выдают в такой торжественной обстановке, – Аманда содрогнулась, вспомнив гигантского рептилоида, свисавшего с потолка величественной залы, где ей вручали награду.

Она с осуждением посмотрела на парочку, чмокающую у груди Мисс Т. Кир-Томпсон. Каждый из паразитов был вполовину роста кормилицы, и по крайней мере один из них планировал вскоре превзойти несчастную, по крайней мере, превысить ее размерами.

– Дорогуша, я не хочу вмешиваться не в свое дело, однако позволь дать тебе скромный совет – по моему разумению, тебе нужно завязывать с грудным вскармливанием. И как бы то ни было, нам пора. Наша Жанна, возможно, уже заждалась.

– Жанна нежданна, – залился смехом престарелый родитель, – парижанка жадно…

Подруги не дослушали его. Воспользовавшись тем, что родитель оторвался от одного соска, а младенец непростительно слабо держался у другого, Аманда затянула груди подруги простым морским узлом со шлагом и стремительной уточкой прыгнула в воду. Мисс Т. Кир-Томпсон последовала за ней, оставив далеко позади семейные заботы и радости.

Десять минут спустя они уже звонили в квартиру Жанны.

Однако та не спешила открывать им.

Нежная Жанна лежала на кровати, с головой закутанная в легкую простыню, как всегда, одна, за исключением молодого пожарного с выразительной фронтальной мускулатурой, прибывшего спасать котенка, истошно мяукавшего из спальни три часа подряд. Просто безобразие, сколько приходится мяукать, чтобы приманить хоть одного жалкого пожарного. Еще будет оправдываться, что разыскивал лестницу и перелезал через перила! Впрочем, парень оказался прекрасным рассказчиком и всю ночь утешал ее смятение сладостными речами и звонкими песнями. Деликатный, как утренняя роса, он испарился с первыми лучами полуденного солнца. Так что после утомительной ночи без сна Жанна, обескураженная экзотичным выражением милосердия, наконец погрузилась в привычную лужу горькой печали, посвятив себя размышлениям о цветовом дисбалансе нитей и грубости узлов гобелена ее судьбы и в целом юридической несостоятельности плетущих его норн. Когда подруги позвонили в дверь, она уже завершила комплекс утренней неполноценности и перешла к водным процедурам: обливалась слезами, по капле стекающими в ее обнаженную душу, израненное сердце и уязвленный страданиями желудок. Не слушая больше стенания звонка, подруги вошли в дом и сразу направились на кухню. При всей запутанности личной жизни, полном отсутствии волос (чисто гигиеническая процедура, ничего общественно-значимого, просто лень подравнивать челку и закрашивать седину), росте сто восемьдесят два и весе девяносто пять, как у новорожденного слоненка, Жанна была превосходной кулинаркой. Подруги подозревали даже: именно непрекращающаяся борьба страстей вдохновляет ее на новые шедевры, и лучшие из рецептов, самые парадоксальные вкусовые сочетания, самые воздушные и сладкие торты возникали у нее в моменты максимального гнета горестных мыслей.

Вот и теперь на кухонном столе высилась белоснежная пирамида, состоящая, как они тут же определили, из карамельно-кокосовых шариков, засыпанных острым перцем и залитых вишневым вареньем со взбитыми сливками. Сладкий крем покрывал шарики периной новогоднего снега, и с первой ложкой девушки ощутили прилив серотонина, сопровождающийся повышением уровня эндорфинов, и взмыли в предпраздничное настроение. Скоро! Скоро! Скоро все они отправятся в чудесное путешествие на дирижабле, воздушном шаре и летучих лисицах, пройдут непроходимыми джунглями, где гнездятся кривоклювые ибисы, окунутся в пену старейшего из океанов, спустятся в пещеру, откуда доносятся таинственные стоны, откроют чудодейственную бациллу и обоснуются в бесконечной библиотеке, полки которой теряются на горизонте, этажи запутываются уже после применения третьего акробатикона, а ряды книг расположены так близко друг к другу, что локти посетителей касаются их корешков.

– Вы идете? – раздается глубокое контральто непревзойденной Жанны.

Ее лицо усыпано слезами медового утра, макушка и плечи – белилами ибисов. Ярчайшие эмоции меняются на нем не реже одного раза в секунду.

– Идем, дорогуша, не то я напишу аутоагиографию прежде тебя.

Аманда издевательски смеется.

– Кто, ты? Кого ты хочешь обмануть?

– Собираясь обмануть, скажу, что я лгу. Поймете ли вы меня? Поймаете?

Вредная Жанна сдергивает футболку, вытирает лицо и голову и ныряет в неторопливые волны старинного романа о снах в затерянной библиотеке. Аманда и Мисс Т. Кир-Томпсон переглядываются, вспоминают утраченный текст и тут же пренебрегают заботами этого мира и ныряют вслед за ней. Окружающая обстановка хоть и удивительна, но не удручающа. Увесистые фолианты порхают над их головами. Звон цепей нежно сотрясает полки. Аманда перелистывает пожелтелые страницы, на ходу пересказывая их содержание не владеющей языками Мисс Т. Кир-Томпсон. Они следуют по освещенным фонарями улицам, мокрый асфальт, легкие снежинки, каждая снежинка уникальной, только ей присущей формы и содержания. Подруги ловят их на рукава и подносят к лицу, шесть изящных лучей, еще шесть лучей, еще… Девушки выходят на величественную равнину, усеянную цветами во все стороны горизонта. Царит оглушительная тишина. Ни птицы в небе, ни человека в поле, ни зверя среди травы. Только гоняются друг за другом пестрые бабочки с неразличимыми письменами на крыльях, да неразборчивый тихий шепот разносится в воздухе.

Быстроногой Жанны не видно.

– Жанночка, постой, подожди нас! Ты же не обманешь нас, не бросишь неизвестно где?

Смех Жанны летит над лугом.

– Единожды солгав – не лгунья, и еще раз солгав – тоже не лгунья? Когда же я лгунья?

Аманда захлопывает книгу.

