Азамат Габуев

Мало кто знает, но не секрет. Роман

© А. Габуев, 2025

© Н. Агапова, дизайн обложки, 2025

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

* * *

У пахана инфаркт случился. Они с кентами за городом зависали – в Майрамадаге, поэтому его отвезли в алагирскую больницу, а оттуда уже матушке позвонили. Я со второго этажа прибежал на ее крик.

– Мæнæ судзгæ мæгуырбон! Мæнæ мæ хæдзар куы фехæлд![1]

Я аж испугался, но быстро сказал себе: «Так, если пахан умер, то ты теперь в доме старший, поэтому должен вести себя как подобает старшему». И тут я сразу собрался, взял матушкины руки, чтобы она себя ими по бедрам не била, и спросил:

– Что? Что случилось?

– Мæгуырбон! Вот что случилось.

Щеки у нее были красные, глаза тоже.

– Можешь конкретнее? С папой что-то?

Все это на кухне происходило. А она у нас просторная, и там эхо бывает, если громко говорить, так что мой голос звучал как с трибуны. На матушку это подействовало успокаивающе. Она притихла, а потом сказала:

– В больнице он. Инфаркт.

Я выдохнул: ну хоть живой.

– А кто звонил?

– Таймураз. Они все там сейчас. И Мурат, и Толик. В Алагире. Сами его отвезли куда ближе было.

Я отпустил ее руки, и она закрыла лицо. Я упер кулаки в бока. Умер пахан или нет, все равно выходило, что я старший, пока его нет в доме.

Рядом с лестницей Диана стояла – не заметил, как она спустилась. Она подняла брови и ладонь кверху раскрыла, типа «Что происходит?». Я ей показал жестами, чтобы накапала корвалол, и снова повернулся к матушке:

– Значит, едем в Алагир.

Диана дала матушке рюмку с корвалолом и стакан воды, чтобы запить. Матушка выпила, поморщилась, встала со стула и сказала, что пойдет оденется. Я объяснил Диане, в чем дело. Она спросила, споласкивая рюмку:

– А детей мы с собой возьмем или к моим закинем?

– С детьми ты посидишь.

– В смысле? Я что, не еду?

– Лучше не надо. Потом отдельно съездим, если завтра не выпишут.

– Ладно. Тебе виднее.

Нравится мне, что она никогда не спорит. В смысле, в семье. За пределами дома она та еще акула. Недавно в кафе ей с подругами заказ долго несли, так она там такой хай подняла, что к ним администраторша извиняться вышла и бесплатные десерты дала. Меня там не было. Диана мне сама рассказала – хвасталась.

Матушка вышла в черной кофте и длинной черной юбке.

– Ты чего это вся в черном? – возмутился я.

– Точно! Что творю, не соображаю.

Она снова ушла в их с паханом спальню и вернулась в леопардовой кофте. Так-то лучше.

В дороге матушка позвонила Тине, моей сестре, и чуть снова не разревелась, но быстро успокоилась и закемарила – корвалол подействовал. Вообще у сестры имя Кристина. Родители в свое время не понимали, что оно значит. Я первый ее стал Тиной называть, а потом другие подхватили.

Когда мы проезжали Рощу Хетага, матушка открыла глаза:

– Может, остановишься?

– На обратном пути.

Во дворе больницы стоял пахановский «крузер» рядом с таймуразовским «ровером». Сам Таймураз, Толик и Мурат на лавочке сидели и курили. Кто в джинсах, кто в спортивках. Я вылез из машины, они встали, и я пожал всем руки. По лицам сразу понял: положение не критическое. Матушка тоже подошла. Толик показал нужный корпус и сказал, какая палата. А Таймураз отдал мне ключи от пахановской машины:

– Есть кому ее пригнать? Если нет, любого из нас проси.

Мне не по кайфу было напрягать мужчин, которые мне в отцы годятся. Свой æгъдау[2] они и так сделали – больницу организовали, нас подождали – спасибо им большое.

– Надеюсь, он сам ее пригонит.

– Ладно. – Таймураз улыбнулся. – Караул сдан.

– Все будет в порядке. – Мурат хлопнул меня по спине, и от него пахнуло аракой. Они втроем залезли в «ровер» и уехали.

Пахан сразу приподнялся, когда мы вошли. Он был бледный, но бодрый. В палате еще трое лежали. Из них двое без сознания. У пахана на руке иголка пластырем приклеена была, а из иголки трубочка от капельницы торчала. Стул рядом с койкой был только один, и на него матушка села. А я стоять остался.

– Ну как ты? – спросила матушка.

– Ничего. В моем возрасте без инфаркта уже неприлично. У Толика аж пять лет назад был. А он на два года меня младше.

Матушка снова заплакала, только тихо, без причитаний. Пахан ее успокаивал:

– Не надо меня раньше времени оплакивать. Я еще на тот свет не собираюсь.

– Как это вообще случилось?

– Ну как, как? Мы приехали на озеро. Пожарили шашлыки, выпили. И тут у меня в груди заболело. Такая жгущая боль. Я один валидол съел – не помогает, второй – не помогает. Толик и догадался, что инфаркт. Я же говорю – у него опыт. Я даже сознание не терял всю дорогу. Только здесь вырубился, когда укол сделали.

Вошла медсестра и стала другому пациенту капельницу ставить. Пахан попросил матушку оставить нас. Она молча вышла.

– Садись.

Я сел.

– Во-первых, я рассказал официальную версию. Ты как политик должен это понимать.

Я кивнул.

– Во-вторых, я могу отсюда не выйти.

– Эй, вот не надо это…

– Эй, вот не перебивай.

Я замолчал.

– Прогноз, говорят, хороший. Но кто знает до конца? На кого мне положиться, если не на тебя?

В этот момент у меня у самого чуть сердце не заболело. Приятно, когда отец тебе доверяет, как себе самому. У меня хоть нет братьев-конкурентов, но все равно – он мог ведь положиться на того же Таймураза или еще на кого-то. Я придвинулся вместе со стулом:

– Что нужно?

– Подушку мне поправь для начала.

Я привстал и помог ему лечь поудобнее.

– Вот так хорошо. Ключи от машины у кого?

Я хлопнул по карману.

– Молодец. Там нужно прибраться. В бардачке. И остальное на всякий случай тоже проверь. Так, чтобы мать не видела. Иди сейчас, а ее сюда позови.

Я вышел из палаты, позвал матушку, а сам побежал во двор – быстро, прям как когда мелким пахану за сигаретами в ларек бегал.

В кабине было чисто. Только на заднем сиденье мастерка валялась, и я ее повесил на крючок. Потом открыл бардачок. Там были зонт, бумаги, сигареты, зажигалка, книга про иллюминатов и – по ходу, на это он и намекал – пластинка «Виагры» без двух таблеток и открытая пачка презервативов. Я взял пластинку и пачку и выбросил в мусорку. Только не рядом с машиной, а подальше.

Я уже хотел зайти в больницу, но тут увидел Аслана, мужа Тины. Он выходил из больничной часовни спиной вперед. Меня чуть не стошнило. Наши предки не поклонялись никаким богам. С небожителями они разговаривали на равных. Даже дверные проемы делали высокими, чтобы головы не пригибать и чтобы на небе никто случайно не подумал, что они кланяются.

Этого про Аслана я не знал. Надеюсь, моих будущих племянников он крестить не посмеет. Крещение закрывает важные чакры организма, и потом их очень трудно открывать. В своем доме я это сразу пресек, когда Диана думала Урузмага покрестить. Мы тогда договорились, что пусть она, если хочет, носит в бумажнике иконки и ставит свечи в церкви, но детей в это дело не вмешивает. На Амагу она уже не покушалась. И вот тебе сюрприз от зятя.

Я пошел к Аслану и резко пожал руку – считай, просто хлопнул по ладони, чтобы моя собственная рука ладаном не пропахла.

– А где моя сестра? – спросил я у него.

– К отцу пошла.

– А ты чего не пошел?

– Думаю, он хочет видеть только родных. А я лучше помолюсь за него.

– Место, где за него нужно молиться, в десяти километрах отсюда.

Он ничего не ответил, и я не знал, что еще сказать.

В коридоре я спросил у него, кого он знает в этой больнице. Он никого не знал. Хотя он врач. Зачем быть врачом, если у тебя нет связей в больницах? Да и какой он врач? Стыдно сказать: проктолог. Не могла моя сестра во всей медакадемии найти парня с нормальной специальностью? Конечно, с парнями там напряженка, но не настолько же. Мне каждый раз не по кайфу отвечать людям, чем мой зять занимается.

В общем, сам узнал в регистратуре, кто лечит моего отца. Сказали, Алла Хацаева, дежурный врач. Нашел ее. Лет пятьдесят, с короткой стрижкой, очень худая и в очках. Я ей объяснил, кто я такой и чей я сын, чтобы она осознавала уровень ответственности. Спросил про перевод в Республиканскую клиническую или в бесланский медцентр.

– Смысла нет. Завтра выписываем.

– А отдельную палату ему нельзя?

– Отдельных у нас нет. Эта одна из лучших.

– Может, нужно какие-то лекарства купить?

– Что надо, мы ему дали. А что дома принимать, я напишу.

Я подошел к ее столу и кинул в ящик пятнадцать штук.

– Хорошо за ним посмотрите эту ночь.

– Ма тыхс[3]. Без присмотра не оставим.

Я спросил у Аслана, кто еще решает вопросы в больницах. Он сказал, что медсестры тоже важные. Хоть что-то знает. Я поймал в коридоре медсестру – ту самую, которая капельницу ставила, – сунул ей пятерку в карман и сказал просто: «Батразов Хазби». Это пахана так зовут. Она улыбнулась, кивнула и убежала.

В палате Тина выговаривала пахану:

– Это все из‑за твоей жирной пищи. Знаешь же, как жирное для сердца вредно. А еще Диана говорила мне, что она дзыкка часто делает. Ты, говорит, сам ее просишь. Это вообще сплошной холестерин.

– Ты давай Дианыну дзыкку не ругай, – вмешался я. – Сама что полезного готовишь?

Я посмотрел на Аслана, типа «Чем она тебя кормит?», но как-то не увидел у него на лице поддержки.

– Начинается. – Пахан заерзал. – То вредно, это нельзя. Ерунда это все. Наши деды ели и шашлыки, и дзыкка, и пироги с топленым маслом. И ничего – до ста лет жили. И вообще, ты – косметолог.

Тина умолкла. Я спросил пахана, что с машиной делать. Решили, что я отгоню ее домой, а мой «цивик» Аслан пригонит. В итоге на обратном пути матушка с Асланом в «цивике» ехала, а Тина вела их «опель». На Роще Хетага я остановился и пропустил других вперед.

В июле, на праздник, мы в Роще всей семьей были. Амага завязывала ленточки на деревья, а Урузмаг откусил от пирогов и пригубил пива из рук дзуарылæга[4]. Он уже четвертый раз был в Роще. Каждый осетин должен побывать там хотя бы три раза.

Я прошел через поляну в чащу. Нашел дерево, на котором висит картина с Уастырджи. Перед деревом стоит стол и деревянный столб с закругленной вершиной и специальными выемками для бутылок араки внизу. А сбоку от картины – железный ящик для мысайнага[5].

Ленточки на дереве колыхались. Я взял одну из бутылок, открутил крышечку и попросил у Всевышнего и Святого Места, чтобы мой отец вышел из больницы на своих ногах и прожил еще много лет. Еще я попросил у Уастырджи, чтобы Аслан, а тем более Тина с матушкой доехали до дома без происшествий. Пригубил, закрутил крышечку и вернул бутылку на место. А после этого достал что было в кошельке – пятнадцать штук – и сунул в щель в ящике.

На выходе из Рощи я отряхнул землю с кроссовок и снял колючку, которая к джинсам прицепилась. Из Рощи ничего нельзя выносить. Даже травинку. Когда я снова сел в машину, у меня было такое чувство, что я все сделал правильно и все будет хорошо.

***

Пахану назначили санаторий. Я все организовал и отвез их с матушкой в Кисловодск. Матушка сама напросилась. Мол, похудеть хочет и давление нормализовать, а на деле – за паханом приглядывать. А почему нет? Ему нужны размеренность и умеренность, а если одного оставить – этого не жди.

В Осетию я вернулся – еще темно не было. С Эльхотова я позвонил Альде, но она сказала, что у нее съемки. Поэтому я приехал домой, отдохнул, выспался и утром бодряком пошел на работу, а вечером – на очередное занятие по гурджиевским танцам.

Я занимаюсь гурджиевскими танцами уже год. Они помогают мне не только поддерживать физическую форму, но и восстанавливать духовные силы, которые высасывает из меня нелегкая государственная работа.

Ошибочно считается, что Георгий Иванович Гурджиев был армянским греком. На самом деле он был осетином. Это очень маленькая фамилия. Ее основатель – горийский осетин, который убил грузинского князя и убежал на север от кровной мести. Там его стали называть «Гуырдзыты», что значит «из грузинских», а сам он произносил это по-южански «Гурджыты». Русские паспортисты так и записали его семью – Гурджиевы. Через три поколения часть фамилии переехала в Армению, в Гюмри. Там и родился Георгий Иванович. Он всегда осознавал себя осетином. Свою систему духовно-физических упражнений он разработал на основе древних ир-ас-аланских представлений о природе человека, а в музыке реконструировал скифскую мелодику. Георгий Иванович учился со Сталиным в Тифлисской семинарии и был его другом. Когда они поняли, что христианство придумали евреи, чтобы управлять миром, то забросили учебу и создали свою эзотерическую группу арийской духовности. За это их отчислили.

Наш тренер Алик Гурджиев приходится Георгию Ивановичу двоюродным правнуком. Он много лет изучал наследие своего великого родственника, а также создавал собственные танцы в той же традиции. Он открыл свою школу с нуля. Сначала проводил занятия дома или, если позволяла погода, за городом, а теперь снимает балетный зал в ДК «Металлург». Деньги Алик берет минимальные, чтобы только хватало на аренду и зарплату для пианиста. Говорит, из сакральных танцев нельзя делать бизнес. А так он остеопат. У нас две группы – мужская и женская. У Георгия Ивановича группы были смешанные, но Алик считает, что лучше заниматься отдельно, чтобы не возникало сексуальное напряжение: оно вредит свободному току энергий внутри тела.

– Как дела, Реваз? – Ко мне в раздевалке подошел Аца с Министерства культуры. У нас почти вся группа – госслужащие или люди на должностях. Стас Чепенаев – судья, Валера Битинаев – государственный регистратор, Чера Габарбахов, кстати мой однокурсник, – следователь СК, и так далее.

– Нормально. Как сам?

– Ничего. Как пахан?

Я не спросил, откуда он слышал про пахана, – в Осетии слухи быстро расходятся.

– В порядке. В Кисловодск его отвез вчера.

– Приводи его сюда для профилактики.

– О нет. На это я его не подпишу.

Пахан не понимает гурджиевские танцы. Это объяснимо – в его молодости информации о сакральном было мало.

Я снял футболку, надел свой особый черный хæдон[6] для танцев и стал застегивать пуговицы сверху вниз. Аца был уже почти одет для танцев, только без обуви.

– А как с нашим проектом? – спросил он осторожно.

Это про законопроект о свадьбах, который он написал, а я внес. Законопроект предусматривает запрет на европейское платье невесты, запрет жениху и невесте садиться рядом и пятидесятипроцентную квоту на национальную музыку. Первое чтение как раз сегодня было, и на сайте еще не опубликовали итоги.

– Успех частичный, – сказал я. – Только квота. Да и то… – Я присел на скамейку, чтобы снять джинсы и надеть шаровары.

– Что?

– Во-первых, не пятьдесят, а сорок процентов, во-вторых, на любую кавказскую музыку, не только нашу.

– От гандагана никуда не деться, – Аца делано улыбнулся, – будем считать и это достижением.

– По-любому. Ансамбли без работы не останутся.

Аца сел рядом. Мы надели чешки и вместе с другими покинули раздевалку.

Сначала разминка. Правую руку вперед – левую ногу назад, левую руку вперед – правую ногу назад. Руки вперед, сгибаем в локтях под прямым углом, правое предплечье ставим перпендикулярно левому накрест, левую кисть гнем вправо, правую – вниз. Потом то же самое зеркально. Эти упражнения мы делаем синхронно с Аликом без музыки. После разминки пианист начинает играть.

Мы исполнили танцы, которые уже разучили. Среди них четыре танца Георгия Ивановича: Канон шести мер – он же Космический танец, Черно-белая магия, Автоматон и Эзотерический, а также два танца авторства Алика: Сауссæ и Трансперсональный цоппай.

В начале Канона шести мер я еще думал о своих проблемах: законопроектах, здоровье пахана, Альде… Но вскоре музыка влилась в меня, и я растворился в едином целом. Каждый был мне брат и даже ближе. Мы были лучами, волнами в эзотерическом энергетическом потоке. Так обычно и бывает.

После Трансперсонального цоппая мы отработали несколько новых движений без музыки, а потом Алик произнес свою традиционную напутственную речь:

– Постигший истину становится могущественным человеком. Знали это нарты очень хорошо. Тело свое они тренировали, а еще больше – свой дух. В Нартском эпосе есть наставление «Бон куывдæй æрвит». Дни в молитвах проводи. Но когда решать придется, решай сам – советов не спрашивай. Чаша Уацамонгæ доставалась тому, кто мог побороть свои мысли о прошлом и о будущем, которых не существует. Прошлого и будущего для космоса нет. Произвольным страдание может быть: можно страдать за вчерашний день и можно за завтрашний. Или можно просто страдать потому, что тебе плохо. Воин может опираться только на реальность. Когда атаковать, когда отступить, когда промолчать и когда говорить, он знает. Такова вера древних. Асами назывались люди, понимавшие это. Слово Осетия, вернее Асетия, – отсюда. Как мастера своего дела, вожди, люди, подобные богам, в преданиях многих народов остались асы. Нам дано многое, мы получили и генетический, и культурный код асов. Но этого мало. Каждый день развиваться должны мы. Знание – тонкая материя. Если истинное знание распределить между миллионами, то очень немного придется на каждого, и в ложь обратится истина. Впрочем, большинству истина не нужна. Не быть этим большинством – ваше призвание. В темном месте мы находим себя, и лишь знания освещают наш путь.

Мы – девять мужчин в хæдонах и шароварах – воскликнули: «Ас!» Можно было расходиться.

– Реваз, задержись, – вдруг окликнул меня Алик.

Я пропустил других вперед. Алик дождался, когда они выйдут. Он был совсем не потный, несмотря на час сложных танцев.

– Слышал про твоего отца.

– Да. Ему лучше.

– А раньше он на сердце жаловался?

Я мотнул головой.

– Он ведь у тебя серьезный начальник?

– Типа того.

Все знают, что пахан – директор Владавтотрама, а до этого был начальником Комитета дорожного хозяйства.

– Сто процентов, у него есть завистники. Я бы на твоем месте проверил дом на кæлæнтæ[7].

Как я сразу об это не подумал? Если занимаешь такую должность, не бывает, чтобы тебе кто-то не желал зла. Тем более что в муниципальных структурах Владикавказа любят ходить к кæлæнтологам.

– А что, если я найду?

– Тогда мне сообщи. Я знаю одного специалиста.

– Заезжего?

– Местного. Все. Давай. До вторника.

Алик хлопнул меня по плечу, и я вышел.

***

Ко мне на работу пришел Бибо – мой помощник на общественных началах. Мы с ним почти не виделись на летних каникулах, так что появиться в начале сессии с его стороны было очень к месту. Толковый парень, хоть и молодой совсем, двадцать два года. Он ходит исключительно в хæдоне, поет в хоре «Ариаг» и вообще активно выступает за всяческое сохранение и пропаганду наших традиций. По профессии он ювелир, делает украшения в скифо-сарматском стиле и продает их через соцсети. Я с ним на этой теме и познакомился, когда для Альды браслет искал. Теперь он не только мой помощник, но и, когда надо, в матушкином магазине кольца под размер подгоняет.

– Байрай, Реваз. – Вот так он здоровается. Не какое-то там авраамистское «салам», а исконно аланское «байрай». – Æмбæлы дæм?[8]

– Табуафси[9].

Бибо подошел к приставному столу для посетителей.

– Присаживайся.

Он сел. За пахана, само собой, спросил, а я сказал, что все не так уж страшно.

– Как сам? – спросил я. – Как золото, как серебро?

– Так. – Бибо покрутил ладонью в воздухе. – Оставляет желать.

– Ничего. Стабилизируется. Ты на острие культурного возрождения. Не забывай.

Бибо вытер платком пот со лба.

– Выпей воды, – я показал на кувшин на столе. Этот глиняный кувшин с четырьмя стаканами я купил у другого молодого умельца на ярмарке.

Бибо налил воды, воздел глаза к небу, пожелал здоровья пахану и выпил.

– Думаю, Реваз Хазбиевич, нам нужно организовываться.

– В каком смысле?

– В дружинном.

– Дружина – это хорошо, – я потянулся и хрустнул шеей. – И что вы собираетесь делать?

– Задумок много. Можем раздавать туристам буклеты с правилами поведения, патрулировать парки, чтобы молодежь там непотребства не творила, отбирать сигареты у девушек…

– Стоп, стоп, стоп!

Бибо тут же замолчал и вытянулся, как подобает младшему.

– Твой энтузиазм похвален. Но ты помощник депутата и должен оставаться в правовом поле.

– Я потому и пришел, чтобы поговорить, что мы можем, что не можем.

– Вот это слова не мальчика, но мужа. Кстати, хъуыддаг нæма кæныс?[10]

– Некогда. Бизнес, творчество, общественная деятельность…

– Ничего, у тебя все впереди. Я сам в двадцать восемь женился. До этого встречался с одной овцой…

– Реваз.

– Да. Точно. Дружина. Ну смотри, вы не должны никого бить, ругаться матом, портить чужое имущество, мешать уличному движению и так далее. С Кодексом об административных правонарушениях знаком?

– Нет.

– Почитай. Глава «Административные правонарушения, посягающие на общественный порядок и общественную безопасность». Найди в интернете и кинь своим ребятам. Все, что там написано, вы не должны делать.

Бибо достал телефон.

– Кодекс об административных правонарушениях. Как глава называется, ты сказал?

– Административные правонарушения, посягающие на общественный порядок и общественную безопасность.

– …и безопасность. Нашел.

– Не помешает и другие главы почитать. Если действия тех, кому вы будете делать замечания, подпадут под какую-нибудь статью, вызывайте полицию. Например, если кто-то бухает в парке. Полицию, понял? Сами никого… – и тут я заметил необычную вышивку у Бибо на хæдоне: три треугольника, переплетенные как узел. – А это у тебя что?

– Валькнут.

– Какой кнут?

– Валькнут. Древнегерманский символ.

– Так и продавалось?

– Сам вышил.

Я хотел ему сказать, что вышивать – не мужское дело, но тут же решил, что для арийской символики должно быть исключение.

– Одобряю. Касаемо вашей дружины, начните с чего-нибудь простого. Про алкоголь в парках я уже сказал. Что еще? Мусор там всякий. Не в смысле убирайте, а делайте замечания тем, кто мусорит. Хотя субботники тоже не помешают. Символику можете раздавать. Ну флажки всякие, ленточки…

– Триксель Славы?

– Само собой.

– Отлично. Значки я сам сделаю.

– Вот, вот. Вам нужна хорошая репутация. Сколько вас, кстати?

– Со мной будет девять.

– И кто остальные?

– С хора ребята. Нормальные ребята.

– Уверен, что ты со сбродом всяким не водишься. А название у дружины есть? Или назоветесь, как хор – «Ариаг»?

– Пока рабочее название «Барс против».

– Типа как «Лев против»?

– Ага. Не нравится?

– Ну не знаю. Лучше бы на осетинском что-нибудь.

Бибо задумался на пару секунд.

– «Фыранк ныхмæ» как-то не очень звучит.

– Я не имел в виду дословно переводить. Придумайте одно слово. Чтобы емко и запоминалось.

– Подумаем, – Бибо встал. – Ну, мне пора, с позволения.

Я тоже встал и пожал ему руку:

– Пиши, если захочешь поговорить, – и показал глазами на стены.

Надеюсь, он понял знак. Не знаю, прослушивают ли мой кабинет, но осторожность не помешает. В стране и мире много враждебных и влиятельных сил.

Когда Бибо ушел, я погуглил валькнут. Действительно древний символ. Означает три мира: Асгард, Мидгард и Удгард. Прям как наши три пирога, особенно треугольных. Я все больше убеждаюсь в том, что именно в наших обычаях сохранился древний арийский код. Я тут же написал Бибо: «Сделаешь мне такую же вышивку?» Бибо: «Не вопрос».

***

Проект Закона Республики Северная Осетия – Алания

О внесении изменений в Закон Республики Северная Осетия – Алания от 17 ноября 2014 года № 43-Р «Об административной ответственности за отдельные виды правонарушений»

Статья 1

Дополнить Закон Республики Северная Осетия – Алания от 17 ноября 2014 года № 43-Р «Об административной ответственности за отдельные виды правонарушений» статьей 17.11 следующего содержания:

«Статья 17.11. Ненадлежащее осуществление лицами мужского пола контроля за лицами женского пола, находящимися с ними в родстве или свойстве

1. Ненадлежащее осуществление лицом мужского пола контроля за лицом женского пола, находящимся с ним в родстве или свойстве, приведшее к совершению последним правонарушения предусмотренного

• статьей 6.11 КоАП РФ. Занятие проституцией;

• статьей 6.24 КоАП РФ. Нарушение установленного федеральным законом запрета курения табака на отдельных территориях, в помещениях и на объектах;

• статьей 20.1 КоАП РФ. Мелкое хулиганство;

• статьей 20.2 КоАП РФ. Организация массового одновременного пребывания и (или) передвижения граждан в общественных местах, повлекших нарушение общественного порядка;

• статьей 20.21 КоАП РФ. Появление в общественных местах в состоянии опьянения —

влечет наложение административного штрафа в размере до 50 000 рублей.

2. Субъектами административной ответственности за правонарушение, предусмотренное частью 1 настоящей статьи, являются:

• муж, если названное в части 1 настоящей статьи лицо женского пола состоит в браке;

• отец, если названное в части 1 настоящей статьи лицо женского пола не состоит в браке;

• брат при отсутствии мужа и отца;

• старший из ближайших родственников мужского пола при отсутствии всех вышеназванных лиц».

Статья 2

Настоящий закон вступает в силу по истечении десяти дней со дня его официального опубликования.

Пояснительная записка

Мы живем в национальной республике, где большую роль играют традиции и обычаи осетинского народа. Среди этих традиций – особое положение женщины как хранительницы очага.

Современные реалии и агрессивная западная пропаганда размывают вековые устои. Среди женщин все больше распространяются пьянство, курение, половая невоздержанность, склонность к антиобщественному поведению. Это разрушает институт семьи. Отдаленные (впрочем, не очень) последствия этого – деградация и вымирание народа.

Между тем, как известно, женщина не будет нарушать нравственность и порядок, если находящиеся рядом мужчины правильно ее воспитывают. «Сылгоймаг у рæдийаг (женщине свойственно ошибаться)» – гласит осетинская поговорка. Издревле ответственными за поведение женщин были мужчины. За замужнюю отвечал муж, за незамужнюю – отец, брат и так далее. Такая система контроля обеспечивала общественную стабильность.

Законопроектом предлагается установить административную ответственность мужчин за аморальное и противоправное поведение жен или родственниц дополнительно к ответственности самих нарушительниц, установленной КоАП РФ.

Реализация законопроекта не требует бюджетного финансирования.

Депутаты

Батразов Р. Х.

Цахарадонов В. Р.

***

К нам прилетел сам Коромыслов. Это мне Вадим сказал. Мол, он всего на пару дней и сегодня выступает с закрытой лекцией в СОГУ.

Вадим самовыдвиженец, как и я. Но наши пути в парламент были разными. Я с самого начала строил карьеру на госслужбе – зарекомендовал себя в Министерстве по делам молодежи, а потом избрался депутатом от Затеречного района Владикавказа. А Вадим стал чемпионом мира по армрестлингу, открыл сеть аптек здорового питания и выдвинулся от Правобережного района. Мы оба входим в комитет по национальной политике, где я председатель. Мы сдружились, хотя он сильно младше меня. Ему двадцать восемь, а мне тридцать шесть. Он не женат, а у меня двое детей. Вадим очень думающий. Не зря он читает таких авторов, как Коромыслов.

Про лекцию Вадим узнал от своей тети, которая на истфаке завкафедрой, и попросил включить нас в список приглашенных. Я, с одной стороны, был рад сходить, с другой – расстроился, что не я все первый узнал и организовал. Поэтому сказал:

– Ну, это не обязательно было. С нашими корочками и так бы пропустили.

– Может быть, – улыбнулся Вадим. – Но зачем еще нужна тетя на истфаке, если ей не звонить по таким вопросам?

Я молча согласился.

Это было утром. А к двум часам мы, не пообедав, двинули в СОГУ на моей машине. По пути Вадим позвонил тете и уточнил, в какой аудитории лекция. Оказалось, в главном здании, где журфак, филфак и ректорат. Мы оставили машину на библиотеке.

Пока мы шли, я несколько раз оборачивался на студенток. Все-таки у нас самые красивые девушки. Осетинки всегда были красивые на лицо: пухлые губы, большие глаза; а поколение нынешних студенток еще и длинноногое. Видимо, наш генотип наконец очистился от монгольских примесей.

На проходной мы показали депутатские корочки, и нас без вопросов пропустили. Я подошел к группе из трех девушек, пышущих молодостью и красотой.

– Девушки, вы не знаете, где тут сто восемнадцатая аудитория?

– Как войдете, прямо, потом направо и сразу увидите, – ответила рыжая с голубыми глазами.

Ее подружки примолкли и смотрели внимательно на нас, наши костюмы и шелковые хæдоны. Видимо, гадали, кто мы: для студентов слишком взрослые, а для преподов слишком нарядные.

Я поблагодарил за указанную дорогу и спросил, с какого они факультета.

– Журфак, – ответила смуглая брюнетка, ее серое трикотажное платье обтягивало пышные формы.

Третья девушка, модельного роста блондинка, шепнула что-то рыжей на ухо, и обе хихикнули.

– Ну и как там сейчас на журфаке?

– Нормально, – сказала брюнетка, – только читать много надо.

– Зачем таким красивым девушкам много читать? Смотрите не перестарайтесь, а то замуж не выйдете.

– А мы и не пере… перстаро… в общем не слишком того, – сказала высокая, а рыжая двинула ее сумкой.

– А вы сами кто? – вмешалась фигуристая брюнетка.

– Мы депутаты.

– Думы?

– Пока нет. Мы из парламента республики. Если среди вас кто-то живет в Затеречном, то могли и голосовать за меня.

– Я с Затеречного, – сказала рыжая. – Но мне еще не было восемнадцать на последние выборы.

– Тогда простительно.

Вадим толкнул меня в спину.

– Ладно, нам пора, – сказал я.

– До свидания! – попрощались девушки.

Мы прошли через стеклянную дверь.

– Что это сейчас было, Реваз?

– Ничего. Молодость вспомнил. Ты бы которую взял?

– В смысле взял?

– Ох, ладно. Забудь.

Перед аудиторией женщина лет пятидесяти в желтом брючном костюме проверяла людей по списку.

– Так, а вы, молодые люди, кто?

– Мы от Елены Зелимхановны.

– Вы ее племянник, который депутат, да? Можете садиться везде, кроме первых двух рядов. А вы тоже из парламента?

Я кивнул.

– Замечательно, проходите.

В аудитории были известные на всю Осетию люди: режиссер Тимур Келехсаев, лингвист Лариса Темирканова, историк Олег Джиоты. Народу в целом было много, но не так, чтобы не хватало мест. Мы сели на четвертом ряду ближе к выходу. На кафедре стояли микрофон и бутылка воды «Урсхох».

– Посмотри, – Вадим кивнул на передний ряд. – Маир здесь.

– Не заметил. Пойду поздороваюсь.

– Ты с ним знаком?

– Само собой. А ты нет? Сейчас познакомлю.

Вадим встал вместе со мной. Мое знакомство с Маиром явно впечатлило его. Это вам не тетя с истфака. Маир Далармов – один из главных идеологов возрождения в Осетии древней арийской духовности. Он постоянно выступает на Ир ТВ как эксперт по этой теме, а его книги стоят в местных магазинах на самых видных местах.

– Маир, дæ бон хорз[11].

– О, Реваз. Молодец, что пришел.

Мы пожали руки.

– Это Вадим. Мой коллега.

Вадим тоже пожал руку Маиру:

– Я как раз читаю «Аланскую космогонию».

– Рад, что ее кто-то читает.

– Не скромничай, Маир. Тебе не идет. Скажи лучше, кто пригласил Коромыслова.

– Официально СОГУ, но я тоже руку приложил. Вот смотрите, – Маир взял со стула стэйтоновский пакет, вытащил оттуда книгу Коромыслова «Восход Гипербореи» и раскрыл в начале. Я прочитал автограф: «Дорогому Маиру, который вносит весомый вклад в наше общее дело, на долгую память от автора».

– Эх! – Вадим хлопнул себя по бедру. – И чего я его книги в бумаге не покупал? Сейчас бы тоже автограф взял.

– А вот и он, – Маир показал книгой в угол сцены. Коромыслов скромно сидел на стуле и пил воду. Я и не заметил, как он появился. – Все, начинается.

Маир сел, и мы сели рядом с ним, потому что там было как раз два свободных места. Женщина в желтом подошла к кафедре, постучала пальцем по микрофону и торжественно начала:

– Рада приветствовать всех, кто пришел на сегодняшнюю встречу. Огромное спасибо ректорату за то, что мы собрались сегодня в стенах университета. И спасибо пиво-безалкогольной компании «Урсхох» за то, что симпозиум Vita Alaniæ, в рамках которого проходит сегодняшняя встреча, стал возможным. Ну а наш лектор, я полагаю, в представлении не нуждается. – Она посмотрела на Коромыслова, он поправил очки. – Алексей Зенонович, не буду отнимать время. Микрофон ваш.

Зрители захлопали. Коромыслов встал за кафедру:

– Уæ бон хорз!

Зрители захлопали еще сильнее.

– Спасибо за теплый прием. Тему лекции я обозначил как «Осетинский ключ к воротам Евразии».

Женщина в желтом села на стул в углу и достала блокнот и ручку. Мы с Вадимом включили диктофоны. Коромыслов говорил:

– Название конференции Vita Alaniæ – Аланская Жизнь, или Жизнь Алании. Это не просто набор латинских слов. Речь идет о жизни Алании как территории и одновременно о жизни в аланском духе. А это уже выходит далеко за пределы современной Осетии и даже исторической Алании. Это грандиозная инициатива по осмыслению корней индоевропейской цивилизации.

Он рассказал, что Освальд Шпенглер в работе «Эпика человека» выделял три протоцивилизации. Первая – Атлантическая. Она связана с интересом к загробной жизни. Вторая – Кушитская. Это очень жизненная, материальная цивилизация. И третья – Туранская – культура воинственных кочевых обществ. В основе евразийской культуры лежит как раз Туранская протоцивилизация. Туран – это код, ключ к европейской, индусской и иранской культурам.

Когда цивилизация, созданная туранами, становится оседлой, она развивается по разным путям. Но кто-то сохраняет исток. И этот исток сохранили осетины. Потому что Туран – это кочевые ираноязычные племена. А раз осетины прямые потомки скифов и сарматов, то мы и есть носители туранского кода.

Этот код обнаружил Жорж Дюмезиль, когда исследовал Нартский эпос. Для Дюмезиля Нартский эпос – основа индоевропейской культуры, которая выражается через идею трехфункциональной организации общества: жречество, военная аристократия и земледельцы. В нартском обществе эта структура представлена тремя родами: Алагата, Ахсартагката и Бората. Ни в каком другом устном фольклоре эта структура так четко не прослежена. Осетины – единственный индоевропейский народ, сохранивший живую связь с древностью.

Государство обычно возникает из двух этносов. Когда кочевые скотоводческие племена приходят туда, где живут оседлые земледельцы, они образуют военную аристократию нового общества. Сармат – это не столько этноним, сколько каста, функция власти.

И тут Коромыслов удивил всех присутствовавших, включая меня и Вадима. Он сказал, что был такой советский археолог Борис Рыбаков, который установил, что славяне являлись аграрной частью скифо-сарматских обществ. Лев Гумилев, в свою очередь, предлагал сарматскую теорию происхождения славянской государственности. Но идеи этих ученых не получили официальной поддержки. Очевидно, они были невыгодны определенным силам. Ну, так прямо Коромыслов не выразился, но дал понять.

– Таким образом, – Коромыслов вздохнул, – для нас, русских, изучение осетинской культуры есть движение к своим корням.

Мы не сразу поняли, что он закончил, и получилась пауза. Первым захлопал Маир, потом Вадим, а потом весь зал. Женщина в желтом поднялась и сказала, что есть нескольку минут на вопросы.

Я думал, что же такое спросить, но не придумал, так подробно Коромыслов все осветил.

Девушка с задних рядов, которую я не разглядел, спросила:

– Означает ли сказанное вами, что известные пороки современной Европы представляют собой отход от скифо-сарматского культурного кода?

– Не совсем так, – пояснил Коромыслов. – Правильнее сказать, что современное состояние Европы есть следствие такого отхода и забвения истоков. Это не совсем одно и то же. Если мы посмотрим на Европу в широком смысле, то чем ближе то или иное общество к истокам, тем меньше в нем поощряется индивидуализм, меньше разрушаются коллективные идентичности, включая этнос и гендер. Негативных явлений больше всего у германцев и англосаксов, чуть меньше у романцев, очень мало у славян и почти нет на Кавказе. Хотя одна страна в Закавказье, не будем показывать пальцем, уверенно движется в сторону, так сказать, светлого европейского будущего.

Встал пожилой мужчина в костюме-тройке:

– Исходя из вашей мысли о том, что сармат – это функция власти в российском государстве, правильно ли будет сказать, что правление Сталина, который, как известно, был осетином, стало возвращением российского государства в историческую колею?

– Спасибо за вопрос. Так и есть. Сталин воссоздал Российскую империю, взяв за основу ту самую скифо-сарматскую трехфункциональную систему общества. Смотрите. Пятилетки и коллективизация – это развитие земледельческой функции. Возрождение патриаршества и учреждение Совинформбюро – это создание жречества. Кроме того, именно при Сталине сформировалась советская военная элита. Неслучайно империя, которую строил Сталин, простиралась от Балтийского до Японского моря. То, что является Евразией по духу, должно занимать Евразию территориально.

Зал снова захлопал, а женщина в желтом подарила Коромыслову цветы. Потом те, у кого были книги, выстроились в очередь за автографами.

Маир повернулся к нам с Вадимом:

– Мы с Алексеем Зеноновичем после автограф-сессии хотим пообедать где-нибудь. Если есть время, присоединяйтесь.

У Вадима прямо уши приподнялись.

– Серьезно?

Я тоже обрадовался такой возможности, но не стал показывать это так открыто. От хороших предложений нужно дважды отказываться и только на третий раз соглашаться. Так делал Сауассæ, когда его в подводное царство приглашали. Поэтому я сказал:

– Как-то, неудобно. Он же нас первый раз видит.

Вадим посмотрел на меня потерянным взглядом, а Маир сказал:

– Не тыхсуй, познакомлю.

– Ну не знаю. Может быть, он вообще не хочет никого видеть после лекции.

– Он очень общительный. Но если у вас государственные дела…

– Нет никаких дел! – ляпнул Вадим.

Я нахмурился на него.

– Дела всегда есть. Но сегодня они могут подождать.

Коромыслов взял свой букет и сел с Маиром на заднее сиденье, а Вадим сел рядом со мной. Я предложил поехать в «Куырой», и все согласились. На мосту Коромыслов посмотрел на «Бэтмена» и спросил, кому это памятник.

– Генералу Плиеву, – ответили мы хором.

– О! Это ведь он предотвратил запуск ракет во время Карибского кризиса?

Мы дружно кивнули.

В «Куырое» было много свободных столов. Мы сели на веранде. Маир сел во главе стола за хистæра[12], а мы с Вадимом по бокам от него. Коромыслов сел рядом со мной. Так-то он старше всех, но он гость и не знает, что делать.

Я сразу решил, что заплачу за всех, поэтому первый заговорил с официанткой, тем более, я ее знал. Я в «Куырое» знаю даже поваров.

– Привет, Дзера. Как дела?

– Все хорошо. – Она улыбнулась так, что ямочки на щеках появились и грудь приподнялась. – Вот, работаю.

– Мы тоже, – сказал я. – Думаю, можно обойтись без меню. – Я оглядел других присутствовавших за столом. Вадим и Маир не возражали. – Алексей Зенонович, доверитесь моему вкусу?

– Раз уж я в гостях, то должен есть что дают.

– Отлично. – Я снова посмотрел на Дзеру, она достала блокнот. – Тогда три пирога нам: цæхæраджын, уæлибæх и картофджын. Шашлык давай бараний – семь штук, овощную нарезку и… что-то еще я хотел заказать. Вспомнил! Дзыкка! Давай нам дзыкка!

– Сколько?

– Один горшок. Это специально для гостя.

Коромыслов приподнял бровь. Он явно заинтересовался дзыккой.

– И еще араку. Большой кувшин. И первым делом принеси вазу, чтобы мы цветы поставили.

Дзера прочитала заказ вслух и, когда я подтвердил, отошла.

Коромыслов поинтересовался, чем мы с Вадимом занимаемся. Мы рассказали, что мы депутаты и какие у нас законопроекты на повестке.

– А как переводится название ресторана?

– Мельница, – сказал я. – Раньше здесь действительно была водяная мельница.

– Вода по-осетински будет «дон», – добавил Вадим.

– Это я знаю, – сказал Коромыслов. – Дон, Днепр, Дунай…

– Да. Но теперь, когда вы знаете слово «куырой», можете добавить в этот список район Лондона – Кройдон.

– Это что получается? Мельничная река?

– Да. Аланы оставили свои топонимы по всем британским островам. Белфаст, например, переводится как «вспаханный лопатой».

– Хм, – ответил Коромыслов.

Дзера принесла длинную тарелку с огурцами, зеленым луком, помидорами и редиской, кувшин с аракой, стаканы, горшок с дзыккой и вазу.

– Соль не забудь, – напомнил я, потому что на осетинском столе обязательно должна быть соль. Соль связывает этот мир с потусторонним – поэтому на поминках, например, все блюда, включая сладости, посыпают солью.

– Я же правильно понимаю, – сказал Коромыслов, ставя букет в вазу. – Пока не принесут пироги, начинать нельзя?

– Все верно, – подтвердил Маир. – Вот вы понимаете. А многие осетины уже нет. И это плохо. В осетинской трапезе ведь каждая деталь имеет свое сакральное значение. Мы вам все сейчас на примерах объясним.

– Буду рад посмотреть и послушать.

Дзера принесла солонку и пироги, на которых лежали шашлыки. Вадим встал и налил всем араку. Тогда встали и мы с Маиром, а по нашему примеру и Коромыслов.

– Для начала мы должны выпить за Великого Единого Почитаемого Бога, – пояснил Маир для Коромыслова и взял в одну руку стакан, а в другую – шампуры. Он посмотрел на небо и произнес:

– О, Стыр Иунæг Кадджын Хуыцау, табу дæхицæн![13]

– Оммен, Хуыцау! – воскликнули мы с Вадимом.

– Æппæт дуне сфæлдисæг дæ, æмæ нæ дæ хорзæх уæд![14]

– Оммен, Хуыцау!

Маир сказал еще несколько фраз, так что мы еще три раза кричали «Оммен, Хуыцау!». Маир протянул стакан Вадиму и тот отпил из него, а потом откусил от шашлыка. Тогда Маир вернул шампуры на поднос, поставил стакан, оторвал кусок от верхнего пирога и положил его в рот Вадиму.

