Телохранитель Генсека. Том 5.

Глава 1

Утром меня разбудил не будильник, а радостный вопль дочки:

— Папочка! Ты дома! Какая радостная радость! — вопила Леночка. — Ну давай, давай же! Пой!

— Давай ты сегодня начинаешь первой, а я подпеваю?

— С добрым утром, с перламутром! — прокричала младшая.

— Слуха у тебя точно нет! — скривилась старшая дочка, тоже слушавшая это «пение».

— А зато я гибкая и шпагат научилась делать! — ничуть не расстроившись, Леночка показала сестре язык и унеслась в детскую.

— Ты уже проснулся? — в спальню заглянула Света, которая сегодня тоже в кои-то веки встала раньше меня. — А я как раз только что кофе сварила, присоединяйся.

— Хорошо, сейчас подойду… А почему будильник не звонил?

— Да, я забыла вчера сказать. Его Лена уронила и он сломался, надо бы отдать в ремонт.

— Новый куплю… — буркнул я, глянул на наручные часы — все в порядке, пока не опаздываю.

Зевнув, потопал в ванную и дороге едва не столкнулся с таким чудовищем, что чуть не заорал от неожиданности.

— Лида! Давай договоримся, что ты сначала собираешь волосы в пучок, а только потом выходишь из комнаты. Нельзя же так пугать людей!

— У меня просто немного кудрявые волосы… Я их выпрямляю…

— Утюжком погладь, — грубовато пошутил я и приложил руку к сердцу, шутливо изображая, что лишь чудом избежал инфаркта.

Когда наша рыжая домработница ходила со своей обычной прической — туго стянутой куколкой на затылке — даже заподозрить невозможно было, что у нее волосы стоят почти дыбом. И это несмотря на длину ниже плеч. Домовенок Кузя нервно курит в сторонке.

После кофе и завтрака с семьей на душе стало совсем хорошо. На работу отправился в хорошем настроении и бодром состоянии духа.

Николай доставил меня на место в восемь тридцать. Рабочий день с девяти, так что приеду первым, думал я… Но как бы не так! Майор Карпов уже находился на рабочем месте. Я усмехнулся — он сейчас напомнил мне Удилова. Так же аккуратно разложены письменные принадлежности, идеально заточенные карандаши одного цвета и одной длины торчат из стакана. Пожалуй, только сам пластиковый стаканчик выбивался из общей картины — ярко-розовый с миленькой бабочкой на боку.

— Дочка подарила… — перехватив мой взгляд, счел нужным пояснить Андрей.

— Так и подумал, — улыбнулся я. — И сколько ей?

— Восемь, скоро девять. Во втором классе учится. А сын маленький — только ходить начал. Переедут на зимних каникулах. Моя задача — подготовить место жительства, детский сад для сына и школу для дочери.

— Не думаю, что с этим возникнут проблемы. Но в случае чего — обращайтесь, поможем.

— Благодарю, — сказал он спокойно, но с благодарностью в голосе.

Я смотрел на Карпова оценивающе. Он был опрятен, подтянут, в строгом сером костюме. На фоне белоснежной рубашки едва выделялся светло-серый галстук. Совершенно обычный человек, обычная внешность. Русые волосы, глубоко посаженные карие глаза, прямой короткий нос. Губы умеренно полные, лицо умеренно худое. Скуп на слова, говорит мало, делает много. Движения тоже четкие, выверенные. Такие люди не остаются в памяти, если бросишь на них случайный взгляд — настоящий «человек-невидимка».

— Привет, мужики! ТАварищ пАлковник, разрешите доложить… или можно неАфициально? — вошедший бухнул на стол холщовую сумку, снял свитер и бросил его на вешалку, промазав мимо крючка.

— Сейчас, пока знакомимся по-дружески, можешь неофициально. Но начнем работать — не вздумай забывать о субординации. Не на рыбалке все-таки, — строго сказал я. Не люблю изображать из себя начальника, но с этим ростовским великаном порой нужно вести себя именно так. Пока единственным недостатком, который я у него отмечал, было как раз-таки периодическое нарушение субординации и непонимание границ чужого личного пространства.

«Человек-невидимка» молча встал, поднял упавший на пол свитер своего разухабистого коллеги и повесил его на крючок. Только потом подошел, протянул руку и представился:

— Майор Карпов, Андрей Викторович.

— Тезки, значит? Я тоже Андрюха, — широко улыбнулся Соколов.

Карпов молча снял со стола сумку ростовчанина и поставил ее на пол.

— Э, пАгодь, тут гостинцы. Вам передал пАлковник Авруцкий, — Соколов снова водрузил сумку на стол, достал из нее сверток, развернул — и по кабинету поплыл запах копченой рыбы. — Кстати, вместе с сожалениями, что вы, Владимир Тимофеевич, так и не выбрались к нам на рыбалку.

— Чем это у вас здесь воняет? — вместо приветствия спросил вошедший в кабинет Даниил. Этого спеца прислал мне Удилов. Были сомнения, не присматривать ли за мной, но как бы там ни было — парень действительно большой спец по технической части. Я его уже видел в деле в Завидово на работе с прослушкой. А если что-то подозрительное проскользнет, я замечу. С телепатом-начальником не забалует.

— Не вАняет, а пахнет бАжественно! — ничуть не обидевшись, хохотнул Соколов, пожимая руку вошедшему.

— Старший лейтенант Даниил Злобин, — представился парень. — Технический эксперт.

— Мелковат ты для такой серьезной фамилии, — подколол коллегу Соколов. — И рюкзак крупноват для тебя. В поход собрался?

Да, деликатностью Соколов точно не отличается. Вон, Карпов уже который раз недовольно морщится после его реплик.

— Можете звать меня Данилой-мастером, как Владимир Тимофеевич. Я, в принципе, не против. А рюкзак с инструментами и приборами. Все свое ношу с собой, как говорится.

Даня прошел к свободному столу и тут же принялся выкладывать из рюкзака добро: шнуры, удлинители, переходники, большую редкость в эти времена — кнопочный телефон.

Следующие двое столкнулись в дверях, потом одновременно отступили, пропуская друг друга. Когда они, наконец, оказались внутри, Соколов присвистнул:

— Двое из ларца, Адинаковых с лица. Ребята, вы хоть бы Аделись по разному, или бирку какую на одежду прилепите, мы вас как различать будем? — Соколов говорил громко, раскатисто, упирая на «А». О том, что его шуточки могут быть для кого-то обидными, он даже не думал.

— Близнецы? Я казах, а он татарин, какие мы тебе близнецы? — на первый взгляд показалось, что новенький обиделся. Но я прочел его мысли — все нормально, ему и самому было смешно. А второй «близнец», втянув воздух, закатил глаза:

— Аромат великолепной копченой рыбки!

Этих парней я нашел, перечитывая личные дела, отобранные для меня Сухоруковым.

— Итак, все в сборе. Капитан Абдигазиз Абылгазиев, — представил я казаха, мысленно похвалив себя за то, что не споткнулся на сложном имени.

«Ничего себе, я этот Автоваз никогда не выговорю», — подумал Соколов.

Хорошо хоть, что вслух не ляпнул, — порадовался я. Но решил обязательно с ним поговорить, когда останемся наедине. А то перебарщивает уже парень с ростовским «юмором», так мы с ним не сработаемся.

Рано порадовался, Соколов все-таки не утерпел:

— Сокращенно как будет? Газик?

— Ты не поверишь, но да — меня обычно так зовут. Мне нравится, — ответил казах, который явно гордился и своим именем, и его уменьшительным вариантом. — Как автомобиль! Только иногда почему-то УАЗиком называют. Почему-то путают, — Произнес он абсолютно серьезно.

Соколов булькнул, но сдержался, не заржал.

— Марсель Азимов, майор, — представился татарин. — И да, сокращенно Марс.

Эти двое действительно были неуловимо похожи друг на друга. Оба высокие, стройные, у обоих длинные костистые лица и носы с горбинкой. Только у Марса глаза голубого цвета, а Газиза карие.

— Итак, все в сборе, начнем. Театр начинается с вешалки, а наша Контора начинается с архива.

— Прошу прощения, а цирк с чего начинается? — перебил меня Даня. Еще один с проблемами по дисциплине. Помнится, об этом еще Удилов предупреждал.

— С клоунов, — ответил ему Карпов, косо глянув на Соколова.

— А как пА мне, так с девочки на шаре. А еще лучше, с гимнасток под куполом цирка.

— Цирк начинается со сварливой тетки в кассе, — усмехнувшись, заметил Марсель.

«Детский сад… — подумал Газиз и гордо промолчал, не желая уподобляться коллегам. — Серьезные люди, серьезная организация, а они, как дети, про цирк болтают».

Я для себя отметил отсутствие чувства юмора у казаха. Сложно ему будет с таким количеством шутников в нашей команде. Но Газиз мне очень нужен. Вряд ли кто-то лучше него разбирается в оружии и взрывчатых веществах.

А вот Марс впишется в команду легко — ему, смотрю, совершенно по барабану любые шуточки и подначки.

Может я ошибся, сделав акцент на профессиональных качествах сотрудников, но полностью проигнорировав так называемые софт-скиллы? С другой стороны, мне ведь нужны специалисты, а не простые вежливые исполнители. Придется помучиться, повоспитать немного этих больших детишек, создавая из них дружный монолитный коллектив.

Когда я, месяц назад, подал список сотрудников своего отдела на утверждение Удилову, он сильно удивился и спросил:

— Серьезная команда. Ты собрался Америку завоевать с такими спецами? Или здесь переворот устроить?

Вроде бы в шутку сказал, но я всегда помню, что в каждой шутке лишь доля шутки, как это верно подметил кто-то из великих. Не то Пушкин, не то Райкин или Задорнов. Впрочем, не важно кто — такие крылатые фразы быстро становятся народным достоянием. А вот сам Удилов по-прежнему для меня остается ларчиком с секретом. До сих пор я так и не могу заглянуть в его мысли.

Я снова переключился на своих подчиненных. Даня демонстрировал коллегам ЭВМ. Объяснял, что это за машина и чем он будет за ней заниматься. Это был «Wang 2200», прямо в корпус которого были встроены клавиатура, электронно-лучевой монитор и накопитель на кассетах с магнитной лентой. Насколько мне было известно, на Ленинградском электромеханическом заводе уже велась и даже близилась к завершению разработка отечественного аналога — «Искра 226».

Ставший вдруг серьезным Соколов внимательно слушал и задавал уточняющие вопросы. Я обратил внимание, что когда он говорит о деле, у него пропадает и аканье, и южный говор. Даже манеры становятся другими — как-то весь подбирается и больше не напоминает того ухаря, что ввалился в кабинет. Вот и славно.

Карпов же, выслушав Даниила, только деловито сообщил:

— Мне туда сразу картотеку набить надо. Экономика и финансы. Имущество движимое и недвижимое. И я уже примерно набросал список тех, чьим благосостоянием надо заняться в первую очередь. Не знаю, что мы будем делать в союзных республиках, боюсь даже представить. Пока ехал от Владивостока на поезде, увидел много чего интересного. И под Москвой дома такие, что впору царям жить. На какие деньги куплены или построены? Вообще руки чешутся, чтоб посчитать все.

— Свои бы деньги считал, — бросил в сторону Карпова Соколов.

— Мои деньги бухгалтер считает, и я ему доверяю, — беззлобно огрызнулся Карпов. — Я понимаю, что после реформ товарища Брежнева растет благосостояние советских людей, но не до такой же степени, чтобы дом в три этажа построить всего за полгода. В Подмосковье заметил дворец, стоя на перроне, когда пирожки покупал. Спросил у бабульки на станции, кто такое чудо отгрохал? Гражданка сообщила, что дом какого-то местного чиновника Пирожкова, и что жена у него вся в золоте ходит, как елка новогодняя наряжена. А когда уточнил, где и кем этот Пирожков работает, оказалось, что не в исполкоме, а в местном КГБ. Понимаете, что это значит? Это ж и есть наша непосредственная работа! Настолько обнаглели некоторые, простите за выражение, «коллеги», что совсем стыд потеряли. Не стесняются уже, воруют в открытую, о чем уже каждый местный знает…

— Да может слухи просто, сочиняют… — неуверенно предположил Соколов.

— А дворец трехэтажный тоже сочинили? Я его своими глазами видел…

— Что ж, скоро вы этим займетесь. Устроите налого… — я прикусил язык. Какая налоговая? Еще бы аудиторов вспомнил!

— … встречную бухгалтерскую проверку, — подобрал, наконец, правильное слово. — Люди вы все разные, пока еще предстоит притереться. А работа у вас будет сложной, но на интересные детективные расследования особо не надейтесь. В первую очередь это будет муторная и занудная работа с документами.

И я ничуть не преувеличивал. Почти все дни, оставшиеся до нового года, мы провели за изучением и обработкой бумаг.

Результаты эта скрупулезная работа принесла уже в первой половине января нового, семьдесят восьмого, года.

Кабинет за это время успел пропитаться запахом старой бумаги и слегка пересохших чернил. Казалось, что даже движение часов уже стало подчиняться ритму шелеста папок и тихого скрипа карандашей.

Карпов держал на столе аккуратные стопки папок, но теперь уже не только сортировал материалы, а сам находил интересное и подкладывал на мой стол. Соколов, хоть и ворчал про «архивную тину», начал различать нюансы в подписях и шрифтах — и, сам того не замечая, стал ценить аккуратность. Даня, вооруженный лупой и специальной лампой, работал молча, но к концу дня приносил такие «совпадения», что без слов было ясно — недаром копался. Потом все полезное он заносил в память своей ЭВМ, быстро стуча по клавишам. Дополнительно создавал по моему приказу копии данных, записывая их на кассеты. Эх, как я жалел в те моменты, что нет нормального сканера или хотя бы цифрового фотоаппарата. На обычный пленочный много не наснимаешь, только самое важное.

К середине января у нас уже была целая таблица со столбиками: фамилия — откуда пришел — год — кто подписал — примечание. Получалось что-то в духе:

Зуев В. П. — ВПА, Киев — 1975 — Андропов — направление от СУС (Секретариат)

Еременко С. М. — ЦК ВЛКСМ — 1974 — Цвигун — комсомольская линия

Кацнельсон М. Я. — АОН при ЦК КПСС — 1975 — Бобков (личное указание)

— Владимир Тимофеевич, — поднял голову Карпов, — тут интересный момент наблюдается. У нас за два года пять переводов из первого управления в пятое. Без аттестации и без промежуточной проверки.

— Дай-ка посмотреть, — заинтересовавшись, я подошел к столу майора, пролистал документы. Перевод спецов Крючкова, из внешней разведки, под управление Бобкова — это, мягко говоря, настораживало. С Бобковым уже все ясно, но ведь и Крючков Владимир Александрович из «андроповской гвардии». Помнится, Эскаланте меня предупреждал, что в Первом ГУ игнорировали информацию, поступающую от кубинских товарищей. Кроме того, если учесть первоначальную «любовь» Крючкова к Горбачеву в гуляевской реальности, до его прозрения и участия в ГКЧП… Да, безусловно, стоит поглубже покопаться в этом направлении.

— Подпись Маркелова… — указал Карпов.

Я кивнул. Маркелов Иван Алексеевич, значит… Начиная с семьдесят четвертого он числился замом начальника Пятого Управления, а в семьдесят девятом (уже в гуляевской реальности) стал замом начальника Первого Управления. А при Горбачеве и вовсе был начальником Второго ГУ. Вот и еще одна интересная фигура для более подробного изучения…

За неполный месяц такой работы моя «особая тетрадка» насчитывала почти три десятка фамилий. Комсомольцы, армейцы, партийные теоретики. Все они были продвинуты по линии Андропова и его назначенцев. Причём некоторые фигуры в разные годы мелькали в разных управлениях. Такая кадровая чехарда являлась, на мой взгляд, попыткой «андроповцев» закрепиться одновременно в нескольких секторах.

— Ну что, ребята, — обратился я к подчиненным, — поздравляю вас с получением почетного звания заслуженных архивистов. А если серьезно, то мы не напрасно потратили этот месяц. Имеем интересные зацепки и знаем, с кого начнем проверки. Заметьте, что никого из этого списка не уволили при смене председателя. Никто не ушел по болезни, никто не сбежал за границу. Все остались при деле. И многие на ключевых местах. Ваша задача — проверить эту «старую андроповскую гвардию». Надо понять, насколько актуальными остались эти связи после смерти Юрия Владимировича. Так что на некоторое время сможете разбавить бумажную волокиту оперативной работой.

— Ура!!! — не сдержал радостного вопля капитан Соколов.

Глава 2

Наконец-то у меня выдался выходной! Хотя субботнее утро началось неожиданно шумно. Просил ведь вчера, чтоб вели себя потише и дали папе поспать после работы, но… Собрался было немножко повозмущаться по этому поводу, но взглянул на часы — ого, уже почти девять! И правда, пора вставать.

Поднявшись с кровати и натянув старые брюки и майку, я направился на кухню. Оттуда уже аппетитно пахло блинами и кофе.

— Папка встал! — завизжала Леночка и понеслась ко мне. Подпрыгнув, повисла на шее, как цепкая мартышка. — Пап, мы в цирк идем!

— В цирк? — удивился я, пока еще не сообразив что к чему.

— Доброе утро, Владимир Тимофеевич! — вежливо поздоровалась Лида, стоявшая у плиты и ловко переворачивавшая блины на чугунной сковородке.

— И тебе доброго утра, Лида.

Светлана сидела за кухонным столом на табуретке, прислонившись спиной к холодильнику, и уже потягивала свежесваренный кофе.

— А я уж думала, ты сегодня не раньше обеда проснешься, — с веселой насмешкой сказала она.

— Имею право, сегодня выходной и я свободен, как ветер, — я поцеловал жену в щёку. — В цирк, значит? А я и забыл совсем!

— Как забыл? — глаза старшей дочки, Тани, округлились от возмущения. — А билеты не потерял? Они же у тебя…

— Не потерял, не бойся, — успокоил дочку. Вышел в коридор, достал из маленького выдвижного ящика под настенным зеркалом конверт с билетами. Вернувшись на кухню, демонстративно потряс им в воздухе.

— Ура! — одновременно закричали обе дочки. — А Лиду возьмем с нами? Ей тоже будет интересно!

— Ой, не стоит… — засмущалась девушка, — я еще уборку делать собиралась.

— Успеется с уборкой, Лида. Сегодня у нас цирковой день. Для некоторых это прямо-таки семейный праздник. И так как ты уже стала членом нашей семьи, то идешь вместе с нами. Иначе девочки нас на клочки разорвут.

— Разоррррвем! На клочки! — охотно поддержали дочки, рыча и показывая коготки.

— Не стесняйся, Лидочка. Ты ведь обожаешь цирк, — с улыбкой заверила Светлана. — Я же слышала, как ты рассказывала девочкам о знаменитом тигре Шерхане и дрессировщице Ирине Бугримовой. Уверяла, что в юности сама хотела стать дрессировщицей.