– Милая Жанна, я сдаюсь. Я пишу эту агиографию много лет. За первый год я описала события первого года своей удивительной жизни, за следующие два года – второго, за следующие три – третьего. Так много драгоценных воспоминаний! Так много событий! Я боюсь, что не смогу завершить письмо. Передаю эксклюзивные авторские права написать мою автобиографию тебе, дорогая. Можешь назвать ее агиографией любимой, спутницы или подруги. Подпишись любым моим титулом – лауреатка белой, черной, толстой и горькой премий, почетная стипендиатка университетов каждого из континентов, включая Антарктиду и Атлантиду, магистрантка всех академий и академка всех лингвистических, филологических, филогенетических и филодендрических сообществ, вагина эллинского, римского и византийского кружков, бессмертная наяда и почетная гамадриада, директриса элитных гимназий для девочек на Элевсине и Радужном Понте, издательница словаря наслаждений, предводительница диких птиц, несущих яйца непредсказуемости, из которых появляются в стохастическом порядке ящерицы, крокодилы, черепахи, драконы, саламандры и новые дикие птицы…

Аманда переводит дыхание и останавливается на полуслове.

– Хорошо, хорошо…

Славная Жанна примирительно протягивает подругам руки, и они вместе бросаются в веселый хоровод. Пятки дробно стучат по камням. Густой лес вращается вокруг, одобрительно стуча кедровыми и пальмовыми ветвями. Кружится карусель высоких осин, раздается шелест шипов, грохот гороха, визг вязов, лязг лоз и лещин, бряцание бананов и баобабов. Наконец все три валятся на мягкие рыжие иголки. Аманда и Жанна задыхаются на земле, Мисс Т. Кир-Томпсон в восторге скачет по ним.

– Я так рада дружить с вами обеими, – признается Мисс Т. Кир-Томпсон, подлетая на животе Аманды, как на батуте. – Может, я тоже возьмусь за аутоагиографию. Милая Аманда, сможешь ты меня обучить? Ты откроешь мне истину?

Но Аманда отмахивается от нее, как от надоедливой букашки. На самом деле, Аманда отмахивалась от приставучей бабочки подотряда менетекелупарсин, хлопавшей крыльями у нее перед носом.

– Ступай лучше к Жанне. У нее больше опыта. Мастер-классы творческого письма она ведет лучше меня и всегда говорит правду.

Усталая Жанна лежала на спине, вытянув руки над головой. Мисс Т. Кир-Томпсон улеглась рядом. На слова Аманды великолепная Жанна жарким дыханием защекотала ей ухо: «Не слушай ее, малышка! Эта бестолковая дурочка всегда лжет!», – и страстно впилась ей в губы. Сила объятия, абсолютно лысая голова и огонь глаз за круглыми оправами очков придавали ей разительное сходство с питоном. Перед Мисс Т. Кир-Томпсон с кристальной ясностью возникло понимание, что ей никогда не научиться письму, и она с горечью отдалась поцелую.

– Ты что же, не читала ее последние творения? – зловредная Жанна продолжала запретные речи. – Что это было? Отчет об исследовании синтетического языка Лотамы? Брошюра «К истокам зарождения арифметики в долине великих рек»? Дневник пандемии в личных письмах, содержащих как прискорбные описания медицинского характера, так и психологические наблюдения над поведением жителей двух городов и одной малой деревни во времена предпредпоследнего испытания, ниспосланного человечеству? Или же краткая инструкция о технике безопасности и личной гигиене в эпоху Апокалипсиса, утвержденная министерством финансов и рыбоводства? В чем она поистине достигает величия, это в обмане ожиданий читателя! Величайшая обманщица! Лгунья! Врунишка!

Глаза Мисс Т. Кир-Томпсон закатились, она застонала, не в силах сдерживать страсть.

Аманда, расслышавшая по крайней мере последние слова, притянула ее ближе к себе.

– Да, я лгу, – согласилась она и показала подругам язык.

Опустим завесу скромности над безобразной сценой, последовавшей за этим жестом.

Читатель может пока отправиться в амазонские, нет, лучше – в новозеландские джунгли для наблюдений за соленоводными крокодилами, обитающими вовсе не в морях, но в мангровых болотах и лагунах впадающих в моря рек. Желающие могут развести костер и устроить легкий пикник из крокодильих яиц, если им удастся уговорить животное с ними расстаться. На закате опасайтесь нашествия летучих лисиц, выдающих себя за сознательных веганов, однако наделенных клыками до подбородка и когтями в засохшей крови, очевидно, нежных тропических лепестков. С другой стороны, по свидетельствам оставивших неоспоримые свидетельства блогеров и инфлюенсеров, прочие обитатели джунглей, как то Зубастый Вепрь, Кровожадный Медоед, Трескучая Змея и Змеевидная Треска, опасности не представляют. В ясную погоду в низинах мангровых рощ и в каучуковых трясинах по сей день находят клочья плоти и осколки их костей. Возвратившихся с короткой прогулки читателей ожидает, как обычно, чашка липового чая и медаль астрономического общества наблюдателей за химерами, как известно, появившимися на свет, когда лев возлег с ягненком, а орел со змеей. К сожалению подлинных естествоиспытателей, непорядочные наблюдатели, прикрывающиеся опасениями повлиять на результат наблюдения, держат открытие в тайне, в частном порядке наслаждаясь наслаждением животных тварей. Наконец, когда светило сядет за разбой, взвешивайтесь на медицинских весах, измеряйте тело и душу гномоном, циркулем и счетчиком Гейгера и смело шагайте в разверстую пасть крокодила. Это безопасно, безболезненно и ужасно быстро. Как комарик укусит. Как падает осенний лист на лезвие гильотины или лезвие гильотины на осенний лист. Проходите уже, не задерживайте очередь.

Первой пришла в себя Аманда. Хотела было сумасбродная Жанна, но вспомнила о своей годами зарабатываемой репутации и – передумала. Затем собиралась очнуться Мисс Т. Кир-Томпсон, однако ей пришли на ум последующие за тем должностные обязанности, и она тоже уступила подруге. Так что честь очнуться первой оказалась записана за золотовласой Амандой. Она отряхнула манжеты, поправила воротник и взмахнула волосами, разбрасывая легион солнечных зайчиков – испытанное средство, поднимающее на ноги и мертвого. В самом деле, воздух наполнился озоном, кислородом и прочими летучими химическими соединениями в общем аромате грозовой свежести. Золотые зайцы, визжа и бряцая зубами, мельтешили вокруг. По их шкуркам пробегали крошечные голубые разряды, оставляя в мехе выжженные штрихи. Закорючки и черточки оказывались слишком далеко друг от друга и мелькали так быстро, что сложить их в общее содержание было катастрофически невозможно.