Настала моя очередь как второго старшего. Я возгласил:

– Æмбал кæмæн нæй, уыцы Иунæг Кадджын Хуыцау, табу де ʼстырдзинадæн! Дæ хорзæхæй кæддæриддæр хайджын куыд уæм æмæ нæ куывдтытæ де ʼккаг куыд уой, ахæм арфæ нын ракæн![15]

– Оммен, Хуыцау!

Я опустошил стакан.

Потом Вадим сказал свое слово и допил стакан, из которого до этого пригубил. Тогда Маир выпил свой стакан и посмотрел на Коромыслова. Тот сказал: «С Богом!» – и тоже выпил. Мы сели. Кроме Вадима, который резал пироги. Он спросил, кто какой пирог будет, и положил каждому, что тот попросил: Маиру – картофджын, Коромыслову – уæлибæх, мне – цæхæраджын. Потом положил каждому мясо с шампура. Только после этого он взял себе кусок мяса и кусок пирога, от которых откусывал, и сел.

– Приятный напиток, – Коромыслов понюхал пустой стакан.

– Осетинский виски, – ответил Маир. – Говорит о глубокой связи алан и кельтов.

– А знаете, Маир Валерьевич, то, что вы сейчас совершали, напомнило мне причастие.

– Это и есть причастие, – ответил Маир. – Только оно не имеет отношения к христианству. Осетинская, ир-ас-аланская обрядовость складывалась самостоятельно и намного раньше. Вам также могло показаться, что мы произносим «Аминь».

– Да, именно это я и расслышал.

– В каком-то смысле это и есть «Аминь», точнее более ранняя форма. Мы говорим: «Оммен, Хуыцау», что происходит от аланского «О, мейн Хуыцау», что означает «Да, мой Бог». Это в сокращенном и искаженном виде «Амен/Аминь» вошло в семитские языки, а оттуда и в другие.

Коромыслов взял огурец из овощной тарелки и задумчиво съел. Я принялся за пирог, пока горячий. Хороший получился цæхæраджын – сыр тянулся, а листья были без стеблей. Значит, и уæлибæх должен быть хорошим, достойным предстать перед важным гостем.

Коромыслов взял свой кусок пирога:

– Вот валибах. Прекрасная иллюстрация к моей сегодняшней лекции. Это пирог с сыром. Сыр – традиционная еда кочевников-скотоводов, а хлеб – еда оседлых земледельцев. Сочетание этих двух продуктов возникает вместе с государствами, которые есть синтез двух образов жизни. Кто ест пирог с сыром, тот и является носителем данной формулы власти.

Мне эти слова караул как понравились – и, по ходу, не только мне, так что мы все довольно откинулись на стульях. А Коромыслов спросил:

– А почему пирогов бывает три?

– Это довольно сложная символика, – опередил Маир меня и Вадима. – Мир, согласно учению древних ариев, подразделяется на три уровня: Верхний, который населен светлыми духами, Средний, который предоставлен человеку, обращающемуся за помощью к земным духам, и Нижний мир, скрывающий могущество сил земли и воды. У скандинавов они названы Асгард, Мидгард и Удгард.

– Кроме того, – добавил я, – три пирога – это будущее, настоящее и прошлое. Когда человек умирает, у него больше нет настоящего, он не присутствует в нашем мире. Поэтому на поминальные столы мы ставим не три пирога, а два.

– Ам фарны койтæ кæнæнт[16], – сказал Маир. – Сейчас мы сидим за квадратным столом. Но традиционный осетинский стол – круглый. Именно на такой стол наши предки клали пироги. Получается три круга в круге. Еще Блаватская описывала такой символ, а Рерих изобразил его на знамени мира.

– Ну и круглый стол короля Артура, я так понимаю, тоже к этому восходит. – Коромыслов откусил редиску. – Ведь прототип Артура был сарматским вождем.

– Да, да. Имя Артур переводится с осетинского как Огненное солнце.

Я съел кусок шашлыка, потом кусок картофджына. Он был суховат. Надо было к нему топленого масла попросить.

Маир вытер руки салфеткой и снова встал. Вадим снова наполнил стаканы.

– Второй раз, – Маир посмотрел на Коромыслова, – мы должны выпить за Уастырджи.

– О, этого я знаю! Это святой Георгий.

Мы аж стаканы опустили. Коромыслов – умнейший человек, но даже он поддался дезинформации. Пришлось правильно расставить акценты.

– Как бы проще объяснить, – начал Маир. – Уастырджи это не святой Георгий. Их часто отождествляют, потому что оба изображаются верхом. И еще праздник Уастырджи совпадает с Юрьевым днем. Но на самом деле это разные персонажи.

Коромыслов слушал с интересом, не опуская стакан. Маир продолжал:

– Различия есть уже во внешнем облике. Георгий – молодой парень, Уастырджи – старец. У Георгия самый обычный конь, у Уастырджи – трехногий и крылатый. Но самое главное отличие в том, что Уастырджи никогда не был человеком. Он – небесный покровитель путников и воинов, да и вообще мужчин, поскольку каждый мужчина – воин и путник.

– То есть бог дороги?

– Нет, нет, – запротестовали мы с Вадимом. – Бог – один! У нас не язычество!

– Уастырджи – посредник между Небом и Землей, – четко определил Маир.

– Кажется, понимаю. Вроде ангела?

– Да, вроде того.

Конечно, это не совсем правильно, поскольку ангел – авраамистское понятие. Но в двух словах лучше не объяснишь.

Мы выпили за Уастырджи. Коромыслов говорил «Оммен, Хуыцау!» в нужных местах. Снова сели.

– А что это в горшочке, Реваз? Вы, кажется, сказали, это для меня?

– Точно. Я чуть не забыл. Это дзыкка.

– Это как кашу едят?

– Нет. Оно слишком густое. Лучше вилкой или как фондю.

Коромыслов намотал дзыкку на вилку и попробовал.

– Очень вкусно и, чувствую, сытно. Там сыр?

– Да, еще кукурузная мука и сметана.

Он съел как минимум половину горшка. Мне было приятно, что я его удивил. Осетинские пироги и в Москве делают, а дзыкка – вещь редкая.

Вадим от второго стакана раздухарился:

– Вот вы, Алексей Зенонович, знаете, как наш город называется по-осетински?

– Нет. Знаю только, что в советское время он назывался Орджоникидзе.

– Не все советское время. До революции город официально назывался Владикавказ, после его переименовали в Орджоникидзе. Но осетинское народное название всегда было Дзæуджыхъæу, Дзауджикау. И вот однажды первому секретарю Северо-Осетинского обкома Кубади Кулову позвонил лично Сталин. Он спросил у Кулова по-осетински: «Как ваша столица называется?» Тот ему отвечает: «Орджоникидзе». А Сталин такой: «И вам нравится это название? Его ведь трудно произносить, и оно не историческое. Я слышал, что родное название города Дзауджикау». Кулов ему: «Совершенно верно, товарищ Сталин, Дзауджикау». И тогда Сталин сказал: «Ну, так его и назовите».

– Получается, Сталин вернул городу его народное название?

– Да. А потом пришел Хрущев и снова переименовал его в Орджоникидзе.

– А что означает это название?

– Село Дзауга. Это в честь Дзауга Бугулова – основателя первого поселения в этих местах, – Вадим показал пальцем на другой берег. – Вон там памятник ему.

– Это только на поверхностном уровне, – вмешался я. – На самом деле это название имеет более глубокий смысл.

Маир посмотрел на меня со значением – явно понял, к чему я веду. А Вадим слегка недоумевал.

– Дзауг Бугулов скорее легендарный основатель. Символ города.

– Персонификация, – подсказал Маир.

– Именно. Мы не знаем, кто был его прототипом. Но мы можем точно перевести имя Дзауг. Оно означает «идущий» или «паломник». Село паломника – вот что такое Дзауджикау.

– А куда держали путь паломники? – Коромыслов положил себе в тарелку по куску шашлыка и картофджына.

– В Южную Осетию. А именно к святилищу Джеры Дзуар.

– О, я сейчас расскажу про Джер. – Маир встал. – Но пока третий куывд[17].

Третий раз положено выпить за тот повод, по которому собрались. Поэтому Маир сказал за гостя, а я перевел это в общих чертах: чтобы он избегал горя и болезни, чтобы дороги его были прямыми и чтобы он находился под крыльями небесных покровителей. Коромыслов поблагодарил нас и тоже выпил.

Стало жарко. Мы с Вадимом сняли пиджаки.

– Триксель Славы. – Коромыслов смотрел на вышивки на наших хæдонах. – Очень древний символ.

– Для нас он родной, – сказал я и подумал, что надо бы ему подарить такой хæдон.

– Так вот, про Джер, – вспомнил Маир. – У Виссариона и Екатерины Джугашвили два первых ребенка умерли младенцами. Третий ребенок, Сосо, тоже был болезненным, и они за него очень боялись. Кто-то из родственников сказал Виссариону, что это фамильное проклятие, и посоветовал им отправиться в Джер, чтобы снять его. Джер не так уж далеко от Гори, десять часов пешком. Правда, идти нужно в гору. И вот Джугашвили взяли ребенка и черного барана и отправились туда. Там у святилища они принесли барана в жертву и попросили у духа этого места исцеления. После этого Сосо перестал болеть, и до самого конца кроме травмированной руки его ничего не беспокоило.

– Потрясающая история, – Коромыслов всплеснул руками, и кусок шашлыка упал у него с вилки на пол.

– Помянутый дает о себе знать, – сказал Маир. – Не поднимайте. Пусть будет ему посвящено.

– Хæлар[18], – сказали мы с Вадимом. И тут на веранду запрыгнул большой черный кот с мощными усами. Он схватил упавший кусок и убежал.

– Как вы, Маир Валерьевич, сказали, называется то святилище?

– Джеры Дзуар.

Коромыслов вытащил из кармана телефон и сделал заметку.

Мы съели еще по паре кусков шашлыка и пирога, а затем встали четвертый раз.

На четвертый раз положено помянуть усопших. Маир даже голос понизил. Никакого «Оммен, Хуыцау!», разумеется, не было. Я вспомнил тех, кто у меня умер. Это оба деда и бабушка по пахану. Другая бабушка здоровая и живет в селе с дяханом. Еще я подумал о пахане и сразу подумал, что зря подумал о нем в такой момент, он ведь живой. Все помолчали – каждый кого-то вспомнил.

Подул ветер и унес несколько салфеток в реку. Вадим поставил на другие салфетки солонку. Стало прохладно, и мы снова надели пиджаки. Маир заговорил:

– У осетин нет представления о спасении души. Нет ада и рая. Есть только страна мертвых, куда попадают все. Осетин не стремится туда попасть. Недаром Сослан, когда спускался в страну мертвых, перековал подковы своей лошади задом-наперед, чтобы мертвые не вышли по его следам. При этом осетин, который живет по обычаям своего народа, не боится попасть в страну мертвых. Положение человека там зависит от жизни здесь. Если он совершал при жизни то, что у нас называется словом худинаг[19], то в стране мертвых ему будет не очень уютно. Ведь там он встретит тех, перед кем испортил репутацию, да и на земле его не помянут добрым словом.

– В этом что-то есть. – Коромыслов заточил зеленый лук. – Ад – это другие.

Я спросил у Маира разрешения выйти из‑за стола.

После туалета я подошел на кассу и расплатился за всех, чтобы опередить Маира и Вадима. Еще Дзере в карман на фартуке пятьсот рублей засунул.

Когда я вернулся, за столом шла речь о скифо-сарматских истоках русской государственности.

– Так значит, призвание варягов – неправда? – спросил Вадим у Коромыслова.

– Не совсем так. Призвание варягов – локальное событие Новгорода и Ладоги. Западники уже задним числом придали ему всероссийское значение и возвели родословную русских князей к Рюрику. При этом еще до всяких скандинавских влияний на Руси была государственность, и государственность именно скифо-сарматского типа. Важно донести это до широких масс. Варяжская гипотеза не только несостоятельна, она вредна. Скандинавы – последние, с кого нам стоит брать пример. Посмотрите, что у них происходит. Они разрушили семью ювенальной юстицией, разрушили церковь женским священством. И так далее.

Я хотел вставить, что разрушение церкви – не самая большая беда, но не посмел перебить. А Коромыслов, будто прочитал мои мысли:

– Церковь, значит, разрушили, а к древним своим верованиям не вернулись. То есть ни туда ни сюда. Они кричат о глобальном потеплении, будто других проблем не осталось. А сами между тем перестали размножаться. Зато активно размножаются приезжие, которые вытесняют местную культуру.

– Вот этого мы у себя точно не допустим, – сказал Вадим. – К нам может приехать любой. Мы всем рады. Но, приезжая, он должен уважать наши законы и обычаи. Вести себя тихо.

– Осетины, – Коромыслов вытер салфеткой пот на лбу, – могут вернуть Россию на имперский путь.

Я воспользовался возникшей паузой:

– Тем более два генсека, которые правили самой железной рукой, были осетины.

Коромыслов закрыл рот, в который хотел положить редиску, опустил руку и посмотрел на меня:

– А кто второй?

– Андропов.

– Бекойты! – поправил меня Маир.

И мы рассказали, что отец Юрия Андропова – Алексей Бекойты родился в селе Цир Южной Осетии. Он уехал на Ставрополье, где встретил казачку, которая родила ему двух сыновей и одну дочь. Потом, во время Гражданской войны, он тяжело заболел и скончался. А его вдова вышла замуж за человека по фамилии Андропов. Родственники генсека и по сей день живут в Северной Осетии в селении Ногир.

Эта история произвела на Коромыслова большое впечатление. Он процитировал Рериха:

– Счастливы должны быть осетины, измеряя славные корни свои! – А потом добавил еще от себя: – Но не только корни, но и ветви.

Когда на столе остались только два куска картофджына и один помидор, мы встали в пятый раз – выпили за бæркад[20] и перевели это понятие для Коромыслова.

– А где наша официантка? – Маир застегнул пиджак и огляделся.

– Все уже, – сказал я. – Уплачено.

– Вот зачем ты так?

– Нормально. Я угощаю.

Вадим ничего не сказал. Он знал, что у него еще будет много возможностей заплатить за меня где-нибудь.

Мы вышли из ресторана, я заметил, что у Коромыслова дзыкка в бороде (или борода в дзыкке, не знаю, как правильно). Я ничего ему не сказал – постеснялся. Другие, наверно, тоже постеснялись. Мы проводили его до гостиницы «Владикавказ», где он остановился. Это совсем рядом.

На прощанье Коромыслов с нами всеми обнялся и сказал:

– Большое спасибо за этот пир. Теперь я начинаю понимать значение осетинской трапезы.

Мы улыбнулись, и Коромыслов зашел в гостиницу с букетом.

– Такси вызвать? – предложил Маир.

А я ответил:

– Я всех доброшу.

– А если остановят?

– Не тыхсуй[21]. Мы же депутаты.

***

Состоялось мое первое в текущем квартале свидание с Альдой. Все никак у нас не получалось. То у нее эфиры и съемки, то у меня чтения, рабочие группы, семья, наконец. И вот выдался хороший день – посреди недели, у меня без депутатских мероприятий и у Альды без ее дел. Альда забронировала люкс в спа-отеле «Донбеттыр» в Фиагдоне. За мой счет, само собой. Мы приехали по отдельности. Альда на такси, а я за рулем. Нужно быть осторожными. В Осетии все друг друга знают, а тем более таких публичных людей, как мы.

Альда – дикторша на Ир ТВ и признанная на всю республику красавица. За ней многие ухаживали – и олимпийские чемпионы, и крупные бизнесмены. Но она отдала предпочтение мне. Хотя, как выяснилось, не первому, но кто прошлое помянет…

Мы познакомились полгода назад, когда я пришел на ток-шоу «Открытым текстом». Раньше я ее только по телевизору видел и думал: «Ах, какая женщина, мне б такую». Как только я ее за кулисами встретил, сразу предложил вечером куда-нибудь сходить. Она ноль внимания и даже телефон не дала. Я потом целый месяц раз в три дня ей цветы присылал на работу. Анонимно, конечно. А через месяц прислал новый айфон, который только вышел и которого ни у кого в Осетии пока не было. Я подгадал это под следующий визит на Ир ТВ. Тогда я ее поймал в коридоре и сказал, что все подарки от меня были. С тех пор у нас все гармонично: зажигаем, отношения не выясняем, мозги друг другу не делаем. Только конспирация напрягает. Мы стараемся по возможности выехать с ночевкой в Кабарду или Ставрополье, если у меня есть убедительная легенда для Дианы. Но в этот раз у нас даже ночи не было в распоряжении.

Я припарковался в самом неприметном месте и вылез из машины в войлочной шляпе и солнечных очках. Знакомых не увидел. Вокруг были сплошные туристы. Их легко узнать по шортам. Мужские шорты – предмет моей отдельной законотворческой озабоченности. Я хочу их запретить, но мои инициативы блокирует оппозиция, которая считает, что это уменьшит туристический и, следовательно, денежный поток в республику.

Альда открыла мне в отельном халате и тапочках.

– Как раз собиралась залезть в джакузи, – сказала она, впуская меня.

Тут я должен признаться. Пусть внешне Альда само совершенство, трогать ее не очень приятно. Она вся холодная – руки, ноги, грудь и так далее. Я это заметил, когда мы первый раз в постели оказались. Тогда я подумал, что она просто замерзла или разволновалась. Но во второй и третий раз было то же самое. С тех пор я устраиваю свидания там, где есть сауна или джакузи с подогревом, чтобы она как следует прогрелась. Тогда все по кайфу. Ей я не объяснял, почему такие места выбираю. Зачем? Она очень любит греться, не вылезала бы из всяких саун, если бы могла.

– Тебя признали? – я закрыл за собой дверь.

– Конечно. Девочки на ресепшене даже паспорт не спросили.

– Телевизор смотрят?

– Они молодые совсем. Какой телевизор? На инстаграм[22] мой подписаны.

Я сел в кресло и бросил шляпу на кофейный столик. Вода в джакузи была спокойная, от нее поднимался пар.

– Расслабься, – Альда села в другое кресло и закинула ногу на ногу. – Никто не подозревает. Многие женщины приезжают сюда в одиночку. Баня, грязевые маски, пилинг…

– Может быть, у них тоже любовники?

– Если я их не заметила, то…

В дверь постучали. Я пересел на кровать – ее не видно со входа. Альда открыла. Молодой женский голос сказал:

– Ваши коктейли.

Альда ответила:

– Спасибо. Закроете сами?

Хлопнула дверь, и Альда вернулась с двумя бокалами чего-то оранжевого.

– Я заказала нам апероль шприц.

Я вернулся в кресло, взял бокал и посмотрел через него на солнце.

– Ты что, никогда не пробовал?

Я осторожно втянул через трубочку.

– На фанту похоже.

Альда улыбнулась и выдула полбокала. Я отпил еще раз, снял очки и развалился в кресле. Эта газировка нехило ударила в ноги. Альда включила музыку через блютуз-колонку. Пела Лана Дель Рей с каким-то мужиком. Альда подошла к окну с бокалом в руке и посмотрела на башни вдали.

– Какой вид!

– Даже не думай фотки выкладывать.

– Я, по-твоему, совсем дура? Кстати, что за проект по древностям у тебя в работе?

– Тебе-то зачем?

– Во-первых, мне интересно, чем занимается мой любовник. Во-вторых, я журналистка как-никак.

– Ты диктор. Читаешь чужой текст.

– А до этого была репортером, – она повернулась от окна ко мне. – Как именно ты намерен охранять наследие предков?

– А вдруг ты засланный казачок.

– Чей?

– Шваб, Сорос, Ватикан, – бросил я шутливо. Ну или не совсем шутливо.

– Последнее – не вариант. Я убежденная ассианка.

Это точно. У нее даже Триксель Славы на спине вытатуирован.

– Тогда ты засланный казачок от строительного бизнеса.

– Значит, твой проект мешает застройщикам?

– Не так сильно, как это преподносят мои оппоненты. – Я не хотел говорить о делах. – Нет, ты точно засланный казачок.

Альда поставила бокал на бортик джакузи.

– Пожалуй, вернусь к тому, на чем остановилась.

Она сбросила халат, залезла в воду и включила пузыри.

Я медленно допивал коктейль. Альда погрузилась в воду по самые глаза и где-то минуту смотрела на меня, не моргая как крокодил. Вынырнув, она вздохнула во всю грудь и прикрикнула:

– Долго мне тебя ждать?

Я поставил на столик пустой бокал, разделся и полез в джакузи.

***

Мы с Дианой закинули детей к каисам[23], чтобы спокойно поискать кæлæнтæ.

Сначала заехали к пахану на работу. Там была только охрана. Я показал удостоверение, сказал, что пахан меня прислал, и нас пропустили.

Мы посмотрели ящики в столе, перелистали папки и не нашли ничего подозрительного. Проверили всякие предметы на столе и в шкафу: рог, кинжал, песочные часы, фигурку коня из кристаллов Сваровски. Тоже ничего. Я заглянул за настенный аланский календарь. Диана залезла под стол, потом попросила меня шкаф отодвинуть, чтобы посмотреть за ним. Ничего. Ни булавок, ни ниток, ни мешочков с кладбищенской землей.

Дома мы приподняли ковер в спальне родителей, сняли и снова повесили гобелен с барсом, перетрясли подушки, наволочки и одеяла, отодвинули трюмо. Я вывернул все карманы пахановских пиджаков и брюк и пролистал его книги. Мы обшарили зал, кухню – проклятые предметы ведь можно и не в личных вещах оставить, а там, где человек проводит много времени. Ничего.

Через полтора часа мы уже не знали, где еще искать, и сели на кухне уставшие. Диана была красная и тяжело дышала.

– Скорее всего, ничего нет, – я облокотился о стол. – Если на работе не нашли, то здесь точно не будет. Нужно признать, что иногда инфаркт – это просто инфаркт.

– Наверно, ты прав.

Диана встала, налила себе «Урсхох» в стакан, сделала глоток и тут же выплюнула брызгами, как пульверизатор. Я подскочил, чтобы похлопать ее по спине, но она выставила ладонь, мол, не надо.

– Я в порядке. Смотри!

– Куда?

– На картину.

Я посмотрел на картину над столом. На ней три аланских воина в кольчугах сидят за традиционным круглым столом с пирогами. Ее пахану кто-то на шестьдесят пять лет подарил. Он весной отмечал в «Массагете».

– Смотрю. И что?

– Внимательно посмотри.

Я напряг зрение и внимание.

– Не понимаю. Скажи уже.

Диана вытерла воду с подбородка:

– У них на столе два пирога.

Я чуть мимо стула не сел. Действительно на столе было два пирога. Это не пир, а поминки. И главное, цвета такие яркие, вокруг зелень, горы, солнечный свет – типа праздничное настроение. Я лично эту картину вешал, гвоздь для нее забивал, и не обратил внимания.

– Кто ее подарил? – Диана снова налила себе воду.

– Не помню. Пахан должен знать.

– Что будем делать?

– Я разберусь. Пока снимем.

Я отнес картину в гараж и поставил лицом к стене.

***

Я не люблю коммунистов. Коммунизм размывает социальную иерархию, а общество без иерархии не устоит. Коммунизм отрицает значение национальности, а это уничтожает культуру и лишает человеческую личность ее оснований.

Однако искусство политика – в том, чтобы консолидироваться с кем угодно ради важного дела. Для меня такое дело – установка памятников Сталину. Ради этого я готов на время забыть об идеологических разногласиях и работать даже с коммунистами. Вадим солидарен со мной.

Вот уже два года мы совместно с коммунистами реализуем межфракционную инициативу «Сталин в каждое село». В ее рамках мы ставим памятники Сталину там, где их по каким-то причинам нет. Мой вклад состоит в том, что я нахожу спонсоров, поскольку у меня есть связи в бизнесе. А Вадим отвечает за Правобережный район, где он может зайти без стука к главе любого поселения. Нам важно также присутствовать на открытиях, чтобы коммунисты не присвоили инициативу.

Сталина я коммунистом не считаю. Пусть он формально и возглавлял КПСС, по факту он восстанавливал социальную иерархию. Не ту, что была при царе, а более древнюю. Об этом подробно рассказывает Коромыслов. Сталин ликвидировал Троцкого и положил конец ленинскому бардаку, когда в трамваях ездили голышом. Так что я, Вадим и некоторые другие депутаты – не-коммунисты выступаем за решительное очищение образа Вождя от красных наслоений.

Когда мы начали нашу инициативу, в Северной Осетии было всего восемнадцать памятников Сталину. За два года мы довели их число до двадцати шести. Теперь мы установили двадцать седьмой в селе Хампалта Дигорского района. Это высокогорное село с населением двести четырнадцать человек.

Мы приехали к полудню. Я с Вадимом на его БМВ. Коммунисты – человек шесть или семь – на партийном минивэне. Заур Дзгоев – пивовар и депутат от зеленых – поехал на «гелике», а Сергей Кибизов – режиссер и депутат от «Развития» – на старом «пассате».

Перед зданием местной администрации уже собралась небольшая толпа – в основном мужчины за шестьдесят в кепках или шляпах. Был один в военной форме с наградами. Еще была девушка с фотоаппаратом. Перед зданием белело полотно, которым накрыли памятник. Он маленький, потому что бюст. Памятники в полный рост нам пока ставить не удается. Если бы не это полотно и толпа, и не поняли бы, что перед нами администрация, потому что на вывеске написано: «Лексан, профнастил, черепица».

Мы подошли всей делегацией. Впереди старший – коммунист Алибек Фатанов. Навстречу ему вышел старший из местных и поприветствовал нас:

– Æгас нæм цотæ. Иуазæг Хуцауи иуазæг æй[24].

Наша делегация встала с одной стороны от памятника, а местные с другой. И тут только я разглядел табличку «Администрация местного самоуправления села Хампалта». По ходу, лексан, профнастил и черепица были на первом этаже, а администрация на втором.

На крыльцо вышла полная женщина и придержала дверь для парня в белой рубашке, который выволок колонку и микрофонную стойку. Из окна на первом этаже кто-то высунул удлинитель. Парень включил колонку, и она засвистела, так что многие схватились за уши. Женщина дала парню подзатыльник. Парень отодвинул стойку, и свист прекратился.

Появился глава администрации – Царай Николаевич. Он пожилой, но бодрый. На нем был серый с отливом костюм. Заметив нас, Царай Николаевич спустился с крыльца и поздоровался с каждым за руку.

– Кто будет говорить от вас?

– Я, – вызвался Алибек.

Кто бы сомневался.

– И я, – добавил я.

Алибек недовольно зыркнул, но спорить не стал.

– Как вас зовут? – спросил Царай Николаевич.

– Реваз Батразов.

– Коммунист?

– Беспартийный.

Царай Николаевич пару раз пробормотал мое имя, чтобы запомнить.

– Кто еще?

Желающих больше не было.

– Тогда после вас, Батразов, откроем памятник.

Я не возражал.

Царай Николаевич поднялся на крыльцо и постучал по микрофону. Все посмотрели на него.

– Дни мои сочтены, а полномочия тем более, – начал он. – Поэтому я особенно рад, что застал сегодняшнее знаменательное событие. Сегодня мы открываем памятник генералиссимусу Советского Союза, товарищу Сталину. Наше село тоже причастно жизни и деятельности этого великого человека. Доподлинно известно, что шестого февраля тысяча девятьсот восемнадцатого года Иосиф Сталин, тогда еще народный комиссар по делам национальностей, держа путь из Владикавказа в Дигору, проезжал наше село, и его экипаж даже остановился у нас, чтобы напоить лошадей. Так что мы тоже нанесены на карту сталинографии. Перед тем как открыть памятник, я с удовольствием предоставляю слово лидеру фракции коммунистов в нашем парламенте Алибеку Дзибоевичу Фатанову.

Все захлопали, кроме нас с Вадимом. Алибек поднялся к микрофону. Коммунисты развернули красный флаг с серпом и молотом, Заур Дзгоев – флаг зеленых с елкой, Сергей Кибизов – флаг «Развития» с синей стрелой.

– Товарищи, соотечественники! – начал Алибек. – Мы как преемники КПСС всегда с особой радостью посещаем Дигорский район. Именно в Дигоре возникла партия «Кермен», позже влившаяся в РКП(б). И нет причин сомневаться, что в Хампалта была ее ячейка. Так что здесь для Осетии началась советская власть. Сегодня мы не просто открываем памятник, мы открываем новую главу…

– Вадим, – шепнул я. – Все с флагами, а мы без. Непорядок.

– Мы же беспартийные.

– И что? Беспартийный значит безыдейный? У тебя же в машине лежат какие-то флаги.

– Один фанатский, я с ним на футбол хожу. Второй с Трикселем Славы. Для кабинета заказал.

– Неси оба.

– Чего?

– Оба флага сюда, быстро, пока Алибек выступает.

Вадим смотался к машине и вернулся с флагами. Я взял с Трикселем Славы в красно-желто-белом цветах на черном фоне. Вадим растянул фанатский флаг с красным барсом на белом.

– И в заключение хочу отметить, что так называемый большой террор Берийы лæхтæ сты[25]. Сталин за голову схватился, когда узнал, что творил Берия. И присутствующие не дадут соврать, в селе Хампалта никто ни от каких репрессий не пострадал. Вы видели репрессии?

– Нет! – в один голос ответили местные.

– И я не видел. Так что нечего клеветать. Поздравляю вас с установкой памятника.

Снова захлопали все, кроме нас с Вадимом. Алибек спустился с крыльца и занял место среди однопартийцев.

– Слово предоставляется депутату парламента Ревазу Батразову, – объявил Царай Николаевич.

Мне некому было оставить флаг, поэтому я накинул его на плечи как плащ супермена и поднялся на крыльцо. Публика жидковато похлопала. Видимо, пришли в основном коммунисты.

– Приветствую собравшихся, – сказал я. – Мы только что услышали много слов про советскую власть, коллективизацию, индустриализацию и так далее. Все это верно, но давайте уже признаемся, почему мы воздвигли этот и другие памятники Сталину. Не потому, что он продолжатель дела Ленина, и не только потому, что он создал колхозы. Мы чтим его потому, что он наш единоплеменник, величайший из тех, кого рождал осетинский народ.

Толпа громко аплодировала, и мне пришлось подождать, пока она затихнет.

– Будучи осетином, верным сыном своего народа, Сталин был еще и в полной мере русским царем. Последним российским императором. Он противостоял тем, кто хотел сжечь Россию в огне мировой революции. И пока предатели возлагают цветы на могилу Троцкого, мы открываем памятники Сталину. Инициативы, подобные нашей, есть и в других регионах. Однако Россия демократического выбора и демографической катастрофы буквально встречает их в штыки. Здесь и там недобитые структуры Сороса находят рычаги, чтобы помешать активистам восстановить историческую справедливость. Только в Осетии, на исторической родине великого вождя, нам удается воздвигать памятники практически без чиновничьего сопротивления. Мы надеемся еще через три года поставить такие бюсты в каждом населенном пункте Осетии, а торжественным завершением инициативы должно стать открытие памятника в полный рост во Владикавказе.

Мне снова аплодировали, я поднял руку, чтобы навести тишину. Я сказал еще слова благодарности скульптору Виктору Гаглоеву, а также спонсорам и закончил речь так:

– Надеюсь, вновь открытый монумент будет особым почитаемым артефактом среди селян. Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!

Я снял флаг с плеч и, размахивая им, под бурную овацию спустился с крыльца.

– Какой враг, Реваз? – спросил Вадим.

– Когда дело правое, враг есть всегда, хоть и не всегда видимый.

Место у микрофона снова занял Царай Николаевич.

– Право открыть памятник предоставляется единственному в этому учебном году выпускнику нашей школы Байрагову Володе.

Парень в белой рубашке, который выносил колонку, достал откуда-то палку, обвязанную разноцветными лентами.

– Фарнæ, фарнæ, фарнæ![26] – сказал он и поддел палкой полотно.

Обнажилась грудь бюста с медалями, затем погоны, подбородок, а дальше полотно зацепилось за что-то. Володя резко дернул палку, полотно натянулось, но не слетело. Володя дернул в другую сторону, сквозь полотно проступили усы и уши, но оно все равно осталось на месте. Володя посмотрел на собравшихся, улыбнулся и стал энергично дергать палкой так, что это выглядело как будто он бьет бюст по голове. По толпе прошел ропот. Кто-то из мужчин отвернулся, кто-то закрыл лицо рукой. Девушка с фотоаппаратом пыталась снимать, но ее оттеснили. Володя озирался и настойчиво лупил бюст. Полная женщина, которая открывала дверь, не выдержала и сорвала полотно руками, а Володе отвесила еще один подзатыльник. Раздался вздох облегчения и самые бурные за день аплодисменты.

На крыльцо вышла другая женщина с гармошкой и мужчина с доулом. Они запели быструю веселую песню. Я плохо понимаю дигорский, особенно когда поют, но одну строчку разобрал. Там пелось: чтобы Хрущев провалился еще глубже чем, где он сейчас.

***

Вечерами по понедельникам патриотическая молодежь собирается на хъазт на Проспекте Мира, прямо посреди бульвара. Хъазт – это вечеринка в национальном духе, где поют осетинские песни, танцуют осетинские танцы и не бывает пьянства и развязного поведения. Молодые парни и девушки играют на гармошках и дала фæндырах[27]. Люди постарше тоже приходят, но в основном посмотреть и послушать. Часто с любопытством подходят туристы и даже берут уроки национальных танцев. В старину на хъазтах можно было найти мужа или жену. Сейчас не знаю.

Бибо сказал, что на ближайшем хъазте выступит их хор «Ариаг». Поэтому я прямо с работы пришел послушать. Проспект Мира начинается как раз от площади Свободы, где расположено здание парламента. Звуки гармошки были слышны уже на площади, и я шел на них.

Народу собралось плотное кольцо в три ряда, так что я встал на бордюр, чтобы видеть, что происходит на танцплощадке. Две девушки и два парня танцевали хонгæ кафт[28]. Девушки в юбках до середины голени. В мини, в штанах или в шортах девушкам на хъазт нельзя. То есть прийти и постоять можно, но модератор не допустит их до танцев. На хъазте всегда есть модератор, который палочкой указывает на тех, кто будет танцевать.

Парни вышагивали на цыпочках, плавно сгибая и разгибая руки в локтях на уровне груди. Девушки семенили, тоже на цыпочках, и медленно поводили кистями, будто ловя невидимые волны. Каждая пара сходилась, расходилась, поворачивалась и снова сходилась, соблюдая все же почтительное расстояние.

Глядя, как танцует молодежь, я им позавидовал. Мне самому так и не дались национальные танцы. Спорт – да. Начинал с вольной борьбы, потом перешел в дзюдо. Был КМС. Гурджиевские танцы тоже даются. По крайней мере, я не самый деревянный в группе. А для национальных танцев не хватает то ли чувства ритма, то ли чего-то еще. Хотя, по идее, это должно быть у меня в крови.

Хонгæ кафт перешел в быстрый зилгæ кафт[29]. Парни выбрасывали одну руку в сторону, задрав локоть другой руки до головы, быстро перебирали ногами, перескакивая с пятки на носок и делали пируэты. Девушки ускользали от парней, заводя то одну, то другую руку за спину, потом оборачивались и хлопали, поощряя их мастерство. Народ стал вливаться в зилгæ кафт. Танцоры сменяли друг друга. Пары формировались и распадались. Все это длилось минут десять.

Потом был симд[30]. Парни взяли девушек под руку и пары чинно поплыли одна за другой. Вереница пар постепенно вытягивалась, чтобы образовать круг.

Во время симда ко мне подошел Бибо.

– Байрай!

– Хорз байрай!

– Сейчас мы споем. Вон мои парни симдуют.

– А ты чего рядом со мной стоишь? Дыхалку бережешь?

– Танцы – не мое. Я чисто по вокалу.

Симд закончился. В кругу осталось восемь парней в хæдонах с валькнутами. Бибо покинул меня и занял свое место в ряду. Один парень вышел вперед, повернулся лицом к другим и сделал дирижерский жест. Хор загудел: «Оооооо» – протяжно и однообразно. Парень, сделавший жест, запел высоко и громко:

Сыгъдæг тугæй сыгъдæг туг,

Æхсæнтæ донæй æхсæнтæ дон.

Сæрыстыр у, кæд дæ ирон,

Зон дæ рагбон æмæ дуг.

Кадджын уæд нæ генотип,

Нæ æллон культурон код.

Нæ хъуыддаг уæлахиз фод.

Знæгтæй ма хъуысæд хъыпп-сыпп!

Алы адæмæн сæ хай,

Сæ паддзах æмæ хъысмæт.

Кæд нæ Ирыл у дæ мæт,

Райхъал у дæ тар фынæй! [31]

И хор закончил громогласно:

Ой, ой, гъе!

Народ какое-то время стоял бесшумно. Я первым захлопал и тогда подключились сначала кто был рядом, а за ними – все остальные.

– Отличная песня, – сказал я Бибо. – Чей текст?

– Коллективное творчество. Я лично придумал про рагбон æмаæ дуг.

– Одобряю.

Бибо вернулся к товарищам.

Музыканты заиграли Терчы бабызтæ[32], и в кругу снова появились пары, танцующие хонгæ кафт. Среди девушек была одна с татуировками на икрах и запястьях. Я пытался разглядеть, что изображают эти татуировки, но не мог из‑за того, что она все время двигалась. Она недолго протанцевала, юркнула в толпу и прошла ее насквозь, а ее партнер стал танцевать с другой девушкой.

Бибо что-то быстро сказал своим товарищам, отделился от них и нагнал ту девушку, с татуировками. Оба остановились под фонарем. Не было слышно, о чем они говорят. Бибо показал ей на ее руки, потом на ноги и судя по жестам, что-то спросил. Она ответила, резко отвернулась и пошла дальше. Бибо крикнул: «Эй!» – даже мне было слышно несмотря на музыку. Девушка не обернулась. Тогда Бибо снова нагнал ее и преградил ей дорогу.

Я почуял неладное и выдвинулся в их сторону. Стал слышен их разговор.

– Да кто ты мне такой? – сказала девушка.

Бибо дал ей пощечину.

Я почти побежал. Девушка согнула колени, подняла кулаки и пробила двойку Бибо в челюсть. Я добежал как раз, когда он упал на газон. И тут я разглядел татуировки и лицо девушки. Татуировки изображали лавровые ветви, а сама она была известная спортсменка, двукратная чемпионка мира по кикбоксингу и участница турниров смешанных единоборств.

Я присел. Бибо дышал. Я взглянул на девушку, она потирала кентусы.

– Тебя же Ляна зовут, да?

– Да, Ляна. С ним все в порядке будет. Положите ему холод на затылок.

– Не учи ученого.

Ляна пожала плечами и пошла своей дорогой.

Я уложил Бибо набок и расстегнул ему ворот хæдона. Прохожие стали останавливаться. Хористы тоже прибежали. Я выцепил взглядом самого шустрого на вид и протянул ему штуку рублей.

– Быстро, принеси из магазина пачку пельменей.

Парень взял деньги и убежал. Я позвонил в скорую и сказал, что на углу Мира и Куйбышева молодой человек потерял сознание.

– Просто так потерял?

– Нет, его ударили.

– Кто ударил?

– Вы скорая или полиция? Пришлите бригаду и все.

– Ждите… Набок его положите.

– Положил уже.

На хаъзте все еще играла музыка. Вернулся хорист с пельменями, и я приложил их Бибо к затылку. Хорист протянул мне сдачу.

– Себе оставь.

– Оу, цæй-ма![33]

– Ладно, – я взял сдачу. – Если спросят, его вырубил я. Случайно. Прием показывал. Ясно?

Хор пропел:

– Ой, ой, гъе!

***

Роксолан Сарматов выложил видео под названием «Они живут среди нас». Оно поселило во мне тревогу.

Я не так много блогеров смотрю. Но на канале Роксолана Сарматова я не пропускаю ни одного выпуска, включая стримы. Это самый правильный блогер. У него есть историческое образование и боевой опыт. То есть он знаком и с теорией, и с практикой политических процессов.

На его стримах бывают гости со всей страны и ближнего зарубежья, зрящие в корень вещей. Как-то у него был таролог из Гюмри, который сопоставил на графике раскопки в могилах аланских царей и крупные землетрясения. В другой раз была модель из Могилева, у которой после отказа от зубной пасты улучшилось самочувствие и повысился IQ.

Видео «Они живут среди нас» появилось на канале в два часа ночи, хотя обычно Роксолан выкладывает в шесть вечера. Я посмотрел его с утра в своем кабинете.

Роксолан сидел в своем привычном деревянном кресле с высокой спинкой на фоне черного флага с Трикселем Славы. Выглядел он хуже, чем обычно: небритый и с темными кругами под глазами.

– Здравствуйте, дорогие подписчики, – начал он. – Это внеочередное видео на моем канале. Сначала я думал провести стрим, так спешил поделиться новым знанием, но потом решил, что записанное видео посмотрит больше людей. И еще один дисклеймер. Скорее всего, этим видео я похороню свою карьеру видеоблогера. Уверен, многие после него от меня отпишутся. Я осознанно иду на это. Меня волнуют те немногие, кто воспримет меня всерьез. Надеюсь, им это видео поможет. Хотя чем тут помочь, я понимаю плохо.

Включилась его обычная анимационная заставка – барс запрыгивает на горную вершину под звуки хъисын фæндыра[34]. После нее Роксолан продолжил:

– Все вы прекрасно знаете, какое место в моем блоге занимает тема врага. Потому что если ты особенный, если ты отстаиваешь свою самобытность и суверенность, враги у тебя всегда будут. Как внешние, так и внутренние, которые на самом деле агенты внешних. Я много говорил о врагах с запада и врагах с востока. Говорил о молодежи, которой навязаны так называемые свободы с одной стороны и псевдодуховность – с другой. Я всегда интуитивно чувствовал, что за этим всем есть единый замысел. Но я не знал чей. Теперь я знаю. На фоне этого я понимаю, что как таковых врагов на западе и на востоке у нас нет. И у людей, живущих на западе, и у живущих на востоке враг один. Местами он уже победил, только это пока не так заметно.

Враг, а точнее враги, о которых я говорю, не люди. Они притворяются людьми, приобретают собственность, делают карьеру. Их цель – мировое господство и порабощение человечества.

Я пока не знаю, откуда они взялись. Может быть, они всегда жили среди нас, а может быть, пришли на Землю извне. Но я знаю, что они есть в шоу-бизнесе, в руководстве города, в руководстве республики.

Я хочу призвать вас к бдительности и попросить содействия. Что я имею в виду? Сейчас поясню.

Для тех, кто живет в Осетии, очевидно, что все у нас связаны сотнями социальных связей. Связи родственные, связи через коллективы. Мы все со школьных лет ходим по мероприятиям – как радостным, так и траурным. Особенно по траурным, потому что отказаться от веселья еще прилично, а не разделить скорбь нельзя. Все это вы знаете и без меня.

Вспомните, есть ли у вас в окружении, во дворе или в коллективе, взрослые люди, которых вы знаете пятнадцать, двадцать, тридцать лет и у кого никогда не умирал никакой родственник. Если такие люди есть, напишите мне о них. Только не в комментариях, а на почтовый ящик, который я указал в описании к этому видео. Пока больше ничего сказать не могу. Надеюсь, до скорой встречи. Я даже не буду просить традиционно ставить лайки.

Видео закончилось. Я полистал комменты. В основном писали, что Роксолан поехал. Я зашел в кабинет к Вадиму.

– Ты смотрел?

– Роксолана? Еще ночью. Не спалось.

– Тоже думаешь, он поехал?

– Нет. Так быстро не едут.

– О ком он, по-твоему?

– Не знаю пока. О масонах?

– Но он же сказал, что это не люди.

– Думаю, это метафора. Давай посмотрим, что он скажет дальше.

– А за социальные связи ты понял что-нибудь?