Упоминание Бугримовой чуть не подпортило мне настроение, но я сдержался. Рабочие дела нужно оставлять на работе, а сейчас у нас намечалось мероприятие в семейном кругу. Потому я сохранил позитивный настрой.

— Не могу представить нашу добрую Лиду с хлыстом, — рассмеялся я, чем смутил девушку еще больше.

Представление начиналось в двенадцать, потому время еще оставалось. Спокойно позавтракав, мы тепло оделись и выбрались в город. Ехали на моей ласточке, но в зеркале заднего вида я заметил машину сопровождения. Да уж, важной шишкой я заделался. Совсем недавно охранял сам, а теперь охраняют меня. Ну что ж, учитывая, что я сейчас с семьей, то вопрос безопасности становится еще важнее.

Стоял солнечный январский день, деревья были наряжены в густые белые шапки, а воздух казался колючим из-за мороза. Я оставил машину на ближайшей стоянке, так как возле самого цирка свободных мест явно не нашлось бы. Дальше мы пошли пешком.

Проходя мимо автобусной остановки, девочки остановились возле тумбы с афишами.

— Папа, смотри, вот наше представление! — указывая пальцем, закричала Леночка.

— Лена, показывать пальцем некрасиво, — шикнула на нее Светлана.

А Таня начала читать вслух:

— Сегодня в Большом Московском цирке на Вернадского выступает легендарный клоун Михаил Румянцев, по прозвищу Карандаш, знаменитая дрессировщица Ирина Бугримова с тигром Шерханом, воздушные гимнасты и жонглеры!

— Папа, а тигр точно настоящий? — с подозрением в голосе уточнила Леночка.

— Настоящий, конечно. С огромными зубами и когтями, — ответил я с самым серьезным видом.

— Володя, перестань пугать ребенка! — Светлана легонько шлепнула меня по руке. Но сама улыбалась при этом.

Наконец мы добрались до цирка. У входа и рядом с кассами толпился народ, в надежде, что кто-то сдаст билетик. В фойе стоял гул голосов, пахло сладкой ватой, мандаринами и мороженым. Леночка потянула меня за руку к продавщице шаров:

— Папа, купи шарик!

— Тогда и мне тоже! — быстро подхватила Таня.

Я купил два воздушных шарика и вручил дочкам, которые тут же засияли, довольные. Через минуту пришлось купить и мороженое. И дочкам, и жене, и домработнице, и себе. Правильно, а то, что за цирк без пломбира в вафельных стаканчиках?

Когда началось представление, зал притих. На арену вышел маленький забавный Карандаш в огромных ботинках и с гигантским карандашом на плече. Рядом с ним бегал, выполняя смешные трюки, черный песик Клякса. Знаменитому клоуну скоро исполнится восемьдесят лет, а он до сих пор закатывает такие представления! Одно лишь его присутствие гарантирует аншлаг, Румянцев — настоящая легенда советского цирка. С печалью и сожалением подумал, что уже в 1983-м этого человека не станет… В последний раз он выйдет на манеж всего за две недели до своей смерти.

Леночка хохотала так звонко и хлопала так громко, что некоторые зрители оглядывались. Светлана хотела шикнуть на дочь, чтобы снизить градус эмоций, но я ей не позволил. Пусть девочка радуется. Одно дело — учить вежливости и приличиям, а другое — зашугать и привить комплексы.

Когда на арену выпустили тигра Шерхана, весь зал ахнул. Дрессировщица Ирина Бугримова, в блестящем костюме, изящно и бесстрашно управляла огромным зверем.

— Вот это женщина! — не переставала восхищаться своей кумиршей Лидочка. — Если бы не травма, я бы тоже могла пойти в цирк!

— Лида, ты и так наша домашняя дрессировщица, — с улыбкой сказал я. — Порой с тиграми бывает легче, чем с нашими бесенятами.

Домой мы возвращались усталые и довольные. Мои женщины обсуждали представление, а я думал, какое счастье — вот так вот провести время с семьей. Просто побыть вместе, забыть на время все тревоги и ощутить единение с близкими.

К сожалению, пока я не мог себе позволить настоящий отпуск. Выходные, проведенные с семьей — уже неплохое достижение.

В понедельник мне предстояло сопровождать Леонида Ильича в Ленинград. Это была личная просьба генсека и отказать я не мог, несмотря ни на что. Впрочем, мои ребята уже втянулись в процесс, каждый получил от меня собственные задания, так что смогут некоторое время обходиться и без начальника рядом.

Выехать в Ленинград в понедельник с самого утра не получилось — у Леонида Ильича нашлись другие неотложные дела и мне пришлось некоторое время просто ожидать. Отправился кортеж только после обеда, а на место мы прибыли уже в сумерках.

Погода в Ленинграде отличалась от столичной. Даже зимой здесь было сыро и промозгло.

Колонна автомобилей медленно двигалась по Невскому проспекту в сторону Васильевского острова. Леонид Ильич Брежнев сидел на заднем сидении представительского ЗИЛа, время от времени поглядывая на мелькавшие за окном здания и силуэты прохожих.

— Люблю я Ленинград, Володя… — признался он. — Город этот особенный — с одной стороны всё в нем как-то по-европейски, но вместе с тем вроде своё, русское…

Я сидел рядом молча, иногда кивая в ответ — диалога пока не требовалось. В этот раз я сопровождал Генсека уже не как его телохранитель, а как член делегации и друг, за последнее время ставший достаточно близким. Однако рефлексы все равно работали — я автоматически вел себя как телохранитель, прикрывая генсека собой и внимательно оценивая обстановку вокруг.

Сегодня мы уже ехали отдыхать, а завтра с утра собирались посетить промышленный кооператив «Балтика» — одно из первых относительно крупных частных предприятий, появившихся после реформы. Мне, как человеку, проявившему инициативу по вопросу создания в стране мелкого предпринимательства, сейчас было чрезвычайно интересно увидеть, как моя идея воплощается в жизнь.

Колонна, пройдя Невский до Адмиралтейства, свернула к Троицкому мосту и ушла на Острова. Нас разместили на Каменном, в государственной резиденции К‑2 на набережной Малой Невки — том самом доме приемов Ленгорисполкома, низком белом «корабле» позднего модернизма с остекленным зимним садом и собственным причалом. Вечерний снег ложился на мрамор и стекло, и здание действительно казалось теплоходом, стоящим у кромки воды.

В вестибюле пахло мокрыми шинелями, хвойными ветками и чем‑то цитрусовым. Мы успели перекинуться несколькими словами с охраной, и почти сразу нас пригласили к ужину.

С ленинградской стороны нас встречали председатель исполкома Ленгорсовета Лев Николаевич Зайков и первый секретарь горкома Борис Аристов. Оба плотные, деловые, руки жали крепко, глядели прямо. Хотя по лицам было видно, что волновались.

Я мельком «просканировал» их мысли — на первом плане там мелькали беспокойство и тревога. Но это и понятно — градоначальники боялись сказать что-то не то, думали, как угодить и понравиться генсеку. А сам Леонид Ильич в тот момент думал: «Интересно, почему Романов лично не встретил? Неужели обижается за Машерова? Метил сам на мое место, а тут, откуда ни возьмись, появился белорусский выскочка, брежневский фаворит…».

Несмотря на недовольство в мыслях, вслух Брежнев ничего не спросил. Но буквально через минуту Зайков сам сообщил:

— Григорий Васильевич очень просил извинить. Он заболел и решил не рисковать, чтоб вас, Леонид Ильич, не заразить. Ленинградская погода, знаете ли… — шмыгнул носом Зайков, словно и сам был простужен.

— Закаляться надо, чтоб реже простужаться… — несколько саркастично посоветовал Брежнев.

Столы ленинградцы накрыли щедро. Малосольный лосось, сельдь, икра в хрустальных розетках, соленые белые грибы. На горячее — судак под сметанным соусом и нежная телятина с жареным картофелем. К столу подали «Столичную» и «Абрау‑Дюрсо».

«Куда вы столько нанесли… Это же ужин… — поморщившись, подумал Леонид Ильич, но снова не стал выражать свое недовольство вслух, не желая обижать ленинградцев, старавшихся ради него. — Если на ночь плотно наешься, потом как спать-то? Кошмары будут сниться…».

Генсек ел мало, хотя я знал, что пару раз он удержался от соблазна с большим трудом. Молодец, Леонид Ильич, проявляет силу воли даже в таких мелочах.

Ну, а я, признаться, наворачивал с превеликим удовольствием. Мне было не привыкать к трапезе в любое время суток, даже после полуночи.

Аристов произнес тост, явно заученный заранее. Но видя, что генсек не собирается поддерживать, смутился и больше никого не призывал выпить. Сославшись, что завтра рабочий день, оба чиновника вскоре нас покинули. Брежнев и не думал их задерживать, наоборот он устал с дороги и был рад, что все наконец-то разъехались.

Часам к десяти мы поднялись в гостевые комнаты. Леонид Ильич сел на край дивана, снял пиджак, помолчал, глядя в окно. По его мыслям я понял, что генсека снова потянуло на философско-политические размышления. А значит, наш разговор пока не закончен и отход ко сну на некоторое время откладывается.

— Знаешь, Володя, — сказал он негромко, — страна у нас как большой паровозный состав. Можно поддать угля — и поедем веселей. Но рельсы-то лежат старые. Их перестилать надо, а это не за один год делается.

— Мы и не торопим, Леонид Ильич, — ответил я и решил поддержать беседу в том же ключе, используя аллегории. — Однако если не открыть людям маленькие двери, они начнут выбивать большие.

Брежнев усмехнулся:

— Верно говоришь. Только открывать надо так, чтобы сквозняком не продуло. Партия должна остаться хозяином положения. Чтоб не барыга какой-то правил самолично, а государство.

— Безусловно. И партия, и госплан должны оставаться у руля. Но если хотим развития, то все равно придется корректировать классовую теорию и признавать право отдельного человека на личную инициативу, — сказал я.

— Право — вещь хорошая, — Брежнев прищурился, — но без обязанностей и долга перед обществом куда оно приведет? Где провести границу, давая людям свободу? Чтоб сами не захлебнулись и страну не окунули в анархию.

Генсек здесь был безусловно прав. Если просто в один день объявишь людям: всё, с завтрашнего дня наступает гласность — говори, что хочешь, делай, как тебе нравится, сколько появится таких, окрыленных свободой, кто наплюет на закон? А не будет закона, то и право, о котором я только что так красиво разглагольствовал, станет пустым словом. Уж кому об этом не знать, как ни мне, видевшему беспредел начала 90-х.

— Да, Леонид Ильич, рубить с плеча, конечно, нельзя, — согласился я. — Но мы вроде как и не торопимся? Реформы воплощаются в жизнь постепенно, под контролем и без опасных ускорений.

Сказал про ускорение буквально, а сам в этот момент вспомнил горбачевский курс на «ускорение». И ведь тоже пример очень к месту — прекрасный образец бездумной и провальной экономической политики.

— Меня часто просят «ускорить», — отозвался Брежнев. — Хотя не меньше и таких, кто просит притормозить. Или даже развернуться назад. Не понимают они, что паровоз не может разворачиваться. А задний ход давать — это уже ни в какие ворота…

— Локомотив у нас впереди один — партия. Рельсы тоже одни — социалистическая советская идеология. Конечная цель пути — коммунизм, но это уже в более отдаленной перспективе…

— Но ведь построим же? Пусть не мы, но наши дети… Как думаешь, Володя?

— Конечно, построим, Леонид Ильич! — я не врал, а действительно верил в то, что говорил. Теперь, когда я уже убедился, что реальность можно изменять к лучшему, моя вера в успех этой затеи становилась только сильнее.

Мы поговорили еще минут двадцать, но когда я заметил, что Брежнев с трудом подавил зевок, я сам предложил расходиться. Леонид Ильич не возражал.

Ночь прошла тихо и спокойно. За завтраком генсек познакомился с последними новостями в стране и мире, еще раз уточнил план на сегодняшний день, потом мы оделись и спустились к машинам. Так как намечался «выход в народ», только лишь моего присутствия рядом с первым лицом государства было недостаточно. Вместе с нами были еще Миша Солдатов и Валера Жуков. Богатыря Жукова Рябенко дважды отстранял от работы, но Брежнев неизменно возвращал его, очень уж он любил этого парня, простого и веселого, обладающего прямо-таки фантастической силой.

Я помнил из прошлой реальности, что именно мощь Жукова спасла Генсека в 1982-м году на Ташкентском авиастроительном заводе имени Чкалова. Во время экскурсии по стройплощадкам завода строительные леса не выдержали веса рабочих, сбежавшихся посмотреть на Брежнева. Большая деревянная площадка рухнула, стоявшие на ней люди покатились вниз. Многих придавило, и Брежнева с сопровождающими в том числе. Началась паника, которую остановил Рябенко, открыв стрельбу в воздух. И лишь благодаря Жукову, который прикрыл собой генсека, Леониду Ильичу удалось отделаться только переломом ключицы и сотрясением мозга. Если бы не богатырь Валера, все могло кончиться гораздо хуже…

В нынешней реальности такой визит может вообще не состояться — события текут иначе, история уже меняется. Но если все-таки посещение Ташкентского авиастроительного будет планироваться, я постараюсь устранить возможную проблему заблаговременно.

Автомобили остановились у главных ворот, над которыми красовалась свежая вывеска «кооп. Балтика». Я скользнул взглядом по собравшимся у центрального входа людям. Несмотря на падавший легкий снег, почти все стояли без шапок и с расстегнутыми пальто.

Мельком глянул на Жукова и Солдатова — оба сосредоточенно осматривали толпу. Хоть сегодня мы не ждали провокаций, но профессионалы всегда должны быть настороже.

Брежнев, прежде чем выйти из машины, поправил галстук и пригладил волосы. С усмешкой обратился ко мне:

— Ну что, Володя, посмотрим, как тут живет наша реформа?

Я только улыбнулся в ответ и первым вышел наружу, придерживая дверь для Генсека. Леонид Ильич аккуратно ступил на расчищенную от снега дорожку, обвел взглядом встречающих. И широко, от всей души, им улыбнулся.

Глава 3

Первыми навстречу к нам двинулись две молодые женщины в народных костюмах — ярко-красных сарафанах и белых блузах. На расшитом рушнике одна из них держала круглый каравай с золотистыми узорами, вторая несла соль в маленькой деревянной солонке.

— Добро пожаловать в Ленинград, Леонид Ильич! — звонко и радостно сказала девушка с хлебом.

Брежнев улыбнулся ей по-отечески, отломил кусок каравая, щедро макнул его в соль и, не торопясь, попробовал.

— Спасибо, красавицы! Хороший хлеб, вкусный! — похвалил он. Девушки заулыбались в ответ и слегка отошли в сторону, уступая дорогу директору завода.

Виктор Иванович Савельев, невысокий мужчина лет пятидесяти пяти, с небольшими, уже седыми усами, стоял прямо перед входом, чуть волнуясь. Я заметил, как его пальцы нервно теребили пуговицу пиджака, но голос звучал бодро:

— Добро пожаловать на наш завод, Леонид Ильич! Для нас большая честь и ответственность принимать вас у себя.

Брежнев шагнул навстречу и, не удержавшись, по-дружески хлопнул Савельева по плечу, отчего тот слегка покачнулся.

— Посмотрим, как вы тут хозяйствуете, товарищи. Говорят, неплохо начали. Я специально приехал увидеть, как тут ваша «Балтика» живет.

— Спасибо за доверие, Леонид Ильич, — ответил Савельев, чуть расслабившись и улыбнувшись. Он повернулся к стоящим рядом рабочим и сотрудникам: — Вот, наши люди. Всё это они сделали.

Я взглянул на лица собравшихся. Среди них мелькало немало молодых. Большинство людей были одеты в белые медицинские халаты, хотя мелькали и рабочие спецовки, и строгие пиджаки и галстуки. Одна женщина держала в руках папку с документами, приготовленную на случай, если у Брежнева возникнут вопросы по конкретным цифрам.

— Ну, как работа, товарищи? Зарплата-то нормальная, вовремя платят? — первым делом Леонид Ильич обратился к толпившимся чуть позади простым сотрудникам.

Крепкий русоволосый парень, на которого в упор посмотрел Генсек, немного смутился, но быстро собрался:

— Всё хорошо, Леонид Ильич! Зарплата лучше, чем была на государственном заводе. Условия труда тоже вполне устраивают.

Брежнев удовлетворенно кивнул и снова повернулся к директору:

— Молодец! — одобрительно произнес Леонид Ильич. — Это главное, Виктор Иванович, чтобы люди довольны были. А то у нас часто так — только обещания да бумаги…

Директор слегка покраснел, но кивнул:

— Мы стараемся, Леонид Ильич. Работаем на совесть.

В этот момент одна из девушек, встречавших Генсека, воспользовалась паузой и нерешительно произнесла:

— Леонид Ильич, разрешите с вами сфотографироваться? Для заводской газеты…

Брежнев снова заулыбался, довольный предложением:

— Ну как же отказать такой красавице? Идите сюда, товарищи, становитесь все ближе!

Мы собрались вокруг Генерального секретаря, и вспышка фотоаппарата озарила радостные лица. Кто-то из рабочих пошутил, и все засмеялись. Атмосфера становилась всё более теплой и непринужденной.

Когда небольшая церемония закончилась, Савельев повёл Брежнева внутрь завода, и мы двинулись следом. Шагая впереди, Савельев начал рассказывать о предприятии:

— Как вы знаете, наш завод производит пиво. Согласно оценке государственных экспертов, лучшее пиво в стране. Работают у нас опытные технологи из Чехословакии, ну и, конечно, имеются собственные секреты. В конце прошлого года мы победили на всесоюзном конкурсе и стали «Открытием года».

— Это серьёзное достижение, — похвалил Брежнев.

— Да, Леонид Ильич, — подтвердил Савельев, — конкуренция была серьезная. В конкурсе участвовали ведущие пивоваренные предприятия не только СССР, но и стран Восточной Европы. Оценка проводилась по строгим критериям, установленным ГОСТ 3473−69, который регламентирует технические условия производства пива. Контроль качества осуществлялся по методикам, описанным в ГОСТ 12786−67, включая органолептические показатели, такие как вкус, аромат, прозрачность, а также физико-химические параметры: плотность начального сусла, содержание спирта, кислотность и стойкость напитка.

Я понимал, что директора, как всякого увлеченного человека, уже понесло. Но никто его не перебивал, а Леонид Ильич только спокойно кивал.

— И кто входил в состав жюри? — поинтересовался Генсек.

— Экспертная комиссия состояла из специалистов ВНИИ пивоваренной и винодельческой промышленности, представителей Госстандарта и Министерства пищевой промышленности СССР. Они проводили слепые дегустации, чтобы обеспечить объективность оценки.

— Значит, ваше пиво действительно заслуживает внимания, — сказал Брежнев, улыбаясь. — Такие успехи — это результат труда и профессионализма.