– Ты знаешь, дорогая, – Мисс Т. Кир-Томпсон с любопытством наблюдала за бегом зайцев, – что если в абсолютно черной комнате перед абсолютно черным котом поставить абсолютно черную коробку, то кот либо прыгнет в нее, либо не прыгнет, и до появления наблюдателя результат опыта так и останется неизвестен. Что касается абсолютно белых зайцев в абсолютно белой…

Аманда не отвечала ей. Ее губы шевелились, словно она подсчитывала мельтешащих зайцев или хотя бы старалась уловить странный ритм их танца.

– Раз, два, три… Раз… Раз… Раз, два, три, четыре, пять…

– Что там происходит? – донесся до нее тонкий голос подруги.

У бедной Жанны так кружилась голова, что подниматься на ноги она должна была в три движения – перевернуться на живот, опереться на руки, приподнять зад и поползти по стволу дерева, впиваясь длинными искривленными ногтями в борозды коры. Золотые заячьи зубы бросали калейдоскоп искр на ветки, вращающиеся вокруг ствола.

Аманда бросила на нее жалостливый взгляд. Злосчастная Жанна выглядела так, словно только что вылезла из болота – с нее лились потоки воды и мокрая тина покрывала тело от макушки до ног. На земле уже образовалась грязная лужа, которая вытягивалась и поворачивалась вслед за кружением световых пятен.

– Ой!

Одна из веток ударила неразумную Жанну по голове. Сидевший на ветке заяц свалился прямиком в лужу и заколотил лапками по поверхности мутной жидкости. В обе стороны ветки, в которую он до последнего хватался когтями, к дальним веточкам и к стволу, побежала огненная дрожь.

– Что я тебе сделала? – зашипела разъяренная Жанна.

– Зайцы! Они опускаются!

Маленькая Мисс Т. Кир-Томпсон указывала вверх. В самом деле, ветки не просто кружились, но скользили по винтовой нарезке ствола и с каждым оборотом по чуть-чуть опускались на наших героинь. Мохнатая кедровая лапа с тяжелыми шишками уже почти задевала их макушки, а зубастые улыбки сидевших на ветке зайцев нацеливались на их яремные вены.

И снова первой ответила на вызов Аманда. Пока Мисс Т. Кир-Томпсон и бешеная Жанна в изумлении глядели вверх, она подхватила тонущего в луже зверя, отряхнула, пытаясь спасти золотую шкурку, и проглотила, не жуя. Через мгновение выгоревшая до сажи ветка вздрогнула на ветру и осыпалась седой пылью. Но другие ветки совершили еще один оборот вокруг ствола и неумолимо опускались. Не теряя времени, Аманда ухватила за шкирку второго зверя и сдернула с дерева, вызвав фейерверк крошечных искр. Заяц отправился вслед за первым, включив теплый свет в груди Аманды. Ветка занялась быстрым пламенем, пара мгновений – и ей тоже пришел конец.

Подруги вместе взялись за дело. Аманда и яростная Жанна перескакивали от ветки к ветке и спасали зайцев в свои животы, разгорающиеся все светлее и ярче с каждой древесной тварью. Маленькая Мисс Т. Кир-Томпсон скалила зубы внизу. Но подруги не оставляли ее, и время от времени и ей прилетал кусочек теплого золотого света. Вместе они трудились изо всех сил, срывая зайцев с веток за мгновение до того, как те опустились бы и размозжили кому-нибудь череп, и совсем ненамного опережали лесных чудовищ, готовых спалить подруг. Животы у них все увеличивались в размерах, толкались и шевелились изнутри. А на поверхности кожа натягивалась и утончалась до высохшего рисового листа, на котором проявлялись замысловатые иероглифы вен. В передышках между погоней за зайцами – а прыгать приходилось все быстрее, все дальше от ствола, и зубастые звери становились все крупнее и злее, девушки собирались вместе, стараясь разобрать загадочные письмена.

– Драконов не существует, считают герои, рожденные от драконов, – прочла Аманда.

– Героев не существует, верят драконы, поверженные героями, – прочла Жанна.

– Я не видела его лица, говорит дева, поглаживая круглый живот, – прочла Мисс Т. Кир-Томпсон, зажатая между сияющими животами подруг, как попрыгунчик в катапульте.

Последний отчаянный бросок – и подруги опередили спираль филотаксиса. Засыпанные по середину бедер седой золой, они добрались до голой засушенной радиацией верхушки дерева. Животы тянули их вверх наподобие воздушных шариков – сытый гиппопотам Аманды, проглотившая кролика змея довольной Жанны и надутая лягушка маленькой Мисс Т. Кир-Томпсон.

– Плюх! Полетели! – маленькая Мисс Т. Кир-Томпсон взмыла в воздух.

– Ура, началось! Мы летим! – закричали вслед за ней Аманда и веселая Жанна.

В самом деле, что удерживало их в несчастной стране?

Они схватились за руки, чтобы порывы солнечного ветра не разорвали их дружбу, и помчались в разные стороны, не выбирая, куда направить путь в колючих метеоритных потоках и жестких волнах испепеляющей радиации. Сухими лепестками, хладной осенью позабывшими живительные соки родного дерева, неслись они яростным ветром хаоса. Желание свободы гнало их прочь как от безжалостной жизни и ненавистной смерти, так и от ненавистной жизни и безжалостной смерти. Они неслись, запутываясь в направлениях, теряясь во времени, слабея от ожиданий. Шлейф пустых и глубоких выдохов отмечал их скорбную траекторию. Фонтаны слез разлетались в случайных направлениях из глаз. Иной раз они зависали в пустоте, теряя предыдущий выигрыш во времени, и задумывались о важном: шелестит ли дерево, когда никто не слышит его? Звучит ли колокол, когда никто не плачет о нем? Вертится ли земля, когда на ней не сжигают ни одну ведьму? Ни к чему не приводили эти размышления и шатания.