– Понял, как мне кажется. Только не могу вспомнить таких людей, чтобы я знал их долго и никто у них не умирал.

Я задумался. За коллектив сказать трудно. Мы только год вместе работаем. В министерстве я у всех сотрудников родственников хоронил. Соседей по двору у меня нет, потому что я в частном секторе живу. У соседей по кварталу если не в доме были мероприятия, то хотя бы мæрддзыгой[35] собирался. В общем, все чисты.

– Я тоже не знаю, – признал я.

obshestvo shatany Испокон веков семья в Осетии считалась основой здорового общества. В наше непростое, экономически нестабильное время приоритеты у людей меняются. Во главу угла все чаще ставятся карьера и саморазвитие. Происходит девальвация семейных ценностей. Семья как институт расшатана и переживает не лучшие времена.

Молодые люди и с той и с другой стороны уже не рассматривают основой семьи даже совместный быт. Постирать может стиральная машинка, приготовить может мультиварка и так далее. Нужды друг в друге как в поддерживающей силе сегодня у молодых людей нет. Личность индивидуализируется. Каждый сам за себя. И в результате за простыми человеческими отношениями люди ходят на сторону.

Сегодня в умы молодежи внедрилась мысль, что жить нужно, испытывая как можно меньше трудностей. Девушки говорят: «Для чего я буду жить со свекром и свекровью, если можно жить вдвоем с мужем?» И даже от женщин постарше доводится слышать: «Вот сын женится, пусть идет с женой на отдельную квартиру. Не хочу я терпеть в доме чужого человека». В результате теряется преемственность поколений. А у этого далеко идущие последствия…

Во многом это можно объяснить условиями жизни. Еще в середине прошлого века в западных странах люди жили традиционными семьями. Когда же экономика и уровень жизни пошли вверх, сразу традиционная семья стала разрушаться. То же самое происходит сейчас у нас.

И все же хочется верить, что мы вовремя остановимся и развернемся к традиционной семье.

margo robertovna Это в смысле, хочется верить, что наш уровень жизни упадет?

«Нравится»: 5 Ответить

alanaprekreassnaya Читайте внимательно, там нет такого призыва. А если даже и так, то что не так? Нельзя за лишние квадратные метры продавать жизненный уклад народа!

7 час. «Нравится»: 12 Ответить

mila_skifag Это очень важная тема. Опыт предков передается от свекрови к невестке. Разрывая эту связь, разрушается идентичность.

«Нравится»: 23 Ответить

innæ_inna Это у тех, кто с родителями живет, на сторону ходят. Потому что парни говорят, жена для родителей, любовница для себя.

«Нравится»: 18 Ответить

fatimasolnechnaya Да, увы, такое встречается при любом укладе. Но нельзя сказать, что традиционная семья к этому располагает. Ведь у наших предков никаких «на сторону» не было!

«Нравится»: 12 Ответить

innæ_inna Было! Причем вплоть до уазданов! Откуда по-вашему брались кавдасарды?

«Нравится»: 12 Ответить

fatimasolnechnaya Кавдасарды рождались от алдара и номылус. Это считалось не изменой, а законным правом, которым алдары обладали в силу происхождения.

«Нравится»: 3 Ответить

ola_lalala А почему никто не обсуждает, как жить с родителями жены?

«Нравится»: 0 Ответить

zarina_yasynia Вы нарочно провоцируете? Это называется мидæг мой и всегда считалось позором для обеих семей. Надо знать такие элементарные вещи.

dina_fatagen Вообще-то даже в Библии сказано «И оставит человек родителей своих и прилепится к жене своей и будут двое одна плоть».

«Нравится»: 6 Ответить

mila_skifag Библия – не наша культура. Это еврейская книга. Они там потому такие вещи и написали, чтобы гоям общество разрушить. Сами небось так не живут.

«Нравится»: 28 Ответить

***

Я стараюсь, чтобы из моего сына Урузмага рос настоящий мужчина. И пока все идет хорошо. Он не плачет, умеет метать нож в дерево и следит за своей сестрой, хотя ей всего пять лет и следить там пока особо не за чем.

Но вот случилось нечто, из‑за чего вся система воспитания, которой мы придерживались восемь лет, чуть не провалилась под землю.

Мы ужинали всей семьей, кроме пахана и матушки, потому что они еще были в санатории. Ужин прошел хорошо, но когда мы встали, Урузмаг отнес свою тарелку на раковину, взял губку, капнул на нее моющее средство, открыл кран…

Я от шока обратно сел и не мог ничего сказать, только посмотрел на Диану: мол, в курсе ли она, что происходит. Но у нее был такой же попутавший взгляд, как у меня.

Урузмаг отложил свою чистую тарелку и взял мою грязную. Тут Диана очухалась, и забрала ее у него.

– Дай мама помоет.

– А тебе не трудно?

– Нет, не трудно. Я же это всегда делаю.

Диана собрала со стола остальные тарелки. Я протер глаза и сказал сыну:

– То, что ты сейчас сделал… Вот это… Вот чтобы я этого никогда больше не видел. Ясно?

– Почему?

– Когда на празднике каком-нибудь или на поминках варят мясо или плов в котле, можешь этот котел потом помыть. Я тебя сам научу, как это делать. Но в обычные дни посуду не мой. Ты же не девочка.

Урузмаг вытер мокрые руки о футболку и сказал:

– А Мадина Анатольевна говорит, что не бывает мальчиковой и девчачьей работы.

Диана уронила на пол вилку. Урузмаг вздрогнул.

– Вот, – заметил я. – Уже становишься пугливым, как девочка. А всего одну тарелку помыл. – Я притянул сына за плечо. – Что еще за Мадина Анатольевна?

– По рисованию учительница.

– Это она вас такому на рисовании учит?

Диана подняла вилку. Я посмотрел на нее так, чтобы было понятно, что у меня с сыном мужской разговор. Она закрыла кран и отошла к холодильнику.

– Урузмаг, к чему она вам такое сказала?

– У Бероева день рождения был. И мы потом тарелки от торта убирали.

У меня локоть на столе был, а на другом конце стола – стакан с водой, и по этой воде рябь пошла. Я представил, как мой наследник на глазах у всего класса стряхивает в урну кусочки бисквита, но без истерики продолжил:

– А как фамилия у Мадины Анатольевны?

Урузмаг пожал плечами.

– Ладно. Не слушай учителей, когда тебе такое говорят. Слушай меня. Понял?

Урузмаг кивнул.

– Все. Свободен.

Сын убежал наверх по лестнице. Диана смотрела в телефон.

– Кумбилова, – сказала она.

– Что?

– У Мадины Анатольевны фамилия Кумбилова. Я на сайте школы посмотрела. А вот она в Фейсбуке[36].

Диана села напротив меня и показала эту Мадину Анатольевну. Молодая – ровесница Дианы или даже младше. Не сказать, что симпатичная, но и не отталкивающая.

– Она в сети, – сказала Диана. – Я ей сейчас напишу.

– Напиши, напиши. Я бы и сам написал, но не хочу ругаться с женщиной.

Диана написала: «Уважаемая Мадина Анатольевна», потом сказала:

– Нет, какая она мне уважаемая, – стерла и написала вместо этого: «Здравствуйте Мадина! Я мама Батразова Урузмага из второго „б“. Вы помните такого?»

Мадина несколько раз начинала печатать и останавливалась. По ходу поняла, что к ней с претензией обращаются. Мы с Дианой сидели, прижавшись плечами, смотрели в телефон и клинились, что она так долго отвечает. Наконец пришло: «Здравствуйте. Я помню Урузмага. Очень способный мальчик».

– Подлизывается! – вскрикнула Диана. – Ну ничего, это ей не поможет.

Она написала: «Спасибо. Я в курсе способностей моего сына. Скажите, в ваши обязанности входит воспитание детей?»

На этот раз Мадина ответила быстро: «Любой учитель в начальной школе отвечает за воспитание тоже».

Диана: «А вы говорили детям, что мальчики и девочки могут делать одни и те же работы?»

Мадина: «Не помню все, что говорила. Но могла такое сказать».

Диана: «Вы так считаете?»

Мадина: «Да».

Диана: «А вы можете сказать им, что ошибались и что это не так?»

Мадина: «Нет».

Диана: «Почему нет?»

Мадина: «Потому что я считаю, что это так».

– Позвони ей.

Диана нажала кнопку вызова и отошла от стола. Мадина ответила, но я не слышал ее.

– Вы можете говорить?

– …

– Сегодня Урузмаг чуть не помыл посуду после ужина. Говорит, это вы его научили.

– …

– Ну, может быть, вы и не считаете это чем-то особенным, но в нашей семье, да и вообще в нормальных семьях так не принято.

– …

– У вас самой дети есть?

– …

– Оно и видно.

– …

– Мне, в смысле, к завучу пойти или к директору?

– …

– И я им воспользуюсь, не сомневайтесь.

– …

– До свидания, – Диана опустила телефон. – Овца. У самой детей нет, а чужим мозги промывает.

– К директору пойдешь или мне с ней по своим каналам разобраться?

Диана меня будто не услышала – снова смотрела в телефон.

– Диана!

– Уоу! Я тут ее старые фотки смотрю. Полюбуйся.

Она повернула телефон экраном ко мне. На фото Мадина была с пирсингом на лице и синими волосами.

– Ё-моё, – сморщился я. – Так что, пойдешь к директору?

Диана загадочно улыбнулась.

– Нет. Я придумала кое-что получше.

– Поделись.

– Я ссылку на нее в «Общество Шатаны» отправлю.

– Отличная идея! – Встал и поцеловал Диану в щеку.

***

Художник Сау Фæнык[37] прислал мне очередные эскизы на согласование.

На самом деле его зовут Миша и он Дианы троюродный брат. Мы с ним познакомились полгода назад, когда Диана попросила разрулить ситуацию, в которую он попал.

Он тогда делал скандальные трафаретные граффити на общественно-политические темы. Первая его известная работа: завод «Электроцинк» на фоне черных гор и надпись: «Сау Фæнык». Потом он стал подписывать так все граффити. Муниципальные рабочие быстро закрашивали граффити, но их фото успевали разойтись по сети.

Другой нашумевшей работой стал Дядя Степа с проводами в руках. Это был намек на слухи о якобы пытках электрошоком в полиции. Но даже тогда дело на него не завели, хотя он задел самих правоохранителей.

Границы дозволенного он перешел, когда нарисовал корону из кукурузы и мантию в цветах осетинского флага. Это был дерзкий выпад в сторону Главы Республики, про которого недруги говорили, что он через подставных лиц якобы монополизировал рынок кукурузы. Сигнал был дан сверху, Мишу быстро вычислили и обвинили в вандализме.

Диана пригласила к нам домой его мать. Свою двоюродную тетю то есть. Скромная женщина, учительница осетинского языка. Она рассказала, что сын рисует с детства, и она никогда не сомневалась, что из него вырастет художник. Оказалось, что он отличник на факультете ИЗО в СОГУ и, хотя еще студент, выставляется уже с такими мэтрами, как Шалва Бедоев и Ахсар Есенов. Она показала фотографии его картин. Там были пейзажи с башнями, несколько портретов Коста в современной обстановке: в маршрутке, у банкомата и так далее. На меня все это особого впечатления не произвело. Не то что картины Ас-Кухтхациловой. Но и чем-то зловредным мне это тоже не показалось, в отличие от его граффити.

– Он раньше подобными вещами не увлекался, – сказала мать Миши. – Только последние полгода. Стал смотреть всякое в интернете, как люди в Москве демонстрации устраивают. Я ему говорю: «Это хулиганье всякое, как футбольные фанаты, которым некуда дурь свою девать». А он мне: «Нет, там студенты ВШЭ и МГУ». Значит, говорю, их кто-то использует и даже приплачивает. И те, кто их выводит, – вредители, потому что из‑за них ребят могут побить, отчислить или посадить. И так спорим часами. Никак не могла его переубедить несмотря на двадцатипятилетний педагогический стаж. Ладно бы смотрел, интересовался. А тут… Кто же знал, что он по такой дорожке… – Она расплакалась.

Диана обняла ее за плечи и посмотрела на меня ждущими глазами.

– Он в СИЗО? – спросил я.

– Нет. Домашний арест. Характеристика помогла. Следователя зовут…

– Не надо. Такие дела не на этом уровне решают.

Когда она ушла, я спросил у Дианы:

– А отец у парня есть?

– Умер. Миша еще маленький был.

– Это многое объясняет.

На следующий я пришел к ним. Меня накормили. Мы беседовали на общие темы. Миша не выглядел дерзким или агрессивным. Приятный парень. После десерта мать ушла в кухню и открыла кран.

– Я могу порешать твое дело, – сказал я без подводок.

– Знаю. Мама говорила.

– Ты хочешь?

– Не уверен. Когда я рисовал это, то принимал риск. Нужно быть готовым отвечать за свои высказывания.

Я чуть его не похвалил, мол, мужская позиция. Но вовремя осекся.

– Ты прав, нужно брать ответственность за свои поступки. А еще за своих близких. Тебе могут и три года дать. Каково будет твоей матери? Она у нас вчера весь диван слезами залила. И так ей три года рыдать придется. Не говоря о том, что ее уволить могут и потом она нормальную работу не найдет. Ты ее, что ли, будешь содержать из тюрьмы?

– Знакомые слова. От всех родственников слышу.

– Эти родственники тоже помощь предлагают?

Он налил мне и себе тархун.

– Нет, не предлагают. Но если выбор между покаянным видео и сроком, я выбираю срок.

– А при чем тут покаянное видео?

– Менты предлагали записать. Мол, тогда обойдусь исправительными работами.

Миша выпил стакан тархуна.

– Мне видео не нужно, – продолжил я. – И менты меня тоже не волнуют. Ты же понимаешь, кого разозлил своей кукурузной короной?

– Очевидно.

– Вот с ним я и поговорю.

– О! – он иронично воздел руки к потолку. – По ходу, мне не видео придется записывать, а на осле вперед спиной проехать.

– Ничего такого делать не придется. И даже завязывать с этим твоим…

– Стенсил-артом.

– Вот с этим самым артом завязывать не придется.

– А что придется? Рисовать его конные портреты?

Я понял, что пора говорить жестче.

– Считаешь себя бунтарем, правдорубом?

– Я просто говорю на темы, которые меня волнуют.

– Выступаешь против несправедливости?

– Можно и так сказать.

– Это хорошо, хорошо! – я хлопнул ладонью по столу. – Хорошо и похвально! Я потому и занялся политикой. Раз тебя заботит справедливость, то вот ситуация. Американский сисадмин узнает, что его правительство читает письма и слушает телефонные разговоры миллиарда людей по всему миру. Он делает это достоянием общественности. Он за справедливость или нет?

– Ты про Сноудена, что ли? Конечно, он за справедливость.

– Правильно. А справедливо ли, что ему за это грозит тридцать лет, если не смертная казнь?

– Нет.

– Правильно, юноша! Вот другой пример. Журналист раздобыл информацию о военных преступлениях американцев в Афганистане, и теперь он сидит, как преступник.

– Это Ассанж?

– Ага.

– Несправедливо, конечно.

– А Белград?

– Нет.

– А Багдад?

– Тоже нет.

– Вот! – я поднял указательный палец к потолку. – Есть локальные несправедливости, а есть мировая несправедливость, несправедливое мироустройство. Везде есть коррупция и злоупотребления. Перегибы на местах. Но это все мелочи по сравнению с мировой несправедливостью. Это как конфликты в семье, – я понизил голос. – Сто процентов, ты вспомнишь моменты, когда твоя мать была к тебе несправедлива. Но если, допустим, у нее в школе директор несправедливо объявляет ей выговор, разве ты будешь вспоминать, как она тебя в детстве ругала не по делу?

– Кажется, я потерял нить.

– Вот тебе нить. Против кого рисует Бэнкси?

– Против корпораций в основном.

– А корпорации чьи? Явно не нашего Главы. Поэтому Бэнкси большой художник, а не местечковый. Знаю, у молодежи не модно быть патриотом. Это потому, что моду задают извне. Немногие находят в себе смелость идти против моды. Но быть патриотом здесь – значит быть оппозиционером в мировом масштабе. Мы, Россия, главная угроза несправедливому миропорядку. Мы геополитические бунтари, панки, если хочешь. И Осетия играет в этом движении ведущую роль. Потому что, как говорит Коромыслов, сармат – это функция власти на Руси.

Я вдохнул, выдохнул и осушил свой стакан тархуна. Миша сидел с большими глазами и открытым ртом.

– В общем… – Я положил на стол визитку. – Подумай день, другой. И звони, если надумаешь. Я ни к кому не пойду, если тебе это не нужно.

Парень оказался благоразумным. Позвонил через день. И я пошел к Главе. Мы с ним не сказать, что друзья, но хорошо знакомы. Я объяснил ему, что молодой человек ошибся, подвергся дурному влиянию, но под моим надзором он не только не повторит прежних ошибок, но даже наоборот. Глава целый час отчитывал меня, как будто Миша мой сын или брат. Я молча соглашался. Если тебе выговаривают, это хороший знак. Кто хочет отказать – нотаций не читает.

Дело переквалифицировали на административное хулиганство и выписали штраф – тысячу рублей. А я пригласил Мишу к себе на работу. Он пришел с бутылкой «Хеннесси» от матери. Я убрал ее в шкаф и сказал, что не стоило.

Я устроил ему экскурсию по парламенту, показал зал пленарных заседаний, познакомил с Вадимом и дал почитать законопроекты в стадии разработки. На него это произвело впечатление, и мы договорились поддерживать связь. Через неделю он снова зашел, потом еще…

В общем теперь Сау Фæнык согласовывает свои граффити со мной. Администрация города, которую Глава предупредил, не закрашивает их по месяцу, чтобы все успели увидеть и сфотографировать.

В этот раз он скинул мне три эскиза. На первом изображен гигантский початок кукурузы, пожирающий людей. Я написал ему на это: «Понимаю, что ты намекаешь на ГМО. Но почему кукуруза? Жизнь тебя ничему не учит? Нарисуй помидор, тогда обсудим».

На другом эскизе Дядя Сэм катался на доске для серфинга, разрисованной как флаг Евросоюза. Я написал: «Хорошо и ясно. Но Дядя Сэм был в двух прошлых работах. Так что нет».

Третий эскиз изображал пограничный столб с надписью «Россия» и забор с колючей проволокой, за которым стоит Сорос и облизывается раздвоенным языком, как у ящерицы. Я написал: «Добро». Потом добавил: «А почему у него такой язык?»

Миша ответил: «Не знаю. Образ сам собой пришел».

***

На мое имя поступило обращение жильцов дома 24 по проспекту Доватора:

Уважаемый Реваз Хазбиевич!

В нашем доме двести квартир. В них проживает порядка пятисот совершеннолетних жильцов. По традиционным меркам это целое село.

В ходе своей предвыборной кампании вы посетили наш двор и выступали у нас в хадзаре. Вы обратили внимание на состояние хадзара и обещали посодействовать в его ремонте, когда станете депутатом.

Не можем отвечать за весь двор, но все нижеподписавшиеся однозначно голосовали за вас. А поскольку мы – дворовой актив и срез дворового сообщества, можно смело предположить, что по нашему двору за вас проголосовало большинство.

Прошел год, а вы так и не вспомнили о своем обещании. Мы не решались напомнить о нем, надеясь на ваше слово депутата и мужчины. Мы и сейчас не ставим его под сомнение, но предполагаем, что за государственными делами вы могли позабыть, что и кому обещали. Хотя, помнится, тогда вы что-то записывали в блокнот.

В настоящее время мы, как можем, поддерживаем хадзар. Но этого мало. Он требует капитального ремонта. Надеемся на ваше содействие в решении данной проблемы.

Жильцы дома 24, проспект Доватора

Внизу был список из двадцати имен с подписями.

Я не могу помнить все дворы, где выступал во время предвыборной кампании. Встречи с избирателями похожи друг на друга. Везде мужчины просят отремонтировать хæдзар, а женщины – детскую площадку. Поэтому я нашел дом по Доватора 24 в Гугле. Да, я там был и точно что-то обещал.

Я позвонил Бибо, чтобы он сходил в этот двор, познакомился с теми, кто писал письмо, и согласовал с ними дату моего визита. Я не хотел просто так взять и дать им денег. Люди должны быть мотивированы на созидание, а не на растрату. К тому же лишняя встреча с электоратом не помешает на будущее.

На следующий день меня ждали в семь вечера. Было человек десять. Все – мужчины около сорока-пятидесяти. Бибо уже был среди них. Я подошел и поздоровался с каждым за руку.

Хæдзар действительно находился в упадке. Штукатурка вспучилась и отваливалась. Даже под моим взглядом один кусок упал. Прямо у порога лужа. Крыша шиферная отбитая вся, на окнах полиэтилен вместо стекол. Я спросил:

– Хистæр уæм нæй?[38]

Собравшиеся засуетились. Кто-то сказал: «Надо Солтана позвать». Другой взял телефон и позвонил: «Да, да, без тебя никак». Через десять минут из второго подъезда вышел ровесник моего пахана или чуть старше.

– Я Солтан, – он протянул руку. – Местный хищник.

– А я Реваз, – я пожал руку.

– Знаю. Голосовал.

Меня пригласили внутрь. Там пахло сыростью. В углах плесень. На стенах никакого декора или культовых предметов кроме Аланского календаря за позапрошлый год. Только стол был приличный, из массива дерева. Наверно, как-то бесплатно достался. Табуретки вокруг него все разные. Небось принесли из квартир, что не жалко.

Бибо зашел в къæбиц, вынес поднос со стаканами и алюминиевый чайник. Снова зашел и вынес еще большую эмалированную тарелку с сыром и маринованным чесноком. Налил всем теплой араки. Солтан как старший и двое боковых сказали все необходимое, мы все выпили и сели. Я дотянулся до чеснока и закусил.

– Ну, не буду вам льстить. Состояние хæдзара плачевное. Но, как я понял, печка в къæбице все-таки есть.

– Нет, – ответил один из мужчин, лысый и в водолазке. – Это у меня дома жена подогрела.

– Понятно, – я посмотрел на потолок. – Электричество хоть проведено?

– Это да. От гаражей соседних. А вот отопления нет.

– Как же вы зимой мероприятия проводите?

– Да так и проводим. Одни у котла во дворе греются. Другие подогретую араку пьют.

Я посмотрел на Солтана. Тот кивнул, и я встал из‑за стола.

В къæбице горела одна тусклая лампочка и стоял закопченный жирный котел, а на стене на ржавом гвозде висела немытая шумовка.

– Да уж, разруха. Вы надеетесь на власть, что она решит ваши проблемы? Я от лица власти и своего лично готов. Но инициатива начинается с вас. Чтобы котел отдраить, много денег не надо. И чтобы стекла вставить – тоже. Давайте приложим совместные усилия. Чтобы не было так, что вы сидите на пеньке и ничего не делаете. Я вам куплю шифер, я вам куплю цемент, известь, краску. Скамейки подарю нормальные, трубы, батареи тедтæ[39]. А вы все своими руками или за свой счет уложите и проведете. Идет?

Мужчины переглянулись, а потом стали один за другим отвечать:

– Конечно, идет.

– Само собой.

– Базара нет.

Я вернулся за стол.

– Хорошо тогда. К концу недели все необходимое у вас будет. А через месяц я наведаюсь к вам с проверкой. Чтобы не было, что мешки с цементом на пороге лежат и сыреют. И еще, хочу напомнить, хæдзар – это не просто место, где пьют араку. Это культовое сооружение. А къæбиц – не просто подсобка. Это святая святых. В этом слове тот же санскритский корень, что в русском слове «капище». Вы знаете, что такое капище?

– Святое место, – ответил худой тип в черном поло.

– Вот, вот. А у вас там посуда жирная. Нужно все сделать по высшему. А в самом хæдзаре должна быть соответствующая сакральная атрибутика. Повесьте над столом картину с Уастырджи или Триксель Славы. А лучше и то и другое. Заведите пивную чашу с ручками в форме бараньих рогов. И портрет Сталина не забудьте.

– Это я из дома принесу, – сказал Солтан. – У меня их два. Чеканка.

– Видите. С хистæром вам повезло. Остальные тоже не плошайте.

Я сделал Бибо знак глазами. Он подошел и налил всем еще араки. Мы встали. Солтан попросил у Уастырджи хорошей дороги для меня и Бибо. Я в ответ пожелал, чтобы через порог этого места переступали только праздники. Все дружно выпили.

– Давай я поведу, – сказал Бибо у машины. – Я не пил.

– Я тоже почти не пил. Залезай давай.

– Цæй-ма, по-братски, не надо тебе за руль.

– И че мне будет? Я с ГАИ любой вопрос на раз решаю.

– А больше ты ни за что не боишься?

– Страх – низменное чувство, недостойное арийца.

Я сел в машину. Бибо тоже сел. Правда, пристегнулся.

***

Я приехал с работы на час раньше. Во дворе стояла серая «Калина». В прихожей никого не было. Где-то в комнатах мужской голос что-то бубнил. Я пошел на голос…

Меня обдало ладаном. Прямо в зале поп размахивал кадилом. Рядом стояла Диана с зажженной свечкой и крестилась свободной рукой.

Лучше бы я увидел свой дом черной золой! Лучше бы мои глаза побелели, как известь! Лучше бы я Диану с любовником застал!

– Это что в моем доме происходит?! – Я забрал у Дианы свечку и задул ее.

Поп перестал бубнить и замер, только кадило раскачивалось по инерции.

– Отец Рафаил освящает дом. После того, что мы здесь нашли…

– Помолчи!

Диана замолчала, а я обратился к попу:

– Уважаемый Рафаил. Это не христианский дом.

– Но ваш отец, раб божий…

– Он не раб! Мы не рабы. Вы рабы! Никогда он в вашу церковь не ходил. Он всю жизнь жил по обычаям своего народа. Если бабушка его в детстве покрестила, это ничего не значит.

– Вижу, вы человек духовный, хотя и иначе, чем я, – начал поп подмазываться, как они умеют. – Вы же знаете, что в этом доме имеется демоническая активность. А у вас даже вай-фай не освящен, не говоря уже о детской.

Я спохватился:

– Дети! Где дети?!

– Успокойся, наверху они, – ответила Диана.

– Они участвовали в этом ритуале?!

– Нет, мы только начали. Они мультики смотрят.

Я немного успокоился и отдышался.

– Слушай меня, Рафик. Если я не путаю, то и по вашей религии главный в доме – мужчина.

– Муж есть глава жены, как Христос – глава Церкви.

– Это из Библии?

– Да. Послание к Ефесянам.

– Ну и отлично. Глава здесь – мой отец. Когда его нет, то я. И я тебе как глава этого дома говорю – уходи. Дом освящен уже тем, что здесь живут по æгъдау. В услугах вашей лавки мы не нуждаемся.

Он посмотрел на Диану и намотал цепь от кадила на руку:

– Прости, Евфросиния, я не могу совершать требу против воли хозяина дома.

Диана кивнула ему, а на меня зло посмотрела.

Я проводил попа во двор и открыл ему ворота, чтобы он выехал на своей «Калине».

– Евро-как? – спросил я, вернувшись в дом.

– Евфросиния. Это мое крестильное имя.

– Мæ хæдзар…[40] – Я закрыл лицо ладонью и рухнул на кресло. – Где ты его откопала?

– В святцах.

– А это еще что? Хотя нет, не рассказывай. Не хочу в этом разбираться. Какого далимона ты вообще творишь? Я же предупреждал, чтобы у нас дома даже икон не было. А ты целого попа притащила.

– Ты не решаешь проблему. Вот я и делаю что знаю.

– Об этом не волнуйся. Решу в ближайшее время.

***

Этнограф Оланна Гогизова пришла, чтобы обсудить черновик ее книги «Основы традиционного менталитета». Эта книга в перспективе может стать частью государственной программы патриотического воспитания.

Мы собрались у меня в кабинете: я, наша гостья, Вадим и Римма Казгериевна – заслуженный работник образования, председатель парламентского комитета по науке. У всех присутствовавших были распечатки книги, только у Вадима айпад.

Начала Римма Казгериевна:

– Ну, я понимаю, книгу прочитали все. Так?

– От корки до корки, – Вадим потряс айпадом.

– Мы кому-нибудь давали еще?

– Багаеву, – сказал я. – Но он не прочитал.

– Мог бы прийти и просто послушать.

Я развел руками.

– Ладно, – Римма Казгериевна поправила шелковый платок на шее. – Это не заседание и даже не рабочая группа. Кворум здесь не нужен. Кто хотел, тот прочитал. Пусть написание книги инициировал Комитет по национальной политике, я считаю, что без Комитета по науке обсуждать ее нельзя. Поэтому еще раз спасибо, Реваз Хазбиевич, что привлекли меня.

– Пожалуйста.

– Ну, давайте обсудим, – Римма Казгериевна постучала ручкой по столу. – У меня три блока замечаний – общие, частные и редакционные. Последние я озвучивать не буду, я просто отдам вам свой текст с пометками. Ладно, Оланна?

Оланна элегантно кивнула. Она в «Каде» солисткой была в студенческие годы, и танцорская осанка до сих пор чувствуется – прогиб в талии, грудь вперед, голова поднята.

– Ну и замечательно. Итак, общие или, я бы их назвала, методологические. У вас много ссылок на философов. На Вейнингера, Гумилева, Коромыслова…

Я шепнул Оланне:

– Мы с ним недавно в «Куырое» зависали.

Она одобрительно поджала губы и прищурилась.

– Это все хорошо, – продолжила Римма Казгериевна. – Но хотелось бы больше анализа культуры. Не хватает ссылок на Коста, Нартский эпос… Дайте отрицательные примеры из голливудских фильмов. Хотя там есть и положительные.

– В «Крестном отце», например, – подсказал я. – В смысле положительные примеры.

– Привлеку филологов и театроведов, – сказала Оланна. – У меня есть контакты.

– Ну и здорово. Продолжим. Мне кажется, историческая структура первой части здесь ни к чему. Если вы хотите сделать это учебником, то не надо дублировать курс истории. Расположите все главы тематически, а не хронологически. Например: «Отношение к детям», «Отношение к старшим», «Культура развлечений» и так далее. Так материал лучше усвоится. Кроме того, мне кажется, здесь слишком много описаний обрядов. При всем уважении, Оланна, но по обрядам у нас есть замечательные книги. Та же «Ирон Æгъдæуттæ»[41]. А здесь хотелось бы видеть больше этики.

Оланна попросила листок бумаги и ручку и написала: «Больше этики».

– Теперь частности. – Римма Казгериевна лизнула палец и перелистнула несколько страниц. – На странице сорок два вы пишете про наши танцы, что они целомудренные и так далее. Тут хорошо бы сослаться на повесть «Пятнадцать лет» Арсена Коцоева. Вы же помните, что там главному герою отрезали ухо за то, что он в танце нечаянно коснулся груди девушки? Это хорошая иллюстрация. На странице девяносто четыре описаны случаи кровной мести в восемнадцатом-девятнадцатом веках и то, как от нее люди бежали в другие ущелья и от них происходили новые фамилии. Думаю, лучше упомянуть, что кровная месть была хорошим сдерживающим фактором в свое время, но сейчас, когда есть полиция и суды, она устарела. В общем-то у меня все, – Римма Казгериева отдала Оланне распечатку.

– Большое спасибо, Римма Казгериевна.

Слово взял Вадим:

– Большинство моих замечаний здесь уже озвучили. Поэтому скажу только то, что осталось. Вот цитата: «Осетия славится своими выдающимися женщинами в разных областях. Это и первая женщина-дирижер Вероника Дударова, и физик – лауреат Сталинской премии Фатима Бутаева, и прима-балерина Светлана Адырхаева. Это говорит о том, что осетинские женщины никогда не были забитыми бесправными существами. Именно поэтому нашему менталитету чужд современный феминизм, превратившийся из защиты женщин в борьбу против семьи».

Я притих. Что не так в этом отрывке?

– Адырхаеву бы я убрал, – продолжил Вадим. – Балерина – не лучший пример для подражания. Прыгать полуголой по сцене не очень по-осетински.

– Вы чего, Вадим Русланович? – удивилась Римма Казгериевна. – Это же высокое искусство. Мы ведь гордимся Гергиевым? А он руководит театром, где десятки девушек и парней, как вы выражаетесь, прыгают полуголыми по сцене.

– Да, но сам Валерий Абисалович стоит во фраке за пультом. Его балерины и балеруны не осетинской национальности. Нельзя быть нравственным вне национального. Есть вещи, общие с другими народами, а есть наши, национальные, которые терять нельзя. Тем более тут же, в этой книге, – он ткнул пальцем в экран, – в той же главе написано, что осетинская девушка не должна носить мини-юбку. И после этого приводить балерину как пример… Ну я не знаю.

– Но никто же не предлагает ходить в пачке по улицам!

Я попытался унять закипающие страсти:

– Вы оба по-своему правы. Римма Казериевна, вы выросли в Советском Союзе, где общий уровень нравственности и культуры был неизмеримо выше, чем сейчас. Поэтому вы четко различаете высокое и низкое. Точно так же различала Светлана Дзантемировна. Будучи воспитанной девушкой из Хумаллага и одновременно советской гражданкой, она не могла и подумать, что в балете есть что-то эротическое. Новое же поколение, воспитанное на западной массовой культуре, таким чутьем не обладает. Если им дать в пример балерину, они решат, что это карт-бланш на публичное обнажение. Вадим, ты прав не в том смысле, что балет – это плохо. А в том, что при нынешних нравственных проблемах молодежь пока не готова к его адекватному восприятию.

– Может быть, – предложила Оланна, – заменим ее на какую-нибудь спортсменку?

– Только не на штангистку, – предупредил Вадим.

– И не на боксершу, – добавил я.

– Впишем фехтовальщицу. – Оланна улыбнулась каждому из нас по очереди, потому что мы перед ней полукругом сидели.

– Дело ваше, – Римма Казгериевна покрутила толстое кольцо на пальце. – Концептуально книга от этого не пострадает.

Вадим сделал еще несколько замечаний по правильности сносок, и очередь дошла до меня.

Я не стал разбирать отдельные моменты и сказал то, что считал наиболее важным:

– Я бы убрал ссылки на Абаева.

– На Василия Ивановича? – переспросила Римма Казгериевна.

– Да, на Василия Ивановича Абаева.

– Помилуйте, Реваз Хазбиевич! С ним-то что не так?

– А вам что, нравится его теория о так называемом кавказском субстрате?

– Я считала, что это научный консенсус.

– Созданный врагами Осетии. Абаев вольно или невольно действовал против своего народа.

– Реваз Хазбиевич! – Римма Казгериевна повысила голос. – Что вы несете? Абаев внес гигантский вклад в исследования осетинского языка. Может быть, даже больший, чем Шегрен и Миллер.

Такое невежество было уже невозможно выдержать. Я вскипел:

– Шегрен заменил наш древний рунический алфавит на кириллицу. Тоже мне вклад. Что до Абаева, то он отрицал самобытность нашей культуры. Например, он писал, что имя Донбеттыр происходит от Петра, а Фæлвæра – от Флора и Лавра. Иными словами, он продвигал идею о вторичности нашей культуры.

– И вы, Вадим Русланович, согласны с этим?

– Абсолютно. Не стал озвучивать, потому что Реваз собирался. Могу сказать даже больше…

– Не надо! Выслушаем автора.

Оланна единственная сохранила спокойствие:

– Ну, я сама сомневалась, упоминать Абаева или нет. Решила, что если сделают замечание – уберу.

– O tempora, o mores! – Римма Казгериевана приложила ладони к вискам. – Я диссертацию на Абаеве построила. И сейчас происходит что-то, чего я не понимаю. Я не хочу больше в этом участвовать.

– Мы не можем удерживать вас, – сказал я. – Но давайте подведем промежуточный итог. Все согласны, что материал еще сырой. Поэтому мы не будем принимать программу «Воспитание традиционных культурных ценностей среди детей и юношества» в эту сессию. Если мы ее примем сейчас, то придет кто-то другой, кто предложит свой курс. И не факт, что этот курс не будет хуже. При всех недостатках книга Оланны отражает те ценности, которые нужно привить подрастающему поколению. Давайте обсудим новую редакцию через полгода.

– В новом составе, – добавила Римма Казгериевна.

– Как скажете.

Римма Казгериевна вскочила и вышла не прощаясь.

– Спасибо, что готовы подождать, – Оланна улыбнулась мне.

Когда она ушла, я воздел ладони к потолку. А Вадим сказал:

– Баба с возу.

***

Алик дал мне номер кæлæнтолога. Его зовут Астан. Он продолжатель традиции аланской магии, которая была почти утрачена и передавалась только в его семье по мужской линии. У него кабинет в доме за Шалдонским кладбищем.

Астан открыл мне ворота. На вид он был моложе меня. Борода, выбритые виски, большие бицепсы.

Когда я заехал во двор, овчарка Астана залаяла как бешеная. Астан посмотрел на нее, и она сразу притихла.

– Он не на тебя лает. У тебя в машине что-то проклятое.

В багажнике как раз та самая картина лежала, в мешке. Я взял ее, и мы зашли в дом.

– Не разувайся, – сказал Астан и повел меня в кабинет.

Мы прошли через огромный зал: сервант – белое с золотом, ковер, домашний кинотеатр, X-Box, PlayStation.

Кабинет у него был солиднее, чем у спикера. Кожаные кресла, стол из черного дерева, картины Ас-Кухтхациловой.

Мы сели.

– Показывай.

Я снял мешок с картины.

– Ай дæ сæры магъзы![42] – Астан подскочил, взял из шкафа серебряную шкатулку и посыпал из нее на картину каким-то порошком.

– Земля с могилы Ос-Багатара. На день картина безопасна. Твоему отцу повезло, что он выжил. Это очень сильный кæлæн. Руки бы оторвать тому, кто это нарисовал.

– Ты знаешь, кто этим занимается?

– Нет, – Астан вернулся за стол. – Был один – убили еще в девяностые. Вроде его картиной гэсовских прокляли. Маги такие картины не делают. Нарисовать может любой посредственный художник, а потом ее нужно отвезти на проклятое место и проклясть.

– А где у нас проклятые места?

– Есть они, поверь мне. – Он взял со стола эспандер и стал качать левую кисть. – Если ты картину снял, то дом уже чист. Но отец твой… Как долго она у вас висела?

– Полгода где-то.

Астан цокнул языком и переложил эспандер в правую руку.

– Он не в безопасности. Кæлæн все еще на нем. Надо снять.

– Рассказывай.

– Как твоя фамилия?

Я немного обиделся, что он меня не узнал, ведь я самый публичный в парламенте.

– Батразов.

– Верхне-кодахские?

Тут обида прошла. Пусть он не знает меня лично, но зато знает, из какого села наша фамилия. Это важно, потому что нас мало, и до моего депутатства многие вообще не знали, что такая фамилия есть.

– У вас там есть дзуар[43]. Знаешь, где это?

– Да, пахан меня мелким возил.

– И с тех пор ты не был?

Я опустил голову. Действительно, нехорошо – не быть годами у дзуара родового села.

– Самое время наверстать. Короче! – Он швырнул эспандер на стол и прокрутился в кресле. – Покупаешь черного барана, в полночь режешь его у дзуара и просишь здоровья для отца и очищения от всех кæлæнтов. Кровь на землю выпусти, внутренности сожги, шкуру и голову с рогами там оставь, а мясо потом с семьей заточи.

– Варить или жарить?

– Что?

– Ну мясо вареным есть или жареным?

– Да как по кайфу.

– Понятно. А картина?

– Сожги ее поскорее. В любом месте. На этом все. Консультация окончена. Могу еще дать номер, где барана купить.

– Да нет, я сам знаю.

– Тогда хорошо.

– А оплата?

– Вон, – Астан показал на ящик с щелью, как для мысайнага. – Положи, сколько считаешь нужным. Это не оплата, а благодарность.

Он вышел из кабинета, чтобы не смотреть, сколько я положу. Я положил двадцать штук и тоже вышел.

От Астана я поехал за Гизельский круг. Там в поле сфотографировал картину, облил ее спиртом и поджег. Когда она горела, то воняла страшно – как на минеральном источнике в Тамиске.

***

После инцидента с посудой я обеспокоился мужским воспитанием Урузмага.

У наших предков детей до восьми лет воспитывали женщины, а мужчина не имел права взять своего ребенка на руки. Даже если ребенок подползал к обрыву или краю крыши, мужчина мог только придержать его ногой и позвать его мать.

После восьми лет девочки оставались с женщинами, а мальчиков воспитывали мужчины. Это правильно, поскольку пока ребенок маленький, ему нужны ласка и забота, а их может дать только женщина. Но потом, когда мальчику больше не угрожают простуды и дизентерии, пора постепенно становиться мужчиной, учиться мужскому поведению у отца, дядьев и старших братьев, чтобы не вырос сылкъи[44].

Я со своей стороны тщательно соблюдал первую половину воспитания, и пока Урузмаг был маленький, меня ни разу не видели с коляской или просто с ним за руку. Но ему уже полгода как восемь лет, а я все не перестроился. Поэтому ненормальная училка так легко навязала ему женские замашки. Все-таки четкую границу провели наши предки – восемь лет. Ни прибавить, ни убавить.

Чтобы наверстать упущенное, я договорился на выходных с Черой со Следственного съездить мужской компанией в Бекан, пока последние теплые дни стоят. У Черы как раз два пацана: один ровесник Урузмага, а другому десять. Я еще Вадима подтянул. Он не семейный, но очень правильный.

Мы поехали утром. Чера своим ходом, а Вадим со мной и Урузмагом. Я заметил, что Урузмаг сидит, сдвинув колени.

– Эй! Сядь нормально. Покажи, что ты занимаешь место в этом мире.

Урузмаг оглядел меня, потом обернулся на Вадима и расставил ноги.

На озере ощущался конец сезона: почти все мангалы и столы под навесами были свободны. Я взял из багажника шампуры, а Урузмагу велел нести мешок с дровами. Он этот мешок сразу уронил, и дрова высыпались. Вадим, красавчик, даже не шелохнулся ему помочь. Пусть сам собирает и догоняет нас.

Подъехал Чера с сыновьями. Мы с Вадимом подошли и поздоровались. Урузмаг дотащил мешок и догнал нас. Он пожал руки по старшинству и представился. «Не все потеряно», – подумал я. Черыны пацаны тоже представились по старшинству:

– Макс.

– Джамбот.

Мой сказал:

– Урузмаг.

Чера вытащил из багажника кастрюлю с мясом, маринованным в уксусе и луке. Мы выбрали мангал и сложили туда дрова шалашом. Чтобы легче было разжечь, подложили под них газету «Растдзинад»[45].

Я хотел, чтобы Урузмаг зажег костер, и дал ему спички.

– Эй, я тоже хочу зажигать, – потребовал Джамбот.

Чера дал ему зажигалку. Пацаны привстали на цыпочки и подожгли газету. Урузмаг сделал это более умело, хотя я не помню, чтобы он где-то разводил кастрики.

Чера открыл кастрюлю, и на нас пахнуло маринадом. Я взял шампуры, подвел Урузмага и сказал:

– Давай вместе делать. Смотри.

Я взял кусок мяса, встряхнул его, растянул и насадил на шампур. Потом еще один. Урузмаг попробовал повторить, но мясо у него пару раз соскальзывало обратно в кастрюлю.

– Ничего. Выжми его немного.

– Как губку?

Я поморщился:

– Ну, можно и так сказать.

Урузмаг выжал мясо и проткнул его шампуром. Потом он взял второй кусок и насадил его тоже. Я маякнул Чере и Вадиму:

– Эй, приколитесь. Шашлыки делает.

– Респект, – сказал Чера. – Надо и моих подключить. Эй, идите-ка сюда вы оба. Делом займитесь.

Его пацаны оторвались от телефона, в котором смотрели что-то, и подошли. Макс, было видно, делал это не в первый раз. А Джамбот справлялся плохо и даже уколол палец. Чера промыл порез спиртом и отстранил пацана от шашлыка, чтобы он человеческой кровью еду не замазал.