— Спасибо, Леонид Ильич, мы стараемся. Используем чехословацкие рецепты и внедряем собственные технологические новшества. Наше пиво отличается высоким качеством и вкусом, что подтверждено не только экспертами, но и потребителями. Дела идут настолько хорошо, что наше пиво теперь уходит даже на экспорт: поляки и венгры уже подписали договоры о поставках, в Югославии интересуются, недавно даже из ГДР приезжали договариваться. А всё потому, что качество у нас высокое, значительно лучше стандартного «Жигулёвского».

Брежнев заинтересованно приподнял брови и с любопытством взглянул на директора:

— Что, прямо намного лучше?

— Даже несравнимо, Леонид Ильич, — не смутившись, гордо сообщил Савельев. — Не хвастаюсь, просто говорю, как есть. Наши люди пробуют и сразу говорят: «Вот бы такое везде продавали!». Да и за границей признали — теперь ведем переговоры даже с западногерманскими сетями и Швецией. Представляете, советское пиво в западных супермаркетах?

— Интересно, — задумчиво произнес Брежнев, — это вы хорошо придумали. Молодцы.

— Но есть и проблемы, Леонид Ильич, — осторожно добавил Савельев.

— Куда ж без них… — вздохнул, вдруг погрустнев, Брежнев. — И какие именно?

— С сырьем и материалами. Например, солод у нас отличный, но поставки нерегулярные, и часто с качеством проблемы. Бутылок хороших не хватает, приходится свои линии открывать. Ну и чиновники… куда без них? Иногда палки в колеса вставляют.

Брежнев внимательно выслушал директора, затем повернулся к Александрову-Агентову:

— Андрей Михайлович, запишите этот вопрос, пожалуйста.

— Обязательно, Леонид Ильич, — ответил тот.

Мысли генсека в этот момент зацепились за фразу о чиновниках. «Вставляют палки в колеса, значит… — думал он. — Любопытно, из-за собственной глупости или кто-то в Ленинграде намеренно саботирует новые предприятия, чтобы опорочить мою реформу…». Ответ на этот вопрос интересовал и меня тоже, а потому я тоже решил при случае разобраться в вопросе.

Мы прошли в производственный цех, и я сразу отметил царившие здесь идеальную чистоту и порядок — от блестящих нержавеющих емкостей для брожения до сверкающих линий розлива. Запах солода и свежего пива казался настолько ярким, что даже сам Брежнев улыбнулся и потёр руки:

— А попробовать-то дадите?

— Конечно, Леонид Ильич! — с готовностью откликнулся Савельев и тут же распорядился принести несколько бутылок прямо с конвейера.

Пока ждали, Брежнев обратился к рабочим, стоявшим рядом с линией розлива:

— Ну что, товарищи, сами-то пиво пьете или только на экспорт отправляете?

Рабочие засмеялись, и один молодой парень, улыбнувшись, ответил:

— Пьём понемногу, Леонид Ильич! Лучше нашего пока нигде не пробовали!

Брежнев одобрительно кивнул, а в этот момент уже принесли только что разлитые бутылки с красочной этикеткой «Балтика». Генсек взял в руки бутылку, внимательно рассмотрел этикетку и слегка прищурился:

— Ну, давайте, товарищи, попробуем ваше знаменитое ленинградское пиво. Надеюсь, не разочаруете.

Савельев лично открыл бутылку и разлил напиток по высоким стеклянным кружкам. Леонид Ильич взял кружку, пригубил пиво и, выдержав небольшую паузу, улыбнулся:

— Хорошо! Даже очень хорошо, товарищи. Так держать!

Обойдя еще несколько цехов, мы собрались в кабинете директора на небольшое застолье с руководством кооператива. Разговор был живым, деловым, и я заметил, как Леонид Ильич, казалось, приободрился от общения с новыми людьми, свободными от советской чиновничьей косности.

После поездки Генсек находился в приподнятом настроении:

— Знаешь, Володя, всё-таки прав ты оказался. Надо было раньше дать людям возможность самим работать. Смотри, как у них глаза горят. Настоящие хозяева!

— Время покажет, Леонид Ильич, — осторожно заметил я. — Главное, чтобы теперь им не мешали.

— Не дадим помешать, — решительно сказал Брежнев и, улыбнувшись, добавил: — Наконец-то нам удалось оживить экономику страны. Пока в отдельных областях, но и остальные подтянутся. Не всем это понравится, враги ведь никуда не делись. И потому нам, в первую очередь тебе, Володя, предстоит защитить это наше с тобой начинание от нападок, провокаций, саботажа.

— Уже работаем, Леонид Ильич. Думаю, все у нас с вами получится, — улыбнулся я, добавив генсеку оптимизма.

Во второй половине дня я попрощался с Леонидом Ильичом, так как имел несколько встреч по поводу своей непосредственной работы. В первую очередь собирался пообщаться с предварительно одобренными кандидатами для Управления Собственной Безопасности. Двоих из них я раньше не знал, а вот третьего именно я и выбрал. Чем очень удивил Вадима Николаевича Удилова, не разглядевшего особого потенциала в никому неизвестном молодом парне, находившемся в звании старшего лейтенанта.

Звали этого парня Владимир Путин.

Я не собирался каким-то особенным образом влиять на его карьеру и жизнь. Однако было бы странно попасть в прошлое и не познакомиться с таким человеком лично, когда представляется такая возможность. В общем, в некоторой степени мое желание можно было назвать простым любопытством. Хотя поработать вместе тоже было интересно.

Встречу организовали в здании Управления КГБ по Ленинграду и Ленинградской области — в знаменитом «Большом доме» на Литейном проспекте, 4. Огромное серое здание эпохи конструктивизма, казалось, давило на город своей тяжёлой архитектурой, символизируя могущество и суровость Комитета. Я не слишком любил такие места, они всегда настраивали на холодный, официальный лад, потому постарался сделать так, чтобы разговор прошел в более свободной обстановке. Комната, которую Даниил Павлович Носырев лично распорядился выделить для нашей встречи, оказалась уютной, с диваном и креслами вокруг низкого журнального столика. На столике, кстати, в нужное время уже стояли чашки с горячим чаем и тарелка с печеньем.

Первым появился капитан Александр Симонович — достаточно опытный контрразведчик лет под сорок, подтянутый и аккуратный, с серыми проницательными глазами.

— Товарищ полковник, разрешите представиться — капитан Симонович! — отчетливо произнес он, вытянувшись передо мной по струнке.

Я кивнул, поздоровался, предложил ему присесть. В мыслях капитана читалось напряжение, но, вместе с тем, уверенность в своих силах: «Это мой шанс. Главное, его не упустить сейчас. Рекомендации хорошие, но перестраховаться не помешает».

Следом вошел Игорь Кузнецов, моложе Симоновича, но уже тоже капитан, с серьезным и даже несколько печальным лицом. Он держался сдержанно и профессионально.

— Добрый день, товарищ полковник, — сказал он негромко и, дождавшись приглашения, тоже сел напротив меня, рядом с Симоновичем.

Сканируя его мысли, я уловил легкую настороженность: «Интересно, чего от нас ждут? И почему именно я, неужели в Москве не хватает собственных специалистов?»

Последним зашел Владимир Путин. Небольшого роста, худощавый, с внимательным, цепким взглядом. Внешне он выглядел спокойным, но когда я проник глубже в его сознание, то ощутил напряжение не меньшее, чем у коллег: «Необходимо следить за каждым словом и обдумывать любой тезис. Вначале стоит присмотреться к полковнику, изучить его сильные и слабые стороны, а лишь потом активно реагировать. Это как в дзюдо…».

Я внутренне усмехнулся, узнавая типичные черты того, кого в двадцать первом веке знал, наверное, каждый житель планеты. Кто-то боготворил, кто-то люто ненавидел, но знали все.

— Здравствуйте, Владимир Владимирович, — коротко поздоровался я, но руку не протягивал, чтобы не выделять Путина среди прочих. — Присаживайтесь.

— Благодарю, товарищ полковник, — тихо ответил он, садясь в кресло чуть поодаль от Симоновича и Кузнецова.

Когда все устроились, я дружелюбно улыбнулся и сделал приглашающий жест в сторону чашек с чаем:

— Угощайтесь, товарищи, не стесняйтесь. Разговор у нас сегодня неформальный, хотя и серьезный. С вашими личными делами и профессиональным опытом я, разумеется, уже знаком. Хотелось бы услышать ваши идеи по поводу работы недавно созданного Управления собственной безопасности. Какие инициативы вы бы хотели предложить? Давайте пофантазируем, так сказать. Что вам кажется наиболее существенным и важным? Александр Николаевич, давайте начнем с вас.

Симонович встал с места, выпрямился, чуть покашлял и уверенно заговорил:

— Товарищ полковник, я работаю в контрразведке почти пятнадцать лет. Последние пять лет занимался внутренними расследованиями. Думаю, сейчас важно усилить оперативный контроль, особенно за руководящим составом…

Слушая его ответ, я внимательно считывал поток его мыслей. Симонович говорил правильно, но мысль о расширении полномочий вызывала у него внутреннее удовольствие, близкое к честолюбию.

— Хорошо, — спокойно сказал я и повернулся к Кузнецову. — А вы, Игорь Петрович, что думаете?

Симонович сел, нахмурившись, что не успел сказать все, что запланировал. Поднялся Кузнецов, взял слово:

— Я служу в отделе аналитики три года. Занимался выявлением уязвимых мест в наших подразделениях, работал с отчетами и статистикой. Думаю, нам не хватает современных методов оценки рисков, которые уже используют наши западные коллеги.

В его мыслях был порядок и логика, в двадцать первом веке он наверняка стал бы айтишником. Но я уловил и другое — скрытую амбициозность, желание занять более важное место в структуре. Похоже, он действительно считал себя лучшим специалистом, чем «все московские».

— Дельное замечание, Игорь Петрович, — сказал я и наконец перевел взгляд на Путина. — Владимир Владимирович, ваша очередь.

Путин чуть заметно кивнул, поднялся и, выдержав паузу, подбирая слова, негромко заговорил:

— Я работаю по линии контрразведки в следственном отделе, товарищ полковник. За последние несколько лет принимал участие в расследованиях ряда серьезных инцидентов, в том числе связанных с идеологическими диверсиями. Возможно, вы слышали о деле, связанном с надписью на Петропавловской крепости, которую нанесли двое молодых диссидентов.

Я утвердительно кивнул, показывая, что осведомлен об этом деле, но не перебил старлея, позволив ему продолжить. Одновременно с этим я сосредоточился на его мыслях, стараясь понять, какие эмоции он испытывает, вспоминая те события.

— Приходилось разбираться и в других подобных случаях, — продолжал Путин спокойно. — Должен сказать, что это работа, где особенно важно разбираться в человеческих мотивах. Люди, с которыми нам приходится иметь дело, далеко не всегда действуют из корысти или сознательного злого умысла. Часто они искренне убеждены в своей правоте, хоть и идут вразрез с официальной линией. Понять их истинные мотивы, отделить случайную ошибку от осознанной диверсии — это важнейшая часть работы следователя.

Его мысли были ровными и четко сформулированными. Я словно читал тезисы из какого-то конспекта. Путин говорил именно то, что думал, но очень осторожно — чувствовалось, что многое остается недосказанным. При этом он не сомневался и был уверен в правильности своего подхода. Черта полезная для построения карьеры, но опасная для человека, обладающего большой властью.

— Система контроля в нашей структуре, безусловно, нуждается в доработке, — продолжал Путин. — Но, на мой взгляд, одним только усилением дисциплины здесь не обойтись. Нужно научиться предупреждать проблемы, а не разбираться с их последствиями. Это возможно, если мы будем лучше понимать своих сотрудников, видеть не только результаты их работы, но и их мотивацию, внутренние переживания. Многие проблемы зарождаются именно там, где руководство теряет контакт с людьми.

— По-вашему получается, Владимир Владимирович, если мы начнем «понимать» сотрудников, то сможем предупредить их ошибки?

В этот момент я подумал о собственной телепатии, которая лучше любой эмпатии позволяла мне «понимать» кого угодно, но заставить людей не совершать ошибки я все равно никак не мог.

— Частично, товарищ полковник, — ответил Путин, секунду поразмыслив. — Потому что ошибки все равно неизбежны. Ошибаются все, даже самые опытные и добросовестные сотрудники. Наша система построена на людях, а человек не может быть абсолютно безупречен. Важно не то, что ошибки случаются, а то, как быстро мы их выявляем и исправляем. Еще важнее — насколько эффективно мы можем предвидеть и минимизировать последствия этих ошибок для безопасности государства.

Он внимательно посмотрел на меня, кивнул, показывая, что закончил. Опустился в свое кресло и взял со стола чашку с чаем.

— Спасибо, товарищи, — произнес я, поднимаясь с кресла. — Все ваши мысли были очень полезны. Надеюсь на наше дальнейшее плодотворное сотрудничество.

Когда кандидаты разошлись, я остался в кабинете один. Сняв пиджак, я сел за стол и налил себе уже остывшего чая, машинально взяв с тарелки печенье.

Симонович. Опытный, уверенный в себе, настоящий оперативник старой школы. Но всё в нем выдавало человека, для которого работа — прежде всего власть. Контроль, наказание, суровые меры… В его мыслях ощущалась холодная уверенность, граничащая с цинизмом. Он действительно верил, что людей нужно держать в узде, иначе наступит хаос, других методов не существует. «Таких у нас уже достаточно», — подумал я с некоторой грустью. Проблема в том, что для него любой человек не цель, а средство. Средство достижения собственных амбиций. А значит, не место ему в новом управлении. По крайней мере, не со мной. Не хотелось бы однажды понять, что сам создал механизм репрессий, которые наоборот старался не допустить.

С Кузнецовым всё было проще. Молодой, амбициозный — это да. Но амбиции его не были направлены против системы или людей. Кузнецов хотел карьерного продвижения, и это совершенно нормально, если его энергия будет направлена в нужное русло. Аналитический склад ума, умение работать с информацией и хорошие навыки прогнозирования — именно то, что мне сейчас необходимо. Такому человеку будет удобно доверить важные аналитические направления, работу с картотеками, выстраивание новых систем оценки рисков. И если его амбиции помогут нам лучше защищать страну от внутренних угроз, тем лучше.

Теперь Путин. Тут всё было сложнее и одновременно проще. Сдержанный, даже закрытый человек, умеющий держать эмоции под контролем. В разговоре немногословен, но каждая фраза имела глубину. Путина отличало то, что он видел не только формальную сторону проблемы, но и ее человеческое измерение. Вначале он изучал человека, а только потом соответственно реагировал. На какие задачи его можно поставить? Аналитика? Возможно. Но больше он подойдет на оперативное направление. Я бы доверил ему проверку внутренних сигналов о неблагонадежности сотрудников, сбор предварительной информации для предотвращения угроз, связанных с человеческим фактором. Или же он мог бы заняться работой по взаимодействию нашего управления с региональными отделами КГБ, помогая наладить более эффективную связь и обмен информацией. Пожалуй, это было бы лучшим использованием его умения находить общий язык с людьми и выявлять скрытые проблемы, которые потом могут привести к крупным неприятностям.

Однако я твердо решил для себя: никакого специального протежирования, никакого блата. Путин — не мой личный проект, не кукла, которую я намерен привести к власти. Более того, если в результате моего вмешательства в историю Путин никогда не станет президентом — в этом не будет никакой беды. Сейчас он просто способный молодой сотрудник, которого стоит использовать там, где его навыки принесут максимальную пользу.

Для меня главное — не карьера отдельного человека, будь то Путин, Кузнецов или кто-то другой. Для меня важно, чтобы система работала, чтобы страна была в безопасности, чтобы люди жили достойно и уверенно. Если человек талантлив и профессионален — он найдёт свой путь наверх и без моих дополнительных усилий. И уж тем более я не стремлюсь к тому, чтобы в стране возник новый культ личности, тем более личности, которую я сам избрал бы своей волей.

Идеальным вариантом для меня было бы вообще не задумываться о том, кто станет президентом России в 2000-х или 2020-х годах. Моей мечтой было и остаётся, чтобы и через десятилетия, и в 2025 году, и позже, сохранялся СССР — пусть реформированный, пусть модернизированный, но сильный и единый. Государство, где главная ценность — это благополучие граждан, а не фигура человека во главе. Возможно, я идеалист, но если не стремиться к этому, то зачем всё это?

Глава 4

Телефон зазвонил ровно в семь утра. К этому времени я уже выпил утренний кофе и как раз собирался узнать, понадоблюсь ли сегодня Леониду Ильичу или могу заниматься своими делами, когда дежурный сообщил:

— Владимир Тимофеевич, вас Москва вызывает, генерал-майор Удилов.

Я снял трубку, хмуро гадая, что стряслось в столице.

— Доброе утро, Вадим Николаевич.

Голос у Удилова был деловым, но спокойным. Впрочем, особой нервозностью он не отличался никогда.

— Владимир Тимофеевич, — начал Удилов сразу, без предисловий, — мне поступила свежая информация, что в Ленинграде имеются проблемы у ряда молодых предприятий-кооперативов. Поскольку вы сейчас там на месте, разберитесь, пожалуйста.

— Проблемы касаются непосредственно нашего ведомства? Или более масштабные?

Удилов выдержал небольшую паузу, прежде чем ответить:

— Это вопрос саботажа правительственных решений. Возможно, целенаправленное торможение экономических реформ. Лучше проверить лишний раз, чем потом объяснять Леониду Ильичу, почему проспали проблему.

— Сигналы с каких предприятий поступают? — уточнил я, слегка удивлённый тому, как быстро доходит информация до Удилова. Вчера на «Балтике» лишь прозвучал прозрачный намек, а сегодня Вадим Николаевич уже говорит о чуть ли не заговоре.

— С нескольких разных мест, но примерно одинакового содержания, — генерал сухо кашлянул. — Наши товарищи с завода «Красный треугольник» сообщают, что местные чиновники мешают работать кооперативам, созданным под крылом этого предприятия. Люди жалуются на бюрократию и вымогательство. Конкретики пока мало, но дыма без огня не бывает.

— Разберусь, товарищ генерал, — ответил я коротко. Значит, дело не только в «Балтике», поступили и другие похожие сигналы…

Удилов помолчал секунду и добавил чуть мягче:

— Владимир Тимофеевич, только аккуратней там. Вопрос тонкий. Не надо поднимать шум. Просто выясните и доложите лично мне.

— Все понял, Вадим Николаевич. Сделаю, как надо.

— Я сейчас позвоню своему человеку в Ленинграде — подполковнику Олегу Воронцову. Встретитесь с ним за обедом, пообщаетесь. Он расскажет обо всем подробнее.

— Хорошо, Вадим Николаевич.

Я положил трубку и задумался. «Красный треугольник» — крупнейший резинотехнический завод в Ленинграде, старое советское предприятие. Но кооперативы нового формата появились там только в прошлом году. И вот сразу же, пожалуйста, классическая история — государство вместо того, чтоб поддерживать, душит инициативу и мешать работать.