Свобода настигла их разверзнутой пастью удава в бурной ночи. На непривычном маршруте, одни, без какой-либо помощи и советов, следуя лишь указаниям магнитных полей и электрических вешек, они ослабли, вылиняли и погрустнели. Одежды их были разорваны, лица обожжены и изранены, дыхание разгорячено, а глаза сожжены. Ничто более не удерживало в утомленных телах бедные умы, испарившиеся от тревог и сомнений. Только Мисс Т. Кир-Томпсон безмятежно дремала в сплетении рук подруг. Ничего не происходило так долго, что наскучило даже самим участницам драмы. Несколько стремительных рождений сверхновых и естественное угасание сверхстарых не в счет. В заключение третьего эона Аманда со скуки подхватила шизотипичную скарлатину, счастливая Жанна – быстротекущую родильную горячку без побочек и осложнений на кожу, а Мисс Т. Кир-Томпсон – корень женской мандрагоры, что было более чем удивительно, учитывая их стесненные обстоятельства и тот факт, что мандрагора придерживается катастрофически традиционных гендерных взглядов.

Не успели подруги поцеловать несчастную на прощание, как случилось ужасное. Сонм божеств местного значения затеял рагнарек прямо на пути следования наших героинь. Взлетали клюшки и падали бошки, трубили трубы и стучали зубы, плавились пули, трещал хитин, волчище бежал по кругу, и мир обрушился в мрак. Сгорели серфингисты, утонули мотоциклисты, и читатели любовных романов растворились в сладком сиропе. Неумолимая гравитация попыталась разлучить наших героинь, но Аманда ухватилась за волосы Жанны, та – за когти Мисс Т. Кир-Томпсон, а та – за совесть Аманды. Вращательный момент стократно превысил алгебраическую сумму моментов сил, действующих на общее вращающееся тело относительно оси вращения, и все вздохнули с облегчением, когда покинули негостеприимный сектор галактики. Вселенная необратимо гасла. Солнца кружились и лопались с громким плюх под ногами. Стремительные кометы грозили катастрофой чудом уцелевшим цивилизациям. Черные дыры сладостно улыбались, вампирами всасывая в себя жизненную энергию мироздания, и наша троица уже мчалась навстречу им с покорностью бабочек, летящих на свет. Хотя, будь на их месте любая разумная бабочка, она бы усомнилась, стоит ли лететь в абсолютную противоположность источнику света.

Наконец, когда они уже утратили надежду, подруги оказались у прекрасного родника, где сумели отдохнуть, освежить ум и охладить разгоряченные путешествием тела. Однако восхитительная мелодия, раздававшаяся отовсюду, заставила их позабыть об отдыхе и последовать на поиски источника звука. Здесь их пути разошлись.

Аманда отправилась вниз по течению ручья. Розы и лилии встречали ее покачиванием сладких головок. Беспокойное сердце успокаивалось неземной гармонией и невероятной пропорцией. Кристальная струя ворковала нежными мажорными переливами, неся на себе лишившуюся памяти Аманду, пока ее не встретила широкая река, подхватившая золотоволосую красавицу и бросившая на утес. С тех пор она забросила идеи написания аутоагиографии, ежедневно расчесывает волосы, поет свои лживые песни и заманивает доверчивых моряков.

Рисковая Жанна отправилась вверх по течению. Она преодолевала буруны и пороги, карабкалась по деревьям, перегораживающим поток. Ее не останавливали препятствия и не страшили условия, сколько бы она ни падала и ни стучалась головой о камни. Мелодия катилась дальше и дальше, ускользая от незадачливой преследовательницы. Тщетно следовала она по теченью ручья, сквозь буреломы и отмели. Сначала она удивлялась местности, где природный хаос сочетался с удивительной нечеловеческой гармонией, но затем усталость сморила ее посреди путаницы ума. Сильное тело сотрясалось и падало, голова клонилась к земле, ноги дрожали. Агония настигла ее. Защемило и дрогнуло сердце. Усталая Жанна задыхалась среди безмятежной природы, текущей мимо ее разбитого тела. Наконец полуживая Жанна разглядела свет, исходящий от корней деревьев, погруженных в воду. Три дня и три месяца и три года просидела она у этого рубежа, ожидая, чтобы течение воды, вихрь воздуха или огонь земли уничтожил бы преграды на пути к мягкому свету. Ей так и не удалось подобраться поближе. Только падение деревьев красило ожидание, только хрип неведомых зверей вдалеке, только монотонная песня ручья. И все же до последнего мига она так же надеялась, любовалась и удивлялась недостижимому свету.

Мисс Т. Кир-Томпсон осталась на берегу ручья, у опоры моста, ведущего на другой берег. Уязвленная внезапным уходом подруг, она отстегнула пояс, сняла чулки и сложила ладони лодочкой. Влажные листья касались ее лица, бледных и сухих губ, и Мисс Т. Кир-Томпсон с жадностью облизала их, прежде чем наклониться к воде. Она только собиралась напиться, как столкнулась с насмешливым взглядом собственного отражения.

Мисс Т. Кир-Томпсон плеснула водой в уродливое лицо.

– Еще издеваешься?

– Еще насмехаешься?

– Прекрати называть себя Мисс.

– Давай без пафоса, называйся своим вторым именем – Ты.

– Я предпочту имя Тося.

Усталая маленькая женщина разгладила ладонью поверхность воды.

– Разве не удивительно, что это мы превзошли всех путешественников и достигли предела бытия?

– Нам обещали гибель, но мы избежали ее.

– Нам обещали гибель в один из восьми следующих дней, но неизвестно в какой.

– Мы рассмеялись в лицо обещавшему.

– Мы достигли воды согласия.

– Я отведала ее вкус, она как медовуха, которую я пила в детстве.

– Я напивалась пьяна и не помню.

– Ты хотела сочинить книгу.

Тося вытащила скомканный сверток из-под воды, затем еще и еще один.

– Пергамент, глиняная табличка, мемори-стик, карта памяти.

– Вечные истины, нерастворяющиеся чернила, забытые имена.

– Чужой язык, искривленные знаки, безумные письмена.

Она замолчала надолго. Отражение терпеливо ждало.