Дрова догорели, остались розовые угли. Вадим помахал над ними картонкой, и поднялись искры.

Макс и Урузмаг взяли шампуры и понесли за мной. Макс уже достает до мангала, поэтому он разложил шашлыки сам. А за Урузмага это сделал я, предварительно надрезав особо крупные куски мяса.

– Ничего, – успокоил я сына. – Через два года будешь доставать.

А сам подумал, что надо было не на мангале жарить, а на кирпичах.

Когда шашлыки приготовились, мелкие принесли их к столу, где мы с Черой расставляли посуду и напитки.

– Вы чего это? – буркнул Чера.

– Вадим сказал, – ответил Макс.

– Вадим не знает, что это свинина. А ты мог бы и подумать. Несите обратно.

– А что, свинину нельзя? – спросил меня Урузмаг.

– Можно, но потом.

Они отнесли шашлыки обратно на мангал и вернулись с Вадимом.

Чера был старший, я второй, Вадим третий.

– Урузмаг же в десятом году родился? – спросил Чера.

– Да. – Я понял, к чему он. – В августе.

– А Джамбот в марте. Значит, младший – Урузмаг.

Чера произнес все положенное за Стыр Хуыцауа и дал Урузмагу откусить от пирога и пригубить араку, от которой тот зажмурился и скривил лицо.

– Ничего, – сказал я, – привыкнешь.

Вадим порезал пироги, и мы с ним тоже сказали свое слово. Потом мы по-резкому выпили еще за Уастырджи и за то, чтобы чаще вот так без особого повода собирались в этом или расширенном составе.

Мелкие снова принесли шашлыки.

За трапезой Чера стал агитировать Вадима:

– Приходи к нам на танцы. Очень полезно для тела и духа.

– Ну не знаю. Стесняюсь немного. Вы все давно занимаетесь, я буду отставать…

– И как ты, такой стеснительный, чемпионом мира стал?

– Как раз из‑за стеснительности и стал. Не хотел борьбой заниматься. Там в трико надо выходить. А я стесняюсь. В армрестлинге разрешают штаны.

– У нас тоже штаны! Белые шаровары! Не стесняйся. Тебе будут рады. Это ведь не только духовно-физические упражнения. Тут есть важная политическая составляющая.

– Это как?

Даже я заинтересовался:

– Да, это как?

– Сейчас объясню. – Чера шлепнул всем на тарелки по куску пирога. – Я тут смотрел одного английского политолога на Ютубе. Он рассказал, как у них в Англии власть устроена. Говорит, иностранные эксперты не понимают, как у них законы принимаются. У них же две партии. Консерваторы и лейбористы. Так вот, когда доходит до голосования, голоса не по партийному принципу делятся. А знаете по какому?

– По комитетам? – предположил Вадим.

– Нет, даже близко нет. Они делятся по командному принципу. Кто с кем в одной команде по регби играл. У них ведь элитные дети учатся в закрытых школах. И там они в регби играют. Делятся на команды, сплачиваются. И потом эта команда по жизни вместе двигается. Все эти споры, дебаты, драки в парламенте – это шоу для плебса. И выборы тоже. А решают реально команды по регби и корона. Они разделили реальную власть и публичную власть – которая так, чтобы люди не расстраивались и не возмущались.

– То, что в Британии нет демократии, не новость, – сказал Вадим. – Но при чем тут ваши танцы?

– А при том, что наш кружок может быть реальной властью. Видел бы ты, как мы синхронно двигаемся. В России сделали ошибку, совместив реальную власть с шоу-властью. Реальная власть должна быть у неформальных кружков. У нас это уже начинает работать. Вот тебе, Реваз, ведь Аца с Минкульта давал свой законопроект?

– Давал.

– Ты его протолкнул?

– Частично.

– Ну видишь, какой-то результат есть. Так власть и устроена. Не в обиду, но то, что избирается, – не власть.

– Про разделение реальной и публичной власти ты прав, – сказал я. – Не зря ведь Сталин формально не был главой государства. Ею… ей… им… Короче, главой государства был Калинин. Но что мы можем сказать о нем, кроме того, что в честь него назван Калининград?

– Точно! А еще было Политбюро, хотя формальная власть принадлежала Верховному Совету.

– Ладно, – сказал Вадим. – Я подумаю. Белые шаровары звучат заманчиво.

После трапезы мы встали размяться. На другом берегу озера были какие-то бетонные блоки. Я достал из багажника ящик с пустыми бутылками и дал его Урузмагу.

– Неси на те блоки.

Урузмаг пошел в обход озера. Я достал из бардачка пистолет и сказал Чере:

– Мы стрелять идем. Твои хотят?

Его пацаны сразу подскочили.

– Ну идите.

На блоках уже были выбоины от пуль. На земле валялись стекла. Я поставил бутылки, показал мелким как пользоваться пистолетом, и сказал, что у каждого по три выстрела. Первому дал пострелять Максу. Он вынес три бутылки с трех выстрелов.

– Стрелял раньше?

– Пару раз.

– С паханом?

– Нет, в тире.

– Хорошо.

Урузмагу я объяснил, как держать пистолет и как смотреть на мушку. Он прищурился, но нажать крючок не смог.

– Двумя пальцами дави, – посоветовал я, и он сразу попал.

– Ух ты! – Он посмотрел на меня с улыбкой.

Я одобрительно подмигнул. Он резко выстрелил еще два раза, но оба мимо.

– Ты слишком раздухарился после первой удачи. – Я забрал пистолет. – Если в тебя самого никто не стреляет, не спеши. Прицеливайся и нажимай плавно.

Он не выглядел расстроенным. Только на ладонь дул, где ссадина от отдачи осталась.

Джамбот нажимал на курок с легкостью, правда все три выстрела мимо. Я разрешил ему сделать еще один. Он попал в бутылку и остался доволен. Две оставшиеся бутылки я сбил сам, с одной руки, почти не целясь.

На обратном Джамбот и Урузмаг чесали пальцами в ушах.

– А я четыре раза стрелял, – похвастался Джамбот Чере.

– А я во все мишени попал, – сказал Макс спокойно.

Мимо проехал серый «кашкай». Чера помахал кому-то там рукой, в ответ посигналили, но не остановились.

Мы убрали недоеденное мясо в пакет. Полкуска пирога, что осталось, завернули в другой пакет. Пластиковые тарелки выкинули в мусорку рядом с беседкой. Решили, что мясо заберу я, полпирога – Чера, а оставшуюся араку – Вадим.

Когда мы подошли к машинам, Чера спросил:

– А где пацаны?

Они были на поляне перед рощей. Урузмаг и Джамбот боролись, а Макс стоял в стороне. Мы двинули к ним. Вблизи оказалось, что они не только борются, но еще и колотят друг друга, а Макс эту драку на телефон снимает.

– Эй! – крикнул Чера. – Убери телефон!

Макс вздохнул, но послушал отца.

– Попробуй только отправить кому-нибудь.

Я его понимаю. Драка была такая, что непонятно, кто побеждал. Я тоже не хотел бы, чтобы это видео кто-то смотрел. Другое дело, если бы мой сын явно побеждал.

– Под колено его! – крикнул я.

Урузмаг попытался сделать, как я сказал, но упал.

Джамбот и Урузмаг сели на землю, запыхавшиеся и грязные.

– Ну все, бойцы, – Чера хлопнул в ладони. – По машинам.

Они побрели за нами шатаясь.

В машине я спросил Урузмага, с чего началась драка.

– Он сказал, что я слабак, потому что не могу нажать курок одним пальцем.

– Не курок, – поправил я, – а спусковой крючок. Но это не важно. Главное, теперь он знает, что ты не слабак.

Когда мы высадили Вадима, я сказал сыну:

– Думаю, тебе надо пойти на карате или на бокс.

– Не хочу.

– А куда хочешь? На дзюдо, как я?

– На гитару.

– А если до тебя кто-то докопается, ты ему на гитаре сыграешь?

Урузмаг насупился и отвернулся к окну.

– Сядь нормально, – сказал я, и он снова расставил ноги.

– На дзюдо ходить не хочу. Сам меня тренируй.

– Можно и так для начала. И насчет гитары я тоже подумаю.

Дома Диана попробовала ругаться за грязную одежду и ссадины. Но я взял ее за плечо и посмотрел в глаза:

– Мужиком растет.

И она поняла.

***

Мало кто знает, но не секрет, что на самом деле все было не так, как учат в школе. Например, территория Алании не ограничивалась Кавказом и донскими степями, а простиралась от Северной Африки до британских островов.

Противники того, чтобы мы знали свою истинную историю, не гнушаются подделкой, сокрытием или уничтожением археологических артефактов. Началось это, еще когда грузинские миссионеры переделали склеп Ос-Багатара в часовню и вывезли его библиотеку. Но самая масштабная операция была предпринята в семидесятые годы двадцатого века. Эта операция официально известна как строительство Зарамагской ГЭС. Строительство частично финансировал Ватикан. Вот какое им было дело до гидроэлектростанции в Осетии? Дело в том, что в Зарамаге находятся аланские катакомбы. Не случайно злополучную ГЭС строили сорок лет – было время вывезти все, что можно, а остальное уничтожить. Теперь мы уже не узнаем, какие тайны от нас скрыли.

Чтобы противодействовать подобным проявлениям, я написал законопроект об ограничении участия иностранных организаций в строительстве на территории республики. Про Ватикан я, правда, в пояснительной записке не написал. Нужно быть осторожным. Агенты могут быть и у нас в парламенте, и нельзя раскрывать перед ними карты.

В своем докладе на первом чтении я развил тему подробнее. Сказал, что ни одна зарубежная организация как минимум не заинтересована в сохранении нашего наследия, а порой заинтересована прямо в противоположном, ибо наше стремление к возрождению – угроза для них.

Мой содокладчик из Комитета по строительной политике меня разочаровал. Он десять минут говорил одно и то же – что не видит ни больших плюсов, ни больших минусов принятии законопроекта. К сути он даже не подошел.

Но хуже всего дело пошло, когда спикер дал слово Римме Казгериевне.

– Скажите, Реваз Хазбиевич, – начала она, – повлияет ли предложенный запрет иностранного финансирования на участие иностранных граждан в долевом строительстве многоквартирных домов?

– Нет, не повлияет. Долевое строительство инициируется отечественными компаниями. Иностранные граждане по-прежнему смогут покупать квартиры в Осетии.

– А что с иностранными застройщиками? Главболгарстрой, например? Куда мы их денем?

– А их, – я немного замялся. – Их мы обяжем открыть российское юридическое лицо и сдавать отчеты об источниках финансирования.

– Но в законопроекте ничего об этом нет!

Я не знал, что сказать. Римма Казгериевна разошлась:

– Я хочу обратить внимание коллег-депутатов на то, что у нас уже есть закон, защищающий культурное наследие от утраты при строительных работах. Это Закон об обязательных археологических раскопках. Никто не может начать стройку в исторических районах Осетии, если предварительно там не поработают археологи. Поэтому наш комитет считает законопроект, внесенный депутатом Батразовым, избыточным. Кроме того, у нас действует региональная программа развития туризма. Мы ожидаем появления в горах Осетии горнолыжных курортов европейского уровня. Это невозможно без иностранных инвестиций и участия иностранных специалистов, в частности из Швейцарии. Предлагаемый законопроект сделает программу практически нереализуемой. У меня все.

Зал зашумел. Спикер подождал полминуты, потом навел тишину и поставил законопроект на голосование. Я проголосовал «за». Вадим тоже. И еще шесть депутатов проголосовали «за».

obshestvo shatany Сегодня мы хотим рассказать о Мадине Анатольевне – учительнице рисования одной из владикавказских школ. Она не только учит детей рисовать, но и пытается воспитывать их – так, как считает нужным, правильным, прогрессивным. Проще говоря, прививает им чуждые нашему менталитету псевдоценности. Как сообщают родители, после ее уроков мальчики начинают выполнять традиционно женские работы по дому, а девочки – спорить и даже драться с мальчиками. Стоит ли объяснять, что подобное «воспитание» не сулит нашему обществу добра. Запад стремится уничтожить традиционные общества. Не секрет, что человека, лишенного основ, намного легче поработить.

Мадина Анатольевна принадлежит к поколению, народившемуся сразу после распада СССР и выросшему на MTV. Пока наше государство спохватилось, было поздно. Теперь это упущенное поколение приходит в школы со своими «идеалами», вольно или невольно работая на врага.

Считаем, таких «учителей» нужно держать от детей подальше. Сегодня мальчики выполняют женскую работу, а завтра захотят играть женскую роль и в других сферах. Это вопрос не просто нравственности, а физического выживания нации.

Надеемся, что дирекция школы, где работает Мадина Анатольевна, осознает, кого пригрела, и примет соответствующие меры.

alanaprekreassnaya В советское время учитель была уважаемая профессия, даже ИЗО и физрук. А теперь вот такое.

7 час. «Нравится»: 12 Ответить

_iron4yzg_2003_ Она осетинка?

6 час. «Нравится»: 3 Ответить

mila_skifag метиска, думаю

5 час. «Нравится»: 15 Ответить

_iron4yzg_2003_ если так, то объяснимо))

5 час. «Нравится»: 14 Ответить

innæ_inna Наверно и лизбиянка еще.

5 час. «Нравится»: 7 Ответить

cvety_dostavka_vladikavkaz Можно узнать, что за школа? У меня сыну как раз 6 лет. Чтобы не отдала туда нечайно.

5 час. «Нравится»: 13 Ответить

a_s_s_a_g Судя по внешнему виду, в ее семье не было мужчин. Откуда ей знать какая работа чья?

4 час. «Нравится»: 21 Ответить

***

Бибо позвонил и сказал, что он в полиции. Я спросил, что он натворил.

– Ничего. Докапываются просто.

– Ты там корочкой помощника не махал?

Он промолчал. Значит, махал. Придется выручать.

– Как фамилия сотрудника, который тобой занимается?

Бибо спросил в сторону: «Кæмæй дæ?»[46], потом сказал мне:

– Голлагов.

Этот ОВД – через дорогу от парламента. Пока шел, пытался вспомнить Голлаговых, которых знаю, потом кого-нибудь из ОВД. Там вроде мой однокурсник работал. В телефоне его номера не нашлось. Ладно, на месте разберусь.

На проходной меня пропустили без лишних вопросов, как только я корочку показал. Я обошел весь первый этаж, потом весь второй этаж и позаглядывал в открытые кабинеты, на случай, если встречу того однокурсника или других знакомых. Никого не встретил. В одном из кабинетов стройная скуластая телка мне улыбнулась и спросила, кого я ищу. Я сказал, что Голлагова.

– Это двести шестой. Вы уже прошли.

– Ой, – я прикинулся дурачком, – и правда. Спасибо, – я посмотрел на ее погоны. – Старший лей…

– Капитан Фасмонова, – она достала из шкафа папку, села за стол и больше на меня не смотрела.

Лучше бы не говорил про звание, если не был уверен. Нормальный вариант упустил. Женщина на мужской работе, как известно, не бывает тверда в моральных устоях.

Я постучал в двести шестой.

– Входите!

Я зашел. Обычный кабинет органов. На окнах жалюзи, на подоконниках папки. За столом сидел лысый капитан – теперь я не перепутаю. Перед капитаном на табуретках сидели Бибо и еще два молодых парня в хæдонах с вышитыми валькнутами. Они встали, когда я вошел.

Я пожал руку сначала полицейскому, потом Бибо и его товарищам.

– Так вы, значит, и есть тот самый парламентер? Присаживайтесь.

Капитан Голлагов посмотрел на парней, и один из них отдал мне свой стул.

Я расстегнул пиджак и сел.

– Знаете этих орлов?

– Да, – сказал я, хотя знал только Бибо, а других просто видел на хъазте. – Один – мой помощник, другие тоже хорошие ребята. Поют в хоре «Ариаг».

– «Ариаг», значит? А в наших документах фигурирует другое название. Общественное движение… – Он запнулся, посмотрел в документы и кашлянул. – «Джелбетт».

Я взглянул на Бибо, тот сказал:

– Это значит «Добродетель».

Я как мог спокойно обратился к Голлагову:

– Организации могут пересекаться. Вот я одновременно член Парламента и Президиума Федерации дзюдо Северной Осетии.

– Дзюдоист, значит? А…

Я опередил его:

– Юру Голлагова, конечно, знаю. Он мне плечо вывихнул.

Я засмеялся, и Голлагов тоже.

– Меня Феликс зовут, – сказал он.

– Меня Реваз. Батразов.

– А я тебя видел, кажется, в Ir News и по телевизору тоже.

– Работа такая.

– А я вот вообще не умею с журналистами общаться. Хорошо, у нас Ида есть – отдувается за весь отдел.

– Фасмонова, что ли?

– Знакомы?

– Уже.

– Тогда ты должен понимать, почему ее любят в новостях показывать.

Я хмыкнул. Голлагов посмотрел по сторонам.

– Чай?

– Нæ, бузныг[47].

– Цæй-ма! Кæд дын «Хеннесси» нæ дæттын[48]. – Он включил электрочайник на подоконнике.

– Вернемся к повестке дня, – Голлагов поднял со стола бумагу, написанную от руки. – Заявление гражданки Крючковой Вероники Сергеевны, студентки Владикавказского колледжа электроники. «Десятого октября мы с подругами отдыхали в парке „Нартон“. Я станцевала под песню британского певца Эда Ширана Shape of You перед статуей нарта Сослана».

– Не статуей, а памятником, – буркнул один из парней, не поднимая глаз.

Чайник закипел и выключился.

– Сахар? – спросил Голлагов, делая мне чай из пакетика.

– Не надо.

Голлагов поставил чашку передо мной и продолжил:

– «Подруга сняла это на видео, которое я в тот же день выложила у себя в инстаграме[49]. Из-за этого видео граждане Фаратов Гатаг, Дзабугов Вячеслав и Ладзагов Бибо стали мне писать в директ различные угрозы. Они назвали себя активистами общественного движения „Джелбетт“. Я удалила видео, но они не отстали. Они подстерегли меня у колледжа и пытались заставить извиняться на камеру. Мне тогда удалось убежать. Они и сейчас пишут мне в директ оскорбления и угрозы. Прилагаю распечатки данных сообщений. Прошу проверить действия вышеуказанных лиц на предмет правонарушения и принять соответствующие меры».

Голлагов отложил заявление. Я понял, кто его написал. То видео многие успели посмотреть. Эта, извиняюсь, грязная дырка в шортах по самое некуда залезла на постамент, обняла Сослана и трясла задницей. Этим танцем она оскорбляет русский народ в лице себя. Но это дело русских. А вот то, что она исполняет такое перед фигурой, сакральной для осетинского народа, действительно заслуживает всяческого порицания с нашей стороны. Я что-то такое в комментах и написал. Девяносто два лайка собрал.

– А вот и пресловутые сообщения, – Голлагов протянул мне распечатки.

Я прочитал сообщение от Бибо: «Очень странно, что ты себя так ведешь, если местная. Совершенно никакого уважения к нашему менталитету. Думаю, будет лучше, если ты принесешь извинения всему осетинскому народу». Я поднял глаза от листа:

– А где здесь оскорбления и угрозы?

– Читай дальше.

Дальше были сообщения от других двоих:

«То, что ты шкура и не стесняешься этого, – дело твое. Но ты должна понимать, что значат для нашего народа памятники в этом парке. Это осквернение. Это как на вечном огне танцевать».

«Лучше сама выложи видео с извинениями, а то хуже будет».

«В смысле тем, что ты сегодня убежала, что ты выиграла? Мы знаем, где ты живешь. Мы не отстанем, пока не добьемся публичного извинения».

– Феликс, а ты сам смотрел это видео?

– Кто же его не смотрел.

– И как?

– По мне, так она либо действительно шкура, либо дура. Но она написала заявление. Мы обязаны реагировать.

– И что им светит?

– Если по максимуму, то сто девятнадцатая. От исправительных работ до двух лет.

– Несправедливо. В Москве девок, которые в церкви сплясали, на два года посадили. А мы из‑за девки, которая плясала на наших святынях, наказываем приличных ребят. И разве там есть состав преступления? Напиши, что не нашел, но с парнями проведена разъяснительная беседа. Отчитаетесь перед заявительницей и перед начальством. На крайняк на административку переквалифицируй. Что там будет? Оскорбление? Со своей стороны я готов представить положительную характеристику на задержанных.

– Эх, – Голлагов потянулся. – Надо, чтобы они написали расписки. Только я не знаю, как это все сформулировать.

Я встал и застегнул пиджак.

– Давайте все трое вон за тот стол, – скомандовал Голлагов, и парни резко подвинули табуретки к свободному столу. – Ручки и бумагу возьмите, – он протянул Бибо пачку бумаги и три ручки.

– Шапку сам продиктуй, – сказал я.

Голлагов продиктовал. После этого слово взял я:

– Пишите. «Настоящим подтверждаю, что капитаном полиции Голлаговым Феликсом…»

– Иналович, – подсказал Голлагов.

– «Иналовичем со мною проведена разъяснительная беседа на предмет действий в отношении Крючковой», как там ее?

– Вероника Сергеевна.

– «Вероники Сергеевны. Я осознаю, что перешел норму вежливого общения и едва не совершил административное правонарушение, предусмотренное…» Оскорбление какая статья?

– Пять, шестьдесят один.

– «Пять, точка, шестьдесят один Кодекса об административных правонарушениях РФ. Впредь я не позволю себе подобного поведения ни в отношении Крючковой В. С., ни в отношении иных лиц. Хамство недостойно осетина. Свои убеждения, нормы общественной морали и традиции своего народа обязуюсь защищать только в правовом поле». Подпись, дата.

– Сразу видно, парламентер, – прокомментировал Голлагов. – Ну, сдавайте свой диктант. Повезло вам сегодня.

В кабинет заглянула капитан Фасмонова:

– Фела, журналисты пришли.

– По какому делу?

Фасмонова кивнула на парней.

– И как они узнают только… Откуда?

– Из «Угла обзора», – она наконец взглянула на меня. – Вы Батразов?

– Он самый.

– Они знают, что здесь ваш помощник.

– Может, скажешь постовым, чтобы просто прогнали их?

– Оу, не такое же дело, чтобы разгонять. Напишут еще, что их побили.

Я не хотел мелькать в этом деле, но раз уж вляпался, оставалось только взять его под личный контроль. Я сказал Голлагову:

– Я это порешаю. До тебя они не дойдут. – А потом парням: – Выходим. Только молча. Говорить буду я.

Парни встали и попрощались с Голлаговым, а я оставил ему визитку. Журналистов было двое – парень в клетчатой рубашке и девушка в клетчатом пиджаке. Парень при виде нас поднял фотоаппарат, а девушка включила диктофон.

– Реваз Хазбиевич, вы пришли сюда сами или вас вызвали?

– Со мной связались, чтобы я дал характеристику Ладзагову Бибо – моему помощнику на общественных началах. Я хочу заявить, что в действиях моего помощника и его товарищей не обнаружено состава преступления и даже административного правонарушения. Они получили предупреждение о недопустимости нарушения закона и прекратят любое общение с гражданкой Крючковой. Инцидент исчерпан. Однако он заставляет нас задуматься. Почему молодым патриотам Осетии, вроде тех, что стоят сейчас перед вами, приходится что-то требовать от еще вчера незнакомой им девушки? Видимо, дело в ее поведении. Не только ее, конечно. Мы, осетины, во многом потеряли всяческое уважение к наследию предков. Неудивительно, что представители других народов, проживающих в Осетии, относятся к нему так легкомысленно. Думаю, мы должны воспитывать себя, а своим примером и других, чтобы потом не было недоразумений вроде сегодняшнего.

– Но ведь та статуя изображает нарта Сослана танцующим…

– Абсолютно верно. Но хотите ли вы сравнить танец Сослана и танец этой девушки? Его танец полон символизма. Стойка на носках – копыта коня. Одна рука поднята, другая вытянута – это лук с натянутой тетивой. Это типичное для осетинского танца движение символизирует всадника-лучника. В нашей танцевальной культуре все имеет скрытый смысл. Симд и вовсе закодированный символ общения с высшими силами. А что было в ее танце? Только развязность и, простите, африканщина. Надень она сарафан и кокошник и исполни русский народный танец, претензий бы не было. В русских танцах много солярной символики, а Сослан на той скульптуре изображен как раз на фоне солнца.

– Прокомментируют ли инцидент сами его участники?

– Нет, они уже все написали в своих объяснительных.

У журналистки больше не было вопросов. Капитан Фасмонова смотрела на меня с восхищением. Я пропустил парней вперед и вышел сам. За дверью я сказал Бибо:

– Ты будто забыл все, что я тебе говорил.

– Ну откуда я знал, что она заявление напишет.

– Надо предугадывать такое. Если она после первых сообщений не опомнилась, дальше с ней говорить не надо было. Ищите другие методы. Законные, понимаете?

– Да, – промямлил один из двух других парней. Я не запомнил, как его зовут.

– Ну все, я на работу. Звони мне, Бибо, и консультируйся, прежде чем что-то делать.

– Хорз. Бузныг[50].

Другие парни тоже поблагодарили меня, и мы разошлись. В кабинете у меня лежал хæдон, который я хотел дать Бибо для вышивки. Но теперь я передумал. Они все с валькнутами ходят. Натворят что-нибудь, а пресса решит, что я их лидер.

***

Прошла информация, что камазисты хотят устроить перед парламентом митинг против повышения транспортного налога для индивидуальных предпринимателей. Глава городской администрации обещал, что не согласует этот митинг, если мы в парламенте придумаем какое-нибудь другое мероприятие на том же месте в то же время.

По этому поводу спикер собрал в конференц-зале всех председателей парламентских комитетов.

– Что будете предлагать?

Мы все поглядывали друг на друга. Председатель комитета по местному самоуправлению кашлянул и сказал:

– Предлагаю перенести вечерний хъазт с проспекта на площадь.

Спикер недовольно откинулся в кресле:

– Не годится. Во-первых, он вечерний, как вы сами сказали, а митинг днем. Во-вторых, это недостаточно масштабно. В-третьих, те, кто ходит на хъазт, могут встать на сторону камазистов. Надо что-то такое, что вообще с ними не стыкуется. У кого есть другие идеи?

Я поднял руку.

– Говорите, Реваз Хазбиевич.

– Рок-концерт.

Некоторые засмеялись. Римма Казгериевна сказала: «Бред». Но спикер был серьезен:

– И как вы его организуете?

– У меня есть знакомые музыканты. Они рады выступать на любых площадках.

– Но ведь для этого нужно провести торги, – вмешался председатель Комитета по бюджету. – А митинг завтра. Мы не успеем.

– Не беда, – сказал я. – Заплатим из своих карманов.

– В этом есть логика, – спикер повертел хрустальный глобус на столе. – Много нужно?

– Ну, там сами музыканты, звукорежиссер и еще типы, которые сцену собирают. В общем, я посчитал, если мы всем депутатским корпусом скинемся по пять штук, будет как раз.

– Другие предложения будут?

Все молчали.

– Тогда принимаем предложение депутата Реваза Хазбиевича. – Он достал бумажник и отдал мне пять штук. – Всем председателям организовать сбор наличных в своих комитетах. Совещание окончено.

Спикер вышел. Другие тоже сунули мне по пять штук и разошлись по кабинетам.

Я позвонил Тамику – моему однокурснику, который музыкантом заделался. С утра я с ним уже предварительно списывался.

– Здорово снова, – сказал я. – В общем, спикер дал добро. Расскажи теперь подробнее про свои варианты.

– О, круто! Варианты такие. Я сам пою в группе «Мертвые принцы» и еще на басу играю в «ХитРо». Это кавер-проект.

– Давай без твоего мрачняка. Нужны хиты. Бон Джови тедтæ.

– Это как раз «ХитРо».

– Хорошо. А еще кто выступит? Нужно подольше.

– Если тебя не смущают панки, есть «Падеж скота».

– Название не смущает. Свои песни поют?

– Да.

– По-русски?

– Да.

– Не годится. Тексты надо заранее утверждать, чтобы без сюрпризов.

– Ну, молодежи всякой полно, которая на английском поет. Только играть почти никто не умеет.

– Это не важно. Зови хоть всех. И привезите материалы для сцены уже сегодня. Ну доски там всякие, каркас. Завтра в восемь утра пусть начнут собирать.

– Договорились. А в администрации согласуют?

– Ты давай во мне не сомневайся.

На следующий день с утра уже собирали сцену. А с обеда начался концерт. От работы это, конечно, отвлекало. Но митинг отвлекал бы больше.

К выступлению Тамика и его группы набралось где-то пятьсот зрителей. Камазистов среди них замечено не было. В один момент солист – дрыщ в футболке с Че Геварой – такое отмочил, что я чуть не сдох на месте. После очередной песни он сказал в микрофон:

– А сейчас я хочу сделать заявление!

Я напрягся у себя в кабинете.

– Наша группа хочет выразить протест против творящегося безобразия!

Я схватил телефон и стал звонить Тамику, чтобы он остановил этого придурка. Тамик не брал. Ну все, я пропал, меня спикер живьем съест.

– Сейчас, пока мы здесь выступаем, в бассейне реки Амазонке рубят тропические леса! И следующей песней мы хотим поддержать тамошних активистов и показать, что далекий Владикавказ с ними. Надеюсь, они увидят запись в нашем инстаграме[51].

Группа заиграла песню Майкла Джексона. Эту, где леса в клипе горят. Я выдохнул и расстегнул пару пуговиц на хæдоне. Тут ко мне заглянул спикер, подпевая: «Аааааа! Уууууу!» Он явно был доволен.

***

Меня в очередной раз позвали в ток-шоу «Открытым текстом». Люблю там бывать. Понятно, что большинство сейчас смотрит Ютуб, а не телевизор, но все равно эти шоу добавляют мне медийности. Тем более голосует у нас старшее поколение.

Тема выпуска была «Куда идет Осетия?». За кулисами новенькая гримерша попыталась меня напудрить. Я ей объяснил, что отсутствие пудры и прочего макияжа – условие моего участия в передаче. Если не верит, пусть спросит у Эльбруса – ведущего шоу. Она отстала. Лучше бы сама накрасилась, а то бледная вся и прыщ на подбородке.

Первым выступал историк Олег Джиоты. Он сказал, что нам нужна идея. В Советском Союзе такая идея была. А сейчас ее найти трудно. Это потому, что национальная идея предполагает, что есть мы и они. А мы не знаем, кто такие эти они.

Арсен Бигаев – поэт и главный редактор журнала «Дзырд» говорил по-осетински о том, что сейчас наш народ более сплоченный, чем в советское время. Аланство – объединяющий фактор. Если знать, куда идем, то сможем туда направлять младших.

Потом микрофон взял Маир. В его речи содержались ценные мысли о том, что мы должны найти свое место в мире. У нашего народа есть миссия, которую мы не осознаем. Нужно понимать, насколько глубока наша культура. Нужно чтить наш флаг, законы кармы и тонкого мира. Нартский эпос – это сила, которая одним словом говорит о многом. Он написан иносказательно, ибо, будь он написан прямым текстом, его бы давно уничтожили наши враги. И еще нужно помнить, что мы часть России, и выстраивать диалог с ее руководством.

Слово снова попросил Бигаев и выдал:

– Я вот вообще не понимаю, зачем нам в Осетии парламент? Что они делают?

Эльбрус сориентировался:

– У нас тут как раз депутат нашего парламента Реваз Батразов. Давайте адресуем этот вопрос ему. – И дал мне микрофон.

– Арсен Петрович, – сказал я вежливо, – наши полномочия не такие уж узкие. Мы утверждаем региональный бюджет, ставки региональных налогов, занимаемся прочей работой, которую со стороны не видно, но без которой регион не может функционировать. По теме сегодняшней передачи мы, кстати, тоже работаем. Тут было сказано, что молодежь – наше будущее. Так мы утверждаем региональные программы поддержки талантливой молодежи. Говорят, нужно знать свои корни. Мы и этим занимаемся. Лично у меня сейчас в работе законопроект, который будет защищать нашу традиционную кухню от извращений.

После меня друг за другом выступили поп и мулла. Они, как всегда, лили воду, так что я даже ничего не запомнил.

А потом Эльбрус объявил художницу Ирину Ас-Кухтхацилову. Ее нарочно не посадили в зале с самого начала. Она любит эффектно появляться.

Она вышла в бордовом бархатном национальном платье с длинными рукавами и золотыми рунами на груди. Две черные косы свисали одна спереди, другая сзади. Она взмахнула рукавами, и из них вылетели бабочки.

После аплодисментов она поклонилась старшим и ведущему и присела на диван. По существу вопроса она сказала, что у нас нет будущего, если мы не осознаем, что против нас идет война, в том числе пищевая. Первое, что стоит сделать каждому осетину и вообще человеку, который связывает свое будущее с Осетией, это отказаться от ГМО.

Эльбрус подвел итог, что для нас важнее всего традиция, развитие, справедливость и единство. С этим никто не спорил.

Когда съемка закончилась, я подошел, пожал руки участникам и улыбнулся Ас-Кухтхациловой. Она мне тоже улыбнулась и легонько с достоинством кивнула одними глазами. А потом снова взмахнула рукавами и исчезла в дыму.

Мужчины еще что-то обсуждали, и я бы задержался с ними, но у меня были личные дела, поэтому я извинился и вышел из павильона.

Я заглянул в отдел новостей, сделал вид, будто заблудился, и закрыл дверь. Альда вышла где-то через пять минут и пошла по коридору, будто не видит меня. Я нагнал ее:

– Ты куда пропала?

Она смотрела вперед:

– Вот она я, никуда не пропадала.

– Дурочку не валяй. Почему на сообщения не отвечаешь?

– Реваз, отстань. Зачем ты пришел ко мне на работу?

– Я не к тебе пришел, а к Эльбрусу на шоу.

– Отсняли уже. Теперь уходи.

Я не сообразил, как правильно объяснить, что я пришел хоть и не к ней, но на самом деле к ней.

– Давай увидимся на этих выходных.

Она прошептала:

– Спермотоксикоз, что ли? Так у тебя жена есть.

– Я просто поговорить хочу. Я же понимаю, что здесь не место.

Мы дошли до конца коридора, дальше был тупик без окна. Альда развернулась и пошла в обратную сторону.

– О чем поговорить?

– О наших отношениях.

– Каких отношениях?

Я шел рядом и смотрел на нее.

– Ладно, – она вздохнула. – Спишемся.

Она пошла быстрее. В глубине коридора показался Аркадий – ведущий передачи «Сорок две минуты». Я его хорошо знаю, был у него на эфире как-то. Нормальный мужик. Но тут с ним был певец Алдар, о котором ходят упорные слухи, что он это самое. Если подойти, придется здороваться с ним за руку. Нельзя же поздороваться с Аркадием и проигнорировать того, кто рядом с ним, – это скандал. Но жать руку гомосеку – выше моих сил.

Я снова нагнал Альду:

– Постой!

– Чего еще? – она уже за ручку кабинета взялась.

– Можно к вам?

– Ты дурак или прикалываешься?

– Мне нужно переждать пару минут. Не хочу кое с кем сталкиваться.

Альда посмотрела в сторону Аркадия и Алдара.

– Должен кому-то из них?

– Нет. Это Алдар. Понимаешь?

– Ой, Реваз. Какой ты закомплексованный. Я тебе помочь не могу. Если зайдешь в кабинет, точно больше не увидимся.

Она зашла и закрыла дверь. Я отвернулся, чтобы Аркадий меня не узнал, и побежал. Решил, что спрячусь в туалете. Только мужской был в другой стороне – там же, где Аркадий и Алдар. Я осторожно приоткрыл дверь женского туалета, резко, пока никто не вошел заскочил в кабинку и сел на унитаз. Прямо в штанах. Из-за перегородки поднимался дым, а снизу виднелся бордовый бархат с золотом. Потом зашумела вода, щелкнул шпингалет и бархат исчез. Я посидел еще пару минут. Или больше. Когда я вышел, Алдара в коридоре уже не было. И вообще никого не было.

***

Я был уверен, что северо-осетинские кинотеатры откажутся показывать фильм «Любимые дети». О как горько я ошибся! «Дружба» купила этот фильм и за неделю до начала сеансов повесила афиши. Я скинул Бибо ссылку на трейлер фильма и написал, что это как раз в компетенции «Джелбетта».

Фильм снял молодой местный режиссер. Это его полнометражный дебют. Действие происходит в советской Осетии семидесятых годов двадцатого века. В некоторых сценах говорят на осетинском. Фильм получил какой-то особый приз на Венецианском кинофестивале. Но я считаю, что в Осетии его показывать нельзя. Там есть сцена, где парень-осетин и девушка-осетинка занимаются сексом на руинах фамильной башни этого парня. То есть самого секса там нет, но показано, как они заходят, а потом выходят с сухой травой в волосах. А в другой сцене солидный осетинский мужчина ради карьеры закрывает глаза на то, как начальник домогается его дочери. Я посмотрел фильм в интернете. Версия некачественная – снято с экрана, но все понятно.

Парни из «Джелбетта» отреагировали на мой сигнал оперативно и без хулиганства. Два дня они по очереди стояли в одиночных пикетах перед «Дружбой». У одного был плакат «„Любимых детей“ здесь не любят», у другого «Увозите этот позор обратно в Венецию», у третьего «Нет клевете на народ!», и так далее. В общем, все по делу и существу вопроса.

Администрация кинотеатра пожаловалась в полицию, но там, хвала Всевышнему, тоже сидят адекватные люди, которые не будут разгонять правильные пикеты. Про эти звонки я от капитана Голлагова узнал. Все-таки не лишнее оказалось знакомство.

К вечеру об акции написали Ir News и «Угол обзора». Каждую минуту появлялись новые комменты. А на второй день на площадь перед кинотеатром пришли неравнодушные граждане, и пикет вылился в стихийный митинг. Настало время появиться мне.

На «Дружбе» всегда неудобно парковаться, поэтому я поставил машину внизу на Маркова и пешком поднялся по холму. Толпа была небольшая – человек тридцать молодых парней и еще четыре женщины лет по пятьдесят. У дверей кинотеатра ругалась молодая кассирша:

– Разойдитесь, я говорю. Мы пока этот фильм не крутим, а вы мешаете людям на другие фильмы проходить.

– Никому мы не мешаем! Проход есть!

Я выцепил из толпы Бибо и спросил, есть ли у них громкоговоритель.

Бибо помотал головой. Я посмотрел вокруг. Недалеко полицейская машина стояла. Я подошел, поздоровался, показал корочку и объяснил, что хочу сделать заявление. Полицейские охотно дали мне громкоговоритель.

Перед кинотеатром есть фонтан, который не работает. Я на него залез и заговорил через громкоговоритель:

– Я депутат Северо-Осетинского парламента Батразов Реваз. Я хочу выразить солидарность с протестующими против показа фильма «Любимые дети». Этот фильм несовместим с осетинским менталитетом и носит явно провокационный характер.

Нас не должен обольщать приз Венецианского фестиваля. Напротив – он должен насторожить нас. Всем известно, что западные награды получают только произведения антироссийской направленности. Вспомним, кому давали нобелевскую премию по литературе – авторам, очернявшим нашу родину, Пастернаку и Солженицыну. Не удивлюсь, если выяснится, что фильм «Любимые дети» снят на зарубежные деньги. Может быть, даже деньги Сороса. Только враг станет так клеветать на народ, как это делают авторы фильма. Я с прискорбием обнаружил, что у режиссера осетинская фамилия.

Надеюсь, фильм никто из вас не посмотрит. Мне пришлось взглянуть на него по долгу службы. Поверьте, удовольствия в этом мало. Среди прочей гнуси там присутствует осквернение осетинской сторожевой башни. Если мы стерпим это, если мы станем платить деньги за то, чтобы на это посмотреть, нас ждут катастрофические последствия… Как мы сможем после этого требовать от туристов уважения к нашему культурному наследию? Скажу больше. Тут чувствуется манипуляция окном Овертона. Сегодня нам предлагают быть терпимыми к этому в кино, а послезавтра нам предложат открыть в наших башнях стрип-клубы с, так сказать, национальным колоритом.

Почему не снять кино, показывающее нашу родину в хорошем свете? Зачем выискивать худшее в своем народе? Зачем глумиться над своим прошлым? Это что, признак большого искусства? Вряд ли. Просто это хорошо продается за границей. Ну и ладно. Пусть такие авторы и катятся туда, где им рады. Нам здесь такое не нужно.

Я рад видеть, что протестующие в основном молодые люди, которым нет и двадцати пяти. Если у нас такая молодежь, то победить нас будет не так уж просто. Увы, не в моей компетенции запретить фильм, поэтому я надеюсь, что администрация кинотеатра, – тут я вскинул руку в сторону второго этажа, где сидит администрация, – услышит недовольные голоса и добровольно откажется показывать этот позор. Нельзя, в конце концов, думать только о коммерческом успехе. Нет таких денег, за которые бы можно было продать честь своего края и народа.

Я опустил громкоговоритель. Бибо и его соратники стали хлопать и скандировать: «Ре-ваз, Ре-ваз, Ре-ваз!» К ним тут же подключились другие участники митинга.

Я опустил вскинутую руку и снова поднял громкоговоритель. Толпа притихла.

– Соблюдайте порядок, – призвал я. – Давайте людям проходить на другие фильмы, не затрудняйте уличное движение, не устраивайте беспорядков. За вами правда, не дискредитируйте ее.

Я слез с фонтана. Ко мне стали подходить молодые ребята. Они представлялись, пожимали мне руку, обнимали меня и фотографировались со мной. Я маякнул Бибо, чтобы он уводил своих – на сегодня с них хватит. Потом вернул ментам их громкоговоритель. Они тоже выразили восхищение моей речью.

***

Проект Постановления Парламента Республики Северная Осетия – Алания «О законодательной инициативе Парламента Республики Северная Осетия – Алания по внесению в Государственную Думу Федерального Собрания Российской Федерации проекта федерального закона „Технический регламент на осетинские пироги“»

В соответствии со статьей 104 Конституции Российской Федерации Парламент Республики Северная Осетия – Алания постановляет:

1. Внести в Государственную Думу Федерального Собрания Российской Федерации проект федерального закона «Технический регламент на осетинские пироги».

2. Контроль за исполнением настоящего постановления возложить на Комитет Парламента Республики Северная Осетия – Алания по национальной политике и делам молодежи (Батразов Р. Х.).

Председатель Парламента

Технический регламент на осетинские пироги

I. Область применения

Настоящий технический регламент устанавливает требования к производству, реализации и употреблению осетинских пирогов на территории Российской Федерации. Хлебобулочные изделия, не соответствующие настоящему техническому регламенту, не имеют права называться осетинскими пирогами.

II. Классификация осетинских пирогов

Для целей настоящего технического регламента под осетинским пирогом понимается круглое, либо в установленных случаях треугольное, хлебобулочное изделие из пшеничной муки с определенной настоящим техническим регламентом начинкой и отверстием для выхода пара в центре, запеченное в электрической духовке либо дровяной печи.

В зависимости от начинки выделяются следующие виды осетинских пирогов:

уалибах (уæлибæх) – пирог с осетинским сыром с допустимым добавлением зеленого лука. Разрешается как в круглой, так и в треугольной (æртæдзыхон) форме;

картофджин (картофджын) – пирог с картофельным пюре с допустимым добавлением осетинского сыра;

цахараджин (цæхæраджын) – пирог со свекольными листьями с добавлением осетинского сыра;

фыдджин (фыдджын) – пирог с рубленой говядиной с допустимым добавлением репчатого или зеленого лука и молотого перца;

насджин (насджын) – пирог с тертой тыквой с допустимым добавлением сахара, молотого перца и грецких орехов;

кабушкаджин (къабускаджын) – пирог с капустой с допустимым добавлением жареного репчатого лука, укропа и грецких орехов;

давонджин (давонджын) – пирог с черемшой (листьями дикого чеснока) с добавлением осетинского сыра.