Даже толком не позавтракав, я сразу же отправился на завод.

Предъявил охраннику удостоверение, приказал не шуметь и никому не сообщать о моем визите. Не знаю, послушается ли, но поклялся, что будет нем, как могила. Пропустил на территорию без лишних вопросов.

Осмотревшись на территории и не найдя вокруг ничего подозрительного, я направился прямиком в кабинет директора.

Директор предприятия, Борис Николаевич Головин, мужчина лет пятидесяти с седой шевелюрой и крупными чертами лица, встретил меня без особой приязни, даже с явной тревогой. Он вообще показался мне каким-то слишком зашуганным.

— Борис Николаевич, — начал я, стараясь сразу перейти к делу, — мне поручено разобраться с ситуацией вокруг организованных на «Красном треугольнике» кооперативов. Нам поступил сигнал о том, что им мешают работать. Не поясните, что здесь происходит?

Головин на мгновение замялся, потом нервно поправил галстук и сказал осторожно:

— Владимир Тимофеевич, не поймите превратно. Завод наш — крупный, работы хватает всем. Кооперативам даем работать, не мешаем. Но есть вопросы… Стороннего характера, так сказать…

— Стороннего? — я нахмурился, сделав вид, что не понял, хотя прекрасно понимал, о чем речь.

Он снова запнулся, будто решаясь, стоит ли продолжать, затем всё-таки произнес:

— Проблема на уровне горисполкома. Конкретно — в комиссии по малым предприятиям и кооперативам. Зампред, Васильев его фамилия, всё время требует… — Головин вздохнул, подбирая слова, — так сказать, личных уступок.

— Взяток требует, проще говоря? — уточнил я без обиняков.

— Именно так. И суммы большие, Владимир Тимофеевич. А если кто отказывается, то сразу проверки начинают идти. Санэпидемстанция, пожарники, технадзор… У людей руки опускаются. И это ведь не только у нас так! Уже несколько кооперативов просто закрылись, не выдержали прессинга. А ведь люди-то работали на благо и себе, и заводу…

Директор устало провел рукой по лбу.

— Почему вы не сообщили об этом сразу, напрямую в КГБ? — спросил я, хотя ответ уже предполагал.

— Боялся, Владимир Тимофеевич. Поймите, Васильев не один. У него в горисполкоме друзья влиятельные. Я же не самоубийца…

— Хорошо, — сказал я спокойно, понимая ситуацию, — мне нужны имена пострадавших кооператоров и конкретные факты вымогательства.

Головин облегченно кивнул, словно камень с плеч упал, и открыл ящик стола:

— Вот, уже подготовил на всякий случай…

Он протянул мне тонкую папку с документами.

На обед я заехал в небольшой, неприметный ресторанчик на Мойке, неподалеку от Юсуповского дворца. В заведении было тихо, наплыва посетителей не наблюдалось.

Сотрудник, с которым рекомендовал встретиться Удилов, уже ждал меня за дальним столиком, скрытым в тени полупустого зала. Мужчина выглядел лет на пять старше меня, в тёмном, неброском костюме, тщательно выбритый и аккуратный.

— Владимир Тимофеевич, — произнёс он тихо, протягивая мне крепкую руку, — Олег Николаевич Воронцов. Вадим Николаевич просил рассказать вам о наших проблемах.

— Очень приятно, — ответил я, присаживаясь напротив.

— Интересно, почему ваши проблемы приходится решать мне, не подскажете? — спросил я не слишком вежливо, но желая сразу же настроить собеседника на рабочий лад.

— Масштаб такой, Владимир Тимофеевич, что без вас не рискнули лезть.

— Даже так? Ну что ж, я внимательно вас слушаю…

Я заказал грибной суп, биточки с рисовой кашей, компот и сметанник. Коллега ограничился чашкой кофе.

— Буквально перед вашим приходом уже успел поесть… — словно бы оправдываясь, пояснил он.

Воронцов огляделся, убедившись, что официант отошёл достаточно далеко, и только тогда заговорил, чуть наклонившись вперед:

— Вы уже были на заводе «Красный треугольник»?

— Был, — кивнув, коротко ответил я.

— Это только вершина айсберга, — Воронцов нахмурился. — Я уже целый месяц пытаюсь разобраться с ситуацией. Дело не в конкретных чиновниках, хотя и они есть, конечно. Вам наверняка называли фамилию Васильев?

— Да, он упоминался.

— Зампред горисполкомовской комиссии по делам кооперативов Васильев — лишь исполнитель, — Воронцов покачал головой. — Чиновники горисполкома действуют по указке обкома партии. Точнее, тех людей, которые близки к самому Григорию Васильевичу Романову. Они привыкли контролировать каждый шаг, а кооперативы и прочая самостоятельность их сильно пугают.

— Получается саботируют решения самого высокого уровня? — напрямую спросил я.

— Можно и так сказать, — согласился Воронцов. — Но это не грубый прямолинейный саботаж, а достаточно хитрый. Прикрываясь мелкими нарушениями — а у кого их нет, если поискать хорошенько? — давят на самых успешных кооператоров, чтобы показать остальным — не суйтесь. Если реформа провалится, можно будет сказать Москве: мол, мы старались, но народ не справился, забуксовали реформы.

Признаюсь, я удивился, услышав, что первый секретарь Ленинградского обкома КПСС Романов стал тормозом реформ. Насколько я знал по прошлой своей жизни, этот человек имел репутацию отличного организатора и порядочного руководителя. Горбачев боялся Романова и, как только пришел к власти, немедленно отправил того на пенсию, всего в 62 года, якобы по состоянию здоровья. На самом же деле никаких проблем со здоровьем не было — Романов прожил потом еще почти четверть века.

Удивительно, что Григорий Васильевич мешал нашим реформам — ведь он сам считался сторонником реформ в советской экономике. Правда, имел собственный взгляд на этот вопрос, являясь приверженцем жесткой линии, и всячески демонстрировал личную независимость. Возможно, поэтому ему не понравились наши «мелкобуржуазные» инициативы? А ведь еще не так давно Леонид Ильич рассматривал кандидатуру Романова как одного из вероятных претендентов на пост Генсека после себя. Еще до того, как выбрал Машерова. Кстати, может здесь тоже кроется причина возникшей ситуации? Сыграла у Романова личная обида и даже зависть?

— Есть какие-то доказательства? Материалы, показывающие связь именно с Романовым? — уточнил я.

— Прямых доказательств нет, — извиняющимся тоном ответил коллега. — Пока работаю… Думаю, соберу со временем, ведь Григорий Васильевич — человек авторитарный, привык держать всех в кулаке. А кооперативы — это ведь свобода. Он не любит, когда ситуация ускользает из-под его контроля.

— Ну что ж, работайте, Олег Николаевич. Только помните, что в подобных делах промедление может быть чревато…

Я задумался. Ситуация выходила далеко за рамки банального взяточничества мелких чиновников. Трогать напрямую таких людей, как Романов и его окружение, значит гарантированно спровоцировать серьезный конфликт. На открытое противостояние с членом Политбюро Романовым Удилов скорее всего не пойдет. И тем не менее, проигнорировать происходящее тоже нельзя.

— Что-то еще порекомендуете? — спросил я Воронцова.

— Мне так думается, Владимир Тимофеевич, что ускориться, как вы просите, будет слишком трудно. Я не хочу жаловаться и перекладывать задачи и ответственность, но… Лучше всего найти способ решить вопрос через Москву, чтобы сверху дали негласное указание. Здесь ленинградцы привыкли к строгой вертикали власти и не рискнут идти против собственного старшего.

— Развели вы тут сепаратизм… — недовольно поморщился я. — Но в Москву пока рано обращаться. Меня просили разобраться без лишнего шума.

— Тогда вам нужно встретиться с кем-то из окружения самого Романова, — предложил Воронцов. — Есть человек, через которого можно выйти мягко, без открытого конфликта. Завотделом обкома, Левин Михаил Аркадьевич. Он умеет слушать и понимать намёки. Если ему правильно изложить проблему, то сам донесет до Григория Васильевича, как надо. И пояснит, что пора притормозить, если Романов не хочет большого скандала.

— Как можете охарактеризовать этого Левина? — уточнил я. — Насколько надежный человек?

— Обладает явными дипломатическими способностями, — уверенно сказал Воронцов. — Умеет балансировать. Думаю, сумеет донести мысль правильно.

— Ясно, — я кивнул. — Хорошо, Олег Николаевич, спасибо за информацию. Если понадобится помощь…

— Я всегда на связи, — Воронцов изобразил вежливую улыбку, а глаза его оставались холодными.

Он допил кофе и, попрощавшись, ушел. Я доел свой обед в одиночестве.

Выйдя из ресторана, поднял воротник пальто — промозглый ветер с Невы заметал мокрым снегом.

Вечером того же дня Леонид Ильич отбыл в Москву. Я с ним не поехал, попросившись остаться в Ленинграде еще на несколько дней.

Уже на следующий день я организовал совещание с моими новоиспеченными сотрудниками — Кузнецовым и Путиным.

Мы собрались в кабинете, который мне временно выделили ленинградские коллеги.

— Итак, товарищи, начнем, — сказал я, открывая лежавшую передо мной папку с материалами, полученными как от Головина, так и от Воронцова. — Можно сказать, ваше первое задание. Оно не касается управления собственной безопасности и контроля за комитетскими кадрами, но поможет нам сработаться, узнать друг друга получше. А так как дело это местного масштаба, касающееся вашего родного города, то ваша помощь, товарищи, будет очень кстати.

Оба сотрудника внимательно слушали, не перебивая.

— Нам нужно разобраться с ситуацией, которая сложилась в Ленинграде вокруг кооперативов, — продолжал я. — Есть основания полагать, что это не просто самодеятельность отдельных чиновников, а организованный саботаж, возможно, с участием партийных работников высокого уровня.

Я на секунду отвлекся на документы, а Кузнецов, воспользовавшись паузой, спросил:

— Владимир Тимофеевич, у нас есть конкретные фамилии, по которым начинать работу?

— Фамилии есть, — подтвердил я. — Заместитель председателя комиссии по делам кооперативов Васильев, например. Но это лишь один из исполнителей. Нужно понять, кто отдает указания. Нам нужно собрать полную информацию об этих людях, узнать их связи, найти компромат, возможные слабые места. Игорь, это ваша задача.

Кузнецов серьезно кивнул:

— Понял. Подключу своих информаторов в горисполкоме и городской прокуратуре. Думаю, дня за два-три получу первые результаты.

Я повернулся к Путину. Старший лейтенант вел себя сдержанно, но по глазам было видно, что ему не терпится проявить себя.

— Владимир, у вас другая задача. Нужно проверить личные дела ключевых партийных работников в Ленинградском обкоме. Интересует прежде всего их близость к Григорию Васильевичу Романову. Характер отношений, возможная личная преданность и взаимные обязательства.

Путин задумчиво кивнул:

— Понял, Владимир Тимофеевич. Но доступ к таким документам непростой, тем более сейчас, когда внимание к кадрам усилено.

— Я знаю, — сказал я твердо, глядя ему прямо в глаза. — Но вы — ленинградец, учились и работали здесь. У вас наверняка сохранились контакты. При необходимости восстановите старые связи. Нам не нужно вскрывать весь обком, интересуют только люди, близкие к Романову. Мне нужно понимать, насколько его люди лояльны лично ему, готовы ли они рисковать карьерой, прикрывая его действия.

— Сделаю всё, что возможно, — пообещал Путин после короткой паузы. — Начну с архива отдела кадров. Там у меня остались хорошие знакомые.

— Вот и отлично, — я удовлетворенно кивнул. — Товарищи, напоминаю, наша задача — максимальная осторожность. Никакой огласки, никакого открытого конфликта. Только сбор информации и подготовка материалов. Уже потом, если понадобится, будем действовать через Москву. Но пока никакой самодеятельности.

Оба сотрудника одновременно кивнули, показывая, что все поняли.

— Какой срок ставите, Владимир Тимофеевич? — спросил Кузнецов.

— Три дня на предварительные материалы. Затем доложите мне лично. После этого определимся с дальнейшими действиями.

Сотрудники поднялись из-за стола. Путин задержался у двери и негромко спросил:

— Владимир Тимофеевич, можно личный вопрос?

— Да, конечно, Владимир, — я посмотрел на него с любопытством. — Что интересует?

— Считаете ли вы, что Романов может открыто противодействовать решениям, исходящим от самого Леонида Ильича?

Я задумался на мгновение. Путин задал правильный вопрос, на который у меня самого пока не было ясного ответа.

— Не исключаю, — сказал я осторожно. — Но это пока лишь предположения. Наша задача — либо подтвердить, либо опровергнуть их. Необходимы факты, Владимир. Именно за ними я вас и отправляю.

Путин молча кивнул и вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.

Оставшись один, я снова взглянул на папку перед собой. Слишком громкое имя — Романов. Тронуть такого человека без железобетонных доказательств было немыслимо.

Путин справился с заданием раньше поставленного срока и был у меня не через три, а уже через два дня. Он пришел точно в назначенное время, неся с собой толстую папку с документами. Я заметил, что старший лейтенант выглядит слегка обеспокоенным.

— Садитесь, Владимир, — предложил я, жестом указав на стул у стола. — Что удалось выяснить?

Путин сел, коротко кивнул и начал докладывать:

— Владимир Тимофеевич, как вы и предполагали, ситуация в Ленинграде действительно системная. Мне удалось выявить группу партийных функционеров, которые целенаправленно тормозят реформы, инициируя проверки кооперативов. Это не отдельные эксцессы, а организованная кампания.

— Кто конкретно? — спросил я, не слишком довольный тем, что Путин слишком уж быстро делает столь серьёзные выводы. Тот же Воронцов работал месяц, прежде чем сделать доклад. Видимо, старлею настолько хотелось отличиться, что он готов был рискнуть.

Путин открыл папку и достал из нее несколько листов, передавая их мне:

— Вот список наиболее активных лиц. Имеется здесь и уже упомянутый вами ранее Васильев. Но самый заметный — Перцев Сергей Николаевич, заведующий отделом экономического развития Ленинградского городского комитета партии. Именно он стоит за большинством инициатив, направленных против кооперативов и малого предпринимательства. Почти все распоряжения по проверкам и приостановкам деятельности предприятий проходили через его отдел.

Я внимательно просмотрел документы. Среди прочего здесь имелись копии внутренних распоряжений горкома, протоколы совещаний, записи личных встреч Перцева с руководителями районных исполкомов. Сомнений не оставалось — саботаж был организован и мотивирован политически.

— Чем Перцев объяснял свои действия? — спросил я.

— Формально ссылался на защиту интересов социалистической экономики от «буржуазных тенденций», — Путин слегка усмехнулся. — Но в приватных разговорах с окружением он откровенно говорил, что задача — показать Москве бесперспективность реформы. Пытается доказать, что малое предпринимательство несет угрозу плановой системе.

— А как он связан с Романовым? Возможно, есть какие-то личные связи?

Путин помолчал мгновение, а в его мыслях мелькнуло: «Понятно, что без ведома Романова он бы и шагу не сделал. Но попробуй-ка это докажи…». Вслух же он сказал осторожно:

— Прямые личные связи не подтверждаются. Но Сергей Николаевич неоднократно присутствовал на совещаниях у Григория Васильевича. Можно сказать, он входит в его доверенное окружение, хотя и не в ближний круг. Прямых указаний от Романова на саботаж я не выявил.

— А косвенные? — уточнил я, пристально глядя на Путина.

— Косвенные свидетельства есть, — осторожно признал он. — Я обнаружил, что Романову неоднократно докладывали о ситуации с проверками и жалобами от кооператоров. Однако никаких указаний прекратить давление он не давал. То есть фактически он занимает позицию молчаливого попустительства. Саботаж идет с его ведома, хотя и без прямого участия.

Глава 5

Ситуация оказалась достаточно сложной. Романов формально оставался чист, но его бездействие служило молчаливой поддержкой для тех, кто открыто саботировал реформы. Вмешиваться напрямую и предъявлять претензии члену Политбюро без явных улик было невозможно.

Пока я раздумывал, Путин решил проявить инициативу:

— Позволите сказать, что я думаю?

— Говорите, Владимир.

— Думаю, нужно сосредоточиться на Перцеве и его ближайшем окружении. У нас есть достаточно доказательств, чтобы отстранить его от должности или перевести на менее значимый участок работы. Это ослабит в Ленинграде сопротивление реформам и даст Москве понять, что ситуация у нас под контролем.

Пока Путин это говорил, в его голове крутилась другая мысль: «Важно сделать это тихо и быстро, пока Романов не узнал о нашей работе и не предпринял встречные шаги. Нельзя его недооценивать…»

— Что касается Романова, — продолжал Путин, — здесь не стоит сильно давить. Сделаем предупреждение — аккуратно донесем до него информацию, что Москва в курсе происходящего и готова принять меры, если он срочно не проявит активность в прекращении саботажа.

Я внимательно посмотрел на молодого сотрудника. Его мысли по этому вопросу практически совпали с моими собственными.

— Спасибо за мнение, Владимир, — поблагодарил я инициативного старлея. — Вы отлично поработали. Оставьте материалы у меня. Пока продолжайте собирать дополнительную информацию, особенно по связям Перцева.

Путин кивнул и поднялся со стула. Когда он вышел из кабинета, я аккуратно сложил бумаги обратно в папку и запер ее в сейфе. Теперь оставалось самое сложное — правильно доложить ситуацию Удилову, не спровоцировав при этом открытого столкновения между Москвой и Ленинградом.

Решение созрело к полудню. Я понял, что без одобрения Москвы и лично Удилова мне не обойтись. Ситуация была слишком тонкой, чтобы принимать решения самостоятельно.

Я поднял трубку телефона и попросил дежурного соединить с Москвой. Ответа пришлось ждать несколько минут, прежде чем в трубке раздался знакомый ровный голос:

— Слушаю, Владимир Тимофеевич. Что у вас там?

— Вадим Николаевич, докладываю. Мы разобрались с ситуацией по саботажу реформ в Ленинграде. Проблема системная, и среди организаторов оказался Перцев, заведующий экономическим отделом горкома партии. У нас есть полные материалы по нему и его окружению. Но в некоторой степени замарался и Григорий Васильевич Романов…

— Романов там каким боком? — слегка раздраженно спросил Удилов, уловивший суть дела с полуслова.

— Прямых указаний с его стороны не было. Но абсолютно ясно, что он в курсе, — я сделал паузу и продолжил осторожнее. — Личные амбиции наверняка присутствуют, я думаю…

— Ясно, — без раздумий принял информацию Удилов. — Романов человек самолюбивый, да ещё недавно проиграл аппаратную борьбу за место преемника Леонида Ильича. Наверняка в душе осталась обида. Как считаете, сможет ли он пойти на прямой конфликт?