– Я увидела мост.

– Другие прошли мимо него.

– Мы не можем смотреть на мост.

– Это мост истины, он провалится, если на него ступит солгавший.

– Это мост наших бед, счастлив тот, кто не видит его.

– Мы лгали и грубили друг другу.

– Ни одна из нас не достойна ступить на мост.

– Мост провалится у нас под ногами.

Мисс Т. Кир-Томпсон поднялась и осторожно ступила на сгнившие доски моста. Затаив дыхание, она дошла до первой перекладины над водой. Мост под ней обвалился, и вместе с бревнами она рухнула в быструю воду. Ведь она соврала себе, что недостойна ступить на мост, и мост не выдержал ее лжи.

– Ура! – закричали все зрители превосходного представления.

– Ура! – зазвенели литавры, заиграли оркестры, хор мальчиков запел ангельскими голосами.

Хвостатая смерть опустилась в море на солидном расстоянии от берега. Кавалькада волн хлынула в порт. Блюда жителей города наполнились вареными устрицами и кольцами ктулху под винно-чесночным соусом.

В девственной пене ступили на сушу три женщины, Аманда свет Дарлинг, Мисс Тося Кир-Томпсон и Безумная Жанна, родившиеся в один день. Их протерли чистыми полотенцами и обернули во фланелевые одеяльца. Новорожденные зашлись здоровым голодным криком. Счастливая мать прижала младенцев к груди, и они зачмокали, с каждым глотком прочнее и окончательнее забывая путешествие из‑за грани миров.

Мать с любовью глядит на сонных детей. Кто знает, может, одна из них сочинит книгу, а лучше – прочитает каракули бытия на листьях деревьев, крыльях бабочек, в рисунке вен их собственных тел. Несомненно, они прочитают, если только не отвлекутся на споры и ссоры, на семью и войну, на удивительных белохвостых павлинов и белок летяг.

Письмо пятьдесят седьмое

«накануне затмений, кометы, парада планет…»

накануне затмений, кометы, парада планет, других

безвредных, но щекочущих воображение явлений,

люди достают свои закопченные стеклышки,

бинокли, очки, фотоаппараты, подзорные трубы,

чтобы в безопасности, стоя на твердой земле,

с помощью оптики сократить пространство —

выйти навстречу звездам, прийти на свидание

с гаснущим солнцем, сумасшедшей кометой.

сколько я себя помню – затмения Луны и Солнца,

тень от Венеры, комета Галлея, большая Луна,

прочие небесные явления

всегда происходят в дождливую облачную погоду.

небо не идет на слепое свидание,

странник надвигает капюшон пониже,

милая путешественница опускает шторку

в окне кареты.

человек стоит, закопченное стеклышко

и фотоаппарат в руке,

один на вершине мира.

Письмо пятьдесят восьмое

И тогда снег

Рисса шла уже долго. По правде сказать, она и сама не знала, сколько часов или дней прошло с тех пор, как она кивнула на прощание портрету в тяжелой раме, прячущему глаза меж густых седых бровей и пожелтелого письма у самого носа, выдающегося вперед так, что на нем одном лежал теплый бордовый свет. Ей никогда не удавалось разобрать закорючки послания, отчасти из‑за старинного странного почерка, отчасти потому, что в раму поместились только верхние части букв первой строки, никак не складывающиеся в осмысленные знаки, да и те, что поместились, разбегались от взгляда быстрыми муравьями.

Рисса шагнула наружу и отпустила створку двери, медленно выдохнувшую вслед ей и ухнувшую на прощанье. Низкий гул отозвался в ступнях и коленях. Струйки воздуха поднялись от сугробов к далекому своду, свиваясь в танцующую кутерьму, заслоняя рисунок созвездий.

Когда Рисса шагала, медленно отрывая ноги от гладкой поверхности, медленно опуская на лед, и снова и снова, потом вытаскивая из сугроба и погружая обратно, все глубже, с каждым шагом все глубже, когда она шла шаг за шагом, она замечала и рисунок мерзлых стен по сторонам от дороги, и органные трубы сосулек, протянувшихся от скатов крыш до сугробов, и стаи ворон, вышивавших бесконечности над головой, пока не падали в изнеможении в снег одна за другой, прочертив четкие черные вертикали к горизонтальной снежной перине. С каждым шагом она ощущала, что вымерзает та часть ее тела, состоящая из теплых кровеносных сосудов, мышечной ткани, жидкостей и поверхностей, плотнеет и закостеневает, расцветая пушистыми белыми искрами, кристаллическими твердыми формами неземной красоты. От каждого волоска на ее обнаженных руках вырастали прозрачные нити, обламываясь с тонким хрустом и вырастая опять, как иголки снежного дикобраза, легкие каждая по отдельности и невыносимо тяжелые вместе, снова вырастающие, и обламывающиеся, и вырастающие опять.

Дорога была нестерпимо длинной, она вихляла между замерзших домов, ни к одному не вело ни тропинки, ни отдельных глубоких следов в сугробах, дорога сворачивалась и разворачивалась и ни к чему не стремилась, да и была ли дорога, или Рисса давно шагала меж череды заиндевевших домов, или единственной целью было выморозить из нее все, как из тела той нежной женщины, о которой она помнила с детства, из которой выжигалось живое, ядом и пламенем, стрелой и плащом, надеждой и ревностью, она вспоминала о ней, когда шла по снегу, просто знак поменялся, и ее жгут не огнем, но морозом, потому что ей не на гору ползти за амброзией или признанием легкой сущности, но брести по снежной перине, но да, чтобы оставить только прочную часть себя, ей нужно выморозить теплую половину, не легче, чем когда выжигали той, в древности, ей хоть добрый клинок помогал, говорят, или не помогал, а у нее одна ледяная перина, она поняла, что написано в том послании, бесконечный вопрос, тепло ли тебе, когда она выморозит внутри себя все живое, она шагнет с тропы в дом, не важно, в какой, где он будет, она не станет кидаться снежками в окно, предупреждая о появлении, не стукнет в дверь, она войдет в дом, выдохнет и протянет руку к портрету, и сожмет во льду пальцев паутину письма с дохлыми муравьями букв, повисшими на серебряных нитях, и переломает хрустальные нити, и погасит бордовый свет.