III. Требования к ингредиентам осетинских пирогов

В осетинских пирогах используется только осетинский сыр. Использование моцареллы, брынзы и иных сыров не допускается.

Под осетинским сыром понимается твердый молочный продукт, изготовленный путем подогревания в металлической посуде коровьего, овечьего либо козьего молока с добавлением сычужной закваски и последующим отжиманием в дуршлаге, а также возможной засолкой. Осетинский сыр не может содержать плесень и (или) специи.

В остальном осетинский сыр должен соответствовать Техническому регламенту Таможенного союза «О безопасности молока и молочной продукции», утвержденному Решением Совета Евразийской экономической комиссии от 9 октября 2013 года № 67.

Для приготовления осетинских пирогов используется пшеничная мука высшего сорта либо сорта «экстра», соответствующая ГОСТ 26574-2017 «Мука пшеничная хлебопекарная. Технические условия».

IV. Подтверждение соответствия

Осетинские пироги, производимые на территории Российской Федерации, подлежат обязательной сертификации на соответствие настоящему техническому регламенту. Сертифицирующие организации получают аккредитацию в Министерстве культуры Республики Северная Осетия – Алания.

V. Реализация осетинских пирогов

В предприятиях розничной торговли и общественного питания допускается реализация в одни руки:

одного осетинского пирога;

осетинских пирогов в количестве, кратном трем;

осетинских пирогов, в количестве кратном двум.

При этом продавцы (официанты, буфетчики) должны предупреждать, что количество, кратное трем, заказывается по радостным поводам, а кратное двум – по траурным.

Если количество заказанных пирогов кратно одновременно двум и трем, пироги сортируются на тарелках или в коробках в зависимости от повода заказа соответственно по три или по два.

VI. Употребление осетинских пирогов

Употреблять осетинские пироги в количестве кратном трем следует после молитвы ко Всевышнему или хотя бы с почтением к той культуре, к которой они принадлежат. Использование нецензурной брани за столом, на котором лежат осетинские пироги, не допускается.

Употреблять осетинские пироги в количестве, кратном двум, следует после поминовения умершего.

Осетинские пироги разрезаются на восемь частей. При разрезании запрещено вращать пироги.

Пояснительная записка

Осетинские пироги – сердце нашей культуры. Они имеют сакральный смысл вселенского масштаба. Не зря их символика встречается в трудах Е. Блаватской и Н. Рериха.

В последние пару десятилетий осетинские пироги, к сожалению, низводятся до банального фастфуда. Их рецепты модифицируются под рынок, так что традиционное блюдо перестает быть самим собой. В Москве и других крупных городах получили распространение пироги с курятиной, грибами, семгой и прочими нехарактерными начинками. Зачастую это готовят наши же земляки, которые из маркетинговых соображений готовы извратить родную культуру. Если это вовремя не пресечь, то осетинские пироги постигнет участь пиццы, и скоро мы увидим мексиканский осетинский пирог, японский осетинский пирог и даже осетинский пирог с фалафелем.

Предлагаемый технический регламент призван очертить границы того, что может считаться осетинским пирогом, и таким образом сохранить нашу культуру от растворения в море глобализации.

Отдельно внимание уделено правилам употребления осетинских пирогов. Так, вводится запрет на их вращение при разрезании, которое, как известно, приводит к смещению земной оси. Таким образом, предлагаемый технический регламент косвенно решает проблему изменения климата.

Реализация законопроекта не требует бюджетного финансирования.

Депутаты

Батразов Р. Х.

Цахарадонов В. Р.

***

Верхний Кодах расположен глубоко в горах. Надо проехать Садон, Мизур, Нар и Тиб, повернуть на запад и еще километров двадцать ехать по серпантину. Дальше только ледники, а за ними – Южная Осетия. Вот почему я так редко там бывал несмотря на фамильную башню.

Я сказал Диане, что буду под утро и привезу свежее мясо, так что пусть она приготовит большую кастрюлю. Я оделся в джинсы, водолазку и пуховый жилет. Положил в багажник топор, паяльную лампу и пачку соли. По пути заехал в Гизель, где заранее договорился с одним мужиком, что куплю у него черного барана. Было уже темно, и мужик подвел барана к фарам показать, что тот полностью черный. Мы связали барану ноги и положили его в багажник.

На равнине погода была хорошая, но за Мизуром начался туман, поэтому я ехал максимум пятьдесят километров в час и добрался до Верхнего Кодаха уже в четверть первого. То есть немного опоздал. Но я решил, что полночь – это от двенадцати до часу, поэтому большой проблемы нет.

Я не помнил точно, где дзуар. Обычно они бывают не в самом селе, а на въезде. Поэтому я сбавил скорость чуть ли не до двадцати и присматривался к скалам. В полпервого я увидел в скалах нишу, а в нише – гранитную плиту. Типичный горный дзуар. Я тормознул и вылез.

Баран зажмурился от подсветки. Я вытащил его и положил на землю перед нишей. Потом насыпал в ладонь горку соли и дал барану. Когда он доел соль, я перерезал ему горло. Кровь разлилась по земле и медленно в нее впиталась. Было без пятнадцати час. Уложился.

До полвторого я освежевал и выпотрошил барана. Внутренности я облил спиртом и бросил на них спичку. Они вспыхнули синим огнем и запахли. Потом я зажег паяльную лампу. От двух огней стало совсем светло, и я увидел, что это не дзуар.

В нише и правда стояла гранитная плита, точнее столб, постамент, а на постаменте – бюст. В смысле, скульптура головы с плечами. Я поднял лампу и увидел усы, потом погоны и надпись «И. В. Сталин».

Туман уже рассеялся, ярко светила луна. Вверху где-то в полукилометре показался настоящий дзуар. Тащить туда освежеванного и выпотрошенного барана не имело смысла.

Тогда я решил, что раз товарища Сталина в моем народе почитают настолько, что ставят ему памятники в тех же местах, где и дзуары, то принципиальной разницы быть не должно. Я посмолил шкуру изнутри и голову снаружи и положил их к подножью памятника. После этого отошел и, глядя на бюст, сказал:

– Ирон адæмæй тæккæ кадджын лæг, Дзугаты Бесойы фырт Сосо, ацы фыс дын барст уæд. Удæгасæй дын бирæ æнтысти, æмæ кæд мæрдтæй дæ бон исты у, уæд дæ курын, мæ фыд Хазбийы мын кæлæнтæй бахъахъхъæн. Æнæниз, æнæфыдбылыз уæд. Оммен![52]

Чувствовалась какая-то незаконченность. Я включил в машине гурджиевскую музыку и станцевал перед памятником трансперсональный цоппай, хотя это массовый, а не одиночный танец.

После танца на душе полегчало. Я сделал все почти как нужно. Ну, может быть, не минута в минуту, не совсем на том месте, но все-таки. Внутренности догорели. Я разделал тушу, завернул ее в бумагу и запихнул в багажник. Когда подошел к двери, то услышал за спиной мужской голос:

– Куда собрался?

Нож был еще в руке – я занес его и обернулся. Никого. Наверно, показалось. Я опустил нож и открыл дверь.

– Вот так просто уедешь, Хазбиевич?

Единственное место, где можно спрятаться, – это ниша. Неужели кто-то стоял там, слушал, как я молюсь, и смотрел, как я танцую? Что за маньяк это должен быть? Я бросил нож между сидений, взял пистолет и на телефоне фонарь включил.

– У меня пистолет, если что!

Я посветил по стенкам ниши. Потом навел свет на бюст. Он как-то странно погнулся, как шоколадный дед мороз в фольге, если на него нажать. Я подошел ближе. Бронзовые глаза моргнули, бронзовые усы шевельнулись:

– Все верно. Это я.

Я отскочил от ниши, так что чуть в пропасть не упал. Потом снова приблизился.

– Бояться меня – нормально. – Бюст усмехнулся. – Но не тебе, не сейчас и не здесь. Опусти пистолет. Второй раз меня не убить.

Я опустил пистолет.

***

Я сам не понял, как приехал с гор, загнал машину, достал Бюст из багажника, поставил его на полку в шкафу и сел на табурет напротив.

Я слушал молча, когда он говорил. Не перебивал, потому что нельзя перебивать старших, тем более таких. Но даже если бы я был менее воспитан, все равно бы не перебил, потому что язык, губы и голосовые связки у меня онемели как от лидокаина.

Кто был передо мной! Какой знакомый голос и акцент – прямо как в тех кадрах кинохроники, которую я смотрел на Ютубе. Я вслушивался в каждое слово. Только иногда отвлекался мыслями, что надо бы посмотреть, дома ли Диана и дети. Вдруг я умер? Разбился по дороге на Верхний Кодах, а теперь вернулся домой в виде призрака, как Николь Кидман в фильме «Другие», и не могу встретиться с родными? Вот такое всякое лезло в голову, потому что я никогда не думал, что встречусь с ним при этой жизни.

Он сказал, что понимает, как я удивлен, поэтому лучше сразу все объяснить и больше к этому не возвращаться. Когда он закончил, то как-то без предупреждения замер. Я даже испугался, что он снова превратился в обычный памятник. Я привстал и потрогал его усы.

– Не надо, – он зыркнул на меня.

Я сел обратно. Колени у меня подпрыгивали.

– Как тебя зовут, парень? Отчество я уже знаю. Остались имя и фамилия.

Я открыл рот и только закашлял вместо слов.

– Выпей воды. Это гараж? Тут есть вода?

Я встал, вытащил из машины бутылку «Урсхоха» и выпил половину, а половину пролил на шею и грудь, потому что руки тряслись.

– Полегчало? Так как тебя зовут?

– Реваз, – я снова сел на табурет. – Батразов.

– Так ты из Верхнего Кодаха?

– Мой дед оттуда.

– А сейчас мы где?

– Владикавказ.

– Не Владикавказ, а Дзауджикау, – он хитро, но добро по-отечески посмотрел на меня. – Чем ты занимаешься, Резо?

– Я депутат. В Парламенте Северной Осетии.

– Это так теперь называют областные советы?

Я посмотрел в пол. Мне было страшно и стыдно рассказывать ему, что произошло, пока он пребывал в Царстве мертвых. Но не зря он мудрейший политик всех времен.

– Дай угадаю. Они просрали страну?

Я упер локти в колени, а лицо в ладони и затряс головой. С носа на пол упало несколько капель.

– Кто? Никита?

– Нет, – я не поднимал головы. – После него был Брежнев, потом Андропов, потом Черненко. Эти двое были совсем недолго. А потом пришел Горбачев, – я шмыгнул. – Уый лæхтæ нын сты![53]

– Они продержались даже дольше, чем я предполагал. Впрочем, это не важно. Мы все исправим. Утри сопли, Резо. Мне нужен боец, а не кисейная барышня.

Я поднял голову, встал смирно, вдохнул так, что сопли в горло залетели.

– Служу… – начал я, но осекся. Как правильнее «Советскому Союзу», или «России», или «Алании»?

– Мне, – подсказал Бюст. – Вольно. Который час?

– Полчетвертого утра.

– Да. Поздно. У тебя семья?

– Мать, отец, жена, два ребенка.

– Ничего им не рассказывай. Иди спать. Еще расскажешь мне и про этого Гробачева, и про других, и про то, что творится со страной.

– Есть, товарищ Сталин!

Я запер Бюст в шкафу. Потом вытащил из багажника тушу барана. Дома в темноте запихал ее в холодильник. Сам разделся на первом этаже и поднялся на второй. Диана спала наискосок кровати. Я подвинул ее и залез. Хотелось ее разбудить и рассказать, что случилось. Но было нельзя. Тогда я обнял ее сзади, потому что чувствовал, что наш семейный союз должен стать крепче, поскольку он как маленькое отражение того большого Союза, который теперь возродится. В этом я был уверен.

Диана проснулась от моего прикосновения:

– От тебя бараном пахнет, – она отодвинулась и тут же снова уснула.

Я понюхал свои руки, встал и пошел в ванную.

Вольный пересказ истории ожившего бюста И. В. Сталина, поведанной им самим в гараже депутата Северо-Осетинского парламента Р. Х. Батразова

Сталин, как и все представители рода Сидамонтæ, отождествлял Россию с родиной предков, чьи гробницы-зиккураты можно найти на обширной территории от Карпат до Северного Китая. Он собирался не просто возродить Евразийскую державу, но создать глобальную империю, основанную на ир-ас-аланском мировоззрении. Это требовало времени, в котором он, как всякий смертный, был ограничен. Доверить же проект кому-то другому он не мог. Поэтому уже после смерти Ленина в 1924 году лучшие советские лаборатории занялись поиском эликсира долголетия.

Первым предложенным методом стали скипидарные ванны профессора Абрама Залманова. Но Сталин отказался принимать их. Как оказалось, не зря – вскоре некоторые из высокопоставленных советских чиновников, увлекшись ваннами, получили ожоги интимных зон.

В 1926 году врач и мыслитель-утопист Александр Богданов выдвинул гипотезу о том, что переливание крови от молодых людей пожилым может иметь омолаживающий эффект. При личной встрече Сталин спросил его:

– Думаете, вы сможете добиться бессмертия?

– Вероятность есть, – ответил Богданов, и уже через день Сталин подписал указ о создании в Москве Института переливания крови и назначении Богданова его директором. Чтобы собрать кровь молодых людей для экспериментов, органы пропаганды поощряли среди комсомольцев донорство.

Через два года Богданов после очередного переливания крови скончался. Поиски вечной молодости в Институте прекратились.

В том же году сотрудник Института экспериментальной биологии Алексей Замков разработал первый в мире гормональный препарат Гравидан, получаемый из мочи беременных женщин. Препарат оказывал тонизирующее и иммуностимулирующее действие. Замков вскоре возглавил созданное под него учреждение – Институт урогравиданотерапии. Гравидан использовали для лечения тифа, малярии, импотенции, язвы желудка и некоторых видов шизофрении. Дальнейшие клинические испытания выявили у пациентов наркотическую зависимость. Становиться наркоманом Сталин не собирался, поэтому в 1938 году Институт урогравиданотерапии был расформирован.

Еще до провала Гравидана в Кремле заинтересовались исследованиями французского хирурга русского происхождения Сергея Воронова. Его метод омоложения состоял в пересадке мужчинам тестикул шимпанзе. Воронов отказался приехать в СССР. Тогда его опыты попытались повторить советские ученые. Под нужды исследования был создан Сухумский обезьяний питомник. В дальнейшем выяснилось, что омолаживающий эффект от операций краткосрочен и не отличается от эффекта, вызываемого прямыми инъекциями только что открытого тестостерона. Воронов во Франции попал в опалу научного сообщества, а специалисты из Сухума отошли от геронтологических исследований. Из советской элиты опробовать трансплантацию на себе успел лишь писатель Максим Горький, проживший после этого всего четыре года.

В послевоенное время советская наука сосредоточилась на атомном оружии. Сталина больше не интересовала вечная молодость. Вождь понял, что будь даже элексир долголетия найден, он не защитит от насильственной смерти, вероятность которой была как никогда реальной. Он ждал удара из ближайшего окружения – от Берии, Хрущева, Молотова, Жукова…

Это заставило Сталина обратиться вместо науки к сакральным знаниям. Идея состояла не в поддержании жизни в стареющем теле, а в поиске новой формы бытия. Сталин возобновил переписку с другом по Тифлисской семинарии Георгием Гурджиевым, проживавшим теперь в Париже.

На основе ир-ас-аланских и ведических (что суть одно и то же) сакральных знаний Гурджиев придумал метод возрождения Сталина после физической смерти. Новым обиталищем души Вождя должен был стать материальный объект, мистическим образом связанный с его личностью. В качестве такого объекта Гурджиев предложил колоссальный бронзовый монумент.

Работа над монументом была поручена двоюродному брату Гурджиева – скульптору Сергею Меркурову. Монумент надлежало установить на мощном месте силы. В качестве такового был выбран курган в Ереване, служивший усыпальницей царицы нартов Шатаны, которую в Армении знают как принцессу Сатеник. Именно к Шатане Сталин возводил свою родословную, и дочь Светлану он называл дома Шатаной.

Меркуров работал над монументом три года. Гурджиев несколько раз тайно приезжал в Москву, чтобы лично проводить необходимые обряды. В октябре 1949 года Гурджиев, до того отличавшийся изрядным здоровьем, скоропостижно умер в парижском госпитале Нёйи́-сюр-Сен. Вероятно, с ним свели счеты выжившие члены Аненербе, до которых наконец дошло, что одной из причин поражения Третьего рейха стала неправильная, зеркально отраженная свастика, которую Гурджиев подсунул Гитлеру в качестве эмблемы.

Однако все ритуалы уже были проведены. Оставшийся год Меркуров решал технические и эстетические задачи. 29 октября 1950 года памятник был установлен. Формальным поводом стало тридцатилетие Армянской ССР. Теперь Сталин мог если не ослабить бдительность, то быть более спокойным насчет будущего. Когда бы ни прервалось его земное существование, ровно через двенадцать лет – по прошествии восточного зодиакального цикла – он должен был возродиться в монументе и снова взять политическую власть.

1 марта 1953 года на Ближней даче по приказу Никиты Хрущева Сталин был отравлен. 5 марта он скончался.

Сталин готовил себе в преемники Георгия Маленкова, который должен был продержать государство без особых потрясений ближайшие двенадцать лет. Однако Маленков оказался слабым человеком и вскоре уступил власть Хрущеву. За этим последовали ХХ партсъезд, так называемая оттепель и борьба с «культом личности». В рамках этой борьбы монумент над усыпальницей Шатаны был демонтирован и уничтожен в 1962 году. Так провалился план грандиозного возвращения Вождя.

Впрочем, у Гурджиева и Меркурова был запасной план. В строжайшей секретности из остатков бронзы для ереванского монумента они создали малый бюст Вождя, который должен был страховать провал главной операции. Однако с ним Гурджиев не успел проделать все необходимые манипуляции, поэтому для Меркурова и самого Сталина остались тайной условия, при которых бюст мог ожить.

После смерти Гурджиева и Меркурова Сталину пришлось импровизировать. Он распорядился отправить бюст в Осетию к своим родственникам с наказом установить его близ Джеры Дзуар, что и было сделано. Но борьба с «культом личности» добралась и туда, бюст не простоял и четырех лет. Местный житель не дал переплавить бюст на провода и спрятал его в своем доме. В дальнейшем бюст сменил нескольких владельцев в Южной и Северной Осетии. Наконец его установили в селе Верхний Кодах на месте уничтоженного оползнем дзуара. Сам дзуар перенесли на полкилометра выше.

Жертвоприношение, совершенное Ревазом Батразовым, и последовавший танец под музыку Гурджиева оказались тем самым недостающим обрядом, что запланировал сам Георгий Иванович. Возвращение Вождя, пусть поздно, пусть в усеченном виде, но свершилось.

***

Пахан выглядел намного бодрее, чем три недели назад. Вернулся здоровый румянец. Матушка похудела и посвежела. Она вперед меня чемоданы потащила к машине, так что я только у самого багажника их забрать смог.

Во дворе санатория с родителями был мужчина где-то возраста пахана, тоже осетин. Пахан нас познакомил. Ермак его зовут, у него свой магазин стройматериалов в Михайловском. Ему еще неделю осталось в санатории провести, а потом он нас на свою дачу в Дзинагу приглашает.

Как только мы выехали с курортной зоны, матушка стала мне на пахана жаловаться:

– Ермак Ермака видит издалека.

– В смысле?

– Один день после парка я в номер поднялась, а Хазби сказал, что еще во дворе посидит. Ладно, говорю, сиди, тебе свежий воздух нужен. Поднялась в номер, прилегла и заснула. Проснулась через четыре часа – нет его. На звонки не отвечает. Посмотрела в окно – во дворе его тоже нет. Спустилась в холл, а он там с какой-то девицей, твоей сестры ровесницей, на диване сидит и языком чешет, а она ржет как кобыла. А Ермак этот там же с другой девицей в настольный теннис играет.

– И что? – в шутку возражал пахан. – Настольный теннис не преступление.

– Хуы йæ лæх хæрын никуы ныууадздзæн[54], вот что!

Пахан хмыкнул и подмигнул мне в зеркало.

– Хорошо хоть курить бросил. Тут я ему верю. Если бы врал, я бы поняла. Я всегда понимаю. – Матушка отвернулась к окну.

– Я это знаю, – сказал пахан.

Мы доехали часа за четыре – на КПП между регионами очередей не было. Диана вышла во двор нас встречать. Дети выбежали обнимать деда с бабкой.

Мясо черного барана Диана сварила и с пирогами подала. Еще нарезка всякая была: сыр, зеленый лук, редиска. Почти праздничный стол, только без алкоголя: пахану теперь совсем нельзя. Зато был домашний тархун в кувшине.

– Кусæрттаг у? – спросил пахан про мясо.

– О, – ответил я. – Дæ номыл[55].

Пахан взял стакан тархуна, помолился, позвал Урузмага, чтобы тот откусил от пирога, и мы сели хавать. Диана расспрашивала матушку про Кисловодск, а матушка Диану – про магазин, как там дела без нее. И тут пахан увидел, что на стене теперь другая картина – барс на фоне гор, а из‑за гор встает солнце в виде коловрата.

– Ты что это, втихую картину поменял?

– Она упала и порвалась, – сказал я, а после обеда в зале женщин и детей рассказал правду про кæлæнтæ.

Конечно, я не хотел нервировать пахана после инфаркта, но это ведь напрямую его касается. Как тут скрывать?

Он сел в кресло, подпер кулаком подбородок и замер на пару минут. Потом потянулся, хрустнул шеей и позвал громко:

– Не ʼфсин![56]

Матушка заглянула к нам:

– Цы дам?[57]

– Где наши тетради?

– Сейчас.

Матушка исчезла.

В тетрадях записана вся финансовая история праздников и траурных событий нашей семьи. Они у матушки в шкафу хранятся. Одна тетрадь с похорон деда, другая с похорон бабушки, третья с моей свадьбы и еще одна с кæхца[58] Урузмага. В каждой записано, кто из пришедших сколько денег дал. Мы, когда к кому-нибудь на мероприятие идем, смотрим, сколько этот человек нам до этого записал, и не даем больше. Наверно, правильнее было бы индексировать с учетом инфляции. Но тогда будут странные суммы, типа пять тысяч сто шестьдесят четыре рубля. Этого никто не поймет. Я не знал, что пахан записал свои подарки. Поэтому не сообразил сам посмотреть.

Матушка вернулась с четырьмя тетрадями. Пахан надел очки и стал листать верхнюю свадебную тетрадь.

– Что ищешь? – спросила матушка.

– День рождения свой. Не помню, кто эту картину подарил, которая и года не провисела.

– Мы в кæхц записывали.

Пахан взял другую тетрадь и открыл ее с конца.

– Не вижу. – Он протянул тетрадь мне. – Ты посмотри.

Я взял тетрадь и посмотрел на записи. Лена Фидарова – кошелек Montblanc, Люда Ахполова – галстук Hugo Boss, Борик Хестанов – кинжал, Толик Тогузов – 65 000 рублей, Додтан Батагов – фигурка коня Сваровски, Ахсар Дзавгаров – набор кубков в скифском стиле, Фатима Березова – запонки… Картины там вообще не было.

– Я тоже не вижу.

– Надо было мне записывать, – матушка забрала тетради.

Когда она вышла, я спросил:

– Что это значит? Был кто-то, кого ты не записал?

– Не было таких. Но подарков было больше, чем гостей.

– В смысле?

– Если бы ты дарил кому-то что-то проклятое на день рождения, ты бы подписал это?

– Нет.

– Вот, – пахан зевнул. – Я бы тоже не подписал. Оставил бы в прихожей. А для отвода подозрений подарил бы еще один подарок. С открыткой, как положено.

Все-таки не зря у меня пахан всегда при руководящих должностях был.

– Значит, виновным может быть кто угодно?

– Именно. Я каждого второго подозреваю. – Пахан встал. – Но теперь мы ничего не узнаем. Главное, что ты вовремя предпринял меры. Молодец. Пойду прилягу после дороги.

Пахан закрыл за собой дверь спальни, а я метнулся в гараж и открыл шкаф. Бюст валялся на полу среди разбитых банок с соленьями. На левый глаз у него лавровый лист прилип.

– Явился наконец, шени деда!..[59]

Мне стало обидно. Лучше бы он меня по-осетински обругал. Я поднял его и поставил на уцелевшую полку. Он задергал бровью, чтобы скинуть лавровый лист с глаза, но у него не получалось.

– Сними с меня это!

Я осторожно убрал лист, потом взял сухую тряпку и вытер Бюсту лицо. Он фыркнул, и я убрал тряпку.

– Где тебя носило?

– Виноват, товарищ Сталин. Мы с отцом выясняли, кто подарил проклятую картину.

– И? Выяснили?

– Нет.

– А что твой художник?

– Не узнает почерк.

– А где в Дзауджикау продают картины?

– На развале на Кирова.

– Значит, там и надо искать. Но это позже. Сначала я должен познакомиться с молодым Гурджиевым.

– Это можно устроить завтра, – сказал я, потому что завтра должны были быть занятия. – Вечером.

Бюст склонил голову набок и прищурился одним глазом:

– Ты хочешь, чтобы я подождал?

***

– Алистер Константинович освободится минут через двадцать, – сказала девушка в белой блузке за стойкой. – Присядьте пока.

Я сел на диван, перед которым вместо журнального столика стоял осетинский фынг на трех ножках.

– Вам чай или воду? – предложила девушка.

– А кофе есть?

– Кофе перед сеансом нельзя.

– Я не на сеанс.

– Нету у нас кофе. Чай зеленый или черный?

– Давайте зеленый.

Девушка нырнула в подсобку, потом вернулась и поставила на фынг дымящуюся чашку на блюдце, ложку и пакетик сахара.

Я раньше не был у Алика на работе, поэтому огляделся. Ремонт, как в нотариальной конторе: на полу темная глянцевая плитка, на стенах до пояса деревянные панели, а выше – желтые обои. На фынге две книги: «Аланская космогония» Маира Далармова и большой альбом Рериха в мягкой обложке. Над диваном портрет Георгия Ивановича в светлом костюме и с тростью, а на другой стене – золотистый текст в рамке. Я подошел, чтобы прочитать.

«Алистер Константинович Гурджиев родился в 1982 году во Владикавказе. Его родители были выходцами из села Коби Казбегского муниципалитета Грузии. Его прадед Лев Антонович Гурджиев был племянником знаменитого мыслителя Георгия Ивановича Гурджиева.

В 2000–2002 годах Алистер Константинович проходил срочную службу в рядах вооруженных сил РФ. Демобилизовавшись, поступил на факультет физического воспитания СОГУ им. К. Л. Хетагурова, который окончил в 2006 году.

В 2007–2014 годах работал учителем физкультуры в школах Владикавказа.

В 2014–2015 годах прошел курс подготовки в Институте остеопатии и мануальной терапии имени Виолы Фрайман (г. Санкт-Петербург). С 2016 года практикует остеопатию и другие виды мануальной терапии.

Алистер Константинович считает, что основы остеопатии заложили еще наши предки – сарматы, у которых был обычай удлинять голову с помощью искусственной деформации черепа. Они бинтовали младенцам лоб, затылок и теменную часть. В результате череп вытягивался по мере роста. Это способствовало ускорению некоторых процессов в организме. Само слово сæрмæт, уверен Алистер Константинович, значит „забота о черепе“ (сæр – голова, мæт – забота)».

Я вернулся за фынг и выпил чай. Из кабинета появился парень в спортивках и с рюкзаком. Он попрощался с девушкой и вышел на улицу.

У меня зажужжал телефон. Алик:

– У меня семь пропущенных от тебя. – Я слышал его голос и в телефоне, и за дверью. – Что-то случилось?

– Выходи уже.

Алик отключился и распахнул дверь. На нем были белый хæдон и белые шаровары, как на танцах.

– Видать, что-то серьезное, раз сюда явился.

– Серьезнее не бывает. Прокатимся?

– Милана, – обратился Алик к девушке. – На сегодня кто записан, переноси.

Алик вышел в чем был. В машине я спросил:

– Ты слышал что-нибудь о проекте Георгия Ивановича с памятником Сталину?

– Слышал, – сказал Алик. – Точнее, читал. Они с Меркуровым над этим работали. Он, кстати, тоже наш родственник, знаешь?

– Знаю. А чем закончилось?

Алик развел руками:

– Ничем. Не сработало.

– А если я тебе скажу, что сработало?

***

Мы вылезли на Сапицкой, в лесу. Я открыл багажник, потом коробку от пылесоса. Бюст посмотрел на нас с пенопластового поддона.

– Товарищ Сталин, разрешите представить…

– Замолчи, – перебил меня Бюст.

Я замер. Алик тоже будто арматуру проглотил.

– Ты, – Бюст показал бровью на Алика. – Волосы назад забери.

Алик приподнял и придавил челку.

– Резо! Сделай ему усы!

Я поднял с земли ветку и сунул Алику под нос.

– Да… – голос Бюста подобрел. – Вылитый Георгий. И кем ты ему доводишься, парень?

Я выбросил ветку, Алик убрал руки с головы, но челку не пригладил, и она торчала в разные стороны.

– Он моего прадеда дяхан.

– А Сергей Дмитриевич, значит, твой прапрадед?

– Нет, он другой дяхан прадеда.

– А самого как звать?

– Алик.

– Александр или Алихан?

– Алистер.

– И ты тоже танцам обучаешь, Алистер? Я никогда не любил танцев Георгия. Слишком декадентские. В музыкальный фильм их не вставишь. Но, нравятся они мне или нет, я здесь благодаря им. Теперь пора встать в полный рост. Какие мысли, Алистер?

Алик посмотрел на меня, потом снова на открытый багажник:

– Хорошо бы встретиться с одним человеком.

– Организуйте. Я сегодня не занят.

***

Собака заскулила и забилась в конуру.

– Такого я еще не видел, – сказал Астан. – Что вы такое привезли?

– В багажнике коробка, – бросил Алик. – Возьми.

– А со мной ничего не случится?

– Реваз носил и вроде жив.

Астан осторожно вынул из багажника коробку и занес в дом. В кабинете он поставил коробку на стол и хлебнул протеиновый коктейль из хромированной фляги.

– Я могу открыть?

– Для того и привезли, – сказал Алик.

Астан снова хлебнул коктейля, облизнул губы и раскрыл коробку.

– О! Так вот как ты съездил в Верхний Кодах, Реваз? До дзуара хоть добрался?

– Слегка не доехал, – раздалось из коробки.

– Я его все! – Астан метнулся к шкафу и стал перебирать банки и склянки. – С этим надо что-то делать! Нездоровая тема. А что делать? – Он замер с какой-то склянкой в руке. – Будто у меня есть средство, которое… Есть такое? Нет такого! – он швырнул склянку через плечо, она разбилась и зашипела. – А почему нет? Да потому что статуи не оживают! Что я вообще ищу?

Он присел на корточки и открыл ящик в нижней части шкафа. Там были лекарства. Астан пошуршал ими и вытащил пластинку с желтыми капсулами.

– Вот это пойдет. Даю клиентам, которые кентавров видят.

Он вдавил капсулы три или четыре себе в рот и энергично запил протеиновым коктейлем, облив черную футболку.

– Астан, – сказал я, – ты ведь понимаешь, что мы с Аликом видим то же самое?

– Понимаю, – он опустился в кресло. – Но я не уверен, что вы настоящие.

Он провел ладонью по лицу.

– Говорили мне умные люди, нечего на ТВ соваться. Вот и поехала крыша.

– Не пойму, – вздохнул Алик. – Ты кæлæнтолог или кто?

– Кæлæнтолог, да. Порчу знаю, сглаз знаю. Привороты, отвороты, заговоры, защитные амулеты. Могу узнать, жив человек или мертв, по его личным вещам. Вот это вот все. Но я не знаю магию, способную оживлять статуи. Хотя… – он потеребил бороду. – Есть одна тема. Голем называется.

Из коробки раздался крик:

– Сам ты голем, дурак, троцкист недобитый!

– Вы тоже слышали? Как он меня назвал?

– Троцкистом.

– Дураком.

Астан задышал чуть спокойнее.

– И это, значит, из‑за черного барана?

– В том числе, – ответил я.

– И вы решили, что будет правильно поставить меня в известность?

– Мы все трое причастны к этому. Каждый по-своему. Нам и отвечать.

– Чего вы хотите?

– Не мы, а он.

Астан вытер ладони о джинсы, встал и осторожно заглянул в коробку.

– Товарищ… – Он подумал, взглянул на нас, потом снова в коробку. – Сталин. Что я могу для вас сделать?

– А чего, тебе кажется, мне не хватает?

Астан пошатнулся, рухнул и захрапел. Я подскочил:

– Извините его, товарищ Сталин. Транквилизаторы.

Бюст снисходительно хмыкнул, и я закрыл коробку.

Астан не женат, а в другом крыле дома родители живут. Но мы не стали их звать, чтобы не пугать. Я перетащил его на диван. Алик сделал кофе. В кабинете был набор: турка и жаровня с песком.

Мы растормошили Астана. Он сделал первый глоток из чашки с рук Алика, потом сел и взял чашку. Медленно и молча выпил кофе, осмотрел дно и сказал:

– Я вижу величие.

– Тут к гадалке не ходи, – Алик рассмеялся и похлопал Астана по спине.

– Зачем ему нужно тело? – спросил Астан.

– Очевидно же, – сказал я. – Чтобы власть себе вернуть.

– По мне, если его и в таком виде в Кремль занести, все разбегутся.

– Ему виднее…

– Согласен, – Астан поставил чашку на гранитный столик. – Так ты, Реваз, на Верхнем Кодахе все, как я сказал, сделал?

– Не совсем. Я еще танец добавил.

Астан взглянул на Алика.

– Танец, значит. Тогда все просто. Найдем ему бронзовое тело, приварим и повторим тот же обряд, только втроем. Приварю я лично. Бывший сварщик все-таки. Даже аппарат остался. А танцу меня, Алик, придется научить.

– Это все звучит хорошо, – сказал Алик. – Но где мы возьмем бронзовую статую без головы?

***

ir_news В ночь на понедельник, 1е октября бюст И. В. Сталина, установленный в 2014 году на въезде в село Верхний Кодах, был похищен неизвестными. Пропажу заметил местный житель Федор Габуев, который и сообщил об этом в администрацию села.

По словам главы села Ясона Купеева бронзовый бюст Сталина в свое время был подарен селу частными лицами. На гранитном постаменте он держался за счет строительного клея. «Технически его снять было не сложно. Мы просто не думали, что кто-то на такое пойдет», – пояснил Купеев.

Алагирским ОВД возбуждено дело по статье 214 УК РФ – вандализм. Полиция предполагает, что бюст привлек охотников за цветными металлами, однако не исключает и версию сатанинского ритуала.

innusik_lovely_official Какой стыд! Ради нескольких рублей на такое пойти! Их ждет ВЫСШИЙ СУД!

3 час. «Нравится»: 44 Ответить

023_hohag Наркоманы только такое могли сделать. Когда ломка то и мать с отцом продать готовы.

3 час. «Нравится»: 31 Ответить

alanka_allon_89 За такое расстреливать надо.

3 час. «Нравится»: 73 Ответить

ariag_lag А может быть, это администрация сама демонтировала, но, зная, что люди возмутятся, валит на вандалов?

2 час. «Нравится»: 16 Ответить

uarhag97 Я сам с этого села. У нас все уважают Сталина, включая администрацию. Так что это явно со стороны был кто-то.

2 час. «Нравится»: 4 Ответить

fatik_farn_farn Кто это сделал даже не с Осетии вообще. Явно с запределов. Местный такое не сделает.

1 час. «Нравится»: 12 Ответить

stella_harebova Вот бы и другие 25 памятников в республике пропали.

1 час. «Нравится»: 3 Ответить

vadik_gelik Вот такие, как ты, и украли его. ТЕБЯ БЫ НЕ БЫЛО ЕСЛИ БЫ НЕ ОН! МОЙ ДЕД ЕГО БОГОТВОРИЛ ХОТЯ САМ СИДЕЛ ПРИ НЕМ 8 ЛЕТ!!!

42 мин. «Нравится»: 61 Ответить

uarhag97 Пнуть мертвого льва может каждый!

28 мин. «Нравится»: 4 Ответить

posuda_markova43 САМ НЕ КРАЛ И ДРУГИМ НЕ ДАВАЛ! СТРАНУ ОТСТРОИЛ А НЕ РАЗБАЗАРИЛ! СЫНОВЕЙ ПОСЛАЛ ВОЕВАТЬ ЗА РОДИНУ А НЕ УЧИТЬСЯ В АНГЛИЮ! ЗА ЭТО ЕГО И НЕНАВИДЯТ!

1 час. «Нравится»: 12 Ответить

_qazybeqq_ Пусть с того отца могилы памятник похитят кто это сделал!!!

30 мин. «Нравится»: 49 Ответить

***

Все бюсты в рамках инициативы «Сталин в каждое село» делал скульптор Виктор Гаглоев. Он также автор бюстов Сталина в Тюмени и Красноярске. Кроме того, он сделал памятник Ос-Багатару в Цее и фонтан перед нашим парламентом. У него большая двухэтажная мастерская на Чапаева. Я там бывал.

Когда-то люди из Министерства спорта заказали у Виктора ростовой памятник нашему выдающемуся борцу. Только не сказали, какому именно, мол пока не решили. Договорились, что он сначала изготовит тело, а потом ему скажут, чью голову к нему приделать. Он изготовил тело, а Министерство спорта так и не определилось, какому борцу они ставят памятник. Виктору заплатили половину цены и пожелали творческих успехов. Я видел этот памятник без головы. Он ростом под два метра, в трико, открытом таком, как в семидесятые носили, где косые мышцы живота видно и даже часть пресса. Он стоит в расслабленной позе – руки в боки, одна нога полусогнута. Будто переводит дыхание после победного матча. Виктор говорил, что когда-нибудь распилит его и переплавит на что-нибудь другое.

Когда Алик спросил, где мы возьмем тело, я сразу об этом борце вспомнил. Алик сначала отнесся скептически:

– Да ты гонишь! Он что, в трико ходить будет?

А вот Астан поддержал меня:

– Нормальная тема. Если он накачанный, это только плюс.

Но Алик заладил:

– А почему нельзя специальное тело под него отлить?

– Потому что это долго и дорого, – объяснил я. – Виктор по полмиллиона за бюст берет и делает его два месяца. Теперь прикинь, за сколько он большую статую сделает. В смысле срок и цену.

– Если он в одном трико, то сможет сверху что угодно надевать, – добавил Астан. – А бронзовый китель уже не переоденешь.

– И еще, – сообразил я. – Заказывать тело в костюме Сталина – это подписать признание, что мы стащили бюст.

В итоге мы втроем заглянули в коробку, и Бюст, выслушав нас, сказал:

– Трико – это хорошо. Не все же в заштопанном солдатском белье ходить. Исполняйте.

Виктор не торговался, отдал борца по цене лома. Только спросил, зачем мне. Я сказал, что матушке в ювелирку. Я заплатил Виктору, а Алик организовал грузовик и грузчиков.

Астан вырезал из туловища сектор, вставил в пустое место Бюст и заварил. Получилось немного странно: плечи и живот голые, а потом вдруг – ворот кителя и погоны. И еще голова выглядела мелковато на массивном торсе, и цвет немного отличался. Но в общем впечатление целостной статуи складывалось. Бюст сам это признал, когда мы ему зеркало поднесли:

– Я похож на Ивана Поддубного. Хорошо.

В ночь с воскресенья на понедельник мы поехали в Верхний Кодах. В месте, где раньше Бюст стоял, была сигнальная лента натянута. Мы ее сорвали и медленно (триста кило как-никак) выгрузили статую из кузова.

Мы зарезали черного барана и сожгли его внутренности, а потом врубили музыку и станцевали трансперсональный цоппай на троих, который всю неделю репетировали. Ладонь на плече товарища, синхронные шаги влево-вправо, круг замыкается, опускаем руки – круг разбит на три свободные единицы, руки к небу, и каждый вертится вокруг своей оси. Снова встали, снова замкнулся круг, повернулся, разомкнулся, полукруг разгибается, и линия отходит спиной.

Музыка закончилась, мы замерли в двух шагах от обрыва. Изо ртов шел пар.

– Ну все, товарищ Сталин, – сказал Астан. – Попробуйте пошевелиться.

Бюст зажмурился, мотнул головой в одну, в другую сторону, но руки и ноги у статуи не двигались. Он открыл глаза, вдохнул и замотал головой, сильно, как будто хотел свернуть себе шею. Постамент задрожал, задрался справа, потом слева, статуя раскачалась и рухнула набок, звякнув как гонг.

Мы осторожно подошли. Бюст был цел и даже не очень зол. Он сказал спокойно:

– Последний раз три идиота вот так склонялись надо мной в марте пятьдесят третьего. Не сработал ваш план. Выпиливайте обратно.

***

Бюст обратился к нам с верстака в гараже Астана:

– В дороге я размышлял, товарищи. Был ли наш план хорош? Положим, колосс ожил бы. А дальше? Явился бы я, как статуя командора, в Кремль и сел бы в главное кресло? Не приняли бы меня за чудовище, не открыли бы огонь из всех орудий? Вот как этот уральский парень не постеснялся палить по Дому Советов. Нет, я не командор, я генералиссимус. Мы делали ставку на тело, а надо ставить на голову. Я должен оставаться в тени, пока народ, армия и ЧК не будут готовы принять меня. Я – голова. Мне не нужно бронзовое тело атлета. Моим телом будете вы. Ну, не только вы трое. Найдите еще человек девять, десять, тринадцать, которым можно доверять, которые составляют современную номенклатуру. Лучше берите людей из разных ведомств. Вы составите Политбюро. Тайное Политбюро. Это первое. Второе – нам нужен дом. Я бы сказал, хæдзар. Да, точно – Хæдзар Тайного Политбюро. Одновременно он будет моей постоянной резиденцией. Вопросы есть?

– Нет, товарищ Сталин! – ответили мы в три голоса.

– Исполняйте.

Мы отошли, и Алик сказал:

– С людьми все просто – это наша мужская группа танцев. Там все при должностях. А главное, они открыты к мистике и, увидев говорящий бюст, не будут глотать транквилизаторы. Не в обиду, Астан. В общем, кто-нибудь возражает?

Никто не возражал. Но я добавил:

– Я бы еще Вадима Цахарадонова позвал. Он депутат. Очень толковый парень.

– Ну, если ты за него ручаешься, то зови. Еще кандидатуры?

Астан молчал.

– Тогда по хæдзару, – сказал Алик. – У меня есть вариант.

***

Вариант был за Черменским шоссе, ближе к Заводскому, между четвертой и пятой Промышленной.

– Вот здесь. Приехали.

Я тормознул. С одной стороны были какие-то развалины, с другой елки, а что за ними – не видно.

Алик вылез из машины и направился в сторону елок. Мы за ним. Елки были в три ряда, и когда мы прошли через них, я увидел одноэтажное кирпичное здание с шиферной крышей. Окна были маленькие – просто щели на уровне выше человеческого роста, чтобы заглянуть внутрь, надо подпрыгнуть. Залезть через эти окна вообще не вариант. Дверь металлическая. За зданием тоже заросли, так что его ни с какой стороны не видно.

– Ты это сам построил? – спросил Астан.

– Нет. Раньше здесь цемент и алебастр продавали, но обанкротились. Я на торгах купил. Думал или школу сюда перенести, или клинику расширить. Но теперь все это неважно.

Он открыл дверь, мы включили фонари. Внутри были стяжка и штукатурка. Помещений два. Одно длинное, другое – смежное – совсем маленькое. Двери между ними не было – только пустой проем.

– Вот вам хæдзар, вот вам къæбиц, – пояснил Алик.