— Не думаю, — уверенно сказал я. — Он слишком опытный игрок, чтобы устраивать открытую конфронтацию. Но обиду будет скрывать, конечно. Возможно, попытается тихо мешать.

— Тогда, Владимир Тимофеевич, нужно сыграть на опережение. Договоритесь с ним лично. Лучше встретиться неофициально, поговорить откровенно, но без лишних ушей. Покажите ему, что мы знаем ситуацию в деталях, но не хотим делать шум. Дайте понять, что Леонид Ильич рассчитывает на него и его поддержку. В общем, попробуйте дипломатично решить вопрос.

— Хорошо, Вадим Николаевич. Буду действовать в этом направлении. Но если вдруг он начнёт сопротивляться?

— Не думаю, — спокойно возразил Удилов. — Романов не глуп и понимает, что рисковать не стоит. Он знает цену политического конфликта с Москвой. Но в случае чего, докладывайте сразу мне.

— Всё понял. Сделаю.

Я положил трубку, потом снова поднял ее и набрал номер приемной Романова в обкоме партии. Ответила женщина с хорошо поставленным, но безэмоциональным голосом.

— Приемная Григория Васильевича Романова, слушаю вас.

— Здравствуйте. Говорит Владимир Тимофеевич Медведев, полковник КГБ СССР. Мне необходимо срочно переговорить с личным секретарем Григория Васильевича по очень важному вопросу.

После щелчка и минутной паузы в трубке послышался уже другой, мужской, голос:

— Да, Владимир Тимофеевич, я вас слушаю.

— Представьтесь, пожалуйста, — попросил я.

— Меня зовут Валентин Андреевич Синицын, личный секретарь Григория Васильевича.

— Очень приятно, Валентин Андреевич. У меня важное поручение из Москвы. Мне необходимо срочно встретиться с Григорием Васильевичем лично. Разговор важный, деликатный и должен пройти в неформальной обстановке, без свидетелей и лишних ушей.

— Я понял вас… — после недолгого раздумья ответил секретарь. — А в чём, собственно, суть вопроса, можно узнать?

— Суть вопроса настолько деликатна, что я не хотел бы обсуждать это по телефону. Прошу вас организовать эту встречу как можно скорее, желательно сегодня же вечером. Уверен, Григорий Васильевич поймёт важность и срочность.

Синицын сделал еще одну паузу, явно оценивая степень серьезности моего заявления:

— Хорошо, Владимир Тимофеевич. Я доложу Григорию Васильевичу и свяжусь с вами в течение часа. Вас устроит?

— Вполне. Благодарю вас.

Я положил трубку, откинулся на спинку кресла и начал листать документы, ожидая звонка. Время тянулось медленно.

Спустя сорок пять минут телефон зазвонил вновь. Я сразу узнал голос секретаря:

— Владимир Тимофеевич, Григорий Васильевич готов встретиться с вами сегодня вечером, в семь часов. Вам подойдёт?

— Отлично, благодарю за оперативность. Передайте мою признательность Григорию Васильевичу за понимание.

— Непременно передам, — ответил секретарь и повесил трубку.

В условленное время меня встретил сам Романов. Одет он был просто, но со вкусом — дорогой светло-серый костюм, аккуратно подобранный галстук. Волосы аккуратно уложены в прическу, лицо спокойное и немного усталое. Едва пожав ему руку, я почувствовал исходившее от Романова раздражение. Хотя особой тревоги не заметил — Григорий Васильевич был максимально в себе уверен.

— Владимир Тимофеевич, — приветствовал он меня вежливо, но без особой теплоты, — рад, что вы нашли время зайти. Полагаю, вопрос, который вас беспокоит, достаточно серьезен? А то мне пришлось отменить пару важных встреч…

— Именно так, Григорий Васильевич, — ответил я. — Вопрос серьезный и деликатный…

Я сделал паузу, внимательно следя за его реакцией и стараясь проникнуть в мысли первого секретаря Ленинградского обкома.

«Вот только московских чекистов мне еще тут не хватало… — думал он, сохраняя при этом абсолютно спокойное лицо. — Толку от вас никакого, одни проблемы. А мне и своих проблем тут хватает, работы еще непочатый край… Хотя этот полковник не простой чекист… Если появился у меня с „деликатным“ вопросом, то вполне возможно, что по личному поручению Брежнева… Неужели Ильич одумался и осознал, что ошибся, выбрав преемником белорусского выскочку?»

Мысли эти были достаточно красноречивы, чтобы подтвердить версию о недовольстве Романова возвышением Машерова. И, тем не менее, в них не содержалось абсолютно ничего относительно намеренного торможения реформ. Ну что ж, значит, придется самому указать волнующую меня тему:

— Григорий Васильевич, насколько нам стало известно, ленинградцы столкнулись с некоторыми трудностями в реализации реформ, одобренных Политбюро и лично Леонидом Ильичом. Речь идет о кооперативах и малых предприятиях, развитию которых, увы, сопротивляется местная власть.

«Ах, так вот ты о чем! — мелькнула догадка в мыслях Романова. — Нажаловались уже, значит, наши буржуйчики. Ишь ты, прыткие, аж до Москвы дошли…»

Не отводя от меня колючего взгляда, Романов обошел стол с другой стороны, опустился в кресло и предложил мне место напротив:

— Присаживайтесь, Владимир Тимофеевич. Я готов вас выслушать.

Я уселся поудобнее и продолжил:

— Мне доложили, что ряд партийных работников Ленинградского горкома и горисполкома активно противодействуют реформам. Организуют бесконечные проверки, штрафы, административное давление на кооперативы. В общем, саботируют процесс.

Я сделал короткую паузу, давая ему возможность отреагировать. Романов едва заметно поморщился и спросил с оттенком недовольства в голосе:

— И у вас есть конкретные фамилии?

— Да, разумеется, — подтвердил я. — Наиболее активен в этом деле товарищ Перцев, заведующий отделом экономического развития горкома партии. У нас достаточно доказательств неправомерности его действий. Есть также и другие лица помельче, но суть одна — саботаж идет системно.

Я с некоторым удовлетворением отметил, что наконец-то Романова покинуло самообладание. У него на лбу выступила испарина, он откинулся на спинку кресла и принялся задумчиво покусывать нижнюю губу. Через секунд десять встрепенулся и посмотрел в окно, явно пытаясь успокоиться. В этот момент я услышал его мысли, которые достаточно четко объяснили позицию первого секретаря:

«Говорил же Перцеву, что по краю ходит, а он все не унимался со своими крестовыми походами против капитализма, придурок. А если работать бесхитростно, в лоб, то рано или поздно прилетит. Что в общем-то и произошло. Не так бороться надо, не так! Наверху все надо решать, с членами Политбюро работать по этому поводу, а не душить мелких буржуйчиков. Да и толку, если их Москва защищает… Эх, если бы не эти дурацкие реформы! У меня ведь столько хороших идей было, такие сельскохозяйственные предприятия в области планировал строить, а теперь полезли изо всех щелей эти кооператоры, переманивают лучшие трудовые ресурсы… Хотя и с ними бы справился. Дело в другом. Успех реформ укрепит позиции Машерова — вот где настоящая проблема».

Разумеется, вслух он произнес совершенно другое:

— Благодарю вас за информацию, Владимир Тимофеевич. Все-таки я, как руководитель, тоже несу определенную ответственность. Будем разбираться… Это очень неприятные сведения, если они подтвердятся.

— Подтвердятся, — уверенно сказал я. — Поверьте, мы проверили не один раз. Однако, Григорий Васильевич, я здесь, потому что Москва хотела бы решить вопрос тихо, без громких разбирательств. Вы ведь понимаете, что подобные инциденты могут серьезно повредить как репутации всей области, так и вашему личному авторитету в глазах товарищей по Политбюро?

Романов медленно кивнул, продолжая сверлить меня взглядом:

— Понимаю. И я ведь уже сказал вам: да, не отрицаю, может где-то что-то и я недосмотрел, виноват… Что вы предлагаете?

— Думаю, будет достаточно, если вы лично вмешаетесь и дадите понять своим людям, что саботаж реформ неприемлем. И лучше сделать это как можно быстрее. Леонид Ильич очень рассчитывает на вашу поддержку в этом вопросе. Он ведь по-прежнему вас ценит и считает лучшим руководителем, способным обеспечить стабильность в столь важном регионе, как Ленинград.

«О как заливает… — подумал Романов. — Говоришь, по-прежнему меня ценит. Да уж, знаем мы, как он меня ценит… Но в принципе вариант чекист предлагает хороший. В сложившейся ситуации для меня это лучший выход. Козлов отпущения я Москве предоставлю, а там уж и сам как-нибудь отмоюсь»…

— Я всегда поддерживал решения Политбюро, Владимир Тимофеевич, и намерен это делать дальше, — сообщил Романов ровным и сдержанным голосом. — Конечно, я вмешаюсь и дам соответствующие указания. Виновные будут наказаны. Обещаю, что Перцев и другие замешанные в этом деле прекратят самоуправство, можете передать это в Москву.

— Благодарю вас, Григорий Васильевич, — я слегка склонил голову в знак признательности. — Убежден, что Москве высоко оценят вашу помощь и понимание.

В голове его смешались разные чувства: общее недовольство сложившейся ситуацией, тревога за собственную карьеру, раздражение от моего присутствия, обида на Брежнева, поддержавшего чужие начинания, а не его. Он ведь и сам был сторонником реформирования экономики подобным образом. Текущая проблема оказалась в другой плоскости — личностной.

Я понимал, что Григорий Васильевич в общем-то неплохой человек, крепкий хозяйственник, хороший руководитель и организатор, но он запутался и свернул не туда. В гуляевской реальности он сделал очень много хорошего для страны и был главным «конкурентом» Горбачева, который обыграл Романова с помощью подковерных интриг. Не хотелось бы ломать карьеру этого человека, так как, на мой взгляд, именно такие люди и нужны нам для сохранения СССР.

В общем, нужно постараться направить Романова на правильный путь, чтобы он приносил пользу стране, а не ревновал к успехам Машерова.

Кстати, надо признать, что именно я и заварил эту кашу. Знал же, что Машеров не пользовался большой любовью у остальных членов Политбюро, и его взлет может многих обидеть. Но надеялся на обновление аппарата, хотел собрать вместе наиболее способных и перспективных, на мой взгляд. Теперь уже поздно отступать. Значит, теперь буду расхлебывать, раз заварил. Надо как-то постараться примирить тех, кто точно не враг Советскому Союзу, они должны сотрудничать, а не противостоять друг другу.

Мы оба поднялись из-за стола одновременно. Романов первым протянул мне руку. Я ответил ему крепким рукопожатием.

— Спасибо за конструктивный подход, Григорий Васильевич, — поблагодарил я. — Надеюсь, скоро снова встретимся, но уже по более приятному поводу.

— Конечно, до заседания Политбюро осталось не так долго, я там буду, — согласился Романов, провожая меня до двери. — Передавайте привет Леониду Ильичу.

— Непременно передам, — кивнул я, выходя из кабинета.

Когда дверь закрылась за моей спиной, я глубоко вздохнул. Ну что ж, кажется ленинградская проблема решена, можно возвращаться домой.

Прежде чем уехать в Москву, я еще встретился с начальником УКГБ по Ленинградской области Даниилом Павловичем Носыревым. Серьезный подтянутый мужчина с аккуратной прической, генерал-лейтенант произвел на меня самое благоприятное впечатление.

Мы достаточно откровенно пообщались по поводу организации Ленинградского отделения УСБ и Даниил Павлович пообещал оказывать всяческое содействие моим молодым сотрудникам.

Описав Кузнецову и Путину фронт предстоящих работ по Ленинградской области и, в случае чего, приказав звонить мне в любое время дня и ночи, я отправился обратно в Москву.

По возвращении очень хотелось немедленно рвануть домой, обнять семью, но, пересилив себя, сначала решил заскочить в УСБ. Интересно, что еще удалось нарыть парням за время моего отсутствия.

Войдя в кабинет, я обнаружил сидящих за своими столами Андрея Карпова и Данилу Злобина. В углу перебирал документы Абылгазиев. Соколова с Азимовым на месте не оказалось — по словам коллег, они отправились на оперативное задание.

Андрей и Газиз, приветствуя меня, вытянулись по стойке «смирно», а Данила чуть замешкался, но тоже поднялся. Рассмеявшись, я вытянул обе руки вперед и жестом показал им, чтоб садились обратно.

— Вольно, парни. Расскажите-ка мне лучше, как наши дела? Что нового нарыли по «андроповцам»?

Слово взял Карпов:

— Пока изучали «старую гвардию» Юрия Владимировича, обнаружили кое-что особенное…

— Нет, не масонскую ложу «андроповцев», — хмыкнул Данила, перехватил мой удивленный взгляд. — Но, кажется, не менее любопытное…

— Даже так? Слушаю внимательно… — с неподдельным интересом я сосредоточился на их докладе.

— Смотрите, — Карпов выложил на столе передо мной целый ряд бумаг. — Я проверил двести тринадцать авансовых отчетов по командировкам за последние два года, которые были оформлены вне основной логистики. Из них восемь отчетов имеют признаки фальсификации. Причем схема повторяется. Формально — идет направление сотрудника в города портового значения: Поти, Махачкала, Таганрог. По линии экономической инспекции. Проверка рыбных терминалов, складов, экспортных партий. Все выглядит стандартно до тех пор, пока не начинаешь сверять эти отчеты с фактическими билетами и маршрутами.

— И что же там обнаруживается по факту?

— А по факту все офицеры, указанные в этих командировках, в это время физически находились в других местах. В Ленинграде, в Клайпеде и чаще всего — в Варшаве.

Я откинулся на спинку стула. Варшава. Клайпеда. Ленинград. Все это узлы, через которые проходили внешние связи, включая так называемые «полузакрытые каналы» — пути движения специальной корреспонденции, иногда и людей.

— Визировал все командировки вот этот человек, — стоявший рядом Даня, положил на стол фотокарточку. — Роман Николаевич Глебов, бывший зам по кадрам Первого главного управления. В семьдесят шестом переведен в аппарат председателя.

С фотографии на меня смотрел строгого вида усатый мужчина средних лет, в офицерском мундире с погонами подполковника. Я не смог вспомнить, чтобы раньше где-то его видел.

— Биография гладкая, — прокомментировал Карпов, — комсомольская работа, армейская служба, Высшая школа КГБ, командировки за границу. Идеальный сотрудник, можно сказать. А вот взгляните сюда, Владимир Тимофеевич. Еще две командировки, оформленные от имени Глебова, но уже в период, когда он официально числился в отпуске.

— Это, как я вижу, семьдесят шестой, — обратил я внимание на дату, — а что сейчас с этим Глебовым, где он?

Карпов уже держал нужную бумагу в руках:

— После трагической гибели Юрия Владимировича подал заявление, якобы «по состоянию здоровья». По поводу нынешнего местоположения пока выясняем. Собственно, капитан Соколов сейчас именно этим и занимается.

— А что по командированным офицерам, узнали что-нибудь интересное?

— Еще не по всем закончили проверку, но уже вычислили, кто использовался для отвлечения внимания, а кто реально замешан в этом деле. Именно Варшавское направление вызывает наибольшие подозрения. Один из «командированных», майор Красков, оформлял на выезде диппосылку. Хотя никакого допуска к диппочте у него не было. Мы навели справки — Красков действительно вылетал с чемоданом, на который имелся пропуск «особой категории». У него был реальный допуск через личный канал в Первом управлении. И, вероятно, постарался не Глебов, а кое-кто повыше…

— Ну что ж, молодцы, парни, на очень интересный след вы напали, — похвалил я ребят. — Но чтобы до конца разобраться с этим делом, работы нам предстоит сделать еще очень много. Для начала давайте-ка попробуем вычислить, с кем встречался Красков в Варшаве.

Глава 6

Не могу сказать, что на новом месте работы мой режим труда и отдыха стал уже как у простого советского обывателя. Тем не менее, на выходных стали дергать заметно реже, а потому получалось проводить больше времени с семьей.

За окном стоял ясный морозный день, и солнце, отражаясь от снега, слепило глаза. Я только успел допить кофе и слопать бутерброд из батона с маслом и сыром, как из детской послышался голос Светланы:

— Володя, посмотри на это чудо. Лена сражается с колготками!

Особой паники в голосе жены не слышалось, а потому я не ринулся сломя голову на помощь моим женщинам. Вначале вымыл чашку и тарелку, а только потом пошел в детскую.

Картина, открывшаяся моим глазам, была настолько привычной, что я не удержался от улыбки. Светлана стояла на коленях перед младшей дочкой и тщетно пыталась натянуть на нее плотные шерстяные колготки. Лена топталась на месте, переминаясь с ноги на ногу и недовольно морщась.

— Пап, ну скажи маме, что они колючие! — захныкала она, увидев меня. — Почему Таня может надеть штаны, а я должна эти противные колготки?

— Потому что Таня старше, а тебе в штанах будет холодно, — возразила Светлана.

Я заговорщицки подмигнул дочке и, взяв ее за руки, постарался отвлечь:

— Давай договоримся так: колготки сегодня наденешь, а я куплю тебе на катке сладкую вату. Идёт?

Лена тут же просияла и с готовностью позволила Светлане справиться с ненавистными колготками. В этот момент в комнату важно вошла старшая дочь Таня. Она уже была одета в теплый свитер, шапку с помпоном и зимние штаны, выглядя при этом почти взрослой. Таня остановилась, заложив руки за спину, и снисходительно посмотрела на младшую сестру:

— Лена, ты опять капризничаешь, как маленькая? А потом еще удивляешься, почему я всегда готова первой.

— Таня, не зазнавайся, пожалуйста, — улыбнулась Светлана, поднимаясь с пола и отряхивая колени.

Я уже натягивал на Лену маленький шерстяной свитер, как вдруг она заволновалась:

— А где мой шарф? Пап, я же без шарфа замерзну!

Светлана мгновенно стала искать шарф среди кучки вещей на диване, я же открыл шкаф и начал шарить по полкам, перебирая варежки, шапки и всё, что попадалось под руку.

— Вечно у нас что-то теряется в самый неподходящий момент! — возмутилась Светлана.

— Ну а как же без приключений? — шутливо заметил я, приподнимая старую папку с детскими рисунками. — О, а это тут откуда?

— Папа, это не шарф, это рисунки! Ищи в другом месте! — руководила поисками Леночка.

— Погоди, рисунки тоже нужная вещь, — улыбнулся я. — А вдруг и шарф где-то здесь спрятался?

Вдруг Таня, которая всё это время с важным видом наблюдала за нашими метаниями, громко сказала:

— Ну что бы вы без меня делали? Шарф у Лены под кроватью, я уже давно его увидела, просто ждала, пока вы сами найдёте.

Я присел на корточки, заглянул под кровать и действительно увидел там длинный полосатый шарф, немного покрытый пылью. Вытаскивая его, я с притворной серьезностью сказал:

— Вот уж не знаю, что бы мы без тебя делали, Таня. Ты у нас, конечно, незаменимая.