Письмо пятьдесят девятое

«ночь рыдает шрапнелью перьев…»

ночь рыдает шрапнелью перьев

страуса эму на высоких ногах

с забытого острова радужных змеев

чья кожа в опалах и жемчугах

гигантский страус произрастает

из темноты благоуханной земли

до высей зенита где мрак мерцает

миллиардом светил звезд туманностей лиц

ночь рыдает ночь вечно во тьме рыдает

во тьме вечен ночи всемирный завет

ночью ночь снова рыдает рыдает

…пока не вернет свет рассвет

Письмо шестидесятое

Старые свитки

Две бабочки свиваются в танце над ворохом листьев, скрывающим линии на куске штукатурки, сухие тени по голубому росчерку, по стене на уровне глаз, в пыли под ногами. Идти по этим развалинам следует с осторожностью, никогда не знаешь, что прячется в следующем пятне – золотые листья, песок, обломки горелых камней, чужой сон, яма, стена. Луна убегает за тучу, выглядывает на мгновенье, освещая истлевший канат, ползущий из-под листвы, как гусеница, почуявшая приближение обновленной жизни, которая уже не наступит. Ветер прогрыз дыры в волокнах, растрепал волю на тонкие волоски, засыпал бурыми листьями. Когда начиналось землетрясение, кусок штукатурки отпал от стены, и там, в углу, удержался от исчезновения, отделившись от основного изображения, провалившегося под землю, в пыль, в небытие. Трещины покрывают полустертый рисунок на осколке стены, трещины следуют извивами по всему фрагменту изображения, от одетого в белую паутину шара, зависшего над плетеной корзиной, тонкие руки вцепились в белизну нитей, голова запрокинута к солнцу, открытый рот – и до расчерченной бычьим ходом лоскутьев земли, внизу, между зарослями жестких кустов, тощих под ранним весенним небом, по щиколотку засыпанных прошлогодними бурыми листьями, над которыми кружится невзрачная пара капустниц.

Солнце проснулось, но, скрытое за склоном горы, еще не стучит в глаза жителей города, обитателей этого дворика, освещенного факелом на столбе, в рыжем свете которого танцуют последние бледные мотыльки. Внизу, под взглядом огня, покоится куча тряпок, принимающая в сумеречном свете очертания то старика, скрючившегося от холода, то молодой женщины, готовящейся родить. Она лежит на спине, раскинув ноги под рогожей, голова поворачивается вслед прыжкам светового пятна, руки прижаты к горе живота, ходящего из стороны в сторону под скорлупкой кожи. Из-под женщины ползет ручеек ртутной воды, возможно, кровь, или отошедшие воды, или просто моча, если взглянуть на тряпочный куль с другой стороны, так чтобы он обернулся старцем с уродливым крючковатым носом и густыми бровями.

Во двор выходит хозяйка, она стирает суету мотыльков, гасит слабый огонь, поднимает простыню над роженицей, протягивает руку старцу, возвращая двоящемуся облику природу вороха ткани, сшитой внахлест, простыни в полосы, полосы в шар, который она развешивает между столбов на восьми веревках. Солнце, как кот, тычется ей под руки, изгоняя влагу с тяжелой ткани, пока хозяйка разжигает огонь под пойманным шаром, расправляя его морщины, придавая долгожданную форму. Вот уже корзина скачет на гладких, начисто вымытых камнях. Хозяйка улыбается и отвязывает веревку. Лучше отправляться в путь утром, когда солнце прогоняет туман, ветер стихает и небо безоблачно, тогда ее шар летит без рывков, ровно над полями, уже взрезанными плугами, но посевы пока не взошли.

Вблизи горы ветер совсем спадает, бережно поднимая шар выше, вдоль трещин в скале, наискосок по склону, едва не задевая верхушки деревьев. Воздухоплавательница уменьшает пламя в медной чаше под зевом шара, позволяя потоку нести ее в ущелье, где ветер снова усиливается, принимается играть с летательным аппаратом. Женщина упирается спиной о корзину, вцепляется в белые канаты сети, нужно пройти эту горловину, всякий раз пройти, как душа переходит Стикс, как тело корчится на погребальном огне, как роженица выталкивает младенца из ходящего ходуном чрева, шар несется над скалой, между острых камней, полагаясь на расположение ветра, рожденного этой землей, ее горячей землей, и ее солнцем, благосклонным к той, кто день за днем разводит огонь под тряпичным шаром, поднимается, вызывая ужас людей земли, к вершине горы.

Скала в цепких колючих травах поднимается ввысь. Уже видна тропинка ко входу в пещеру, нитка песка среди кустов, однако лаз скрыт зарослями шиповника. Слабый свет достигает только входа, а чем глубже по неровным ступенькам, тем он слабее. Впрочем, ступенек немного, не больше шестнадцати, два пролета, налево от входа, дальше направо, в полную темноту. Ступени надежные, каменные, вырезанные в скале, а стены убраны мрамором. Рисунок синим по плитке, если бы его было видно: узоры из линий, окружности, соединенные по три и четыре, трубы, разрезанные наискосок, круги, один внутри второго внутри еще и еще одного, с точкой в центре, ровные линии волн, переходящие с плитки на плитку, подобно усам земляники.

Женщина отпирает замок и, вращая тяжелую рукоятку, поднимает жесткий занавес, скрывающий внутреннюю залу пещеры. Она входит внутрь, чтобы забрать горшок у лежачей старухи, а также высохшие за ночь, как за месяц, цветы, и вскоре возвращается с чистой, посыпанной песком вазой и свежим букетом цветов, гиацинтов или васильков, по сезону. Помимо стоящей посреди залы кровати с легким покрывалом и столика в углу, на котором засохли мази молодости, в помещении, освещенном лучами солнца через отверстие высоко над головами, ничего нет. Старуха спит на кровати, не обращая внимания ни на женщину, обмывающую ее, ни на столик с волшебными средствами из молока жертвенных буйволиц, ни на вызывающую красоту цветов, распространяющих звенящие облака запаха. Она лежит на спине, медленно и тяжело дыша. Легкая ткань взлетает парусом в ритме ее дыхания, приоткрывая холм живота, вздымающегося и опускающегося под покрывалом. Концы тонких седых косичек настороженными осьминогами выглядывают из-под ночной косынки. Острый нос старухи с изрытыми прожилками ноздрями торчит над подушкой маяком путешественникам, потерянным в лабиринте простыни. Левый глаз ее неподвижен, нацеленный в безвозвратное, а правый вращается под закрытым веком, как капля ртути, словно старуха пересматривает картины бывшей и небывшей жизни. Ее бледные пальцы унизаны кольцами с драгоценными камнями, у шеи – золотой секрет. Говорили, в секрете спрятан младенческий волос ее сына, но никто не видел наверняка. Со смерти сына минули годы, старуха давно удалилась в пещеру, и никто не верит, что она жила в городе, никого не осталось, кто видел ее в живых.