– Корпусов нет, а хæдзар есть, – подметил я. – Необычно.

– Хæдзар – понятие метафизическое.

Астан чихнул.

– Дæ фындз дæр æй зæгъы[60].

– Свет как включается? – спросил я.

– Не подключил еще.

Я посветил по пустым стенам.

– В таком виде показывать нельзя.

– По-любому.

К следующим выходным Астан провел электричество, и в здании можно было начать ремонт. Мы решили не нанимать рабочих, а сделать все своими руками. Во-первых, так сохранялась секретность. Во-вторых, для великой цели приятно и самому попахать. Новое государство в белых перчатках не построишь.

Мы купили в хозмаге линолеум, клей ПВА, известку, краску и целый день трудились. Настоящий субботник. К вечеру у помещения был пристойный вид, а наши спортивки, наоборот, испортились, и мы их выбросили.

Ночью Диана сказала:

– От тебя ацетоном пахнет.

– Друзьям помогал ремонт в хæдзаре делать. – Я, можно сказать, не соврал.

На следующий день мы купили в магазине «Все для хадзара» три стола и шесть скамеек. Сдвинули столы, чтобы получился один длинный, а скамейки поставили с двух сторон. Над проемом прикрутили карниз и повесили красную бархатную штору. За шторой в маленьком помещении поставили тумбочку на колесах и с двух сторон от нее – искусственные фикусы, потому что живые там без солнечного света долго не протянут. Когда мы втроем припухли на скамейке, Астан сказал:

– Картин не хватает.

– Съездим на Кирова, – предложил Алик.

Я помотал головой, выставил вперед ладонь и сказал:

– Никакого Кирова. Едем к Ас-Кухтхациловой.

– Реваз прав, – поддержал Астан. – Ширпотреб здесь не пойдет.

Мы встали. Я понюхал подмышки. Не пахло. Остальные тоже не выглядели потными. Решили двигать как есть.

У Ас-Кухтхациловой студия на Тамаева, на мансарде. Это все знают. Но без звонка лучше не приходить, потому что она может работать или быть в другом месте. По дороге Астан позвонил, и она сказала, что ждет нас.

В студии она была в простой одежде – джинсы и футболка. Но на голове тюрбан, а на тюрбане брошка: Триксель Славы.

– Æгас цæут[61].

– Фарн yæ хæдзары[62], – Алик переступил порог и пожал ей руку. – Алик Гурджиев.

– Тот самый! – Она поправила тюрбан левой рукой. – Слышала, у вас своеобразное учение.

– Учение не мое, а моего двоюродного прапрадедушки, а в основе там все тот же æгъдау, как и в «Живой этике» Рериха. Приходите. У меня есть женская группа.

– Я не очень люблю групповые занятия. Поэтому и занимаюсь изобразительным искусством. Оно для одиночек.

– А я Реваз. Батразов.

Ас-Кухтхацилова протянула мне руку, и я ее пожал.

– Мы, кажется, виделись недавно?

– Да. На ток-шоу.

– Точно! Значит, вам нужна картина? Тогда смотрите. То, что на мольбертах, не закончено. Вон те в углу уже проданы. А со стены выбирайте, что понравится.

На стене были всякие картины – и большие, и маленькие, и обычными красками и блестящими. Много орнаментальной живописи, солярная тема, несколько натюрмортов с тыквой, несколько сюжетов из нартского эпоса. Одна картина отличалась от других – на ней на землю спускается летающая тарелка в форме трех пирогов. Намек на возможное внеземное происхождение нашей культуры либо на ее космическое значение. Что именно художница имела в виду, я спросить постеснялся.

– Мне вот эта нравится, – Алик кивнул на огромный золотой коловрат.

– Мне тоже, – сказал Астан. – Давай еще две мелкие возьмем. Вот этот щит с барсом. И другой – с драконом.

– А дракон при чем?

– В образе дракона в европейском фольклоре отобразились аланские сторожевые башни, – объяснила Ас-Кухтхацилова. – На башнях разводили сигнальные костры, поэтому драконы огнедышащие.

– Поэтому короля Артура называют также королем драконов, – добавил я. – Кроме того, существует гипотеза о том, что велоцирапторы не вымерли в меловом периоде, а сохранились до неолита и были одомашнены скифами. Последние особи погибли во время нашествия Тамерлана.

Возникла пауза.

– В общем, эти берем, – сказал я, обозначив, что я основной покупатель.

Ас-Кухтхацилова набрала сумму на калькуляторе и показала мне. Было больше, чем я ждал, но по карману.

– Цас кæнынц, а-ма?[63] – Алик шагнул к нам, но я вытянул руку и остановил его, а глазами показал художнице, чтобы она сбросила цифры. Она поняла.

– Ты здание купил. С тебя хватит.

Алик согласился и отошел. Я достал кошелек и взглянул на Астана. Он сунул руку во внутренний карман пиджака:

– Не хватает, да?

– Да нет, хватает, – ответил я.

Астан медленно достал кошелек и встал рядом со мной.

– Давай поделим.

– Астану как постоянному клиенту скидка десять процентов, – сказала Ас-Кухтхацилова.

– Ладно, давай, – я отсчитал половину суммы с учетом скидки. Астан отсчитал свою. Художница засунула деньги между складок тюрбана и полезла на стремянку, чтобы снять маленькие картины. Большую картину мы сняли втроем.

Когда мы повесили картины в къæбице, настал волнующий момент. Я сказал:

– Красной ленточки на хватает.

– А как он ее перережет? – спросил Астан.

Я подумал, что Бюст мог бы перекусить ленточку, но не сказал это, потому что до сих пор не разглядел, есть ли у него зубы.

Я принес коробку, Алик открыл ее прямо с моих рук и сказал:

– Товарищ, Сталин, разрешите представить вам Хæдзар Тайного Политбюро.

Он вытащил Бюст из сундука и повернул лицом къæбицу. Бюст присвистнул и сказал:

– Сойдет. – Он указал глазами на тумбочку: – А это, я так понимаю, моя трибуна?

– Так точно.

– Что ж, я и в метро выступал. Поставьте меня.

Алик поставил его на тумбочку и вышел спиной вперед. Бюст посмотрел сначала на картину справа, потом на картину слева, потом на нас и сказал:

– Теперь собирайте людей.

***

Мы сказали в группе танцев, что приглашаем всех на праздник Верхне-Кодахского дзуара. Никто не знал, когда этот праздник, но так как я с Верхнего Кодаха, все поверили. Вадим тоже поверил.

Мы с Астаном подготовили Хæдзар к мероприятию. На столе с краю для старшего три пирога с тремя ребрами. В середине стола и с другого края тоже три пирога, но без ребер, а просто с кусками мяса. В промежутках маринованные перцы и свекла. Рядом с перцем и свеклой алюминиевые чайники с аракой. Ну и стаканы, тарелки и приборы – всего на двенадцать человек. А для старшего приготовили рог.

Получился скромный стол. Вообще объесться и напиться не было целью на обрядовых собраниях наших предков. Но питье и еда на них присутствовали, потому что собрания были долгими и можно было проголодаться. Алкоголь полагался для того, чтобы расслабиться, потому что напряженный человек думает о земном, а не о небесном. Но тут тоже не перебарщивали.

Проем в къæбиц мы оставили завешенным шторой.

В полпервого явился Алик, а к часу дня стали подтягиваться приглашенные. Мы встречали их снаружи. Все трое в строгих черных пальто. День был холодный, но солнечный. На траве блестел иней, а изо рта шел белый пар.

Мы заранее попросили, чтобы никто не подъезжал слишком близко. Поэтому нам часто звонили и спрашивали, как пройти.

В полвторого все собрались перед Хæдзаром, и я предложил войти.

Мы расселись за столом с обеих сторон. Алик сел за второго старшего справа от проема, а я за третьего – слева. Вадим сел рядом со мной, потому что он ни с кем знаком не был. Астан – напротив Вадима.

Стало тихо, только скамейка скрипела, когда кто-нибудь ерзал. Никто не начинал есть или пить. Вадим кашлянул, потом спросил у меня вполголоса:

– Хистæр чи у?[64]

Я посмотрел на него с прикрытыми глазами и легонько кивнул, мол, не тыхсуй. Алику тоже стали говорить:

– Алик, хистæрæн нæ бадыс?[65]

Он никому не ответил, только на меня посмотрел через стол. Мы поняли, что пора. Алик толкнул локтем Астана, тот подошел к проему и взялся за штору. Алик тоже встал из‑за стола и сказал:

– Тут у меня спрашивали, почему я не сажусь за хистæра. Дело в том, что я не могу, когда здесь присутствует тот, кто значительно старше меня.

Собравшиеся переглянулись, а Вадим уставился на меня.

– Но дело не только в возрасте. Будь мне даже сто пятьдесят, я бы все равно не решился сесть во главу стола при этом человеке. Хотя он больше, чем человек.

Все смотрели на штору.

– Я думаю, всем лучше встать.

Собравшиеся как один встали.

– Товарищи, братья, – сказал Алик, вытянув руку в сторону. – Позвольте представить вам нашего сегодняшнего, завтрашнего и вечного хистæра.

Астан отодвинул штору. Бюст не шевелился. Собравшиеся почтительно покивали. Кто-то сказал:

– Ну нормально. Одобряю.

А другой спросил:

– Это же тот самый? Похищенный?

– Не похищенный, а сбежавший, – сказал Бюст.

Вадим и Аца, которые стояли впереди, отшатнулись и толкнули спиной тех, кто был за ними. А эти толкнули тех, кто был за ними, и так волна дошла до конца стола, где кто-то даже упал.

– Не ожидали такого возвращения? – Бюст прищурил один глаз, а другим глянул на меня. – Наполняй рог.

Я схватил чайник и рог и налил араку. Астан подкатил тумбочку к столу.

– Я хочу выпить за здоровье нашего советского народа, и прежде всего осетинского народа.

Это было совсем не по æгъдау. Сначала нужно выпить за Всевышнего, потом за Уастырджи, потом за повод. Все это понимали, но никто не возразил. Я для себя решил, что æгъдау был дан нам временно, до пришествия Вождя, а в присутствии Вождя он отменяется.

– Я пью прежде всего за здоровье осетинского народа, потому что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза.

– Оммен! – крикнули одни.

А другие крикнули:

– Ура!

Я сам, кажется, ничего не крикнул.

– Я поднимаю тост за здоровье осетинского народа не только потому, что он – руководящий народ, но и потому, что у него имеется ясный ум, стойкий характер и терпение.

– Оммен!

– Ура!

– !..

– Только народ с большим терпением смог, несмотря на конъюнктуру, не только не сносить памятники, но и ставить новые. Этим народ показал свою верность и преданность.

– Ура!

– Оммен!

– !..

– Осетинский народ выживал в самые тяжелые годы, а все потому, что ему было вокруг кого сплотиться. Вспомним хотя бы Задалески Нана. Сейчас похожий момент, хотя не все это осознают. И я благодарен за доверие, которое осетинский народ оказал мне. Спасибо ему великое. За здоровье осетинского народа!

– !..

– Ура!

– Оммен!

Я поднес рог к губам Бюста, и он выпил все до дна.

Алик поднял свой стакан и сказал:

– Хистæр куыд загъта, афтæ уæд[66], – и выпил.

Я даже не придумал, что сказать, а просто посмотрел в потолок и тоже выпил. Потом выпили остальные, и все сели. Вадим положил мне, Астану и Алику по куску пирога и посмотрел на Бюст. Тот молчал, но веки и брови у него двигались.

– Себе положи, – сказал я. – И хавай, не стесняйся.

Я посмотрел вдоль стола и увидел, что другие тоже не едят. Я взял ребро и демонстративно откусил. Потом откусил от пирога. Тогда остальные тоже зашевелились и стали есть. Никто не разговаривал.

– Нужно познакомиться, – сказал Бюст. – Резо, Алика и Астана я уже знаю. Кто другие?

Я хлопнул Вадима по спине. Он вытер руки салфеткой, встал и налил себе араку.

– Цæхæрæдонты Вадим. Кусын депутатæй. Базонгæдзинад домбай уæд[67], – и выпил. Бюст кивнул ему.

Потом встал Аца.

– Гуыдзиты Ацæмæз. Культурæйы министрады кусæг. Базонгæдзинад домбай уæд[68], – он закусил араку перцем.

– Чепенаты Станислав. Тæрхонгæнæг. Базонгæдзинад домбай уæд.

– Битъынаты Валерий. Паддзахадон регистрацигæнæг. Базонгæдзинад домбай уæд.

– Хъæдурты Марат. Фысымуаты хицау. Базонгæдзинад домбай уæд.

– Кæрдоты Хасан. Горæты администрацийы кусæг. Базонгæдзинад домбай уæд.

– Гæбæрбæхты Чермен. Слестгæнæг. Базонгæдзинад домбай уæд.

– Бурхилты Руслан. Амайаг. Базонгæдзинад домбай уæд.

– Цæйматы Витали. Прокурор. Базонгæдзинад домбай уæд [69].

Виталий выпил и сел. Мы все снова закусили. Бюст выглядел задумчиво. Если бы у него были руки, он, сто процентов, погладил бы усы. Я поколебался, потом встал и погладил ему их большим и указательным пальцем от центра к краям.

– Хорошо, Резо, хорошо. Благодарю. Все, хватит.

Я убрал руку и хотел сесть на место.

– Не садись, – шепнул он мне. А потом обратился к собранию: – Асы мы или не асы?

– Асы! – ответило собрание хором.

– Тогда где же огонь? Резо, поджигай!

Астан вынес из къæбица трубку. Бюст взял мундштук в рот, я зажег спичку. Бюст затянулся и показал мне взглядом, чтобы я забрал трубку.

Когда я сел на место, Бюст выдохнул. Над столом протянулось серое облако. Вскоре оно заполнило весь Хæдзар. Стало плохо видно дальше одного стула. Другой конец стола вообще исчез в дымке, как и сам Бюст. Кто-то закашлялся, а кто-то резко задышал, но никто не открыл дверь, чтобы проветрить.

Бюст говорил как бы из облака:

– Вы не видите меня, но я здесь. Я там, где мои граждане, а мои граждане – это те, кто верит в меня.

Я в каждой маршрутке, где на зеркале мой портрет, я в каждом райцентре, где стоит памятник мне, в каждом поселке, где есть улица имени меня. Я в сувенирных лавках на каждом российском курорте, в каждом параде Победы, в каждом двадцать третьем февраля, в каждом вечном огне, в каждой телепередаче о политике, в каждом хæдзаре, на каждой конференции евразийцев, в каждой воинской части, в каждой исправительно-трудовой колонии, в каждом ДК, в каждой школе на уроках ОБЖ. Я в московских высотках, в центральных станциях метро, на ВДНХ, в ампирных домах, которые вы зовете моим именем. В атомной бомбе, наконец.

Я тот, кто победил в величайшей мистической битве на Земле. Я тот, кто дважды поднимал страну из руин. Я тот, кто в пятилетку строил тысячи заводов, соединял моря каналами, прокладывал дороги в тундре и вечной мерзлоте. Я тот, чье имя вызывает корчи у врагов Отечества. Я причина комплекса неполноценности у современных политиков. Я тот, кого народ предчувствовал веками и предчувствие это выразил в образах богатырей, витязей, нартов. Я тот, кто не искал ничего для себя. Я тот, кто карал элиту и при ком она трепетала. Я тот, кого на них нет. Я тот, кого нещадно ругали, но так и не смогли очернить.

Только вокруг меня могут сплотиться народы. Только мое имя можно противопоставить угрозам, обступившим нас со всех сторон. Только мое мироустройство, начертанное палкой на ялтинском песке, не обречено на хаос. Я больше, чем вождь, я категория – таинственная и загадочная, соединяющая землю и небо.

Бюст сделал паузу, и облако рассыпалось на мелкие золотистые блестки. И тогда он произнес:

– Я назначаю всех присутствующих в Тайное Политбюро. Бæркад!

Последнее слово прозвучало как удар гонга. Я посмотрел на рукава своего пиджака. Блестки быстро испарялись. Астан встал и укатил тумбочку с Бюстом в къæбиц и задернул штору. Потом встали остальные, молча и серьезно пожали друг другу руки и с понимающими лицами вышли из хæдзара. Я знал, что никто не разболтает и не выдаст нашу организацию.

Мы не понимали, чем именно нам предстоит заниматься, но были готовы ко всему.

***

На развал на Кирова я поехал с Мишей, который Сау Фæнык. Подумал, что помощь художника не помешает.

Картин с тремя пирогами было много. Мы подходили к каждому, кто продавал такую, и спрашивали, не нарисует ли он на заказ, за ценой, мол, не постоим. Они соглашались, а когда мы говорили, что нужно два пирога – врубали заднюю: «Вы попутали? Такое рисовать нельзя! Если два пирога рисовать, то так, чтобы люди за столом были в черном и грустные, а так, чтобы празднично – не вариант». И никакие деньги их не убеждали. Приятно, что у наших людей осталось еще что-то святое.

– По ходу, твою картину не здесь заказали, – предположил Миша, когда мы обошли всех. – Может быть, даже не в Осетии.

– Ладно, – вдохнул я. – Пойдем.

Мы уже почти перешли улицу, когда нас догнал один тип где-то моего возраста в джинсовой куртке и с грязными длинными волосами.

– Эй, эй. Чего вам надо нарисовать?

Мы ему сказали.

– А чего ко мне не подошли?

– Ты же только горы рисуешь.

– Ну, – тип оглянулся резко, потом снова посмотрел на нас. – Я разное умею. И три пирога, и два.

– Ты уже рисовал два пирога?

Он кивнул. Я внутри взвелся сразу. Хотел ему прямо на улице вмонтировать. Миша это заметил и взял меня за локоть:

– Пойдем в машине обсудим детали.

Миша сел за руль, потому что у меня руки тряслись, я рядом с ним, а художник на заднее сиденье.

– Как тебя зовут? – спросил Миша.

– Зураб.

– Хорошее имя для художника. Скульптурой не занимаешься?

Миша тронулся и выехал на Маркова.

– Только живопись, – ответил Зураб. – А куда мы едем?

– Тут недалеко, – Миша втопил в сторону Заводского, а я обернулся:

– Сколько раз ты рисовал такое?

– Один. А какая разница? – он смотрел на дорогу. – Я опытный художник.

– Сюда посмотри, – я показал ему фотографию картины с телефона. – Твое?

– Ага. Оно самое.

– И сколько тебе заплатили?

– Пятьдесят.

– Ну что же. Нормальная цена. Меня устраивает.

Миша свернул с Черменского шоссе на Пожарского и съехал на обочину, где кукурузные поля.

– Выходи.

Миша и Зураб вылезли, и я тоже. Мы отвели Зураба в сторону, так, чтобы нас между полем и деревьями не было видно.

– Итак, Зураб, – сказал я. – Как ты уже понял, нам не нужна картина. Нам нужно знать, кто тебе заказал ту, первую.

– Ну не знаю я. Он не говорил, как его зовут.

– Вот, мы уже знаем, что это мужчина. Дальше рассказывай.

– Лет шестьдесят. Худой, с хриплым голосом.

– Ахсар, – вырвалось у меня, потому что из тех, кто был на днюхе у пахана, под это описание подходил только Ахсар Дзавгаров – директор четвертого автовокзала. Вот же мразь! Они с паханом очень дружили когда-то. Даже хотели, чтобы я на Ахсара дочери женился. Овца тоже…

– Ну вот, вы узнали. Я свободен? Обратно отвезете? Нет? Ладно я сам дойду.

Он шагнул к дороге, но я взял его за плечо:

– Не спеши.

Он остановился. Вообще не сопротивлялся. Видать, его много били по жизни. Конечно. Художник-неудачник, вонючка без принципов. Или, может быть, они у него есть, но явно не те же, что у всех.

Я затолкал его глубже в поле. Там убежать не вариант.

– Ты ведь осознаешь, что ты нарисовал? Что такого не бывает?

– Ну и что? Искусство – это не то, что бывает.

– Не прикидывайся дураком, – вмешался Миша. – Я сам художник и понимаю за искусство. Ты знаешь ритуальную символику. Знаешь, что это все значит и что такое не для добрых целей заказали.

– Как можно картину использовать для каких-то целей?

– Порчу навести, вот как.

– Я не верю в порчу.

– А мы верим.

Я взял Зураба за воротник, подсек и бросил на землю. Потом пнул раз десять или двенадцать. По спине, по ногам, по голове. Яйца он успешно защищал, так что по ним я не попал ни разу. Пыль поднялась выше кукурузы.

– Хватит, хватит, – Миша оттащил меня.

Я отвернулся. Это чмо у меня за спиной плакало.

– Скажи спасибо, что я тебе руки не сломал. Работать сможешь. Но если еще раз такое нарисуешь…

Думаю, это прозвучало грозно.

***

Я приехал в Хæдзар один. У меня был свой ключ.

– Я выяснил, кто подарил картину.

– Что будешь делать?

– Не знаю. Грохнуть его?

Бюст наморщил лоб:

– Что это значит?

– Ну как, – я показал жестом перерезанное горло.

– А раньше делал такое?

– Нет.

– Тогда не советую… Чем занимается этот дурак?

– Он директор…

– Не продолжай. Достаточно. Нужно написать куда надо. Анонимно, конечно.

– Но сейчас не те времена. Анонимку выкинут, и все. И вообще, откуда я знаю, какие преступления он совершил. За колдовство у нас не наказывают.

Бюст покачал головой:

– Эх, Резо, Резо… Слушай внимательно. Во-первых, если человек – директор, преступления за ним не быть не может. Напиши хоть «хищения социалистической собственности». Во-вторых, куда надо – это мы сами. Разве мы не Политбюро? Разве не на должностях наши члены? Вот я стою на этой тумбочке, а в ней – ящик. Положи записку туда. На следующем собрании прочитаем ее. У кого будут полномочия, тот и займется.

Я не очень поверил, что в наших руках такая власть. Все-таки не первые лица Республики. Но чтобы не спорить, я вернулся машину и написал в блокноте: «В Тайное Политбюро. Довожу до вашего сведения, что директор автовокзала № 4 г. Владикавказа Дзавгаров А. С. совершает крупные хищения социа…» Я остановился, зачеркнул «социа» и написал: «государственной собственности. Источник проверенный. Прошу принять соответствующие меры».

Я вырвал лист, сложил его пополам и отнес в Хæдзар.

***

Gorgona

В Северной Осетии уволили учительницу, сказавшую, что мальчики могут мыть посуду

12:03, 05.10.2018 Источник: Угол обзора

Владикавказскую учительницу рисования Мадину Кумбилову уволили после того, как пост о ней появился в телеграм-канале «Общество Шатаны». Это консервативный паблик, выступающий, как следует из описания, за «семейные ценности и сохранение традиционной роли женщины».

В посте сказано, что администрация паблика получила сообщения от родителей, встревоженных влиянием учительницы на их детей. В частности, на то, что мальчики выполняют «традиционно женские работы по дому». Подписчики паблика также раскритиковали внешний вид Кумбиловой.

В Управлении образования АМС г. Владикавказа утверждают, что Кумбилова уволилась по собственному желанию. Сама бывшая учительница отказалась комментировать ситуацию.

***

Роксолан Сарматов выложил новое видео. Он записал его не в своем кабинете-студии, а за рулем, причем ночью и вне города. На лицо ему время от времени падал свет от встречных фар, и тогда было видно, как сильно он оброс и похудел.

– Здравствуйте, дорогие подписчики. К сожалению, у меня нет времени записывать и монтировать качественное видео. Как я и предположил в прошлый раз, многие от меня отписались. Примерно треть. Но зато многие из оставшихся откликнулись на мой призыв рассказать о своих коллегах или соседях, у которых никогда не умирали родственники. Я получил, грубо округляя, девятьсот писем. В них примерно триста имен. Почему примерно и почему имен меньше, чем писем? Дело в том, что разные люди пишут об одних и тех лицах. Кто-то пишет о своем соседе, а кто-то о нем же как о своем коллеге. Я еще не сопоставил все повторы и не подсчитал точное количество. Но что я могу сказать наверняка? То, что имена, упомянутые в двух и более письмах… Скажем так, я почти уверен, что их носят те, о ком я говорил в прошлый раз.

К сожалению, я ближайшую пару недель не буду выкладывать новые видео. А может быть, и дольше. Сейчас это слишком опасно, да и технической возможности может не быть. Не думайте, что я напуган. Вы все знаете, что я человек военный, к риску привычный. Но сейчас рисковать собой – это значит рисковать вашим правом на правду. Еще раз спасибо тем, кто написал. Если кто-то еще не написал, вы всегда можете. Адрес в описании. До встречи. Ваш Роксолан Сарматов.

Я посмотрел видео утром до завтрака. И потом ел без аппетита, такое гнетущее впечатление оно оставило, хотя Диана сделала хорошие оладьи, и у нас был горный мед к ним.

***

Я подобрал Альду на углу Коста и Кубалова. Она так законспирировалась, что я ее не сразу узнал. Надела какую-то бабкину юбку в складку, огромную толстовку, темные очки и бейсболку.

– Ну и что ты такого важного хотел мне сказать?

Я притормозил на светофоре и не мог сообразить, куда она смотрит под очками – на улицу или на меня.

– Сперва загляни в бардачок.

– Вот что ты опять придумал?

– Загляни в бардачок, тебе говорят.

Загорелся зеленый свет, и я тронулся.

Альда вздохнула и открыла бардачок.

– Отлично, и в кого ты мне предлагаешь стрелять?

Она вертела в руках пистолет.

– Не то. Положи на место. Там пакет.

Она вернула пистолет в бардачок, вытащила блестящий подарочный пакет и заглянула в него.

– Ох, у меня уже есть розовый «монталь», – она положила пакет между сиденьями.

– Где тебы был?

– Ты мне и подарил.

– Ты мне мозги не этай. Я дарил тебе белый, золотистый, коричневый и черный.

– В смысле? Ты мне будешь рассказывать, что у меня на трюмо стоит? Ты мне подарил белый, золотистый, черный и розовый. И вот теперь снова розовый. А коричневого у меня никогда не было.

Я снова остановился на светофоре.

– Кто он?

– Ох, Реваз. Хватит, да? Никого у меня нет. За парфюм все равно спасибо. Будет у меня два розовых.

Она мотнула головой, так что волосами меня по носу ударила.

– А почему ты меня избегаешь?

– Ты сам пропал куда-то. На работу ко мне приперся, чуть не опозорил, а потом пропал.

– А до этого?

– Зеленый уже, – она постучала по стеклу ногтем.

Я нажал на газ.

– Куда мы вообще едем?

– Куда глаза глядят.

– Реваз, ну что за номера?

Я решил не отвечать, раз она на мои вопросы не отвечает. Хотя я и сам не знал, куда еду, – просто гнал вперед, потому что клинился на нее. Мы проехали молча Дом печати, Жемчужину и Балц. Я остановился на Реданте за деревьями.

– Ну так в чем дело? Ты замуж собралась?

– Никуда я не собралась. Ты меня зачем сюда привез? У тебя здесь участок?

– И не один.

– Ох уж эти богатые Батразовы.

– Что есть, то есть. Хочешь в «Шелковый путь»? Мы рядом.

– Не хочу.

– А чего хочешь?

Она вся согнулась, сгорбилась и уперла локти в колени:

– Расстаться и забыть тебя.

Ну точно замуж собралась. Может, даже никого конкретного пока нет, но меня уже списала. Или хочет что-то крупное и дорогое, поэтому делает так, чтобы я за ней бегал.

– Глупости, – я погладил ее по холодной шее и снял бейсболку с головы. – Зачем расставаться? Нам же хорошо. Никто про нас не знает. Я и не запрещаю тебе искать жениха. Тебе надо устраивать свою жизнь. Но пока можно ничего не менять.

Она выпрямилась. Я взял ее другой рукой за плечо и потянул к себе. Поцеловал, но она сразу отвернулась и стала отпихивать меня.

– Отпусти!

Я отпустил плечо и взял ее за ворот.

– Отпусти, кому сказала!

– А то что?

Она прогнулась назад, почти мостик сделала, вытащила из бардачка пистолет и наставила на меня. Я чуть не заржал в этот момент. Откуда она может знать про предохранитель?

– Стреляй, раз такая крутая.

Она сняла предохранитель, сбросила магазин, убедилась, что все патроны на месте, снова его вставила и передернула затвор. И это секунды за две. Я отпустил ворот, и Альда отодвинулась к двери.

– Откуда ты умеешь?

– Не твое дело.

Она подняла бейсболку и надела ее. Потом поправила очки и опустила пистолет.

– Я беременна.

Хорошо, я сообразил заехать на Редант и остановиться, а то бы врезался куда-нибудь после этих слов.

– Ты уверена?

– Да.

– Ты тест сделала?

– Да, дебил, я сделала тест.

– А второй сделала?

– Вот же достал. Поехали в аптеку, купим тест, и я при тебе сделаю. Тебе ведь нравится смотреть.

Тут она приукрасила. Это было только один раз, и то потому, что мы за городом арбуз на двоих съели.

– От меня?

– Хватит тупить, Реваз. От кого еще?

– Какой срок?

– Семь недель.

– И что теперь?

– Послушай меня внимательно, хорошо? – Она почесала нос пистолетом. – Я знаю, что ты за человек. Для тебя семья на первом месте. Так ведь?

– Правильно.

– В общем, я не питаю никаких иллюзий. Но быть запасной полуженой не хочу. Не хочу я, чтобы мой ребенок рос и спрашивал: «А кто такой дядя Реваз?» Это понятно? Я буду рожать. Это не обсуждается. Можешь не волноваться, я не потребую алиментов или что там положено.

– А как тогда?

– Не знаю. Может, и правда замуж выйду. Не выйду, так буду растить одна.

Меня тянуло к Альде, но я не мог ее тронуть. Не потому, что у нее был пистолет, а потому что она носила моего ребенка. Это было бы почти как инцест. Я к Диане беременной тоже не прикасался.

Альда убрала пистолет в бардачок и взяла подарок.

– Отвези меня домой.

Я высадил ее на том же углу, где подобрал.

– Увидимся на ТВ или еще где-нибудь случайно, – сказала она и захлопнула дверь.

Я был потерянный. За пять минут на меня свалились и проблема, и ее решение. Я поехал в Хæдзар.

***

Пахан прочитал в Ir News, что Ахсара Дзавгарова арестовали, и за завтраком это всем рассказал.

– Дзæвгарты Æхсар автовокзал бахордта![70] Послушайте, что пишут: «Сотрудниками Отдела по борьбе с экономическими преступлениями Управления МВД по Республике проведена проверка деятельности автовокзала № 4. Установлены многочисленные недостачи автозапчастей и расхождения между финансовыми и инвентаризационными документами. В отношении директора предприятия Ахсара Дзавгарова возбуждено уголовное дело по статье 160 Уголовного кодекса Российской Федерации – растрата. В настоящее время он находится под домашним арестом». Интересно, на сколько миллионов ему дело пришьют. А главное – на сколько лет!

– Чего ты радуешься? – спросила матушка. – Он тебе разве не друг?

– Был когда-то.

– Когда-то – это полгода назад?

– В моем возрасте и при моем положении друзей теряешь на раз. Я не буду скрывать, что рад. Есть, есть высшая справедливость!

Пахан посмотрел на новую картину на стене, а потом подмигнул мне.

– Ты бы осторожнее был, – сказала матушка. – Вдруг теперь и вас проверят?

Пахан притих и задумался.

– Не проверят, – сказал я. – Ахсар прям безбожно ел. Там была точечная операция прямо под него.

– Ты-то откуда знаешь?

– Связи.

Пахан снова стал веселый и быстро доел свою пшенку с тыквой.

Так я понял, что анонимки действуют. Хотя не понимал, кто именно постарался. На прошлом собрании Алик прочитал мою записку вслух, а Бюст сказал, чтобы кто может взялся. И добавил, что вставать или поднимать руку не надо. Просто надо молча сделать свое дело. Я тогда подумал, что все на это забьют. Но кто-то не забил.

Вообще, на каждого есть компромат, который ждет своего часа. Если тебе сегодня дают заработать, не надо борзеть. Не надо думать, что ты всегда будешь в седле, и платить неблагодарностью тем, кто когда-то тебе помог. Пахану шестьдесят пять, и люди его не раз подводили и подставляли, хотя и не так сильно, как Ахсар.

Да и у меня к тридцати шести набралось врагов. Я вспомнил некоторых из них. Тех, кто хорошо устроился, чего-то достиг, и на кого, соответственно, есть что найти.

Заур Дзабиев, с которым мы вместе работали еще в Министерстве по делам молодежи. Он постоянно выдавал мои достижения за свои перед министром и быстро стал его замом, а потом замом министра спорта. Сейчас это уже не так важно, потому что я сделал другую карьеру. Но я ничего не забыл.

Я сел за компьютер и написал про него: «Имеется информация, что Дзабиев Заур Олегович – замминистра спорта РСО-Алания – совершает крупные хищения бюджетных средств, выделяемых на развитие физкультуры в республике». Еще я думал дописать, что он замешан в истории с допингом, но не стал, потому что не хочу навредить нашим спортсменам.

Азамат Туаев – препод с юрфака. Когда я на втором курсе был, он только приехал из Питера после аспирантуры и вел себя будто профессор: заставил три раза сдавать зачет по… Забыл, как предмет назывался. Неважно. Я ему и в цвет бабки предлагал, и через знакомых его пробивал. Ни в какую – целковался, репутацию берег. Сейчас небось гребет лопатой, потому что везде, во всех университетах преподы берут. Хоть в Гарварде, хоть в Оксфорде – вопрос цены.

«Имеется информация, что Туаев Азамат Альбертович, доцент кафедры гражданского права СОГУ, вымогает взятки за результаты экзаменов». Я перечитал, что написал, подумал, что этого мало, и добавил: «И осуществляет сексуальные домогательства в адрес студенток». Потом еще подумал и еще добавил: «А также студентов». Ничего такого я про него не слышал, но пусть проверят.

Сос Кануков из Комитета по градостроительству. Не помог мне узаконить пристройку к дому, так что пришлось договариваться выше и дороже. «Извини, не в моей компетенции». Наверно, думал, раз мы десять лет знакомы, я только спасибо скажу. А ведь ни я, ни пахан в долгу бы не остались. «Имеется информация, что Кануков Сослан Тамерланович – специалист Комитета по градостроительству – осуществляет согласование проектов, грубо нарушающих строительные нормы и правила».

Алена Чехоева. На фармацевтическом училась. Я за ней ухаживал. Серьезно ухаживал, чтобы жениться, а не чего-то там. В театр водил, цветы дарил ведрами. Пятый айфон у нее у первой, ну край второй в городе появился благодаря мне. Она полгода все эти ухаживания принимала, а потом сказала: «Перестань. Завтра у меня сусæг цыд»[71]. Овца. Сейчас у нее своя аптека. «Имеется информация, что в аптеке „Алена“ осуществляется безрецептурная продажа препаратов „лирика“ и „трамал“». Вот пусть отмазывается, как хочет.

Я распечатал записки и сложил их пополам.

Еще я хотел написать на Римму Казгериевну что-нибудь, но не придумал, с какой стороны подступиться. А потом вспомнил, что ее сын пишет в Фейсбуке[72] всякое. Я распечатал несколько его постов и положил с записками.

***

Активисты «Джелбетта» неоднократно направляли в адрес ансамбля народного танца «Кад» письменные предупреждения о недопустимости исполнения на сцене танца гандаган. Ансамбль ни на одно предупреждение не ответил и не сообщил, что убирает гандаган из репертуара. Поэтому Бибо с небольшой дружиной решил посетить ближайший концерт «Када» в концертном зале СОГУ и продемонстрировать серьезность своих слов.

Гандаган – изначально танец аджарских юношей-наложников для турецких вельмож времен османского владычества над Аджарией. Советские хореографы пытались скрыть сущность этого танца. Они убрали из него совсем откровенные движения и добавили девушек. Но происхождение танца все равно проявляет себя в отдельных элементах: призывных виляниях бедрами, покорно полусогнутых ногах, кушаке, напоминающем, что в османские времена на танцорах были только набедренные повязки.

Такому танцу не место на аланской земле. Поэтому я лично купил Бибо и его товарищам билеты на концерт «Када», и себе взял тоже, только подальше от них, чтобы не участвовать, а наблюдать.

Был аншлаг. «Кад», как ни крути, один из лучших ансамблей народного танца Северной Осетии. Они много гастролируют, поэтому каждый их концерт на родине – праздник для ценителей национального хореографического искусства. Если бы только эти праздники не омрачал гандаган.

В мраморном фойе концертного зала СОГУ я встретил много знакомых. Все спрашивали, почему я пришел один, а не с Дианой и детьми. Я отвечал: «Я здесь как политик». К Бибо и другим джелбеттовцам я не подошел, и они не подошли ко мне, чтобы не выдать наше сотрудничество. Только ловили взгляд на секунду, не больше. Они были не в хæдонах с валькнутами, как обычно, а в черных флисках.

Я сдал пальто в гардероб и со звонком зашел в зал. Седьмой ряд, девятое место. Справа от меня проход – удобно быстро встать и выйти в фойе в нужный момент.

Погас свет в зале. Первыми вышли музыканты: две гармошки, доул, балалайка и кларнет. Под аплодисменты они заняли места у микрофонов с края сцены и заиграли Терчы бабызтæ. На сцену медленно выплыли три парня и три девушки и исполнили невероятно сдержанный и проникнутый достоинством хонгæ кафт. Я искренне, от души хлопал со всеми в конце. Потом были девичий танец и горский танец, а после горского – танец с саблями. Я всегда любил смотреть, как сабли, ударяясь, высекают искры. В этот раз искр тоже хватало. После танца с саблями ансамбль дал зрителям возможность насладиться плавностью и размеренностью симда. За симд зрители хлопали больше всего, и правильно. Он был особенно красив.

Яркий свет на сцене сменился двумя лучами прожекторов, направленными на гармонисток. Началось их соло. Точнее, дуэт. Это означало, что первая, осетинская часть программы закончилась, и дальше пойдут танцы других народов Кавказа.

Гармонистки доиграли попурри из осетинских мелодий, сцена снова осветилась, и девушки в красно-синих костюмах исполнили аварский танец. Когда они ушли за кулисы, кларнет заиграл гандаган. Я внутренне собрался и повертел головой. Где-то у стен скользнули тени. Я бы их и не заметил, если бы не знал, какая акция готовится.

Появились парни в этих похабных черных лосинах, расшитых золотом кофтах, кушаках, за которые я уже разъяснил, и платках на голове. Им дали сойтись хороводом, и тут сцена и черные наряды стали покрываться яркими желтыми, зелеными, оранжевыми и фиолетовыми пятнами. Танцоры не реагировали, но в передних рядах началось волнение. Пять или шесть активистов «Джелбетта» носились по партеру и швыряли резиновые шарики с краской. Какие-то зрители вскакивали и пытались схватить их за руки, но активисты побросали последние шарики и выбежали из зала, сильно толкнув дверь. В этот момент один из танцоров поскользнулся на краске и утянул с собой еще двоих. Другие сомкнули перед ними ряд и замерли, вскинув обе руки, как в конце танца, хотя была еще даже не середина. Музыканты быстро подстроились и дали финальный аккорд. Упавшие танцоры поднялись и вместе с другими поклонились публике. Им хлопали сильнее, чем после симда. Антракт не объявляли.

Я досидел концерт до конца. Были еще лезгинка, армянский лирический танец и азербайджанский танец с рюмками. Под него я проверил телефон. Бибо написал: «Все в порядке». Значит, их не задержали.

Пока почти весь зал хлопал стоя, я вышел и забрал пальто из гардероба.

На выходе из концертного зала ко мне подбежала журналистка из «Угла обзора», та самая, что в ОВД приходила. И фотограф ее был с ней.

– Реваз Хазбиевич, вы были на концерте?

– Очевидно, – ответил я.

– Вам нравится ансамбль «Кад»?

– Мне нравится наше национальное танцевальное искусство, а «Кад» одни из лучших исполнителей.

– Нас не пускают внутрь. Что за инцидент произошел на концерте? Вы видели?

– Видел. Какие-то люди облили танцоров краской во время танца гандаган.

– С чем это связано?

Я строго посмотрел на журналистку, потом понял, что нужно строго смотреть в объектив и повернул голову.

– Не могу знать наверняка. Я здесь был таким же зрителем, как остальные. Но предположение у меня имеется. Думаю, это связано с самим танцем, который, как известно, имеет гомоэротический подтекст.

– А вам нравится гандаган?

– Нет. Я бы хотел, чтобы у нас он не исполнялся. Особенно, чтобы заслуженные коллективы вроде «Када» себя им не пятнали. – Я улыбнулся. – Извините за каламбур.

– Последний вопрос. Что скажете об этом?

Она показала рукой на афишу концерта. Под названием «Кад» ярко-оранжевой аэрозольной краской было приписано «– сыдзхъад»[73]. Этот элемент акции со мной не согласовывали.

– Это очень грубо, – сказал я. – Посыл верный, но грубо. Такое не должно висеть на улицах нашего города. Скажите администрации, чтобы убрали скорее.

Я отошел, как раз когда из дверей повалили зрители.

***

Мы с Вадимом позвали Оланну Гогизову в Парламент на неформальную встречу. И вообще, мы позвали ее не как депутаты, а как члены Политбюро, правда ей этого не сказали, потому что Политбюро до поры должно быть тайным.

Я встретил Оланну в холле и проводил в свой кабинет, где уже ждал Вадим.

– Байрай! – Вадим встал.

– Хорз байрай!

Я взял у Оланны пальто и повесил в шкаф. Сумку Оланна повесила на спинку стула. Все трое почти одновременно сели, только Оланна чуть-чуть помедлила. Воспитанная. Пусть на секунду, но позже хозяев сядет. Говорить она тоже первая не начинала. Начал я:

– Ну, все в сборе. Скажу сразу. Мы не книгу обсуждать собрались.

– Хотя это тоже важно, – сказал Вадим. – Как продвигается?

– Уже почти все. Думаю, в начале весны пришлю.

– Это замечательно! Правда же, Реваз?

– Правда, Вадим. Но я перейду к делу. Оланна, мы же на ты?

– Теперь да.

– Прекрасно! – я слегка развалился в кресле. – Так вот, Оланна, что ты думаешь о своей карьере?

– В смысле? Я доцент. На нынешнем этапе я довольна.

– Знаю, знаю. Ты и профессором станешь рано или поздно. Но ты никогда не хотела быть главной?

Оланна прижала бровь средним и указательным пальцами, чтобы та не поднималась и не морщила лоб.

– Типа завкафедрой?

– Нет, не на кафедре главной, – я снисходительно улыбнулся, показывая, что кафедра – не наш уровень. – В отдельном учреждении. Скажем, в школе.

Пальцы Оланны побелели от напряжения, бровь дергалась.

– Чтобы я была директором школы? Но ведь я вузовский работник.

– А еще ты человек с определенными ценностями, которые не стесняешься пропагандировать, вопреки общественному мнению. Многие ведь считают, что молодую красивую женщину должны волновать только курорты и этот, как его… апероль шприц. Но ты не такая. Тебя заботит будущее региона, и ты смело ищешь ответы в прошлом. Наш человек, в общем. А что такое будущее, Оланна?

– Дети?

– Именно! – я указал пальцем в потолок. – Сейчас школы заканчивает упущенное поколение. Я даже боюсь думать, что будет, когда они займут должности. Но у тебя есть шанс уберечь поколение следующее.

– Чтобы ты не думала, что чистая риторика, – сказал Вадим. – Вот проект.

Он подвинул к Оланне пурпурную папку на застежке. Оланна открыла ее, убрала пальцы от брови, облизнула их и стала листать страницы.

– Вы это серьезно? Закрытая школа для девочек?

– А что? – удивился Вадим. – Англичанам можно, нам нельзя? Пока начнем с начальной школы, а там посмотрим…

– А название вы всерьез? «Школа-пансион имени Шатаны»?