Таня с удовольствием улыбнулась, чувствуя свою важность, а Лена тут же схватила шарф и начала торопливо наматывать его на шею.

Светлана с облегчением вздохнула и сказала:

— Ну, вроде бы всё. Можно отправляться.

Когда мы вышли из подъезда, мороз ощутимо схватил за лицо и защипал щёки. Машина стояла неподалеку, покрытая тонкой пеленой инея. Я подошел к «Жигулям», открыл дверь, пропуская Светлану и девочек внутрь, а сам обошел машину и сел за руль. Двигатель завелся не с первого раза — на дворе мороз все-таки — но мало-помалу мы прогрелись и поехали.

Я глянул в зеркало заднего вида и с удовлетворением заметил «хвост» от своих. Охрана держалась на расстоянии, не привлекая внимания. Светлана и девочки ничего не заметили, и это было хорошо — им не обязательно знать, что уже практически каждый наш семейный выход в город проходит под невидимым присмотром.

— Пап, а каникулы скоро уже будут? — спросила Леночка.

— Скоро-скоро, — ответил я. — Будете отдыхать и играть сколько захотите.

Таня задумчиво добавила:

— Так уж и сколько захотите… Нам на каникулы задают кучу заданий по математике и литературе. Скучно…

— Ничего, это полезно. Вот увидите, когда вырастете, скажете спасибо вашим учителям, — нравоучительно ответила дочке Светлана.

Слушая их разговор, я вспомнил собственное детство. Но не то далекое детство сороковых, которое было у Владимира Тимофеевича, а гуляевское. Совсем другое, совершенно беззаботное, в отличие от военного и послевоенного времени. Забывшись на миг, я вдруг сказал, не задумываясь:

— А я вот помню, как на зимних каникулах мы с мальчишками во дворе играли в хоккей на коробке, которая около магазина стояла. А потом все вместе бежали к кому-то одному греться домой и, усевшись прямо на полу, смотрели «Ну, погоди!» по телевизору.

В машине на секунду воцарилась пауза. Я заметил в зеркале, что Светлана посмотрела на меня с недоумением, а Таня удивленно спросила:

— Пап, а разве сразу после войны уже было «Ну, погоди!» по телевизору?

Упс! Вот так прокол профессионального комитетчика. Что значит, потерять бдительность и максимально расслабиться в кругу семьи. Эх, тяжела все-таки доля попаданца — приходится соблюдать двойную конспирацию.

— Молодец, Танюша! — улыбнувшись, похвалил я дочку. — Быстро раскусила. А я ведь специально решил вас проверить.

— Я тоже раскусила! — закричала Леночка. — Просто сказать не успела! Танька первей влезла без очереди!

— Тихо, Лена, не кричи, — остудила Светлана пыл младшенькой. — Вот уж наш папа выдал со своими «проверками». Наверное, перепутал рабочие вопросы и наши семейные… — многозначительно глянула на меня.

Увидев этот взгляд в зеркале заднего вида, я понимающе кивнул жене и подмигнул — дескать, вас понял, больше такого не повторится!

— Володя, ты им лучше расскажи, как твои первые коньки выглядели, — усмехнулась Светлана. — Помнишь, ты говорил, что они были деревянные?

Я благодарно кивнул жене, сразу же подхватывая тему:

— Да, самые настоящие деревянные, на ремешках, еще и крепились к валенкам. Я тогда падал, наверное, чаще, чем катался. Но удовольствия было все равно много. Может даже больше, чем сейчас на самых дорогих фигурных коньках.

— А я сегодня тоже буду падать, наверное, — тихо сказала Лена, немного волнуясь.

— Будешь, конечно, но это не страшно. Главное, чтобы было весело, — подбодрил я дочку. — А мы с мамой будем рядом и обязательно поможем тебе подняться.

Примерно через полчаса мы уже были на катке. Там царила шумная и оживленная атмосфера: звучала музыка, крики и смех. Мы подошли к пункту проката коньков, где уже стояла небольшая очередь. Я получил коньки и начал помогать девочкам их надевать. Сначала Таня заявила, что «она сама», и начала старательно шнуровать ботинки, сжимая губы от усердия. Леночка же сразу протянула мне ножку, и я аккуратно зашнуровал ей коньки.

— Только, пап, не затягивай сильно, — попросила она, внимательно следя за каждым моим движением и явно волнуясь.

— Всё будет в порядке, не переживай, — успокоил я дочь.

Когда все были готовы, мы осторожно шагнули на лёд. Я так давно не катался, что с трудом удержался на ногах и тут же услышал веселый смех Светланы:

— Что, Владимир Тимофеевич, почувствовали неуверенность? Стоило бы повысить вашу профессиональную подготовку в данном виде спорта!

— Я просто проверяю прочность льда! — отшутился я, притворно возмутившись. Но тут же отвлекся, потому что Лена уже начала падать, размахивая руками. Я успел вовремя поймать её, слава богу, что сам при этом не грохнулся.

Таня тем временем попыталась отъехать подальше, но тоже не устояла. Упала, но быстро поднялась сама и снова сделала несколько решительных шагов.

— Я сама! — громко сказала она, отвергая любую помощь.

В этот момент мимо нас легко и грациозно, словно настоящая фигуристка, проскользнула Светлана. Я смотрел на жену широко открытыми глазами, совершенно не ожидая от нее такой ловкости.

— Вот уж не ожидал! — крикнул я ей вслед. — Света, а может, ты втайне от нас на секцию ходила?

Светлана лишь задорно махнула рукой и скользнула дальше, разворачиваясь в красивом пируэте.

— Мам, какая ты красивая! — восхищенно закричала Лена.

Я почувствовал себя невероятно счастливым, глядя на радостные лица своих девчонок. Вскоре мы уже смеялись над собственными падениями и неловкими попытками удержаться на льду.

Минут через десять-пятнадцать мы уже более-менее освоились. Таня вызвала меня на соревнование. Сделал вид, что стараюсь победить, я в последний момент замедлил темп и позволил дочке вырваться вперед.

— Папа, я выиграла! — радостно закричала она, радуясь своей маленькой победе.

Тем временем Лена самостоятельно проехала несколько метров и закричала так громко, что люди вокруг начали оборачиваться:

— Пап, смотри, я еду! Я сама!

После катания мы пошли в буфет — после нашего морозного веселья стакан горячего чая с лимоном оказался кстати как никогда. Мы заняли столик в углу, я заказал чай и пирожки. Себе выбрал с мясом, Светлана захотела с капустой, а дочки — с повидлом.

Едва мы получили свой заказ, как Леночка неуклюже схватила свой стакан, и чай плеснулся на стол.

— Ой, мам, пап, простите, я нечаянно! — быстро проговорила она, пытаясь вытереть чай рукавом пальто.

— Ну что за растяпа, — шутливо пожурил я ее, помогая аккуратно убрать следы «катастрофы». — Вся в папу в детстве. Я тоже вечно что-нибудь проливал и разбивал.

Быстро разобравшись с проблемой, мы принялись за еду.

— Смотри, какими взрослыми уже стали… — тихо сказал я жене, глядя на дочерей, уплетающих пирожки за обе щеки. — Даже странно иногда…

— Просто, Володенька, надо почаще дома бывать, тогда будешь меньше удивляться, что дочки взрослеют, — сказала Светлана с мягким укором.

— Стараюсь…

— И у тебя понемножку начинает получаться, — похвалила меня Светлана и вдруг чмокнула в щеку.

Когда мы выходили из буфета, на улице уже стемнело. Вокруг зажглись разноцветные гирлянды, и каток превратился в сказочную арену с переливающимися огнями, свет которых отражался от льда.

Мы медленно пошли к машине. День оказался насыщенным и полным эмоций, и теперь чувствовалась приятная усталость. Девочки ещё о чём-то тихо переговаривались, но едва мы уселись в машину и тронулись с места, как их голоса постепенно стихли. Я посмотрел в зеркало заднего вида: Лена уже спала, уютно прислонившись к плечу сестры, а Таня пыталась держаться, но глаза у неё тоже слипались.

Светлана тихо погладила мою руку:

— Сегодня был прекрасный день. Спасибо, что ты нас сюда привёз.

— Спасибо вам, что вы у меня есть, — ответил я так же тихо, чтобы не потревожить сон девочек.

На следующий день мне позвонил Рябенко и попросил заехать к Леониду Ильичу на разговор личного характера. Несмотря на то, что у меня имелись другие планы, я совершенно не расстроился. Личную связь и, уже можно сказать, даже дружбу с Брежневым терять не хотелось. И не только потому, что она выгодна для реализации моих планов по корректировке истории, но и просто потому, что я действительно привязался к Леониду Ильичу чисто по-человечески.

В кабинете у Брежнева было тепло — к калориферу наверняка не притронуться. В воздухе витал запах крепко заваренного чая.

Генсек сидел у стола вполоборота. Напротив него устроился в кресле с чашкой чая генерал Рябенко.

Я зашел, поздоровался, сел на предложенный стул. Минуту все молчали, слушали, как тикают часы.

— Ну что, Володя, — наконец сказал Леонид Ильич, не меняя позы, — рассказывай. Как она?

Он не уточнил, о ком речь, но это было и не нужно.

— Идея с простой ткачихой оказалась слишком радикальной. Я это признаю, — начал я, аккуратно подбирая слова. — Поздно в пятьдесят лет начинать так трудиться, да еще с тем багажом, что у нее был. Но если бы вопрос возник снова, я бы предложил поступить точно так же. Для Гали это был единственный честный способ выбраться из ямы, в которую она угодила. А после того как почувствовала всю тяжесть труда, вошла в ритм, приняла ответственность — это сработало.

Брежнев протяжно вздохнул. Лицо у него было усталым, но добрым — эта его человечность всегда обезоруживала.

— Да я же в упрек тебе не ставлю, Володя, — произнёс он мягко. — Ты хотел как лучше. Но и вправду поздно становиться ткачихой в пятьдесят лет, когда организм пропитый и с головой не в порядке. Половину времени на работе провела, а половину по больницам провалялась. И тем не менее… — он поднял взгляд и неожиданно улыбнулся, — я благодарен тебе, Володя. Она не только пить бросила теперь, но и человеком стала! Нашла себе применение. Ты видел её ткани?

Он потянулся к нижнему ящику стола и извлек оттуда большой пухлый конверт, перевязанный ленточкой. Развязал её, как связку писем, и разложил передо мной с десяток разноцветных лоскутков — плотный набивной ситец, гладкая вискоза, кусочек шерстяной саржи с почти невидимым мелким рисунком. Цвета были сдержанные — серо‑синий, темно‑бордовый, охра. Но рисунки… там были и волны, уходящие в диагональ, и «соты», вдруг расползающиеся в травяной орнамент, и тонкая «ёлочка», в которую вплетались силуэты птиц. На уголке каждого лоскута имелась бирка, на которой я заметил надпись «Г. Б.» и дату.

— Красиво, — согласился я, пропуская один лоскут между пальцев. — Я и эскизы украшений видел, которые она нарисовала. Знаете, Леонид Ильич, чувство стиля у неё было всегда — просто некуда было приложить, кроме как к коллекционированию западных шмоток и драгоценных безделушек. А тут получила возможность творить самой. Способность к творчеству легла на приобретенные навыки ткачихи — и страна получила отличного художественного конструктора одежды и тканей. Но самое главное — ей самой это нравится. Появился смысл в жизни.

— А с коллективом как уживается? — спросил Брежнев. — Ладить с людьми у нее никогда не получалось.

— Сначала спорила с мастером, потом сама пришла извиниться. Теперь ходит в художественную мастерскую при фабрике, делает наброски. Ей там отдельный стол поставили и график свободный оформили — так что теперь уже не у станка трудится, а полностью погружена в творчество.

— Я вот что думаю… — генерал Рябенко, до этого слушавший молча, наклонился вперед, взял другой лоскуток, провел ногтем по узору. — Раз уж Галина продемонстрировала стране показательный пример… Раз вся страна увидела, что дочь Генсека может через труд и дисциплину исправиться, почему бы не пойти дальше?

— Это ты о чем, Саша? Куда дальше? — не понял Брежнев.

— У нас ведь сейчас активно проводятся реформы, развивается малое предпринимательство. Так почему бы не создать Гале собственный кооператив? Делать модную одежду, как у этих, — он сделал неопределённый жест, — западных. Официально, по закону, с отчетностью. Да к ней очереди будут выстраиваться! И символически это сильно выглядит. Покажем, что даже родственники первых лиц работают по новым правилам.

Леонид Ильич рассмеялся, заразительно, с хрипотцой — так, что я тоже не удержался и улыбнулся.

— Ого, Саша! — сказал он, вытирая уголки глаз, — не ожидал от тебя! Ты у нас, оказывается, уже настоящим капиталистом заделался. Но не думаю, что стоит Гале уходить в частный, как там говорят, «бизнес».

Он с сарказмом выделил последнее слово. А я подумал про себя, что в двадцать первом веке оно будет самым обычным в лексиконе каждого. А самое страшное, это извиняющаяся фраза: «Ничего личного — просто бизнес».

— Согласен с Леонидом Ильичом, — поддержал я. — Дочь Генсека персона публичная. Для ее репутации и даже репутации Леонида Ильича будет лучше, чтобы она приносила пользу непосредственно государству, а не себе лично. Нам важен сам образ: человек нашел себя на службе общества, а не в поисках личной наживы. Иначе любое правильное дело будут объяснять блатом.

Генерал пожал плечами, будто и не надеялся на иное. А я прочел проскользнувшее у него в мыслях недовольство: «Что-то, Володя, ты все чаще спорить начинаешь. Никакого уважения к старшим, постоянно гнешь свою линию…».

— Механизм можно придумать и внутри государства, — решил я смягчить мысли генерала, подробнее обосновав свою позицию. — Допустим, при Доме моделей организовать экспериментальную мастерскую тканей. Отдельная линия узоров — авторская. Экспорт через «Внешпосылторг» и «Союзконтракт». Жесткий контроль качества и цены. И никакого привилегированного снабжения, пусть сама справляется. Тогда никто не скажет, что это личный проект семьи Брежневых.

— Так ведь все равно будут ругать, разве нет? — ухмыльнулся Леонид Ильич.

— Поначалу будут, — согласился я. — Но через год станут сами за ней повторять. Идеи-то у Гали хорошие. Такой уж у нас народ: сначала ругаем, потом гордимся.

Мы помолчали. Брежнев снова разложил лоскуты, глядя на них внимательно, как на карты неизвестной страны.

— Знаете, — нарушил я тишину, — в первый день, когда я её привёз на фабрику, думал: сорвется. Отойдет от станка, скажет, что руки болят, что голова раскалывается, что это все «для камеры». А она уперлась. Сорвалась позже уже, с мастером поспорила, чуть не ушла. Но потом вернулась и сказала: «Извините. Я учусь». Вот это было важнее любых обещаний.

— Упрямство у неё всегда было, это точно, — сказал Леонид Ильич. — И я теперь первый раз за много лет верю ей так, как должен верить отец дочери.

— Давайте так, — сказал он уже деловым тоном. — Кооператив не нужен. Время у нас такое, что аккуратность важнее скорости. А вот мастерскую при Доме моделей вполне можно организовать. Но тоже чтоб без фанфар. Гале надо дать должность не начальницы, а ведущего художника. Команду подберем ей хорошую. Например, устроим конкурс и привлечем победителей.

— Тогда уж чтоб никаких «Г. Б» на бирках, — добавил Рябенко по‑военному сухо. — Если уж по-советски делать, а не «под запад».

— Это даже не обсуждается, — подтвердил Брежнев. — На изделии указывается артикул, автор только в документах. Никаких «личных брендов» и никаких «спецмагазинов».

— Сделаем, — сказал генерал.

— Сделаем, — повторил я.

Брежнев собрал лоскуты обратно в конверт.

— Знаете, — сказал он, — меня часто спрашивают: «Зачем вы всё это придумали, Леонид Ильич? Зачем реформы, зачем эти ваши „малые“ дела?» А у меня есть простой ответ. Человек должен видеть смысл в своей собственной работе. Не в лозунге или чьей-то речи с трибуны, а в том, что он сам делает руками или головой. Когда смысл появляется — пропадают ненужные разговоры и лишняя злость. Вот и вся политика.

Глава 7

Длинный стол, обтянутый сукном, массивные стулья с высокими спинками — всё в зале заседаний несло отпечаток государственной важности. На стенах висели портреты Ленина и Маркса, чьи проницательные взгляды словно бы оценивали каждого из присутствующих.

Я, сидя не за столом, а на стуле у стены, снова ощущал себя не участником, а лишь наблюдателем. Но весьма заинтересованным наблюдателем, надо признать.

Атмосфера в зале витала напряженная. Люди сидели, почти не переговариваясь друг с другом, уставившись в бумаги. Лица у большинства были хмурые, у некоторых откровенно мрачные.

Я сконцентрировался, пытаясь уловить мысли тех, кто сидел за столом.

Первым ощутил беспокойство Машерова. Пётр Миронович сохранял внешнее спокойствие, внимательно листая документы, но его мысли метались. Он был озабочен тем, что заседание Политбюро начнется с критики реформ, на которые он сделал ставку в своей работе. Настолько, что на сегодняшний день прослыл чуть ли не главным реформатором Союза. И все, кто был недоволен изменениями, считали, что это Машеров «науськивает» Брежнева, забывая о том, что реформы мы с Леонидом Ильичом начали еще до того, как Машеров стал его первым замом.

Михаил Зимянин, давний противник Машерова еще со времен работы в БССР, нервно барабанил пальцами по столу. Его мысли были резкими, раздраженными: «Хватит уже этой ерунды! Машеров со своими новшествами в итоге всех нас подставит под удар. И как только Брежнев ему верит? Ведь ясно же, к чему приведут реформы, если Госплан уже страдает!»

Через несколько кресел напротив него находился Виктор Гришин, давний член Политбюро и первый секретарь Московского горкома. Он выглядел подчеркнуто расслабленным, даже лениво перелистывал какие-то страницы, однако в голове его крутилось: «Главное, чтобы Романов первым начал. Если он сумеет задать тон критике, то я подхвачу, не дам Машерову уйти от ответа. Но сам сходу на рожон не полезу…»

Сам Романов, словно почувствовав мой взгляд, чуть приподнял голову и взглянул мне прямо в глаза. Разумеется, он помнил наш разговор, но и сдаваться без боя не собирался. Слишком крепкий стержень имел этот человек, чтобы испугаться и отступить так просто, после первого же предупреждения. Сейчас он думал:

«Никаких подковерных интриг, Романов слово держит. Но раз так, то давайте начистоту. Скажу все в лицо, как думаю. Я ведь двумя руками за инновации, но не за такие же! Брежневу нужно показать, куда он тащит страну, доверившись этим авантюристам. Не остановим сейчас, потом уже не сможем…»

Наконец, я перевел взгляд на Леонида Ильича. Брежнев сидел во главе стола, но казалось, что мыслями был где-то далеко. Я не удержался и «послушал» его тоже. И действительно, Генсек, наверное, был единственным из присутствующих, кто размышлял не о предстоящем заседании, а о своей семье.