Просторно в высоком небе, уютно на тесной земле. Время стекает со звезд по крупинке, шурша золотом под ногами, засыпая города, рощи, ручьи, деревни. Строка течет по склону горы, между кустами с алыми, созревшими к осени ягодами, по камням, в пыли, среди гусениц и упавших листьев, к озерцу, убранному по окружности белым камнем. Бронзовый журавль стоит на краю воды, следя, чтобы она текла по трубам, достигая самого дальнего дома города, самой верхней залы дворца. В торце левого крыла лабиринта, на втором его уровне расположена комната, узкая, полтора на четыре шага, она кажется высокой, хотя потолок здесь расположен на той же высоте, что и в других. Со стены открывается вид на город, колеблющийся в полуденном мареве словно мираж, на площадь, бурлящую людьми, как костями в супе, на луг, на сосновый лес, на гору на другой стороне, где дымок вырывается из пещеры. В комнате – молодая женщина, худая и деревянно-твердая, с волосами прямыми, как солнечные лучи в столбе пыли. Ее кожа круглый год покрыта веснушками. Она носит перстень на безымянном пальце левой руки, слишком тяжелый для женщины, вероятно, принадлежащий прежде ее отцу или любовнику, и перекроенный для ее узких пальцев. Она читает свиток или пишет еще один. Она любит читать, особенно воспоминания, рассказы о чтении, размышления о сознании, загадки, игры, фокусы и парадоксы. Во дворце она целый день занята с детьми: по утрам выводит их в сад, где свет густой и веселый, и просит написать дерево, птицу или улыбку бога. Девочки обожают ее, а она не судит строго рисунки, следит лишь, чтобы на них не проявлялось сходство с кем-либо из семьи. Иногда она рассказывает им истории – о летающем городе, об окаменевшем царе и ожившей статуе, о пробудившемся острове, окруженном венком морской пены, о мертвой невесте. Говорит она с легким сипением, раздувая ноздри, с присвистом, особенно заметным, когда произносит слова на «с» или «ш» – собака, коса, простор, пастух, пустыня, сплетая их в шелковую простыню.

Письмо шестьдесят первое

«если глядеть изнутри…»

если глядеть изнутри, ночь – это

ароматный пирог с цукатами,

разрезанный на четверых.

если глядеть снаружи,

ночь – это только дольки

тепла с человечками

за накрытым столом.

отступаешь подальше

и отступаешь, и оно

испаряется,

уменьшается в точку,

исчезает бесследно, если только

не было нарисовано тушью

или записано, чем найдешь

под рукой, навсегда на бумаге

Письмо шестьдесят второе

Приходит волна

За вереницей холмов и впадин, простирающихся передо мной, уже краснело небо. Меня ожидал длинный день. Длинный хороший день. Я отметила присутствие хлора в порыве ветра. Я впервые умирала сто лет назад в такой же замечательный день. Потом море прокатилось дальше на запад, и я проснулась и отправилась вслед за ним.

Горизонт вновь наполнялся светом. Пока еще мягкое, тепло раздумчиво текло по песку, разгораясь с каждой минутой. Мои батареи раскрывались навстречу ему. Я должна подождать, пока прогреются внутренности под темными фильтрами, от поверхности до сосудов внутри. На что я могла рассчитывать здесь, по сути, немногим больше, чем располагали слуги Герона Александрийского, согреваемые священным огнем, чтобы прийти в движение.

Меня согревает солнце. Я стремлюсь навстречу ему. Вереницы холмов и впадин стелятся к горизонту. Между белесых пиков рыжеет песок. Я уже обошла кругом эту землю и, если б не ветер и волны, могла бы увидеть собственные следы, оставленные в прошлый и позапрошлый разы.

Удивительно, как быстро поднимается солнце. Оно разливается неукротимо, и воздух содрогается, становясь жестким и плотным, наполняясь энергией и песком. Пора в путь. Я забираюсь на скаты и склоны. Рецепторы фиксируют шелест песка, запись, как всегда, улетает сквозь атмосферу на спутник, если на орбите все еще висит мой принимающий спутник. Я не получала сигналы от него много лет. Я сохранила минимум информации в памяти, многократно перезаписывая текущие наблюдения на место его прежних посланий.

Солнце поднимается выше. Кровь забурлила в сосудах, я бегу по земле, перепрыгивая трещины и булыжники. По сторонам сверкает залитая солнцем, усеянная выветренными столбами долина. С неба льется поток слепящего света, песок багровеет под ступнями. Я прикрываю визуальные датчики, чтобы не повредились под давлением света. Я могла бы починить их, но на это нужна фиксация на несколько суток, а я не могу останавливаться. Потому – безопасность и осторожность.

Песок под ступнями размягчается, превращаясь в слепящую кашу, я увязаю в нем, это замедляет движение. Мне нельзя останавливаться. Всякий камешек теперь ранит меня, и я перелистываю покрышки подошв едва ли не с каждым шагом. Воздух стеной встает на пути, обдавая палящей волной. Небо выгорело до белесого, испарения от песка поднимаются вверх, я давно сняла темные фильтры, теперь не раствориться бы вместе с песком на солнце. Я уже с трудом различаю столбы и ямы, ощупывая пространство перед собой, чтобы не провалиться в дыру и не влететь в стену. На время прохождения солнца в зените я отключаю и тактильные клапаны, по всему спектру идет только белый шум.