– А тебе не нравится? – вопросил я. – Давай начистоту. Ведь это ты администратор «Общества Шатаны».

– Нравится… Я…

Оланна смотрела в папку и теребила сережку в ухе.

– Конечно, ты можешь предложить свой вариант. И вообще, проект пока сырой. Только реперные точки: домоводство, уроки народных танцев и самое главное – ориентация на создание семьи, а не на карьеру. Мы надеемся, что ты доведешь проект до ума. В формировании коллектива ты будешь автономна.

– И все это на бюджетные деньги?

– Это будет АНО. Автономная некоммерческая организация. Формально частная. Но субсидии будут.

У Оланны сережка выпала из уха и завертелась на столе. Оланна прихлопнула ее ладонью.

– А кто в учредителях?

– Ну как… Фонд Сороса, Давосский форум…

Оланна на момент выпучила глаза, а потом мы все трое рассмеялись.

– Будем лично мы двое, – сказал Вадим. – И еще несколько влиятельных в республике человек. У тебя будет список, если согласишься.

– Можно мне воды?

Вадим сидел ближе, но я его опередил – налил из кувшина в стакан и протянул Оланне.

– Бузныг.

– Хæлар.

Оланна поставила пустой стакан, убрала упавшую сережку в карман пиджака и сказала:

– Значит, это не парламентская инициатива?

– Верно, не парламентская, – сказал Вадим.

– Считай, что это инициатива Политбюро, – добавил я шутливым тоном.

– У тебя ведь у самого дочь, Реваз. Сколько ей?

Я понял, к чему она клонит, и сразу ответил:

– Ей пять. Если школа заработает, конечно, я ее отдам. – Я и правда был готов, хотя с Дианой это пока не обсуждал.

Оланна прислонилась к спинке стула и как будто обмякла – ее фирменный прогиб в пояснице в момент исчез.

– А можно будет не «имени Шатаны» а просто «Шатана»?

– Думаю, препятствий для этого нет. Ты видишь препятствия, Вадим?

– Не вижу, Реваз Хазбиевич.

– А где школа будет находиться?

– Мы предполагаем переделать бутик-отель в Кобане, – ответил Вадим. – Он принадлежит одному из учредителей.

– Ого! Человек вот так вот просто отдает свой бизнес?

– Есть вещи поважнее сиюминутной выгоды.

– У меня есть время подумать? – Оланна разгладила юбку и одернула пиджак, давая понять, что собирается уходить.

– Конечно, – сказал я, и мы встали. – Папку забери с собой.

Я достал пальто из шкафа и помог Оланне надеть его. Прогиб в пояснице снова был на месте. Оланна повесила сумку на плечо, а папку взяла обеими руками, и мы вышли.

– Подвезти?

– Не надо, спасибо. Мне до универа пешком быстрее.

– Ладно. Три раза предлагать не буду. – Я замедлил шаг, потому что мы уже почти дошли до двери. – Кстати, насчет Кобана. Может быть, съездим на днях? Без Вадима. Осмотрим здание будущей школы.

Оланна обернулась и ткнула в меня папкой:

– Я знаю о тебе, Реваз. У всех свои недостатки. Не осуждаю. Но как я буду прививать девочкам семейные ценности и при этом… – Она убрала папку под мышку. – Я доцент и, возможно, будущий директор школы, а не какая-нибудь телеведущая.

Она отвернулась и проскочила через турникет. Уже почти за дверью она крикнула:

– Пока!

***

Проект Закона Республики Северная Осетия – Алания

О внесении изменений в некоторые законодательные акты Республики Северная Осетия – Алания в части регулирования аланского наследия

Статья 1

Дополнить статью 21 Закона Республики Северная Осетия – Алания от 16 декабря 1996 года № 167 «О культуре» абзацем следующего содержания:

«Аланское наследие признается основой осетинской идентичности и государственности и охраняется Республикой Северная Осетия – Алания».

Статья 2

Дополнить Закон Республики Северная Осетия – Алания от 17 ноября 2014 года № 43-Р «Об административной ответственности за отдельные виды правонарушений» статьей 12.1 следующего содержания:

«Статья 12.1. Отрицание аланского наследия Осетии

1. Отрицание аланского наследия Осетии, выразившееся в распространении ложной информации о неаланском происхождении осетин, аланском происхождении других народов, а равно о двуприродности осетинского этногенеза, —

влечет наложение административного штрафа в размере 5000 рублей.

2. Действия, предусмотренные частью 1 настоящей статьи, совершенные с применением средств массовой информации и (или) информационно-телекоммуникационных сетей (в том числе сети Интернет), —

влекут наложение административного штрафа в размере 15 000 рублей.

3. Действия, предусмотренные частью 1 настоящей статьи, совершенные лицом с использованием своего служебного положения, —

влекут наложение административного штрафа в размере 30 000 рублей».

Статья 3

Настоящий закон вступает в силу по истечении 10 дней со дня его официального опубликования.

Пояснительная записка

Осетины – единственные и исключительные потомки алан на Северном Кавказе. В прошлом В. И. Абаев из конъюнктурных соображений выдвинул ошибочную гипотезу о двуприродности осетинского этногенеза. Сегодня нет внешних причин поддерживать это заблуждение, и научный мир решительно отбросил его. Осетины суть аланы, а осетинский язык, представленный иронским и дигорским диалектами, является аланским языком с незначительными современными изменениями. К сожалению, в последнее время находятся лица, отрицающие данный факт. Их деятельность направлена на подрыв основ нашей государственности и требует организованного противодействия со стороны органов власти Республики Северная Осетия – Алания.

Представленный законопроект предусматривает закрепление аланского наследия как охраняемой государством ценности. Отрицание данного наследия предлагается признать административным правонарушением.

Реализация законопроекта не требует бюджетного финансирования.

Депутаты

Батразов Р. Х.

Цахарадонов В. Р.

***

На последнем заседании осенней сессии спикер поздравил всех с наступающим 2019 годом, а потом объявил:

– Я должен сообщить всем, если кто-то не в курсе, что в новом году мы будем работать без Риммы Казгериевны. Она подала заявление о сложении депутатских полномочий. Как бы мне ни хотелось, я не могу просто выкинуть это заявление в мусорку. Волю депутата нужно уважать. До причин этого поступка я докапываться тоже не стану, если только сама Римма Казгериевна не захочет нам рассказать. Римма Казгериевна была депутатом трех созывов, включая нынешний. Я у нее – третий спикер. Не думал, что стану последним. За эти годы она показала себя как ответственный и инициативный законотворец. Возглавляя комитет по науке и образованию, она делала все возможное, чтобы наши наука и высшее образование не остались без достойной законодательной базы. Я бы хотел, чтобы мы все встали и проводили Римму Казгериевну так, как она заслужила.

Депутаты повставали и захлопали. Мы с Вадимом хлопали даже громче других. Римма Казгериевна тоже встала и поклонилась всем сторонам зала. Спикер сошел с трибуны и вручил Римме Казгериевне шкатулку с памятными часами, а Сос Дзебисов из ее комитета подарил ей огромный букет роз. Римма Казгериевна прижала букет и подарок к груди, потом положила их на стол и включила микрофон. Овации стихли, и она сказала:

– Спасибо вам за такое внимание и за эти подарки. Спасибо родной партии, которая трижды доверяла мне мандат. Спасибо комитету, с которым мне было легко и приятно работать. В основном. – Несколько человек, включая спикера, хихикнули. – Причин своего ухода я скрывать не буду. Это банальная усталость. Как говорится, я устала, я ухожу. – Заржала половина зала. – Я продолжу преподавать. Но на две работы меня уже не хватит. Уверена, вы тут без меня справитесь. На этом все.

Зал снова захлопал.

– Даже жалко ее немного, – сказал мне Вадим в коридоре.

– Да ладно, – ответил я. – Ушла с почетом, и сын на свободе.

***

Активисты «Джелбетта» провели большую кампанию по сбору у населения книг Абаева. Они повесили в пабликах и на своих личных страницах в соцсетях объявление, что книги можно нести в их офис на проспекте Коста над букмекерским клубом и получить пятьсот рублей либо бейсболку с валькнутом. Первые деньги на вознаграждения и бейсболки они достали из собственных карманов, но когда народ валом понес завалявшиеся пыльные тома, финансирование взяло на себя Политбюро. В итоге за два месяца акции было собрано порядка полтонны книг Абаева. В основном там был Историко-этимологический словарь осетинского языка, но попадались и другие работы.

Ранее Аца из Министерства культуры протолкнул приказ для библиотек, чтобы все написанное Абаевым было помещено в спецхран и выдавалось в читальных залах только профессорам по предварительной заявке, которую согласовывает министерство. На время работы с материалом заявитель должен сдать библиотекарю телефон.

Через неделю после окончания акции собранные книги сложили ступенчатой пирамидой в поле за Гизельским кругом. Такое место выбрали нарочно, чтобы избежать лишних глаз и телефонов. Ведь так легко вырвать несколько кадров из контекста и выставить все мероприятие в неприглядном свете.

Присутствовали члены Политбюро и активисты Джелбетта – парни в хæдонах с валькнутом на груди и девушки в длинных платьях с валькнутом на плече. Там же в поле были установлены две длинные палатки со столами и скамейками.

Хор «Ариаг» окружил книжную башню с факелами и исполнил песню «Тырысатæ сисут»[74] – новое их сочинение, еще более патриотичное, чем «Сыгъдæг туг». По окончании песни они все как один бросили факелы в пирамиду, и та вспыхнула, поскольку была заранее пропитана спиртом. Пламя озарило юные и полные решимости лица.

Из темноты на пламя вышли Алик с чашей пива, Астан с тремя вареными ребрами и я с тремя пирогами. Алик возгласил:

– Абон стыр мæнгдзинады кæрон у, æмæ цы арты судзы, уыцы арты хорзæх нæ уæд!

– Оммен!

– О, сыгъдæг кадджын арт, нæхи куыд макуыуал фæсайæм, ахæм амонд нын ратт!

– Оммен!

– Æмæ ныл исчи ногæй куы æрымыса мæнг дзырд, уыдон дæр ацы чингуыты æмбал фæкæн!

– Оммен! [75]

Подошел самый молодой активист, лет пятнадцати, откусил от пирога и ребра и отпил пива. В этот момент пылающая пирамида осыпалась и в воздух взвились искры. Многие захлопали.

Когда пламя стало затухать, все зашли в палатки. Члены Политбюро и парни «Джелбетта» – в одну, а девушки «Джелбетта» – в другую.

***

Последний выпуск новостей был в девять вечера. Я подъехал к телестудии и выключил фары. Минут через двадцать появилась Альда в джинсах и дубленке и встала перед закрытым магазином «Крепеж. Инструмент». Там вокруг все такое. Промзона.

Я на тихом ходу подъехал и включил фары. Альда прикрыла глаза запястьем, а на бетонном заборе выросла ее гигантская тень.

– Ты меня караулишь? – сказала она, наклонившись к окошку. – А если бы я не одна была?

– Но ты же одна. Залезай, проедемся.

– Я такси вызвала.

– Отмени.

– Зачем?

– Показать что-то хочу.

– Здесь показать нельзя?

– Нельзя. Это недвижимость.

Альда ухмыльнулась:

– Присмотрел мне квартиру содержанки? Или как это в старину называлось, номылус?

Я понял, что теряю время, и вылез из машины. Альда задрала подбородок и не моргала. Между нами было меньше шага, я слышал, как она дышит.

– Через сколько твое такси?

Альда взглянула на телефон.

– Четыре минуты.

– Ясно.

Я сделал Альде подсечку, зажал ей рот и запихнул ее на заднее сиденье.

– Ты совсем попутал, Батразов! – орала она, когда мы уже ехали. – Я тебе кто, чтобы так со мной обращаться? Останови, сука, я вылезу!

Она даже поколотила меня по плечам и голове, но я не злился.

– Спокойно, спокойно. Мы заедем в одно место, потом я тебя домой отвезу.

Если честно, мне показалось странным, что Бюст попросил привести Альду к нему. Получалось, что про него и про Хæдзар узнает посторонний. Еще и женщина. Еще и с телевиденья. Но кто я, чтобы возражать ему?

Пока мы доехали, Альда уже не ругалась и не дралась, только зло смотрела на меня в зеркале, скрестив руки на груди.

– И что это такое? – спросила она, презрительно оглядев Хæдзар с порога.

– Не видишь, что ли? – сказал я. – Это Хæдзар.

– Ты меня на сæр æмæ бæрзæй[76] привез?

– Почти.

Я отдернул бархатную штору в проеме. Бюст выглядел как обычный бюст.

– Капец, – сказала Альда. – Я про него новость зачитывала. Это ты его украл?

– У него спроси.

– Что это значит?

Я кивнул на Бюст. Альда осторожно дотронулась до него. Он резко ожил:

– Расстрелять!

Альда отскочила.

– Чего? – растерялся я.

– Расстрелять!

Альда повернулась ко мне. Глаза у нее были желтые, зрачки как семечки, а изо рта выглядывал раздвоенный язык, как у змеи.

– Ай цы лæх у![77]

Я вытащил из‑за пояса пистолет, но Альда с ноги выбила его, и он залетел под стол. Я полез за ним. Альда взяла со стола нож, которым мы пироги резали, и всадила мне его в зад. Я закричал от боли, дотянулся до пистолета и выскочил из-под стола.

Альда шипела и перла на меня с окровавленным ножом в руке. Я тупил и тормозил. Она полоснула меня по плечу, но не глубоко – только пиджак порезала.

– Расстрелять! Расстрелять! Расстрелять!

Выстрел получился звонкий, с эхом. Альда замерла с занесенным ножом и упала на спину. Ноги у нее некрасиво раскорячились, как у смятой плюшевой игрушки.

Дырка была прямо во лбу. Я наклонился, чтобы забрать нож из мертвой руки. Альда вздрогнула, так что я снова наставил на нее пистолет.

Но стрелять больше не пришлось. У нее запрокинулась голова и выгнулась шея, а изо рта пошла пена. Густая, как у хорошего пива, только зеленая. С лица полосками слезла кожа. Под ней была другая кожа – темная и чешуйчатая.

Я посмотрел на Бюст.

– Чему удивляешься? Твоя покойная любовница обретает свой истинный облик.

– А кем… – у меня пульсировал кадык, так что я вроде кричал, но получался шепот. – Кем она была?

– Не знаю, как вы сейчас их называете. Мы их называли просто «эти» или «враги». Даже я мало о них знаю, хотя пролил немало их зеленой крови. Вернее, это не кровь, как утверждали наши ученые. Но так ли это важно?

Тело Альды таяло, как сливочное масло на сковороде. Даже кости сами собой раскрошились, и осталась только мокрая одежда. Я задрожал и почувствовал, как по бедру течет кровь.

– Я ранен.

– У тебя есть знакомый врач?

Я достал телефон и полистал список контактов. Из врачей там были кардиолог пахана, венеролог, к которому я пару раз ходил, моя сестра и ее муж. Выбора не было. Уже штаны пропитались кровью и липли к ноге. Я позвонил и сразу сказал:

– Не называй меня по имени, если Тина рядом.

***

Аслан очень достойно себя повел. Видать, авраамизм еще не убил в нем все осетинское. Когда я сказал, что мне нужна оперативная медицинская помощь, он не колебался. Спросил только, куда приехать и какого рода проблема. Я сказал, что ножевое, и продиктовал адрес Алика.

Я постелил на сиденье пакет, а сверху плед. По пути позвонил Алику и сказал, что заеду.

Алик открыл дверь.

– Что с ним?

Наверно, я был уже весь бледный. Аслан меня поддерживал, чтобы я не упал.

– Не знаю. Пусть сам расскажет, если считает нужным.

Алик разложил диван, постелил на него клеенку с кухонного стола, а сверху полотенце и вышел из комнаты.

Я снял пиджак, потом штаны и лег.

– Трусы тоже. Ты не в бедро ранен.

Я подчинился. Аслан открыл аптечку, которую захватил с собой, и вытащил хирургические инструменты, шприцы, спирт и кучу ваты.

– Что там у меня?

– Придется зашить тебе анус. Неделю нельзя будет испражняться. Поэтому есть тоже будет нельзя.

Я приподнялся на локтях и посмотрел через плечо.

Аслан заржал:

– Да шучу я. У тебя только правая ягодица порезана. Сейчас обработаю, зашью, и через два дня будешь только немного хромать. Ну и сидеть на жесткой поверхности будет больно.

Аслан сделал мне обезболивание, наложил швы и повязку. Он ни разу не спросил, кто меня порезал.

– Ну все. Если будет болеть, принимай пенталгин или типа того. Послезавтра ко мне в РКБ на перевязку. Ничего оформлять не буду. Только позвони заранее. И еще. – Он застегнул аптечку. – Сегодня лучше не ходить и не сидеть. Переночуй здесь. Думаю, Диане ты это как-нибудь объяснишь.

Алик попросил Аслана задержаться, мол, сейчас подогреет фыдджын и араку. Но Аслан отказался. И правильно, потому что Алик даже второй раз не предложил.

Алик закрыл дверь за Асланом и заглянул ко мне:

– Оставайся сколько нужно. На этом диване и спи, не двигайся, как доктор сказал.

Он сел на край дивана, спиной ко мне.

– Костюм мой испорченный надо куда-нибудь деть, – пробубнил я устало. – И еще женские вещи… И телефон… Это все в моей машине.

– С этим я разберусь. Кто тебя так?

– Альда. Дикторша.

– И ты ее…

– Да.

– Ладно, – Алик встал. – Дай ключи от машины. Вернусь, расскажешь.

***

Политбюро собралось на чрезвычайное собрание. Я был докладчиком и доложил, что именно произошло вчера в этом самом Хæдзаре, опустив причину, почему Альда оказалась здесь. Члены Политбюро слушали меня со всей серьезностью. Видимо потому, что после каждого изложенного мной факта Бюст утвердительно кивал. В конце доклада я указал на разъеденное место на линолеуме:

– Вот здесь это было.

Все посмотрели на пол.

– Нет тела, нет дела, – сказал Чера со всей компетенцией следователя. – А вот в розыск объявить могут. Этим занимается полиция. Зададут пару вопросов, не более.

А Хасан Кардоев из администрации спросил:

– В смысле, получается, все это правда? Про пришельцев с Нибиру…

– Нибиру, хабиру… Не суть важно, – ответил я. – Вокруг них много противоречивых сведений. Предлагаю опираться на факты, которые есть у нас непосредственно. На этом мой доклад окончен. Передаю слово товарищу Сталину.

Все встали и примерно минуту хлопали. Потом все кроме меня сели, и Бюст сказал:

– Товарищи! Мы имеем дело с коварным и опасным врагом. Впервые они проявились в Гражданскую. Умея превращаться в людей, они внедрялись в ряды красных, белых и меньшевиков. Стало быть, они играли собственную игру. После Гражданской они проникли даже в самые верхи ВКП(б). Троцкий, Зиновьев, Каменев… Да, это все они. Я могу назвать еще много имен, но не вижу в этом смысла. Я эффективно боролся с ними. Выстроил систему, которая вычисляла и ликвидировала их, пусть и с перегибами на местах.

По моему личному распоряжению их изучала специальная научная комиссия, в которую среди прочих входили великие советские ученые – такие как Лысенко, Чижевский и Козырев. Что мы узнали о наших врагах? Они всеядные, холоднокровные, яйцеживородящие. Интеллект не превосходит человеческий, но их знания несколько шире и глубже наших, поскольку общество на их родной планете находится на более высоком уровне научно-технического развития. Вот, пожалуй, и все.

Теперь я вижу, что они просунули свои зеленые морды даже в мою родную Осетию. Спасибо товарищу Резо, что обнаружил их. Нам предстоит дать им решительный отпор. Но прежде мы должны убедиться в чистоте собственных рядов. Начинайте!

Астан достал из кармана бесконтактный термометр, а я вытащил из‑за пояса пистолет.

– У холоднокровных температура тела обычно близка к температуре окружающей среды, – объявил Астан. – Здесь восемнадцать градусов. Значит, у них будет не больше двадцати. Это далеко не то же, что тридцать шесть и шесть. Начну с себя.

Астан направил термометр себе в лоб. Прибор запищал и замигал, а потом на экране высветилось «36,7».

– Ну что там? – спросил Астан.

– Тридцать шесть и семь, – прочитал я, и мы обменялись. Я взял термометр, а Астан пистолет.

У меня было тридцать шесть и четыре. Я продемонстрировал экран всем собравшимся. Потом я направил термометр в лоб Алику – тридцать шесть и пять.

На самом деле я, Астан и Алик уже до этого померили друг другу температуру и делали это повторно для остальных. Поэтому и пистолет был на предохранителе. Но когда мы дошли до Вадима, Астан снял пистолет с предохранителя и даже передернул затвор.

– Хатыр, Вадим, – сказал я.

– Я знаю, – ответил Вадим спокойно. – Так надо.

Я наставил на Вадима термометр, а Астан – пистолет. Хорошо, что мы поменялись. Если что, не факт, что я решился бы выстрелить в Вадима, хотя умом понимаю, что это был бы не он. Точнее, он был бы не тот, кем я его считал.

Термометр показал тридцать шесть и четыре, и я облегченно выдохнул, а Вадим ободряюще мне улыбнулся.

Аца побледнел, хотя старался не показать мандраж.

– Тридцать шесть и шесть, – объявил я. – Эталон.

Аца расслабленно оперся о стол обеими руками.

– Цæй-ма, – запротестовал вдруг Хасан Кардоев из администрации. – Детский сад какой-то. Вы серьезно застрелите, у кого покажет низкую температуру? А что, если эта штука моросит?

– Не тыхсуй, – сказал я. – Тебя я проверю последним.

Хасан что-то пробубнил и замолчал. Мы с Астаном нацелились на голову Стаса Чепенаева, судьи. Он вообще не волновался. У него было тридцать семь и четыре.

– Простыл, – сказал он.

У Валеры Битинаева с Росреестра было тридцать пять и девять.

Мы перешли к Марату Кадурову, отельеру. Тридцать шесть и семь.

Чера, как и Вадим, отнесся с пониманием. У него было тридцать шесть и шесть.

Когда мы нацелились на Виталия Цаймаева, прокурора, он сказал:

– Вам до полноценной тройки как раз меня не хватает.

Бюст на это звонко хихикнул, и многие члены Политбюро хихикнули вслед за ним.

– Тридцать шесть и три, – объявил я результат Виталия.

И тут Руслан Бурхилов, хозяин строительной фирмы «Эллипс», запрыгнул на стол и с ноги заехал Астану в голову. Астан упал на спину и выстрелил в потолок. Я схватил Руслана за ноги, оторвал от стола и бросил через голову. Он ударился о стену и скатился на пол.

– Стреляй! – крикнул я Астану, который успел подняться на ноги, хотя немного шатался.

– Температуру ему померь сперва!

Руслан поднял голову, встал на четвереньки и зашипел, раскрыв пасть с раздвоенным языком. Все повскакивали с мест и стояли полукругом перед ним.

– Какая на хер температура! – я выхватил у Астана пистолет.

В момент, когда Руслан бросился на меня, как велоцираптор, я выстрелил.

Руслан пролетел мимо меня и распластался рядом со скамейкой. Пальто у него на спине вздулось и заколыхалось. Из рукавов медленно потекла зеленая пена. Голова размякла и продавилась. В Хæдзаре забахчило. Я поднял с пола термометр, который выбросил в схватке, и обратился к Хасану:

– Остались еще сомнения?

– Температуру ты ему так и не измерил.

– Зато измерю тебе. Подставляй лоб.

Хасан подошел. Я направил на него и пистолет и термометр с двух рук. Показало тридцать шесть и семь, и я опустил пистолет. Астан, держась за висок, сел за стол. Алик подошел к нему и осмотрел голову, потом показал три пальца и спросил, сколько их.

– Сотрясения нет.

Алик вышел за дверь и вернулся со снежком в руках. Астан приложил снежок к виску.

– Лучше в больницу поехать, – сказал Чера. – У меня целый шкаф таких дел, где по голове ударили, а вечером отек, и все. Тут КБСП недалеко.

Астан показал глазами, что согласен. Руслан совсем растворился, и Бюст сказал:

– По крайней мере, Политбюро чисто. Но мы не можем подходить с этим устройством к каждому встречному. Нужно начать составлять списки по косвенным признакам, а там разберемся. Мы не знаем, как много успел донести этот шпион. Возможно, им известно, где мы собираемся. Собрание закрыто.

***

Роксолан молчал уже почти три месяца. Вопреки этому подписчиков у него становилось больше. По ходу, те, кто смотрел его не подписываясь, теперь подписались, чтобы не пропустить новое видео. В Политбюро кто-то знал тех, кто знает его, но те тоже его давно не видели.

Я решился написать ему письмо. Прямо на тот ящик, который у него на странице указан: roksolansarmatov@yahoo.com. Я написал так:

«Дорогой Роксолан!

Я – депутат Северо-Осетинского парламента и твой давний подписчик Реваз Бартазов. Ты можешь знать меня под ником ReWazdan.

Я очень обеспокоен твоим исчезновением. Считаю, что оно имеет под собой весомые основания. Я не верю тем, кто говорит, что это чистый пиар с твоей стороны или что ты поехал. Знаю, что ты в опасности, если вообще жив.

Я знаю, о ком ты говорил в последних видео. Уверен на сто процентов. Я видел их зеленую кожу, раздвоенный язык и желтые глаза с узкими зрачками. Я даже видел, как они истекают пеной и растворяются. Подробнее в письме не могу.

Я не один. У нас есть организация. Мы хотим избавить Родину от этих тварей. Если ты можешь сообщить нам дополнительные сведения о них, буду признателен. Если тебе самому нужна помощь, тоже скажи.

С глубоким уважением,

Реваз».

Я отправил письмо утром с телефона, сидя в машине на парламентской парковке. И потом весь день на работе проверял, не пришел ли ответ. А он пришел только ночью, когда я спал. Проснулся, взглянул на светящийся экран, увидел: «Входящее от roksolansarmatov@yahoo.com». Диана спала. Амага спала между нами, потому что ей последнее время страшно в детской. Урузмаг тоже просился, но я сказал, что он мужчина и должен быть смелым.

Экран погас. Я взял телефон, прошмыгнул с ним в туалет. Открыл письмо. Оно было очень коротким:

«Де ʼрхъуыды бирæ [78], Реваз! Завтра в 13:00 на Бэтмене. Ближайшая скамейка к мосту. Я изменился внешне. Ты можешь не узнать меня. Может быть, придумаем пароль?»

Нужно было отвечать быстро. Вдруг Роксолан где-то в лесу в палатке и только на время включил телефон, или наоборот – забежал в компьютерный клуб, чтобы проверить почту. Я написал: «Скажи „Я от Сосо“. Я отвечу: „Я сам от Сосо“».

Я отправил это и минут десять просидел на унитазе, ожидая ответа. Но ответа не было. Значит, вышел из сети. Может быть, утром прочитает. До часу дня время есть.

Я вернулся в постель и положил телефон на тумбочку. Засыпая, подумал насчет внешности Роксолана. Если он в последних видео так похудел и оброс, то во что же он превратился за три месяца?

***

В час дня на Бэтмене много людей не бывает, особенно в январе, хотя это самый центр. Но на моей скамейке припухли два парня лет по двадцать с кофе. Я показал им корочку и сказал:

– По-братски, парни… У меня на этой скамейке дело государственной важности.

– Не вопрос, – ответил один, и оба встали.

– Можно было и без корочки попросить, – сказал другой.

И они ушли вместе со своими бумажными стаканчиками. Даже не на соседнюю скамейку, а совсем ушли.

Я присел. Вдоль реки пробежал здоровяк в спортивках с российским флагом на спине. Прошла бабка в пуховом платке. Из-под моста вышла телка где-то моих лет в коротком плаще и темных очках. Высокая, с длинными рельефными ногами, на каблуках и в черных колготках.

Она присела рядом со мной и закинула ногу на ногу. Что делать? Прогнать или познакомиться? Нет, миссия превыше…

– Я от Сосо, – сказала телка низким хриплым голосом.

Я отсел и ответил:

– Я сам от Сосо.

Я рассмотрел лицо. На нем было много тонального крема, но знакомые черты проступали.

– Веди себя естественно.

Я отвел взгляд, потому что для меня неестественно пялиться на трансвеститов.

– Здесь мы можем говорить свободно, – сказал Роксолан. – Холодно, с реки дует. Они мерзлявые. Заметил?

– Да, – сказал я, не вдаваясь в подробности.

– За тобой не было хвоста?

– Вроде нет.

– За мной точно не было, – Роксолан огляделся. – Говоришь, видел их морды?

– Лучше бы не видел.

– Понимаю. Как это вышло?

– Пристрелил парочку.

– Уважаю, – Роксолан поменял ноги местами. – Ваша организация этим и занимается? Мочите их в сортире?

– Отчасти. Это новое направление. А так мы закрытый политический клуб.

– А ты его боевое крыло?

Мне показалось, что Роксолан иронизирует, поэтому я сказал:

– Моя специализация – законотворчество. Стрелять пришлось по необходимости.

Роксолан опустил очки и посмотрел на меня, потом снова их надвинул.

– Что ты знаешь о них?

– Что в письме написал, это и знаю. И еще, что Троцкий был из них.

– Негусто. Тогда слушай. В интернете много мифов. Нужно время, чтобы разобраться в вопросе. Они не отсюда. Это правда. Их родная планета в созвездии Водолея. Первая экспедиция на Землю была четыре тысячи лет назад. Ясно дело, они не как туристы прилетели. Это была геологоразведка. Они искали ресурсы, они их нашли. Заодно дали аборигенам рабскую религию. Бог и ангелы, в которых верят авраамисты, – на самом деле они пришельцы. Потом они улетели. Оттуда все эти рассказы про вознесение пророков. На тот момент колонизация земли была им невыгодна – недостаточно рабочей силы. Нужно было подождать, пока люди размножатся и наполнят Землю, а заодно распространят их религию. В общем, нашу планету поставили в план. Снова они прилетели в тысяча девятьсот восьмом году. Это была уже военная экспедиция. Но их корабль потерпел крушение. Ты уже догадался, за что я говорю?

– Тунгусский метеорит?

– Да. В смысле никакой это не метеорит, а большой военный корабль. Почти вся их армия погибла, а сверхтехнологичное оружие было утрачено. У кучки выживших осталась только одна технология – мимикрия. И то это не совсем технология. Они же рептилии. От природы могли менять окрас. А за счет биоинженерии они развили эту способность до того, что смогли менять черты лица. Так вот, выжившие в Тунгуске пошли и перебили целую деревню местных сектантов, а сами приняли их облик и жили так несколько лет, не привлекая внимания властей. Но, как ты понимаешь, Сибирь не лучшее место для ящеров, и они стали разбредаться по миру.

Первое поколение, те, кто прилетел, выдавали себя за реальных людей. Замочат кого-нибудь, примут его облик и живут под его именем. Но когда у них стали рождаться дети, на них уже получали официальные метрики. Это было стратегически более верно. Ведь если человека подменили, те, кто его хорошо знал, заметят подвох. Возьмем того же Троцкого. Они ведь грохнули настоящего в тысяча девятьсот двадцать третьем. Думаешь, чего он так резко переменился? «Новый курс» и так далее… Рожденные на Земле вызывали меньше подозрений. Плюс их бабы стали рожать гибридов от местных мужиков. Гибриды лучше переносят земной климат. Хотя я представить не могу, кем нужно быть, чтобы совокупиться с одной из них.

В этот момент я хотел спросить, уверен ли он, что сам никогда… Но было не до риторических вопросов.

– Ко Второй мировой, – продолжал Роксолан, – их популяция достигла полумиллиона. Но власти они имели мало, поэтому на ход войны влияния не оказали. Их расцвет пришелся на второе послевоенное десятилетие. Правительства Хрущева и Кеннеди кишели ими. Потом, уже при Брежневе и Никсоне, их агентов вычислили. Никсон даже пожертвовал карьерой. Уотергейт помнишь? Догадываешься, кого он на самом деле прослушивал?

В восьмидесятые они взяли реванш. Горбачев – их самый большой успех. Никогда, ни до, ни после никто из них не становился главой государства. Какие последствия это имело для нашей страны и мира – известно.

Что любопытно, в Америке какое-то время центром сопротивления был Голливуд. Режиссеры пытались донести до публики идею инопланетной угрозы. «Вторжение похитителей тел», «Нечто из иного мира» – все это фильмы-послания. А потом они пропихнули своего режиссера. Стивена Спилберга. Не удивляйся. Смотри, что он снял. «Инопланетянин», «Близкие контакты третьей степени». Эти фильмы приучают зрителей к идее, что внеземной разум дружелюбен. Красивый способ усыпить человеческую бдительность. А теперь они добивают Голливуд, отвлекая его на вымышленные проблемы разного рода меньшинств.

Другая сторона их стратегии – великое замещение. Они поощряют переселение людей из Африки и Ближнего Востока в Европу. Почему? Потому что замена коренного населения приезжим приведет к деградации и ослаблению Европы. В Америке они с той же целью запустили Black Lives Matter. Когда черные вытеснят белых, новые чешуйчатые господа укажут им на их прежние места на плантациях.

Наша страна у них как кость в горле. Ну, не только она, еще Венгрия, Венесуэла, Китай. Италия тоже сопротивляется, хотя там тяжело. Папа римский сам понимаешь кто. У нас их в начале нулевых хорошенько прижали и загнали в глубокое подполье, но чего-то в последнее время они повылазили. Хорошо, пока не заняли ключевые посты. Но они нацелены на это.

Если ты и твои соратники действительно воюете против них, вы оказываете большую услугу своей стране. А она потом окажет эту услугу остальному миру. Я, со своей стороны, помогу, чем могу.

Роксолан замолчал и выдохнул пар. Я сидел в шоке. Ноги будто в землю вросли. Наконец я видел целостную картину.

– Я в шоке, Роксолан, – сказал я. – Я в шоке. А у нас…

– Осетия кишит, – Роксолан не дал мне договорить. – Певец Алдар, например.

Я даже обрадовался новости про Алдара. Никогда не мог понять, как человек может петь осетинские песни и быть гомосеком. Оказалось, он просто не человек.

– Вы умеете их вычислять? – спросил Роксолан.

– Мы температуру мерили.

– Детский сад.

– Я же говорю, это новое направление.

Роксолан расстегнул сумочку на цепочке и вытащил солнечные очки, такие же, как на нем самом, – прямоугольные в сплошной оправе.

– Надень.

Я надел. Пейзаж стал не темным, как через обычные солнечные очки, а серым. Не прям черно-белым, но близко к тому. А вот у Роксолана неприкрытые части стали оранжевыми. Оранжевое лицо, оранжевые кисти с запястьями и даже ноги, несмотря на колготки, бледно-оранжевые.

– Видишь, что я у тебя оранжевый? Это потому, что я теплокровный. А они будут фиолетовые. Это дополненная реальность. Работает на расстоянии не больше двух метров. Заряжается зарядкой от айфона.

Я снял очки.

– Где тебе были?

– Наладил кое-какие контакты с сопротивлением в разных странах. Эти мне с Силиконовой долины прислали. Русские ребята, инженеры. Уехали лет десять назад. Там и узнали про этих гадов.

– Много у тебя таких штук?

– Тебе сколько надо?

– В идеале одиннадцать.

Роксолан снова полез в сумочку и достал еще одни очки.

– Извини, пока могу только две пары.

Я убрал вторую пару очков во внутренний карман пальто. А из внутреннего кармана пиджака вытащил запечатанный конверт и отдал Роксолану.

– Это что?

– Ты скрываешься. Блог забросил. Тебе по любому деньги нужны. Тут сто штук.

– Ой, да по-братски. Что ты как этот? Я очки тебе бесплатно принес.

– Это не за очки. Ты делаешь важное дело. Его нужно финансировать.

Роксолан отвернулся и сказал тихо:

– Ладно, в сумочку положи. А потом уходи. Я еще посижу.

Отойдя метров на тридцать, я обернулся. Роксолан смотрел на мост и курил. Я по рефлексу захотел подойти и сделать замечание, а потом одернул себя – это же не настоящая женщина – и побрел к машине.

***

В очках Роксолана было непонятно, где красный светофор, а где зеленый. За рулем я их после первого же перекрестка снял.

Я поехал по Штыба, потом через Димитрова вырулил на Куйбышева и встал на «Стэйтоне». Через очки капот моей машины был оранжевый.

У кассирш в «Стэйтоне» были оранжевые лица и руки. На первую кассу женщина с оранжевым лицом принесла упаковку туалетной бумаги. А на вторую кассу подошел Фантомас. Я опустил очки. Обычный лысый мужик, лет пятидесяти, в свитере и дутом жилете. Он выгрузил на ленту двухлитровую колу, стиральный порошок и консервы. Я снова надвинул очки, и мужик снова стал фиолетовым. Я бы пристрелил его прямо там, если бы было можно. Пусть их тела и растворяются, но от видеозаписи, где я стреляю кому-то в голову, и показаний двух свидетелей будут явные проблемы. Я сделал вид, что не смотрю на Фантомаса, и прошел через турникет.

Продавщица на выпечке была оранжевая. В алкогольном отделе оранжевый мужик выбирал виски. В овощном оранжевая женщина нагребала картошку. Два оранжевых парня разглядывали замороженные продукты. Больше никого не было, и я вышел. Фантомас к этому моменту исчез.

В закусочной «Доменика» рядом со «Стэйтоном» кассиры тоже были оранжевые. И матери с детьми за столиками были оранжевые. Я прикидывал, куда пойти дальше, но тут ко мне обратились:

– Я извиняюсь, вы заказываете или нет?

Рядом со мной стояла фиолетовая девушка с длинными светлыми волосами. Она была похожа на водяного из мультика. Я ответил: «Нет», – и пропустил ее вперед. Она заказала две шаурмы, и тут из туалета появилась ее фиолетовая подруга и они вместе сели за столик. Я смотался.

На улице мне встречались только оранжевые лица. Я немного успокоился и решил отправиться туда, где в других обстоятельствах и близко бы не показался.

Это так называемая Осетинская церковь – самая старая во Владикавказе. На кладбище при ней в девяностые перезахоронили весь цвет нации – от Коста Хетагурова до Гаппо Баева. Их выкапывали с изначальных кладбищ и закапывали тут, не учитывая их отношение к религии.

Я остановился на пороге, вздохнул поглубже и потянул дверь. Службы не было. Только две оранжевые бабки в платках протирали иконы. Я поспешил наружу, потому что долгое пребывание в церкви может создавать помехи в связи человека с космосом и предками.

Во дворе стояла железная будка на четырех бетонных кубах. Церковная лавка.

– Здравствуйте! – крикнул я.

– Здравствуйте! – в окошке показалась фиолетовая бабка.

Я еле сдержался, чтобы не отшатнуться, такая она страшная была.

– Священник на месте? – спросил я.

– Отец Сергий на требу поехал. Сегодня вряд ли вернется. Приходите завтра с утра.

– Спасибо.

Если бабка в церковной лавке фиолетовая, то и поп само собой. Ехать в другую церковь не было смысла.

Оранжевые охранники пропустили меня в парламент.

В коридоре я встретил Сергея Кибизова и Заура Дзагоева и пожал их оранжевые руки. Заур спросил, чего это я в солнечных очках в помещении.

– Я от офтальмолога.

– А, понятно.

Оранжевый Вадим читал «Несказанное слово асов» Маира Далармова.

– Брось ты эту теорию, – сказал я с порога. – Мы уже такое видели, что и не снилось твоему Маиру.

– Может быть, ты и прав. – Вадим захлопнул книгу. – Но он видит закономерности. А ты чего в очках в помещении?

Я плюхнулся на стул и протянул Вадиму вторые очки.

– Сам надень и поймешь.

Вадим надел очки.

– Необычно, Реваз. Что означает оранжевый цвет?

– То, что я – теплокровный.

Вадим башковитый, ему долго объяснять не надо.

– Ну а эти какого цвета?

– Фиолетовые.

– В парламенте встретил?

– Пока нет. Но по городу встречал.

Вадим снял очки, повертел их в руках и снова надел.

– Где тебе были?

– От Роксолана.

– Серьезно?

Я склонил набок голову и раскрыл ладони.

– Ясно. Рад, что он жив.

Мы с минуту посидели молча, а потом не сговариваясь встали и вышли в коридор.

***

Диана устроила сцену ревности. Причем, когда причин для этого больше не было. Когда я с Альдой встречался, она не возмущалась. Наверно потому, что эти встречи были редкие, и я их тщательно планировал. А теперь, когда я с головой ушел в нашу миссию и стал мало бывать дома, это ее ложно насторожило.

Она улучила момент, когда мы оказались в нашей спальне днем и без детей, закрыла дверь, подперла ее спиной и сказала:

– Так, Батразов, думаешь, я не вижу, что происходит?

– А что происходит? – я искренне недоумевал.

– Ты где шляешься вечерами и по выходным? – она не кричала, а шипела, чтобы свекровь и свекор ее не слышали. – Как дикторша твоя на Кипр с новым хахалем сбежала, опять решил по блядям пойти?

Я попутал с того, что она знает про Альду. И еще хотел спросить, откуда такая информация про Кипр, но сдержался: нельзя обсуждать с женой любовницу, даже если та – разумная рептилия и ты сам ее пристрелил.

– Ни по каким блядям я не пошел. И вообще не ходил. Тогда разово было.

– Допустим, про разово я верю. Что дальше? Где шляешься?

– Дела государственной важности. – Я сел на кровать. – У меня ответственное секретное задание. Уровень повыше республиканского. Сейчас рассказать не могу. Родителям лучше об этом тоже не знать.

– Не делай из меня дуру. Какие у тебя могут быть секретные задания? Ты что, фээсбэшник? – Она ткнула пальцем мне в плечо. – Я не буду больше спрашивать. Но если снова принесешь гонорею или что-то такое, я уйду и детей ты не увидишь. Суд будет на моей стороне и люди тоже. И мне плевать, какие вы, Батразовы, влиятельные. Уяснил?

– Так со мной не разговаривай. Поняла? Я вот тебя понял. У тебя будет еще возможность убедиться, что я правду говорю.

– Ага, – Диана вздохнула и тоже села на кровать, подальше от меня. – Вот тебе не секретное, но очень ответственное задание, Батразов. Елку вынеси уже.

***

ir_news Популярный осетинский певец Алдар пропал без вести. По словам концертного менеджера Алдара – Альберта Тедеева, певец не выходит на связь уже пять дней. За это время пришлось отменить сольный концерт Алдара в концертном зале СОГУ. Деньги за билеты будут возвращены зрителям, добавил Тедеев. Затеречный ОВД возбудил розыскное дело.

Напомним, что это уже четвертое загадочное исчезновение в республике за последний месяц. Среди пропавших также диктор Ирон ТВ Альда Суадонова.

brovi_na_Kirova Одним педрилой меньше.

2 час. «Нравится»: 25 Ответить

tamilo4ka03 А мне его песни нравятся. Особенно «Мæ бон». Хочу, чтобы он нашелся живой и здоровый. А остальное – его личная жизнь и дело.

1 час. «Нравится»: 12 Ответить

peterychyzhg Вообще что-то СТРАШНОЕ происходит в республике. Как в 90е прямо. Только тогда хотя бы выкуп требовали, и было понятно, что делать. А теперь люди просто исчезают.

1 час. «Нравится»: 8 Ответить

uarhag97 Вот что хорошего для республики сделали эти люди, что вы все так убиваетесь?

30 мин. «Нравится»: 6 Ответить

***

Трое обвиняемых сидели, обмотанные скотчем, в подвале заброшенного завода «Янтарь» и щурились от резкого света аккумуляторного светильника. Я тоже щурился. Астан и Вадим не щурились: на них были очки Роксолана. Я сел на единственный свободный стул и достал из папки бланк протокола.