Я тихо вздохнул и оглядел зал еще раз. Остальные члены и кандидаты Политбюро, а также приглашенные гости из состава ЦК сидели в молчаливом ожидании. Даже всегда улыбчивый Шараф Рашидов выглядел серьезным и слегка ерзал на стуле. Он еще не определился, кого поддержать, и пока выжидал.

Леонид Ильич, наконец, вернулся мыслями к происходящему, оглядел всех собравшихся и произнес:

— Итак, товарищи, начинаем заседание. Слово предоставляется товарищу Романову.

Григорий Васильевич встал, поправил пиджак и с достоинством оглядел всех присутствующих за столом. Выглядел он, по сравнению с прочими членами Политбюро, очень молодо. Но это не делало его менее солидным, даже наоборот — Романов выглядел чрезвычайно импозантно. При этом в его облике не было вызова, а лишь серьезность человека, уверенного в собственной правоте. Он начал свою речь:

— Товарищи, я бы хотел прежде всего отметить, что мы не можем не видеть очевидных успехов реформ, начатых по инициативе Леонида Ильича. Магазины пополнились товарами, улучшилось снабжение, и наши граждане уже ощутили это на себе. Но вот вопрос, товарищи, какой ценой даются нам эти временные успехи?

Романов сделал паузу, взглянув на Машерова. Петр Миронович почувствовал на себе этот взгляд и машинально нахмурился. Его мысли тут же достигли меня: «Опять начинает… Хотел собственные реформы продвинуть, да не успел. Завидует теперь… Впрочем, все это предсказуемо. Хотя и слишком быстро он перешел к критике…»

Романов продолжил с нажимом:

— Да, сегодня мы имеем достаток в магазинах, но при этом темпы роста государственного сектора экономики снижаются, контроль ослабевает. Мы движемся к той черте, за которой возникает прямая угроза социалистическому устройству. Партия должна заметить опасность, пока она еще управляемая, пока мы не пошли по пути создания буржуазной прослойки, пока не родились новые миллионщики, которые не просто разбогатеют, а начнут диктовать свою волю государству. Я считаю, что эти эксперименты должны быть пересмотрены и скорректированы.

По залу прокатилась волна шепотков — одни осуждали подобные высказывания, другие соглашались и поддерживали.

— Если мы не вернем управление экономикой в руки государству, вскоре не сможем вообще ничего планировать, — продолжал Романов. — Что с того, что рынок насытился товарами народного потребления? Социализм — это не только колбаса и стиральные машины. Это прежде всего четкая, управляемая система, не допускающая анархии производства и торговли. А у нас уже появляются люди, которые считают, что государство им больше не указ.

Я услышал, как сидевший относительно недалеко от меня Мазуров скрипнул стулом, склонившись к Щербицкому, и сказал:

— Григорий Васильевич бьет по больному. Сложно будет его опровергнуть, ведь и правда кое-где перестарались уже с этими послаблениями.

Романов тем временем не сбавлял темпа:

— Товарищи, нам пора задуматься и о масштабах наших расходов. БАМ, Олимпиада… Проекты грандиозные, но их реализация требует огромных затрат. И на фоне такого напряжения экономики мы идем на рискованные эксперименты. Я призываю вас задуматься: можем ли мы позволить себе роскошь испытывать экономику на прочность, когда она и так напряжена до предела? Мы должны быть осторожнее в своих решениях, пока еще не поздно.

Он закончил свою речь и сел, на мгновение встретившись взглядом с Брежневым. Леонид Ильич не отреагировал, оставаясь внешне спокойным, но я почувствовал, как его мысли тревожно заметались, словно птицы, потревоженные внезапным шумом. Он ощутил силу слов Романова, и они его явно задели. Брежнев был обеспокоен, и эта тревога волной докатилась до меня, тоже заставив напрячься.

Как только Романов сел на место, Гришин подался вперёд и поднял руку, привлекая к себе внимание. Получив слово, говорил он сухо, отрывисто. Его голос звучал резче, чем у Романова, но каждое слово было выверено не меньше, чем у предыдущего оратора:

— Я полностью согласен с товарищем Романовым. Его тревога вполне обоснована. Сейчас мы переживаем период, который можно назвать началом «ползучей капитализации». Мы позволили себе слишком много свободы в торговле и ценообразовании, и вот уже начали появляться первые симптомы потери государственного контроля. В Москве я вижу, как растут не просто магазины и кооперативы, но и прослойка людей, мыслящих категориями прибыли, а не интересами государства. Сегодня это мелкие торговцы, а завтра мы получим вполне сформировавшуюся буржуазию, которая потребует для себя привилегий. И как мы тогда сможем остановить этот процесс?

Гришин замолчал, переведя взгляд на Машерова, и по его мыслям я почувствовал едва сдерживаемую неприязнь к человеку, которого он считал главным двигателем этих опасных новшеств: «Именно его инициативы и привели к тому, что теперь вся страна балансирует на краю капитализма».

Следом за Гришиным сразу же заговорил Зимянин. Его выступление оказалось еще более резким, и адресовано оно было напрямую Машерову:

— Я хотел бы напомнить товарищу Машерову о том, к чему привели его реформы еще в Белоруссии. Может, для Минска эксперименты с децентрализацией выглядели привлекательно, но здесь, на союзном уровне, это создает недопустимые риски. Экономикой огромной страны нельзя управлять, полагаясь на местных руководителей, которые зачастую не могут видеть всей картины целиком. Децентрализация уже дала нам ощутимые проблемы, и мы сейчас вынуждены исправлять их на ходу.

Зимянин немного повысил голос, продолжая атаку, не давая Машерову возможности перебить его:

— Посмотрите хотя бы на расходы, которые мы несем из-за таких крупных проектов, как Байкало-Амурская магистраль и Олимпиада. Мы все здесь поддерживали эти решения, потому что они были необходимы для престижа и развития страны. Но в условиях, когда государственный контроль за экономикой начинает размываться, эти расходы становятся не просто тяжелыми — они угрожают устойчивости всей нашей системы. Экономические эксперименты в нынешней ситуации — это шаг к катастрофе.

Гришин энергично закивал, соглашаясь с Зимяниным. Кулаков переглянулся с Кириленко, его мысли были осторожными: «Слишком резко, конечно. Но в целом, правильно говорят. Надо бы осторожнее быть с новшествами, мы не готовы к таким резким переменам».

Зимянин, почувствовав поддержку, закончил выступление жестко, словно ставя точку в обвинении:

— Мы не должны повторять ошибок, которые уже были сделаны на местах. И я считаю, что товарищ Машеров, при всем уважении к его заслугам, должен учитывать уроки прошлого. Нам нужно возвращаться к четкому государственному контролю и ответственному планированию. Иначе последствия могут быть непредсказуемы.

Тишина после его слов была гнетущей. Все ждали реакции самого Брежнева, не осмеливаясь продолжать накалять атмосферу. Машеров, не выдержав столь сильной атаки на себя, подавленно молчал, взгляд его был направлен вниз, и он с трудом скрывал раздражение и тревогу.

Леонид Ильич всё это время сидел молча, неподвижно уставившись в одну точку перед собой. Его лицо, обычно спокойное и добродушное, сейчас словно окаменело. Морщины вокруг глаз сделались глубже, уголки губ заметно опустились, придавая ему вид человека, измотанного долгой борьбой.

Я сосредоточился на мыслях Генсека и ощутил, насколько он подавлен. «Неужели я действительно ошибся с этими реформами? — крутилась в его голове болезненная тревога. — Ведь хотел как лучше… Как же так получилось, что мои решения подвергаются такой жесткой критике? Неужели всё напрасно, и мы действительно идем к какой-то катастрофе?»

Сомнения терзали его, Леонид Ильич тяжело вздохнул, и я ясно почувствовал, что он на грани физического и морального истощения. Напряжение, царившее в зале, казалось, поглощало его, вытягивало остатки сил, которых и так было немного. Наконец, он медленно поднял руку, прерывая затянувшееся молчание. Голос его прозвучал негромко и как-то неуверенно, устало:

— Товарищи… Я благодарен за высказанные замечания и предложения… Однако, думаю, нам стоит прерваться и продолжить обсуждение завтра.

Эти слова прозвучали неожиданно для всех. Черненко зашамкал губами, словно хотел что-то сказать, но не решался. Устинов хмурился, переглядываясь с Тихоновым. В мыслях Николая Александровича звучала обеспокоенность: «Плохи дела у Леонида Ильича, очень плохи. Не похож он на себя сегодня. Поддержать бы, да как же тут выступишь против всех сразу…»

Даже Гришин и Зимянин выглядели слегка растерянными: они явно не ожидали, что заседание так резко оборвется. Машеров, наоборот, заметно выдохнул, почувствовав, что сегодня ему удалось избежать окончательного поражения.

Брежнев тяжело поднялся со стула, опираясь руками на край стола. Это движение далось ему с трудом, и несколько человек встревоженно вскочили, желая помочь, но остановились на полпути. Леонид Ильич с трудом улыбнулся, стараясь сохранить лицо перед товарищами, и тихо произнес:

— Спасибо за понимание, товарищи. На сегодня всё. Продолжим завтра утром.

Я подошёл к Леониду Ильичу, пристально наблюдая за ним и чувствуя его внутреннее состояние — беспокойство, сомнения и горечь от осознания, что многие товарищи по Политбюро по сути выступили против него.

Сопровождая Леонида Ильича, вышел вслед за ним в коридор. Там к нему подбежал дежурный врач. В этот раз Генсек не отмахнулся, а, попросив меня подождать, отправился в комнату отдыха для быстрого обследования своего состояния здоровья.

Пользуясь паузой, я отошел к дальнему окну, чтобы немного привести в порядок мысли.

Не прошло и минуты, как ко мне приблизился Машеров. Он выглядел взволнованным, но старался держать себя в руках. Я заметил, как он быстро оглянулся по сторонам. Убедившись, что нас никто не услышит, заговорил едва слышно:

— Владимир Тимофеевич, можно вас на пару слов?

Мне не нравились такие разговоры, где нужно было понижать голос и осторожно подбирать слова, словно заговорщики. Но отказывать было неудобно.

— Конечно, Пётр Миронович, слушаю вас.

Машеров придвинулся еще ближе и начал говорить торопливо:

— Вы же видели, как сегодня всё прошло. Григорий Васильевич настроен серьёзно, его поддержка усиливается. Если сейчас Генсек поддастся этой критике, все наши начинания с реформами окажутся под угрозой. Я знаю, Владимир Тимофеевич, что вы тоже сторонник этих преобразований. И к вам Леонид Ильич прислушивается как ни к кому другому…

Я молчал, хотя внутри уже начало нарастать раздражение. Машеров был человеком умным и опытным, и всегда мне нравился своей искренностью и энергичностью. Но сейчас его тихий голос и намёки вызывали у меня странное чувство, похожее на брезгливость.

Возможно, это чувство и является главной преградой на пути к моей собственной политической карьере? Слишком уж я большой чистоплюй, стараюсь всегда быть благородным. Привык бороться с заговорами, а не самому в них участвовать. А большая политика так не делается.

Тем временем Машеров продолжал почти шёпотом, положив свою руку мне локоть:

— Если вы найдете возможность поговорить с Леонидом Ильичом приватно… Может, сумеете донести до него всю важность момента, объяснить, что отступать сейчас нельзя. Он доверяет вашему мнению, Владимир Тимофеевич. Ваше слово сейчас может оказаться решающим…

Я едва заметно вздохнул и, избегая прямого взгляда, осторожно ответил:

— Я вас услышал, Петр Миронович. Подумаю над этим предложением, но ничего конкретного обещать не могу.

— Конечно, конечно… Но вы подумайте, Владимир Тимофеевич. Момент сейчас особенный, упустить его нельзя.

Он быстро отошел, растворившись в глубине коридора, а я остался стоять, задумчиво глядя ему вслед.

Домой к Леониду Ильичу мы добрались уже в сумерках. Всю дорогу в машине Генсек сидел молча, уставившись в окно, погруженный в раздумья. Разговаривать он пока не хотел, а я, разумеется, не напрашивался.

Когда мы зашли в дом, нас встретила Виктория Петровна. Она обеспокоенно взглянула на мужа, покачала головой, но приставать к нему с расспросами не стала.

Ужин уже ждал нас в столовой: куриные паровые котлеты, картофельное пюре и зеленый горошек. Всё было невероятно вкусным, но Леонид Ильич ел без аппетита, механически. После ужина Виктория Петровна тихо ушла в другую комнату, а мы с Генсеком остались вдвоем, допивая чай с лимоном и мёдом.

Я решил воспользоваться этим моментом, чтобы все-таки поговорить с ним откровенно.

— Леонид Ильич, сегодня вы слишком устали, — начал я издалека, наблюдая, как Генсек медленно размешивает ложечкой чай. — Видимо, это заседание далось вам нелегко.

Он грустно улыбнулся и посмотрел на меня с теплотой, как на родного человека.:

— Да, Володя, нелегко… Не думал я, что так получится… Сегодня впервые за долгое время почувствовал себя беспомощным. Ты ведь знаешь, что я не боюсь критики. Но сегодня я вдруг понял, что боюсь другого… боюсь потерять контроль над страной раньше, чем успею передать ее в надежные руки.

— Леонид Ильич, контроль вы не теряете, не стоит беспокоиться на этот счет, — я постарался его утешить. — Но вы начали очень важное дело. Я понимаю сомнения товарищей, понимаю и вашу тревогу. Но поверьте, отказ от реформ сейчас будет куда опаснее, чем их продолжение. Остановка на полпути, сворачивание к старым методам управления приведет не к стабильности, а наоборот, к недовольству и хаосу. Страна может погрязнуть в застое, и последствия будут гораздо тяжелее, чем сейчас можно представить.

— Но если народ сам не хочет реформ.?

— А кто-то разве спрашивал народ? Где опросы, где статистика? Я уверен, что люди, уровень жизни которых заметно вырос за этот год, двумя руками будут поддерживать продолжение начатого курса. А недоволен ведь не народ, а те, кто хотел им править по-своему и теперь почувствовал, что в некоторых моментах теряет контроль. Это личные амбиции, Леонид Ильич. Романова, Гришина и прочих. Надо спасать народ не от реформ, а от таких вот лидеров.

— Ого, как ты жестко сказал, Володя! — Брежнев удивился моим словам настолько, что его знаменитые брови взлетели вверх. — Предлагаешь что ли половину Политбюро посадить?

— Ну почему же сразу посадить, Леонид Ильич? Я даже не предлагаю их наказывать. Товарищи просто высказали мнение, отличное от нашего. Хорошо, что открыто, а не за спиной. Для нас это даже полезно было услышать. Пока они не переступили закон, они ни в чем не виноваты.

— Тогда что же дальше делать?

Я продолжил, вдохновляясь собственными знаниями о будущем:

— Если мы не продолжим преобразования, те самые миллионщики, которых так боится Романов, всё равно появятся. Только появятся они уже на волне кризиса, стихийно и зачастую незаконно. А потом они полезут во власть. И мы уже не сумеем никак повлиять на эту «новую буржуазию», и они действительно начнут диктовать свою волю государству. Нынешние реформы — это как раз-таки способ контролировать процесс, направляя его в нужное русло, а не так называемый дикий капитализм, где каждый только и думает, как отхватить от страны кусок для себя лично.

Леонид Ильич задумался, слегка нахмурившись. Затем вздохнул облегченно и снова посмотрел на меня:

— Вот бы ты, Володя, на заседании все это сказал! Обломал бы рога этим «заговорщикам».

— Да не заговорщики они, Леонид Ильич… По крайней мере пока таких данных мы не имеем…

— А ты все о своем, о комитетском. Я ведь на другое намекаю.

— На что? — спросил я, хотя знал, что он скажет.

— Пора тебя вводить в политику, Володя. Никого не знаю, кто бы подходил лучше. Даже Машеров, которого первым замом выбрал, тебе в подметки не годится. Да и староват он для первого зама, откровенно-то говоря, шестьдесят лет уже.

— Боюсь, Леонид Ильич, политика — это не мое. Я офицер…

— А что мало у нас офицеров в Политбюро что ли? Не спорь, Володя. Если хочешь, считай, что это приказ. Ты нужен Родине. А если по-человечески хочешь, то считай, что моя личная просьба.

— Оба варианта такие, что не оставляют выбора…

— Вот и хорошо. В ближайшее время поставлю вопрос о избрании тебя в ЦК партии. Или на Внеочередном Съезде, или придумаем еще что-нибудь… Потом в кандидаты в члены Политбюро предложу. Будешь не только со мной в домашней обстановке разговаривать, но и доносить свои мысли всему руководству страны. Хорошие мысли, Володя, очень хорошие!

Я даже не знал, что на это ответить. ЦК выбирают на Съездах раз в пятилетку, прошлый был в 1976-м, будущий намечен только на 1981-й. Не знаю, как Леонид Ильич собирается протолкнуть мою кандидатуру… А ведь буквально пару часов назад, разговаривая с Машеровым, думал, насколько я не гожусь для большой политики.

Но в конце концов решил все-таки, что если бурное течение новой жизни настолько упорно несет меня в этом направлении, сопротивляться не буду. Карьеру в политике строить не собираюсь, но если придется, может эти начинания и вправду не станут лишними для моего дела «спасения СССР». В любом случае, рост до члена Политбюро — песня такая долгая, что растянется на годы. А у меня пока полно и другой работы, есть чем занять время.

Глава 8

Зайдя в туалет в конце коридора, я застал там сидящего на подоконнике Соколова. Он курил, как солдат на привале, и смотрел задумчиво куда‑то вдаль. На коленях у него лежал стянутый бечевкой пакет.

— Чего это ты, Андрей, с секретными документами по туалетам разгуливаешь? — полушутливо пожурил я подчиненного.

— Не особо они и секретные, Владимир Тимофеевич. Но ход нашего дела действительно ускорят.

— Давай уж выкладывай! — заинтересовавшись, поторопил его, но потом передумал. — Впрочем, нет, погоди. В кабинете расскажешь, чтоб и другие послушали.

Закончив свои дела и умыв руки, я жестом позвал Соколова идти. Он затушил окурок от «Примы» в стоявшую на подоконнике «общественную» пепельницу и, закрыв форточку, последовал за мной.

В кабинете мы собрались вокруг стола Соколова. Капитан разрезал бечевку и раскрыл первую папку.

— Смотрите, что мне удалось нарыть по Глебову после его увольнения.