Я бегу вперед, вперед, почти не распознавая пути. Странные ощущения, что-то внутри меня кричит – шагни вбок, упади, падай, остановись, отдохни. Я знаю, послушай я этот голос, вставать и возвращаться на путь будет труднее. Солнце сжигает покровы, я слышу хруст сочленений. Я знаю, что вскоре не выдержу. Я двигаюсь дальше, понимая бессмысленность каждого шага. Все лучи собрались словно в линзе и уставились на меня кинжалом в сердце. Искрящийся острый нож нацелен в мою сердцевину. Он рассекает мои покровы, сочленения, суставы, сосуды. Он разрезает меня на куски, на пластины, насквозь.

И тогда накатывается волна. Она так медленно выползает из‑за границ плоскогорья, что кажется неподвижной. Солнечные лучи падают вертикально, и первое, что я замечаю, – зеркальную гладь позади. Равнина превращается в дно бесконечного моря, над которым летит ореол света и пены. Зеркало нагоняет меня, подгоняет меня, оно стучит камнями о дно земли, раскаленные камни шипят в кипятке.

Море вздыхает и вбирает меня.

Море заливает мне суставы ступней. Море поднимается до колен. Солнце выжигает зеркало моря, дробит его на осколки, рикошетом разлетающиеся в небеса. Я вкапываюсь в песок, закрываю замки инструментов, оставляя один только вводный ключ. Мир вокруг застывает. Волны лениво прокатываются над моей головой бесконечною чередой, я слепну, нескончаемыми шеренгами лавы и расплавленного металла. День цепенеет на точке кипения, на мою удачу, чуть ниже моей точки кипения.

Все замирает, когда я умираю в мире. Надо мной колышется скатерть, усеянная дырами звезд. Шумят дубравы и нивы. Прозрачный запах полей освежает мое лицо. Скоро я остыну и проснусь навстречу новому дню.

Я отлично прошла сегодня. Это был долгий день. Это был замечательный день.

Письмо шестьдесят третье

«тогда я стану дождем…»

тогда я стану дождем

тогда я стану грозой

тогда я стану лягушкой

вынырну из пруда

тогда я ящеркой стану

с голубым языком

на стволе дерева

почти незаметной

тогда треснет

оставленное яйцо

ящерка вскочит на берег

крокодил черепаха

тогда проберется к воде

нырнет

тогда ветер сдует

засохшие семена

из моих рук унесет

бросит в другой земле

так далеко отсюда

что вовсе

не разглядеть

Примечания

1

de gustibus non est disputandum – о вкусах не спорят (лат.).

Content

Татьяна Бонч-Осмоловская
Письма с острова

Вступление

Письмо первое

Сиринга

Письмо второе

Побег

Письмо третье

«это всего лишь конец…»

Письмо четвертое

Белый Зайчик

Письмо пятое

«моя подруга подобрала на улице ангела…»

Письмо шестое

Школьный праздник

Письмо седьмое

«ты вернешься в свой дом налегке…»

Письмо восьмое

Скрипичная пьеса для рыжего кота

Письмо девятое

Понарошку

Письмо десятое

Мариан

Письмо одиннадцатое

«под конец узнаешь…»

Письмо двенадцатое

Белые лебеди

Письмо тринадцатое

«ногти покрасить в синий цвет…»

Письмо четырнадцатое

День луна ночь

Письмо пятнадцатое

«Пока мы играли, пока мы листали…»

Письмо шестнадцатое

Крысоловка

Письмо семнадцатое

«господин! на закате…»

Письмо восемнадцатое

В ночь

Письмо девятнадцатое

«ночь улеглась, рассвета линия легка…»

Письмо двадцатое

Наблюдения за птицами

Письмо двадцать первое

«в древности австралийские аборигены…»

Письмо двадцать второе

Девочка, которую все любили

Письмо двадцать третье

«Бабушка варит варенье из роз…»

Письмо двадцать четвертое

Почти как сирень

Письмо двадцать пятое

«дети голодных лет…»

Письмо двадцать шестое

В волшебном саду

Письмо двадцать седьмое

в библиотеке

Письмо двадцать восьмое

Забытая сказка

Письмо двадцать девятое

«Заросший травою след…»

Письмо тридцатое

Макро Полюс

Письмо тридцать первое

«Как стало тихо…»

Письмо тридцать второе

Добежать до норы

Письмо тридцать третье

«тают стены тает дым…»

Письмо тридцать четвертое

Утроение сущностей

Письмо тридцать пятое

«кровать обращается в пар…»

Письмо тридцать шестое

Тишина

Письмо тридцать седьмое

«ночь наступала неспешно…»

Письмо тридцать восьмое

Единственный шанс

Письмо тридцать девятое

«Потом бабушка стала сосной…»

Письмо сороковое

Пятый возраст

Письмо сорок первое

«старая женщина толкает тележку…»

Письмо сорок второе

Переплетение нежных корней

Письмо сорок третье

«У них не было лиц…»

Письмо сорок четвертое

Пиршественный индюк, или Повесть о любви Гракулея и Лусисзвны

Письмо сорок пятое

«Такая была жара…»

Письмо сорок шестое

На берег

Письмо сорок седьмое

«когда луна взошла наружу…»

Письмо сорок восьмое

Переход

Письмо сорок девятое

«По утрам витражи блекнут и потолок…»

Письмо пятидесятое

Тонкая оболочка

Письмо пятьдесят первое

«под дымящимся кругом луны поднимается дюжина птах…»

Письмо пятьдесят второе

Три пачки офисной бумаги по пятьсот страниц

Письмо пятьдесят третье

«а здесь смешные облака…»

Письмо пятьдесят четвертое

Я пишу тебя

Письмо пятьдесят пятое

старое кресло

Письмо пятьдесят шестое

Пеннорожденная тройня

Письмо пятьдесят седьмое

«накануне затмений, кометы, парада планет…»

Письмо пятьдесят восьмое

И тогда снег

Письмо пятьдесят девятое

«ночь рыдает шрапнелью перьев…»

Письмо шестидесятое

Старые свитки

Письмо шестьдесят первое

«если глядеть изнутри…»

Письмо шестьдесят второе

Приходит волна

Письмо шестьдесят третье

«тогда я стану дождем…»

Примечания