ПРОТОКОЛ № __ ОТ _________

СЛУШАЛИ ПОСТАНОВИЛИ

Я вписал номер 4 поставил дату 09.02.2019.

Вадим достал из кармана пальто стопку служебных удостоверений, раскрыл верхнее и объявил:

– Слушается дело государственного регистратора Контхораева Казбека Анатольевича.

Я написал в левом столбце: «Дело по обвинению Контхораева Казбека Анатольевича, государственного регистратора». Вадим убрал удостоверение в низ стопки и раскрыл следующее:

– Судьи Барзаева Олега Ирбеговича.

– Через «к» или через «г»? – уточнил я.

– Олег, – сказал Вадим с нажимом на последнюю букву. – А как еще?

Глаза Барзаева бегали от Вадима ко мне.

– Да знаю я, как пишется Олег. Я за отчество. Ирбег или Ирбек?

– А, не сразу понял, – Вадим заглянул в удостоверение. – Через «г».

Я вписал «Барзаева Олега Ирбеговича, судьи». Вадим раскрыл последнее удостоверение. Его он мог и не зачитывать, потому что этого типа мы хорошо знали. Но процедура есть процедура.

– Депутата Камцикоева Марка Эльбрусовича.

Я вписал: «Камцикоева Марка Эльбрусовича, депутата парламента РСО-А».

– Данные лица, – продолжил Вадим, – обвиняются во внедрении в государственные органы различных ветвей и уровней власти под видом людей, будучи инопланетными рептилоидными пришельцами, с целью захвата власти в России, а впоследствии на всей планете Земля.

Я вписал: «обвиняемых в антироссийской и антиземной деятельности».

– Что вы скажете в свое оправдание? – обратился Вадим к обвиняемым.

Астан подошел со спины к Контхораеву и содрал ему скотч со рта.

– Ваши обвинения – бред сивой кобылы. Нет никаких рептилоидных пришельцев. Мы обычные люди. Посмотрите, мы выглядим, как вы. Двигаемся и говорим, как вы. Если нас уколоть – разве у нас не идет кровь?

– Заслушано. Далее.

Астан снова заклеил Контхораеву рот и содрал скотч со рта Барзаева.

– Вы понимаете, что я действующий судья? За меня вам дадут по максимуму.

– Заслушано.

Астан заклеил рот Барзаеву и содрал скотч со рта Камцикоева.

– Вадим, Реваз, по-братски, вы же меня знаете. Не гоните. Да, я голосовал против ваших законопроектов. Каюсь. Я готов поддерживать вас. Постойте. Я всю фракцию перетащу на вашу сторону.

– Ваша фракция – четыре человека, – сказал Вадим. – Точнее три. Ты – не человек. Заслушано.

– Реваз, Вадим, не го…

Астан заклеил Камцикоеву рот. Вадим отдал мне очки. Все трое обвиняемых были фиолетовые.

– С помощью секретной технологии, – Вадим заложил руки за спину и широко шагал вокруг обвиняемых, – мы установили, что вы не являетесь людьми. Но поскольку обвинение против вас серьезное, мы решили провести дополнительную проверку, применив более простую технологию. Астан, давай.

Астан направил каждому в лоб бесконтактный термометр. У Контхораева было 15, у Барзаева 13, у Камцикоева 14.

– Виновны, – сказал Астан.

– Виновны, – сказал Вадим.

– Виновны, – сказал я и вписал в правый столбец: «Расстрелять».

Вадим достал зажигалку, поджег удостоверения и бросил их на пол, когда пламя зашлось. Астан положил термометр на ржавый сейф в углу и взял с него пистолет.

Приговоренные задергались, но через три секунды бессильно повесили головы и разжали кулаки. Скотч, державший их, натянулся под весом тел. Из ушей и глаз у них потекла зеленая пена.

Мы подписали протокол, и я положил его в папку. Астан убрал термометр в карман, а пистолет за пояс. Вадим поднял светильник.

– Идем, пока бахчить не начали, – сказал я.

***

Капитан Голлагов вызвал меня по факту исчезновения Альды.

– Давно не виделись, – дружелюбно сказал он, когда я зашел в кабинет, и сделал мне чай.

– В общем, коллектив Ир ТВ заявил о пропаже дикторши. Тебя назвали в числе ее знакомых. Придется поговорить.

– Не вопрос.

Я дал ему паспорт, и он перепечатал данные в протокол.

– Итак, ты ее знал?

– Знал.

– Реваз. Служба есть служба. Я должен спросить. Какие именно отношения вас связывали?

– Ну, – я улыбнулся и отхлебнул чая. – Нас связывали отношения сексуального характера.

Голлагов впечатал это в протокол.

– А можно вопрос не для протокола?

– Пожалуйста.

– Как это?

– Что?

– Как у тебя получилось?

– Настойчивость и уверенность в себе.

– Ладно, вернемся к протоколу. Где ты был десятого января с девятнадцати тридцати до двадцати тридцати?

– Это что у нас было?

– Четверг.

– По ходу, я был у своего друга Алика Гурджиева. Мы пили араку и ели фыдджын.

– Гурджиев может подтвердить?

– Конечно.

– А он был знаком с пропавшей?

– Нет.

– А когда вы с ней виделись последний раз?

– В ноябре.

– Точную дату можешь сказать?

Я открыл мою переписку с Альдой и посмотрел последние сообщения.

– Третье ноября. Мы катались по городу на моей машине.

– О чем вы говорили?

– Мы расставались.

Голлагов замер:

– Зачем?

– Она поставила ультиматум: либо семья, либо она. Я выбрал семью.

– Мирно расстались?

– Вполне.

– И все? Ты не следил за ее судьбой?

– Специально не следил. Но слухи доходили.

– Какие?

– Что у нее новый любовник.

– Знаешь имя?

– Нет.

– У нее были враги или долги?

– Не знаю.

– Ладно, хватит.

Голлагов распечатал протокол и дал мне подписать. Потом устало откинулся в кресле.

– Задолбали эти пропажи. Хоть бы как раньше было, когда выкуп требовали. А тут будто земля их проглатывает. Даже у нас сотрудница пропала. Ида Фасмонова. Помнишь ее?

– Ничего себе, – сказал я удивленным тоном. – Конечно, помню.

***

На похороны Вадима я пошел в составе парламентского мæрддзыгоя.

Накануне мы в Политбюро решили, что идти всем вместе как отдельный мæрддзыгой – опасно для конспирации, пусть каждый пойдет на похороны либо в индивидуальном порядке, либо в составе другого мæрддзыгоя. Бюст сказал:

– Как бы то ни было, я должен нести гроб.

Все замерли. Только я решился спросить:

– Как же вы понесете гроб?

– Это вы придумайте, товарищи. Я нес гроб Кирова. Чем товарищ Цахарадонов хуже?

Вадим жил с родителями в большом одноэтажном доме в Беслане. Он был единственный сын. Обе его сестры замужем. Он должен был привести в дом невестку.

В моей машине поехали Алибек Фатанов, Заур Дзгоев и Сергей Кибизов, с которыми мы вместе запускали акцию «Сталин в каждое село». За квартал до дома уже было видно толпу. Я припарковался перед чьими-то воротами. Во время похорон никто не возражает. Хозяева и сами на похоронах, потому что соседи не могут не участвовать.

Я вытащил из багажника черный рюкзак и надел его. Мы присоединились к другим депутатам-мужчинам и колонной по двое со спикером во главе медленно направились к дому. Депутаты-женщины шли отдельно. Среди них была Римма Казгериевна. Все-таки при всех заблуждениях она остается порядочной осетинской женщиной и не могла не прийти на похороны бывшего коллеги, пусть даже и оппонента.

Вдоль улицы стояли традиционные длинные палатки цвета хаки. К углу дома была прислонена узкая доска с надписью от руки:

ЦАХАРАДОНОВ ВАДИМ РУСЛАНОВИЧ

17.06.1990 – 12.02.2019

Мы остановились перед воротами. Местный хистæр вышел к нам. Спикер выразил наши соболезнования, а хистæр пожелал нам всем ходить чаще на веселые мероприятия, чем на похороны.

Мы потеснились, оставив проход для других мæрддзыгоев. Молодой депутат от «Развития» поставил рядом с доской венок с надписью «От парламента». Там уже стоял венок от федерации армрестлинга и неподписанный венок в форме Трикселя Славы – это от Политбюро.

Напротив дома за раскладным столом сидел парень с тетрадью и черной сумкой. К нему выстроилась небольшая очередь. Спикер тоже занял место, чтобы передать деньги от парламента со списком, кто сколько сдал.

Мужчины вокруг обсуждали гибель Вадима:

– Двадцать пуль…

– Двадцать восемь лет…

– Машина как решето…

– Мæгуыр мад…[79]

– Гроб закрытый…

– Мæгуыр фыд…[80]

– И кому он помешал?

– Мæгуыр – амæлæг…[81]

– Политика…

Я заметил Астана. Он кивнул мне. Потом прошел Алик и тоже задержал на мне взгляд. Постепенно я почти всех наших увидел. Они стояли кто где и не кучковались. Иногда надевали очки, осматривались, и снова их снимали.

Распахнулись ворота. У закрытого гроба сидели мать и сестры Вадима в черном. Одна из сестер постоянно сморкалась, а другая дрожала и хватала себя за плечи. Мать с темными кругами под глазами била кулаками по коленям и причитала:

– Мæнæ судзгæ мæгуырбон! Мæнæ мæ хæдзар куы фехæлд!

Когда пришло время нести гроб, я вышел вперед.

– Рюкзак сними, – сказал мне спикер, но я на него забил.

Гроб несли вшестером. Трое или четверо были армрестлеры, поэтому оказалось не очень тяжело. Я держал у головы справа. Бюст смотрел в узкую прорезь в рюкзаке. Он мог видеть, как за гробом идут плачущие женщины, парни с венками и духовой оркестр. За день до похорон я предлагал, чтобы вместо оркестра был хор «Ариаг», но отец Вадима сказал, что не вынесет пения.

После похорон Политбюро собралось в Хæдзаре. На столе были два пирога, мясо, арака, сладости и соль. Бюст произнес речь:

– Товарищи! Я не могу говорить долго, мое душевное состояние не располагает к этому. Скажу лишь, что в лице товарища Цахарадонова мы потеряли одного из самых чистых, самых честных и самых бесстрашных людей нашего времени.

Политбюро потеряло в лице товарища Цахарадонова одного из самых верных и самых дисциплинированных своих членов.

Законодательная власть потеряла в лице товарища Цахарадонова одного из самых смелых и самых разумных строителей нашей страны и нашего государства.

Спорт потерял в лице товарища Цахарадонова большого атлета и пропагандиста здорового образа жизни.

Вот почему мы так скорбим по случаю потери товарища Цахарадонова. Пусть моя короткая речь будет выражением этой скорби, которая безгранична и которая не нуждается в длинных речах.

Товарищ Цахарадонов пал в бою с коварным врагом. Возможно, он не последний из нас, кому предстоит пасть. Но пока жив хотя бы один из нас, мы не забудем и не простим.

***

Мы с Астаном подъехали на велосипедах к горячим источникам в Бирагзанге. На нас были черные треники и толстовки, войлочные перчатки, бейсболки и очки Роксолана.

– Оплата наличными либо переводом, – сказал оранжевый вахтер. – Касса не работает. Света нет.

– И давно? – спросил Астан.

– Минут десять. Скоро починят.

Мы заплатили наличными и прошли через отключенный турникет.

В раздевалке был фиолетовый тип в мокрых плавках и с полотенцем на плечах. Больше никого там не было.

– Как вода сегодня? – заговорил я с ним.

– Как всегда, пар…

Тип ударился лбом о железный шкафчик, а потом рухнул на скамейку и пошел зелеными пузырями. Астан опустил пистолет.

– Ну, раз тебе не терпится, – сказал я и вытащил из-под толстовки оба своих пистолета. – Идем.

От воды поднимался пар. Фиолетовые фигуры в бассейне толкались перед лестницей. Фиолетовые фигуры в плавках и купальниках. Большие и маленькие фиолетовые фигуры. Мы подошли совсем близко и открыли огонь с двух рук.

По воде расплылась зеленая жижа. Те, кого не сразили первые выстрелы, отпрянули от лестницы и полезли на берег с бортов бассейна. Большинство плюхались обратно. Вода забурлила.

Оранжевая буфетчица убежала за здание. Мы, само собой, ее не тронули. Астан добивал бассейн, а я отстреливал тех, кто успел выскочить. Они поскальзывались, валили зонтики и падали на керамогранитный пол.

Под конец поднялась такая вонь, что мы с Астаном закашлялись.

На выходе уже не было ни вахтера, ни буфетчицы. Астан метнул гранату в сторону парковки. Мы побежали. За нашими спинами громыхнуло и прямо перед нами в сухую траву упал горящий велосипед. Мы перепрыгнули через него и нырнули в лес.

***

Решение

Именем Российской Федерации

21 декабря 2019 года

Затеречный районный суд г. Владикавказа в составе председательствующего судьи Чепенаева С. Л., при секретаре Халуаровой Ю. М., рассмотрев в открытом судебном заседании административное дело по административному исковому заявлению прокурора Затеречного района г. Владикавказа, поданному в защиту интересов Республики Северная Осетия – Алания, Российской Федерации и неопределенного круга лиц к бюджетному учреждению «Национальная научная библиотека Республики Северная Осетия – Алания» о признании материала экстремистским, запрещенным к распространению на территории Российской Федерации,

установил:

Прокурор Затеречного района г. Владикавказа обратился в суд с административным исковым заявлением в защиту интересов Республики Северная Осетия – Алания, Российской Федерации и неопределенного круга лиц к бюджетному учреждению «Национальная научная библиотека Республики Северная Осетия – Алания» о признании экстремистским и запрещенным к распространению на территории Российской Федерации материала:

О КУЛЬТЕ ЛИЧНОСТИ И ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯХ

Доклад Первого секретаря ЦК КПСС тов. Хрущева Н. С

ХХ съезду Коммунистической партии Советского Союза

25 февраля 1956 года

В судебном заседании представитель Прокуратуры поддержал заявленные требования и пояснил, что указанный материал носит экстремистский характер по признакам призывов к насильственному изменению основ конституционного строя и нарушению целостности Российской Федерации, а также возбуждению социальной, расовой, национальной или религиозной розни. Представитель БУ «Национальная научная библиотека Республики Северная Осетия – Алания» против удовлетворения заявленных требований не возражал.

Выслушав объяснения сторон и изучив материалы дела, суд находит административное исковое заявление прокурора Затеречного района г. Владикавказа подлежащим удовлетворению.

В обоснование заявленных требований прокурор указывает, что в результате проверки, проведенной прокуратурой Затеречного района г. Владикавказа, в отделе периодики БУ «Национальная научная библиотека Республики Северная Осетия – Алания» обнаружено издание «Известия ЦК КПСС» 1989, № 3, на страницах 128–170 которого содержится текст «О культе личности и его последствиях. Доклад Первого секретаря ЦК КПСС тов. Хрущева Н. С. ХХ съезду Коммунистической партии Советского Союза 25 февраля 1956 года» (далее – материал).

Согласно заключению психолингвистической экспертизы независимой экспертной организации ООО «Экспертизы и компетенции», в материале содержатся признаки возбуждения социальной и национальной розни, а также призывы к насильственному изменению конституционного строя и нарушению целостности Российской Федерации.

В частности, в материале сказано:

«Используя установку Сталина о том, что чем ближе к социализму, тем больше будет и врагов, используя резолюцию февральско-мартовского Пленума ЦК по докладу Ежова, провокаторы, пробравшиеся в органы государственной безопасности, а также бессовестные карьеристы стали прикрывать именем партии массовый террор против кадров партии и Советского государства, против рядовых советских граждан. Достаточно сказать, что количество арестованных по обвинению в контрреволюционных преступлениях увеличилось в 1937 году по сравнению с 1936 годом более чем в десять раз! <…>

Сложилась порочная практика, когда в НКВД составлялись списки лиц, дела которых подлежали рассмотрению на Военной коллегии, и им заранее определялась мера наказания. Эти списки направлялись Ежовым лично Сталину для санкционирования предлагаемых мер наказания. В 1937–1938 годах Сталину было направлено 383 таких списка на многие тысячи партийных, советских комсомольских, военных и хозяйственных работников и была получена его санкция. <…>

Мы обвиняем Ежова в извращениях 1937 года, и правильно обвиняем. Но надо ответить на такие вопросы: разве мог Ежов сам, без ведома Сталина, арестовать, например, Косиора? Был ли обмен мнениями или решение Политбюро по этому вопросу? Нет, не было, как не было этого и в отношении других подобных дел. Разве мог Ежов решать такие важные вопросы, как вопрос о судьбе видных деятелей партии? Нет, было бы наивным считать это делом рук только Ежова. Ясно, что такие дела решал Сталин, без его указаний, без его санкции Ежов ничего не мог делать. <…>

Факты показывают, что многие злоупотребления были сделаны по указанию Сталина, не считаясь с какими-либо нормами партийной и советской законности. Сталин был человек очень мнительный, с болезненной подозрительностью, в чем мы убедились, работая вместе с ним. Он мог посмотреть на человека и сказать: „Что-то у вас сегодня глаза бегают“ или: „Почему вы сегодня часто отворачиваетесь, не смотрите прямо в глаза?“ Болезненная подозрительность привела его к огульному недоверию, в том числе и по отношению к выдающимся деятелям партии, которых он знал много лет. Везде и всюду он видел „врагов“, „двурушников“, „шпионов“. <…>

Самые грубые нарушения социалистической законности, пытки и истязания, приводившие, как это было показано выше, к оговорам и самооговорам невинных людей, были санкционированы Сталиным от имени ЦК ВКП(б). <…>

Культ личности приобрел такие чудовищные размеры главным образом потому, что сам Сталин всячески поощрял и поддерживал возвеличивание его персоны. Об этом свидетельствуют многочисленные факты. Одним из наиболее характерных проявлений самовосхваления и отсутствия элементарной скромности у Сталина является издание его „Краткой биографии“, вышедшей в свет в 1948 году. Нет необходимости цитировать тошнотворно-льстивые характеристики, нагроможденные в этой книге одна на другую. Следует только подчеркнуть, что все они одобрены и отредактированы лично Сталиным, а некоторые из них собственноручно вписаны им в макет книги. <…>

Озабоченный дальнейшими судьбами партии и Советского государства, В. И. Ленин дал совершенно правильную характеристику Сталину, указав при этом, что надо рассмотреть вопрос о перемещении Сталина с должности генерального секретаря в связи с тем, что Сталин слишком груб, недостаточно внимателен к товарищам, капризен и злоупотребляет властью. <…>

Он отбрасывал ленинский метод убеждения и воспитания, переходил с позиций идейной борьбы на путь административного подавления, на путь массовых репрессий, на путь террора».

Приведенные цитаты содержат признаки возбуждения социальной и национальной розни в силу следующего.

Фигура Сталина является консолидирующей для многонационального народа Российской Федерации. По данным Левада-центра, положительно роль Сталина в истории страны оценивают 70 % населения. Следовательно, нападки на Сталина ведут к социальной дезинтеграции, которая, углубившись, может привести к межэтническим конфликтам. Воздействуя на более молодые слои населения, переданный на экспертизу материал может усилить социальный антагонизм между ними и старшим поколением, для которого имя Сталина подчас сакрально.

По роду занятий и символической роли Сталин был Русским Царем, последним Российским Императором. Как известно, сам Сталин на вопрос матери о своих занятиях ответил: «Царя помнишь? Ну, я вроде царь». В то же время по происхождению Сталин был осетин. В Осетии он является самым почитаемым представителем народа, о чем свидетельствуют двадцать девять памятников, поставленных ему уже в постсоветское время. Таким образом, оскорбления Сталина возбуждают ненависть одновременно к национальным группам русских и осетин.

Также материал направлен на насильственное изменение основ конституционного строя и нарушение целостности Российской Федерации. В свое время материал послужил началом так называемой хрущевской оттепели, в ходе которой территория РСФСР была уменьшена.

Осознавая пагубность материала, ЦК КПСС сделал его секретным. Материал впервые появился в печати в США в газетах New York Times и Washington Post уже через полгода после его прочтения на ХХ съезде КПСС. Таким образом, деструктивность материала для нашей страны была осознана на Западе почти сразу. В нашей стране материал был впервые опубликован в 1989 году в ходе так называемой перестройки, завершившейся развалом СССР, следствием которого стали многочисленные конфликты на территории бывшего Союза. Дальнейшее распространение материала в современной Российской Федерации может иметь аналогичные последствия.

Кроме того, на сегодняшний день доподлинно известно, что доклад Н. С. Хрущева содержит прямую ложь. Это признают не только отечественные историки, но даже западные. Так, американский историк Гровер Ферр после двухлетнего изучения советских архивов изложил свою аргументированную критику доклада в книге «Антисталинская подлость».

Принимая указанное экспертное заключение в качестве допустимого доказательства по делу, оценив его по правилам статей 59–61, 82 КАС РФ, суд учитывает данное доказательство как достоверное, поскольку выводы экспертов являются ясными, полными и обоснованными, носят согласованный характер, не противоречат исследовательской части экспертного заключения. Конституцией Российской Федерации гарантируются свобода слова и массовой информации (части 1 и 5 статьи 29). При этом не допускаются пропаганда или агитация, возбуждающие социальную, расовую, национальную или религиозную ненависть и вражду (часть 2 статьи 29). В то же время, права и свободы человека и гражданина могут быть ограничены федеральным законом в той мере, в какой это необходимо в целях защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства (часть 3 статьи 55).

В соответствии со статьей 13 Федерального закона от 25.07.2002 № 114-ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности», на территории Российской Федерации запрещается распространение экстремистских материалов, а также их производство или хранение в целях распространения, за исключением случаев, предусмотренных федеральными законами. В случаях, предусмотренных законодательством Российской Федерации, производство, хранение или распространение экстремистских материалов является правонарушением и влечет за собой ответственность.

Информационные материалы признаются экстремистскими федеральным судом по месту их обнаружения, распространения или нахождения организации, осуществившей производство таких материалов, на основании заявления прокурора или при производстве по соответствующему делу об административном правонарушении, гражданскому, административному или уголовному делу.

Одновременно с решением о признании информационных материалов экстремистскими судом принимается решение об их конфискации.

На основании изложенного и руководствуясь статьями 175–177 КАС РФ, суд

решил:

Удовлетворить административное исковое заявление прокурора, поданное в защиту интересов Республики Северная Осетия – Алания, Российской Федерации и неопределенного круга лиц.

Признать экстремистским и запрещенным к распространению на территории Российской Федерации материал «О культе личности и его последствиях. Доклад Первого секретаря ЦК КПСС тов. Хрущева Н. С. ХХ съезду Коммунистической партии Советского Союза 25 февраля 1956 года».

После вступления в законную силу решения суда о признании информационных материалов экстремистскими направить копию решения в трехдневный срок в Министерство юстиции Российской Федерации.

Решение может быть обжаловано в апелляционном порядке в Верховном Суде Республики Северная Осетия – Алания через Затеречный районный суд г. Владикавказа в течение одного месяца со дня принятия решения суда в окончательной форме.

Судья Чепенаев С. Л.

***

К нам прилетел сам Ларс Викингсен. Это мы с Аликом пригласили его на фестиваль Vita Alaniæ.

Мы устроили ему торжественный прием в аэропорту. Два активиста «Джелбетта» встретили его в зоне прилета с табличкой «Mr Vikingsen». Мы послали двоих, чтобы они чемоданы его понесли. Но он прилетел только с маленьким рюкзаком. Поэтому, когда они втроем вышли из здания, один активист обмахивался табличкой, а второй вообще плелся сзади, засунув руки в карманы. Сам Викингсен был в камуфляжных штанах, футболке и бейсболке цвета хаки. Седая борода придавала ему вид заправского хистæра.

Я и Алик ждали его прямо перед крыльцом. С нами были парень и девушка в национальной одежде. Оба активисты «Джелбетта». Девушка держала три треугольных пирога на деревянной подставке, а парень – деревянную пивную чашу с ручками в форме бараньих рогов. Я держал тарелку с тремя ребрами. Когда подошел Викингсен, я положил тарелку поверх пирогов. Девушка улыбнулась и напрягла спину.

Мы с Аликом выступили вперед, пожали Викингсену руку и представились. Алик сказал:

– These are our traditional sacred pies, ribs, and beer. You should take a bite and a sip. But only after a quick prayer.

Викингсен показал глазами, что понял. Я забрал у девушки ребра. Алик забрал у парня чашу и возгласил:

– О иунæг кадджын Хуыцау, табу дæхицæн!

– Оммен, Хуыцау!

– Уастырджи нæ уазæджы нын æнæфыдбылызæй куыд æрцæуын кодтай, афтæ æдзух дæр не ʼххуысгæнæг у!

– Оммен, Хуыцау!

– Хохæй быдырмæ цыдæриддæр дзуæрттæ ис, уыдон нын нæ хъуыддаг фæрæстмæ кæнæнт!

– Оммен, Хуыцау! [82]

Алик протянул Викингсену чашу. Тот ловко взял ее, отхлебнул и вернул. Потом по очереди оторвал и съел по куску пирогов и мяса. Он ориентировался лучше Коромыслова. Сразу видно, не крещен. Активисты, которые его встречали, сняли это на телефоны.

– Now you are officially in Alania, – сказал Алик и отдал чашу парню в национальном костюме.

Я снова поставил тарелку на пироги и сказал:

– На фудкорт отнесите и заточите вчетвером.

– I like the shape of the pies, – сказал Викингсен, когда молодежь отошла. – It resembles the valknut.

– Exactly! – сказал Алик. – Regular Ossetian pies are round shaped. Triangle ones we usually make for the feast of Baldaran which name has the same root that Baldr. We celebrate Baldaran in spring. Today we have made triangle pies especially for you.

– I am flattered. And I’m also excited by the fact that you venerate Baldr.

В машине Алик сел рядом со мной, а Викингсен сзади. Когда мы тронулись, он сказал:

– Why do you drive this Japanese piece of shit? I drive Niva.

– I have to, – ответил я. – Because I am a representative.

– We will soon be passing a dzuar, – сказал Алик, обернувшись. – This means a sanctuary. We’ll have to stand up a bit.

Викингсен привстал вместе с нами, когда мы проехали дзуар.

– За Верхний Ларс ему приколи, – сказал я.

– Сам приколи, – ответил Алик.

Я обратился к Викингсену:

– Do you know Mr Vikingsen that we in Ossetia have a village called Lars?

– Really? – заинтересовался Викингсен.

– Yes, it’s high in the mountains. So we call it… – Я запнулся. – Как по-английски «верхний»?

– Top, – подсказал Алик.

– Top, – подхватил я. – We call it Top Lars.

– Amazing! – Викингсен весь засиял. – You know, I am a top myself.

Мы довезли Викингсена до гостиницы «Владикавказ». Он отказался куда-либо идти: хотел отдохнуть с дороги. Алик дал ему свой номер телефона и сказал, что он всегда может звонить, если что понадобится.

Вечером Викингсен действительно позвонил Алику. Хотел по городу погулять. Алик позвонил мне, и мы повели гостя на проспект Ос-Багатара (бывший Мира). Мы показали ему здание Тугановского музея и объяснили, что днем, когда он откроется, его обязательно надо посетить.

На традиционном вечернем хъазте Викингсен с любопытством смотрел на танцы. Особенно ему понравился симд. Он даже попросил гармошку и быстро разучил мелодию. Собравшиеся похлопали ему. Кто-то подошел фотографироваться.

На следующий день Викингсен выступал в СОГУ с лекцией о пути для России и Осетии в рамках Vita Alaniæ. Ведущей была Оланна Гогизова. Она поднялась на сцену в белом брючном костюме и объявила:

– Надеюсь, в перерыве все успели выпить кофе, а также приобрести новую книгу Маира Далармова «Ведическое знание у русов и аланов» и подписать ее у автора. Теперь небольшое техническое замечание. Следующий спикер будет говорить по-английски. Если кому-то нужен перевод, наденьте наушники, которые висят на подлокотнике каждого кресла. Нашли? Замечательно. Я вижу, кто-то уже надел. Спасибо инязу СОГУ за синхронный перевод. А теперь я с удовольствием объявляю следующего спикера, почтившего нас своим присутствием. Встречайте, датский музыкант и политический деятель Ларс Викингсен!

Викингсен под аплодисменты встал и сказал:

– Байрайут!

Аплодисменты усилились и стихли только через полминуты. Оланна спустилась в зал и села в первом ряду. Я надел наушники.

Викингсен начал речь. В наушниках его переводила девушка:

– Вчера я отведал здешние пироги в форме валькнута и узнал, что здесь почитают Бальдра. А сегодня утром я посетил музей Туганова, где увидел множество полотен на нартскую тематику. Как я и ожидал, обычаи ваших предков весьма близки к обычаям моих, древних германцев. Возможно, я использую картину «Нарт Сырдон. Появление фандыра» для обложки моего следующего альбома, если правообладатели дадут согласие.

Я много думаю о России. То, что она не входит в Евросоюз, – ее преимущество. Я не против объединения европейских народов, даже наоборот. Но мне не нравится, как это реализовано в Евросоюзе. Европа теряет свою идентичность. Я вижу, что происходит в Бельгии, где я сейчас живу, и меня тревожит судьба моей родной Дании. Рано или поздно и вы столкнетесь с западными проблемами. Нужно быть готовыми, чтобы достойно встретить этот момент и не сбиться с пути.

Знаю, у вас принято винить советскую власть во всех бедах. Это неправильно. Очевидно, что Россию ослабили не советские деятели, а внешние силы. В первую очередь это правительство США и транснациональные корпорации. Кто ими управляет – общеизвестно.

Однако и слепое восхваление советского периода было бы ошибкой. Сам коммунизм – чуждая нам идеология. Достаточно вспомнить имена его главных деятелей: Карл Маркс, Лев Троцкий, Лазарь Каганович, Роза Люксембург… Думаю, можно не продолжать. Сталин это понимал и под коммунистической риторикой проводил иную политику. Он единственный достойный уважения советский деятель. Неслучайно он был осетином.

После оглушительных аплодисментов Викингсен продолжил:

– Я знаю, что после распада СССР в России вновь пробудился интерес к религии. Здесь, во Владикавказе, я видел мечеть и несколько православных храмов. Но авраамические религии – тупиковый путь. Их основали не арийцы. Мухаммед был арабом, а Иисус и апостолы – евреями. Разве что евангелист Лука, кажется, был греком. Но это лишь усугубляет ситуацию, ведь тогда получается, что он предал веру в Зевса и Аполлона, веру своих предков.

Я знаком с некоторыми активистами славянской веры из Москвы и Сибири. Маргинальное положение их учений и общин меня огорчает. Здесь, в Осетии, насколько я знаю, ситуация иная. Большинство осетин так или иначе придерживаются веры предков. Меня радует, что открытые сторонники традиционной веры и арийской идеологии есть даже среди политиков. В Дании такое невозможно представить. Думаю, освобождение Европы начнется именно с Осетии.

Тут я захлопал первым, потому что он именно на меня намекал, когда говорил о политиках. Потом он рассказал еще, что современная медицина направлена на ослабление человека, что в старой Библии, до того, как иудео-христиане исказили ее, богом считалась планета Земля и что даже если женщину насилуют, она все равно позорит мужа и отца. А закончил он афоризмом: «Человек смертен, а народ – бессмертен».

Настало время вопросов. Бибо спросил, знаком ли Викингсен с осетинским хоровым пением. Викингсен ответил, что знаком только с мелодиями для гармошки, но он пробудет в Осетии еще два дня, так что еще надеется послушать какой-нибудь хор. Бибо пообещал устроить это.

Один пожилой мужчина спросил, что Викингсен думает о ГМО, и вообще, какова его концепция питания. Викингсен сказал, что он плохо относится и к ГМО, и к сельскому хозяйству в целом. Он хотел бы, чтобы люди вернулись к охоте и собирательству.

После вопросов Оланна объявила:

– Напоминаю всем, что сегодня в девятнадцать часов господин Викингсен дает концерт в нашей филармонии. В кассах билетов больше нет, но несколько штук осталось у меня. Приобретайте, кто еще не приобрел. Ларс, – обратилась она к Викингсену, – не скажете пару слов о предстоящем концерте?

– Спасибо, что сделали объявление. На концерте я сыграю композиции с альбомов «Рагнарёк» и «Песни асов». Я сочинил их в тюрьме, где у меня не было других инструментов, кроме синтезатора. Специально для вашего города я сделал органные обработки.

– Спасибо, Ларс. Я объявляю очередной перерыв, а потом нас ждет живая запись подкаста Роксолана Сарматова.

Заскрипели стулья и зашуршала обувь о ковер. Викингсена обступили поклонники. В стороне от них я увидел Маира и подошел к нему.

– Как презентация, Маир?

– Вроде все раскупили. Как обычно. Не знаешь, кто пригласил Викингсена?

– Формально оргкомитет, – сказал я. – Но мы с Аликом тоже руку приложили.

У Маира рот открытым остался и брови к ушам съехали.

– Хочешь познакомлю? Мы его как раз обедать ведем.

– Еще бы я не хотел!

Вот так. Три раза просить не пришлось.

Эпилог

В лобби отеля Holiday Inn «Лесная», расположившись на обитом рогожкой диване, беседовали двое молодых мужчин. Первый из них, в сером костюме и розовом галстуке, держал на коленях сложенное пополам черное пальто. Второй, в синем костюме и фиолетовом галстуке, был без пальто и вертел в руках солнечные очки.

– В энциклопедиях пишут, что Агды – это эвенкийский бог грома с головой медведя и крыльями орла, – рассказывал первый. – Это полная чушь. Ну ладно, может быть не полная. Деревенские алкаши так себе Агды и представляют. Видимо, этнографы общались только с ними. К шаманам ведь так просто не подойдешь. Нужно заслужить их доверие. А для шаманов Агды – это совсем другое. Это персонификация коллективной мудрости прапредков.

– Агды, значит, – вставил второй. – У нас есть такое же понятие. У него и название похожее. Æгъдау.

– Не знал, но не удивлен. Всякое истинное представление коренится в праиндоевропейских корнях. Остальное – чуждое и наносное. К чему я вообще про Агды? К тому, что так называемый тунгусский метеорит для шаманов не что иное, как схождение или вызволение Агды. Это то, что Лев Гумилев называл пассионарным толчком. Получается, в начале двадцатого века в сибирской тайге высвободилась особого рода космическая энергия, способная менять человеческую природу и ход мировой истории. Был такой ученый геолог – Леонид Кулик. Он в двадцатые и тридцатые исследовал Тунгусский вывал. Его экспедиции хорошо финансировались даже в голодные времена. Сталин лично следил за этим. Он, собственно, инициировал эти экспедиции. А почему? Потому что во время своей сибирской ссылки он общался с шаманами. И не с рядовыми, а с теми, которые предсказали этот так называемый метеорит. Более того, он прошел посвящение и сам стал шаманом. Он прекрасно знал, что никакого метеорита не было, и хотел использовать пассионарный толчок на благо страны. А потом началась война, Кулик умер в концлагере. Аненербе пыталась получить результаты его исследований, но, судя по итогу войны, ничего у них не вышло. Понимаете, как это важно? Государственное управление – высшая сфера человеческой жизни. Поэтому оно соприкасается с более высокими сферами, надчеловеческими. Политик, не осознающий этого, не политик, а так, чинуша. Лично я такого мнения.

– Абсолютно согласен. Я бы сейчас не сидел здесь и не собирался туда, куда собираюсь, если бы не эти самые сферы. Кстати, наше такси подъехало.

Оба поднялись. Первый накинул пальто, второй надел очки и взял с журнального столика небольшой сундук из красного дерева. Оба сели на заднее сиденье, разместив сундук посередине.

Когда машина выехала на Тверскую, первый спросил:

– А на каком этаже у вас кабинет?

– На восьмом.

– Мой на шестом. Давайте обменяемся телефонами, что ли? Или вы уже напечатали визитки?

– Не успел. Записывайте. Восемь, девятьсот двадцать восемь… Реваз Батразов.

– Сохранил. Теперь мой. Восемь, девятьсот двадцать три… Дмитрий Лютов.

Батразов дописал под именем «Депутат, Красноярский край» и сохранил номер.

Они вышли на Охотном Ряду. Лютов придержал дверь.

На проходной Батразов поставил сундук на ленту рентгеновского сканера.

– Коммунист? – спросил охранник.

– Самовыдвиженец.

– Необычный сувенир для самовыдвиженца.

– Да, весьма.

У лифта Лютов оглянулся:

– Забавные ребята.

Батразов криво улыбнулся.

– До скорого, – сказал Лютов, выходя на шестом этаже.

– До скорого.

В тесном и скудно обставленном кабинете Батразов поставил сундук на один из двух столов и снял очки. Постоял недолго перед окном с видом на обтянутую зеленой сеткой стену, потом повернулся к сундуку и приподнял крышку.

– Неужели? – раздался голос из сундука.

Батразов кивнул.

– Хочу посмотреть из окна.

Батразов извлек из сундука бронзовый бюст Сталина и поставил его на подоконник, лицом к окну.

– Жаль, Кремля не видно.

– Всему…

– Знаю, Резо, знаю. И твоя задача – это приблизить. Когда заседание?

– Через полчаса.

– Это хорошо. Иди пораньше. Знакомься там со всеми. О себе много не рассказывай, но спрашивай о них. Этот Лютов, кстати, толковый. Он не из этих?

– Нет.

– Значит, один кандидат у нас есть. Вперед, Резо. Не теряй времени. Меня оставь здесь. Только дверь запри.

В кабинете не было зеркала, и Батразов поправил галстук на ощупь, потом так же на ощупь дважды провел карманной расческой по голове. Он забросил в рот пару освежающих драже, снова надел очки и вышел из кабинета.

Примечания

1

Вот же черный день! Разрушен мой дом! (осетинск.)

2

Обычай, должное поведение (осетинск.).

3

Не беспокойся (осетинск.).

4

Дзуары лæг – жрец (осетинск.).

5

Мысайнаг – пожертвование (осетинск.).

6

Хæдон – рубашка (осетинск.). Обычно так называют традиционную кавказскую рубашку с воротником-стойкой.

7

Колдовство, порча (осетинск.).

8

Возрадуйся, Реваз! Можно войти? (осетинск.)

9

Пожалуйста (осетинск.).

10

Дело еще не делаешь? (осетинск.)

11

Маир, добрый день (осетинск.).

12

Хистæр – старший (осетинск.).

13

Да будет прославлен Великий Единый Почитаемый Бог! (осетинск.)

14

Ты – Создатель Вселенной, и пусть благодать твоя будет с нами (осетинск.).

15

Не имеющий равных Почитаемый Бог, да будет прославлено твое величие. Благо твое да пребудет с нами, и наши молитвы да будут достойны тебя (осетинск.).

16

Пусть здесь говорят только о хорошем (осетинск.).

17

Тост, молитва (осетинск.).

18

На здоровье! (осетинск.)

19

Позор (осетинск.).

20

Изобилие (осетинск.).

21

Тыхсын – тревожиться (осетинск.).

22

Компания Meta, которой принадлежит Instagram, признана экстремистской и запрещена в России.

23

Каистæ – родители жены (осетинск.).

24

Добро пожаловать. Гость – Божий гость (дигорск.).

25

Это дерьмо Берии (осетинск.).

26

Мир, мир, мир! (дигорск.)

27

Дала-фæндыр – струнный инструмент вроде балалайки.

28

Танец приглашения – осетинский парный танец.

29

Круговой танец – осетинский быстрый парный танец.

30

Осетинский массовый танец.

31

От чистой крови – чистая кровь, от помоев – помои. Гордись, если ты осетин, знай свое прошлое и свою эпоху. Слава нашему генотипу и нашему аланскому культурному коду. Да победит наше дело и да умолкнут недруги. У каждого народа своя доля, свои государь и судьба. Если ты волнуешься за Осетию, пробудись от своего темного сна (осетинск.).

32

«Терские утки» – народная песня.

33

Ой, да ладно! (осетинск.)

34

Осетинский народный смычковый инструмент.

35

Похоронная делегация (осетинск.).

36

Компания Meta, которой принадлежит Facebook, признана экстремистской и запрещена в России.

37

Черная зола (осетинск.).

38

Старшего у вас нет? (осетинск.)

39

И прочее (осетинск.).

40

О мой дом (осетинск.).

41

Осетинские обычаи (осетинск.).

42

Твой мозг! (осетинск.)

43

Святилище (осетинск.).

44

Женоподобный (осетинск.).

45

«Справедливость» (осетинск.) – газета на осетинском языке. Издается с 1923 года.

46

Чьих будешь? (осетинск.)

47

Нет, спасибо (осетинск.).

48

Да ладно! Не «Хеннесси» же тебе предлагаю (осетинск.).

49

Компания Meta, которой принадлежит Instagram, признана экстремистской и запрещена в России.

50

Хорошо. Спасибо (осетинск.).

51

Компания Meta, которой принадлежит Instagram, признана экстремистской и запрещена в России.

52

Ты самый почитаемый из осетин, Сосо сын Бесо Дзугаева, да будет этот баран посвящен тебе. При жизни ты многое мог, так если можешь что-то с того света, то прошу тебя, защити от порчи моего отца – Хазби. Пусть он пребудет в здравии и безопасности (осетинск.).

53

Это он все обосрал (осетинск.).

54

Свинья никогда не бросит есть дерьмо (осетинская пословица). Аналог пословицы «Горбатого могила исправит».

55

– Жертвенное?

– Да. Во имя твое (осетинск.).

56

Наша хозяйка (осетинск.).

57

Чего? (осетинск.)

58

Кæхц – праздник в честь новорожденного мальчика.

59

Твою мать!.. (грузинск.)

60

И твой нос так говорит (осетинск.).

61

Радуйтесь! Проходите (осетинск.).

62

Мир вашему дому (осетинск.).

63

А ну-ка, сколько стоит? (осетинск.)

64

Кто старший? (осетинск.)

65

Алик, не сядешь за старшего? (осетинск.)

66

Да будет так, как сказал старший (осетинск.).

67

Вадим Цахарадонов. Работаю депутатом. За знакомство (осетинск.).

68

Ацамаз Гудзиев. Работник Министерства культуры, а раньше – музыкант. За знакомство (осетинск.).

69

Станислав Чепенаев. Судья. За знакомство. Валерий Битинаев. Государственный регистратор. За знакомство. Марат Кадуров. Отельер. За знакомство. Хасан Кардоев. Работник городской администрации. За знакомство. Чермен Габарбахов. Следователь. За знакомство. Руслан Бурхилов. Строитель. За знакомство. Виталий Цаймаев. Прокурор. За знакомство (осетинск.).

70

Ахсар Дзавгаров проел автовокзал! (осетинск.)

71

Помолвка (осетинск.).

72

Компания Meta, которой принадлежит Facebook, признана экстремистской и запрещена в России.

73

Непереводимое осетинское ругательство.

74

Поднимите знамена (осетинск.).

75

Сегодня конец великой подлости и да пребудет с нами благодать огня, в котором она горит! О, чистый почитаемый огонь, сделай так, чтобы мы больше не обманулись! И если вновь кто-то будет клеветать на нас, пусть их постигнет участь этих книг!

76

Голова и шея (осетинск.). Речь о вареных голове и шее жертвенного животного. В переносном смысле – небольшое застолье на второй день после праздника.

77

Что это за дерьмо! (осетинск.)

78

Благодарю, что помнишь (осетинск.).

79

Бедная мать (осетинск.).

80

Бедный отец (осетинск.).

81

Бедный – умерший (осетинск.).

82

Да будет прославлен Великий Единый Почитаемый Бог! Уастырджи, как ты благополучно привел к нам нашего гостя, так и дальше помогай нам! Пусть все горные и равнинные дзуары приведут наше дело к успеху! (осетинск.)

Content

Азамат Габуев
Мало кто знает, но не секрет. Роман

Примечания