Соколов раскрыл верхнюю папку. Начал доставать оттуда и выкладывать на столе документы. Первым делом в глаза бросились синие отпечатки штампов: «Снят с регистрационного учета. Выехал в ПНР. Основание: семейные обстоятельства. ПМЖ». И отметка: «Паспорт сдан для оформления выездных документов». Следующий лист оказался копией из журнала выездов погранпункта «Брест‑Тересполь». Печать и карандашная приписка дежурного: 'пересек границу (дата, время), пункт пропуска Варшавский мост. Датой стоял март прошлого года, десять месяцев назад.

— Семейные обстоятельства… — повторил я вслух. — И сразу на постоянное место жительства…

— Ага, а ещё — вот, — Соколов достал следующий документ, — ответ на мой запрос от погранцов. Дежурный сержант отработал по журналам. Фамилия, инициалы, год рождения совпадают без сюрпризов. Чистая эмиграция.Особых пометок почему-то нет, но мы-то не забываем, кем он был! Зам по кадрам Первого ГУ, а потом еще в аппарате Андропова… Нет, таких вот так вот просто на ПМЖ за границу не отпускают. Тем более без особых отметок.

— Думаешь, спецзадание? — недоверчиво скривился Газиз.

— Не, не думаю, конечно, — помотал головой Соколов. — Никто бы не отправил на загранку под реальной фамилией и с таким отчетливым следом. Не поверю, даже учитывая, что он загодя уволился и потом эмигрировал «по семейным обстоятельствам». Слишком уж мутная та история с подписанными им липовыми командировками.

— Так может он посылочки в Варшаву будущей жене отправлял? — засмеялся Даня. — Ради какой-нибудь пани Агнешки уволился, а мы тут международные заговоры вынюхиваем…

— Даня, не придуривайся, — осадил я его. — Посылочки любовнице диппочтой не отправляют, тем более противозаконным способом, в нарушение всех положенных процедур. Сдается мне, мы действительно напали на крупный след. Андрей, покажи что там по приглашающей стороне?

— Ну вот все, что достал… Брак с гражданкой ПНР, какая-то Дорота Янкович. Вот и копия приглашения от нее.

— Кто такая? Удалось что-нибудь узнать о ней?

— Пока нет, работаю еще. Не так быстро…

В очередной раз я подумал, как же трудно в семидесятых собирать информацию. Когда нет баз данных, интернета и всего прочего. В нашем распоряжении остаются лишь пыльные картотеки архивов и запросы в различные органы, ждать ответы на которые приходится бесконечно долго…

— Хорошо, Андрей. В любом случае, ты молодец, — похвалил я Соколова. — Дальше моя очередь. Придется кое с кем встретиться. Попробую восстановить старые связи, так сказать…

Первым, кто пришел мне на ум по теме Польши, был Лешек Ковальский. Бывший оперативник Службы безопасности ПНР, а теперь — советник при польском посольстве. Когда-то настоящий Медведев пересекался с ним на совместных учениях — это я откопал в закоулках его памяти.

Лешек, судя по воспоминаниям Медведева, имел привычку всегда улыбался. Но не радостно, а чуть виновато, как человек, который заранее просит прощения, если что не так. Тем не менее, эта улыбка не мешала ему становиться жестким, когда появлялась такая необходимость. Помню, как на полигоне он под дождём орал на своих: «Czego się ociągacie, skurwysyny? No, naprzód, szybko, półgłówki!!! Это означало что-то типа 'Чего вы тормозите, сукины дети? А ну, вперед, быстро, полудурки!!!». Теперь Лешек числился «советником при польском посольстве», что, впрочем, не исключало того, что он по-прежнему работал в СБ.

Звонить я не стал, предпочитая встретиться лично. При этом домашнего адреса Лешека я не знал. Пришлось почти целый день просидеть в своей шестерке, наблюдая из машины за польским посольством. Наконец, ближе к вечеру Лешек вышел из здания и мне удалось подловить его на выходе. Но сделал это осторожно — так, чтобы не привлечь к себе лишнего внимания.

Он меня сразу узнал и, конечно же, расплылся в своей обычной виноватой улыбке:

— Сколько лет, сколько зим, Володимир! — протягивая руку, произнес он с минимальным польским акцентом. Мы обменялись крепкими дружескими рукопожатиями. — Что слыхать? Как жОна, как дети?

— Спасибо, Лешек, с ними все нормально. Хотел бы с тобой обсудить одно дело…

— Эх, все работа и работа, так, Володимир? А как было бы хорошо посидеть старым друзьям за килишком простой русской водки, а? У меня рабочий день как раз закончился…

— Я за рулем, может лучше чай-кофе-пирожные? Как ты относишься к сладкому по вечерам? — насмешливо подмигнув, я легонько ткнул пальцем ему в живот. Надо признать, живот у поляка был подтянутый, плоский и твердый. Чувствовалось, что пресс качал не меньше, чем я.

— Хаха, как говорится: американцы в двадцать один год только начинают пить, а мы, славяне, уже заканчиваем! — рассмеялся Лешек. — Ну что ж, чай с тортиком тоже подойдет.

— Договорились, прошу в салон! — пригласил я Лешека в свою ласточку.

— А я думал, ты как минимум на «Волге» ездишь, — удивленно хмыкнул поляк. — И с личным шофером.

— Волга с личным шофером тоже имеется, — успокоил его со смехом, — но не в этот раз. У нас ведь личная встреча, без посторонних ушей.

— Ну что ж, поехали, раз такое дело, вспомним молодость. Ты пражское ptasie mleczko уже пробовал?

— Какое млечко? — не понял я.

— Ну как же⁈ Птичье молоко — ваша pyszna новинка! Самый нежный торт, что я пробовал в życiu. И лучший делают именно в «Праге»!

До меня дошло, наконец, что речь о ресторане «Прага». В семидесятых в нем действительно работали самые лучшие повара, а гостей принимали аж в девяти залах плюс всяких дополнительных ротондах, верандах, зимних садах и прочем. И да, что-то такое слыхал на тему дефицитного торта «Птичье молоко», который хоть и производили по паре тысяч штук каждые сутки, а его все равно не хватало для всех желающих. Кстати, это был первый в истории советский торт, на который выдали патент.

— Прага, значит, Прага! Я угощаю! — пообещал я, заводя мотор.

Пока мы ехали, Лешек рассказывал мне о том, что на самом деле «птичье молоко» — это польские конфеты, и что изобрели их на кондитерской фабрике «Wedel» еще в тридцатых. В СССР похожие начали делать только в конце шестидесятых. А вот что касается торта — это действительно советское изобретение. Причем совсем недавнее. Тут постарался шеф-кондитер ресторана «Прага» Владимир Гуральник.

Слушая Лешека, я тоже вспомнил эту фамилию. Но не из своей прошлой реальности, а уже из нынешней. Она звучала в декабре семьдесят шестого, когда мы праздновали семидесятилетие Леонида Ильича. На столе тогда красовался огромный пятнадцатикилограммовый торт. Вот тогда кто-то сказал, что этот подарок для генсека создал кондитер Владимир Гуральник, а у меня и отложилось в памяти.

Мы свернули и встали на стоянку недалеко от Арбатской площади. Удивительно, что здесь, в самом центре, нашлось место для парковки. Да уж, не двадцать первый век. Пешком дошли до угла дома, в котором располагался вход в знаменитый ресторан.

Дворник неторопливо смахивал со ступеней свежий снег и переговаривался со швейцаром. Я думал, что сейчас придется тыкать под нос швейцару корочки, но, к моему удивлению, тот узнал Лешека и с полупоклоном пропустил нас.

— Частый гость здесь? — спросил я. — Зарплата позволяет?

— Не сказать, что частый, но иногда захожу. В том числе и по работе приходилось… — неопределенно ответил Лешек, деликатно умолчав о зарплате.

Внутри пахло вкусной едой, дорогим одеколоном и, совсем немножко, табачным дымом. В гардеробе нас встретила полная пожилая женщина. Забрала верхнюю одежду и унесла куда-то вглубь помещения. Через минуту вернулась и выдала нам номерки.

Появившийся словно из ниоткуда метрдотель вежливо поздоровался и провел нас мимо главного зала к отдельным кабинкам для гостей, желающих тишины и конфиденциальности. Там висели плотные гардины, защищавшие от света и шума, и стояли настоящие пальмы в кадках.

— Прошу, — сказал метрдотель, указав наше место.

Почти сразу появился официант. Мягкие движения, странный голос и холеная рожа вызывали подозрения по поводу его половой ориентации. Но меня это никак не касалось и я, сдержавшись, проигнорировал этот момент. А вот Лешек не удержался и с хитрой улыбкой спросил у официанта:

— Что, товарищ, żeby życie miało smaczek — raz dziewczynka, raz chłopaczek?

— Что, простите? — ничего не поняв, спросил официант, изобразив вежливое внимание.

— Не важно, — отмахнулся Лешек. — Принесите нам чай. И, разумеется, ваше знаменитое «Птичье молоко».

Официант на секунду растерялся.

— К великому сожалению, «Птичье молоко» только что закончился. Разошелся под вечер, — произнес он настолько виновато, что казалось вот-вот расплачется. — Мы ждали дополнительную партию к восемнадцати часам, но машина задерживается…

— Ну вот видишь, Володимир, я же говорил, что нужно было брать водку! — рассмеялся Лешек. — Тогда, пане, принесите нам то, чем «Прага» не ударит в лицо.

— Лицом в грязь… — машинально поправил я польского коллегу.

— Да-да, в грязь, — снова засмеялся Лешек. — Что у вас сегодня самое-самое? Что посоветуете?

— Мой друг не водку имеет в виду, — на всякий случай уточнил я. — Порекомендуйте кондитерские изделия.

— Рекомендую нашу «Прагу» классическую. Еще имеется торт дня «Нежность». И сегодня особенно хорош штрудель с теплыми яблоками. К штруделю подаем ванильный соус. Если товарищи пожелают, приготовим кофе по‑венски.

— Берем «Прагу» и штрудель, — сказал я. — Чай в заварнике. Сахар к чаю и лимон отдельно. Впрочем, несите и кофе по‑венски.

Хоть уже был вечер, но от хорошего кофе я отказаться не мог.

— Обойдемся сегодня без лишних «Нежностей», — отказываясь от «торта дня», Лешек играл словами, в очередной раз подкалывая официанта.

Тот слегка смутился. Все-таки личности с неоднозначной ориентацией в СССР семидесятых не чувствовали себя настолько фривольно как в будущем веке.

— Прекрасный выбор, товарищи! — официант вежливо поклонился и на время исчез.

Мы прождали минут десять, разговаривая о пустяках и вспоминая былые времена. Мне пришлось серьезно напрягать память Медведева, чтобы натурально поддерживать беседу. Чувствовал себя каким-то «читером», лихорадочно вбивающим в интернет-поиске фразу или событие, чтобы ответить правильно.

Наконец официант принес чай в красивом фарфоровом чайнике, отличный ароматный кофе, вазочку с сахаром-рафинадом и тонкими щипчиками, тарелку с тонко нарезанным лимоном, десертные вилки. За ними подъехала тележка с самими десертами. Официант снова извинился за «Птичье молоко», так искренне, будто речь шла о настоящей драме и серьезной утрате в нашей жизни. Признаюсь, я еле удержался от жеста «рука-лицо», а Лешек с улыбочкой поблагодарил услужливого молодого человека и отпустил восвояси.

Мы приступили к нашей довольно странной вечерней трапезе. Обычно застолье двух взрослых брутальных мужчин из спецслужб не ассоциируется с таким вот «сладким столом». В первые же минуты я пожалел, что рядом нет моих девочек. Обязательно надо как-нибудь побаловать их такими вкусностями. Бисквитно-шоколадный торт «Прага» таял во рту, оставляя невероятно приятное послевкусие. Не уступал ему и теплый штрудель, пахнущий корицей и облитый ванильным соусом.

— Ну что ж, Лешек. Теперь давай поговорим о деле, — сказал я, заставив себя оторваться от лакомств. — У меня к тебе имеется небольшая, но важная просьба. Можешь ли по своим каналам пробить гражданина по фамилии Глебов? Эмигрировал к вам в ПНР в марте прошлого года. Официально — по семейным обстоятельствам. Если можешь, проверь, где он теперь прописан, на каком основании, где работает. И ещё жену, пожалуйста, гражданку ПНР Дороту Янкович. Хочу понять, что она за фигура, чем занимается и как они вообще нашли друг друга.

Лешек слушал внимательно, ничего не записывал, всё запоминал, как и положено профессионалу. Обычная улыбка исчезла с его обычно добродушного лица. Когда я закончил, он утвердительно кивнул.

— Добже, — сказал он, не торгуясь и не пытаясь набивать себе цену. — Попробую зайти в ужонд через одного знакомого. Вернее, знакомую. Есть у меня там одна wspaniała pani…

— Спасибо, Лешек! Выручишь. Вот что значит, старый друг, на помощь которого всегда можно рассчитывать! — с последним комплиментом я, наверное, переборщил, как-то лицемерно прозвучало, но чего уж теперь.

— Ради старого друга постараюсь. Но pamiętaj — будешь должен… — он улыбнулся с тем самым своим виноватым выражением.

— Учту, — ответил я вполне серьезно. — Обращайся, если понадобится.

Не удержался, и все-таки заглянул в мысли «старого друга». Однако думал он на польском и я практически ничего не понял. Это только на первый взгляд кажется — славянские языки, да что там непонятного! Но когда несется быстрый поток, с использованием сленговых словечек, ничего не разобрать. Понял лишь то, что ко мне самому и моей просьбе Лешек отнесся абсолютно нормально. А раз никаких подвохов не обнаружилось, то можно быть спокойным на счет него.

Потом мы снова перешли к нейтральным разговорам ни о чем. Лешек расхваливал московских девушек, но заметив, что я веду себя как истинный семьянин и не проявляю интереса, сменил тему. После он начал жаловаться, как меняют лампы в его подъезде и каждый раз срывают плафон. Затем рассказывал о том, как коллеги в посольстве затеяли маленькую войну за кабинеты с окнами во двор, чтобы не слышать шум трамваев. Я улыбался, по мере возможностей поддерживая «светскую» беседу.

Когда официант уже уносил пустые тарелки, Лешек снова стал серьезным.

— Позвоню, когда будет что сказать по твоему вопросу, — пообещал он. — На какой номер лучше это сделать?

Я продиктовал рабочий номер, но попросил не оставлять по телефону никакой информации, а только лишь договориться о встрече.

— Разумеется, — кивнул Лешек, — не первый год с советским КГБ замужем…

— Запомнил? — уточнил я, так как Лешек не записывал цифры.

— А как же. На pamięć пока еще не жалуюсь.

Я рассчитался за наш сладкий ужин. Лешек порывался оплатить сам, но я, разумеется, его остановил.

— Сдачи не нужно, — оставил официанту чаевые, чтоб слегка рисануться перед поляком. Пусть не думает, что наши сотрудники ездят только на жигулях и жмут каждую копейку.

— Но на всякий случай полистайте Уголовный кодекс, молодой человек, — я все-таки не удержался, чтоб не уколоть несчастного официанта, — особое внимание обратите на Статью 121 УК РСФСР…

Юноша побледнел, так как безусловно знал, о чем речь. Через силу выдавил из себя «Благодарю» и «Заходите к нам еще» — и поспешно ретировался.

В гардеробе пожилая женщина в обмен на жетоны с номерками вернула нам верхнюю одежду. Швейцар на крыльце вежливо попрощался и тоже пригласил заходить к ним снова. Могут же при желании включать вежливость и в Советском Союзе, подумал я. А то в двадцать первом веке некоторые думают, что хамство из провинциальных гастрономов и заводских столовок существовало повсеместно в любом заведении общепита. И дело ведь не только в элитности данного заведения. Я в последний год все чаще замечал, что уровень обходительного отношения к посетителям начинает расти. Пока не знаю, как в остальном Союзе, но в Москве уже неоднократно в этом убеждался. Особенно явно это проявлялось в кооперативных кафешках — тех самых, которые появились на волне нашей реформы. Ведь доходы частника чуть ли не напрямую зависели от того, насколько он «подружится» с клиентом. Это и заставляло включать «режим вежливости» и улучшать качество обслуживания. Вот такой вот получился у нашей реформы позитивный «побочный эффект». Без всяких указов сверху, самым естественным образом повышалась культура общения граждан и качество сервиса во многих заведениях.

На улице хлопьями валил снег и чувствовался небольшой морозец.

— Всё‑таки жалко, что закончился «Птасе млечко», — сказал Лешек, натягивая перчатки. — Придется нам с тобой снова сюда прийти в другой раз.

— С удовольствием, — согласился я, — только желательно, чтоб уже другой официант обслуживал.

— Хаха! Да, этот тип явно не соответствует образу правильного советского официанта.

— Типа того… Садись, подвезу.

— Спасибо, Володимир, но хочу пройтись. Люблю такую погоду. Да и мне тут совсем недалеко…

— Ну что ж, как знаешь. Значит, договорились, жду твоего звонка.

Мы пожали друг другу руки на прощание. Я сел в шестерку, дал машине прогреться и поехал домой.

Глава 9

С удовольствием вспоминая семейный поход на каток, я понимал, что время, проведенное с семьей — это не только обязанность отца и мужа. Такое времяпровождение помогает и мне самому освежить мозги, перегрузиться. Дарит энергию, благодаря которой я потом и на работе более продуктивен. А ведь что может быть прекрасней, когда и работа ладится, и семья довольна? Потому на следующий день я ушел с работы пораньше. Хотел снова «выгулять» семью, на этот раз в театр.

Вечер еще только начинался, а в нашей квартире уже царила приятная суматоха, какая всегда бывает перед выходами на какие-нибудь мероприятия. Светлана стояла у гладильной доски, аккуратно разглаживая нежно-голубое платье Леночки. Сама Лена, нетерпеливо топчась на месте, спрашивала каждые пару минут:

— Мам, ну ты скоро? Мы ведь опоздаем!

— Лен, ну потерпи чуть-чуть, театр никуда не денется, — улыбаясь, отвечала дочке Светлана.

Маму выручила Таня. Она уговорила младшую сестру постоять спокойно, а сама взялась заплетать ей аккуратные косички. Лена все равно морщилась и дергалась, но терпела, прекрасно зная, что красота требует жертв.

Я стоял в дверном проходе, оперевшись плечом на косяк, и наблюдал за этой домашней суетой. Не удержался, чтобы не вставить:

— Дамы, а вы уверены, что мы идем смотреть кукол, а не балет в Большом? Слишком уж у вас серьезный уровень подготовки развернулся!

— Пап, ну перестань! — отозвалась Таня, сосредоточенно вплетая белый бантик в косу сестры. — Мы просто не можем решить, какие куклы лучше — перчаточные или марионетки.

— Конечно, перчаточные! Они смешнее! — горячо вступила в спор Лена.

— Нет, марионетки лучше, потому что они элегантнее и почти как живые, — возразила Таня.

— Ну, это спор на уровне заседания Политбюро, — усмехнулся я, подходя ближе и поправляя воротничок Таниного платья. — А я вот думаю, что лучше всех те куклы, над которыми смеются мои девочки.

Светлана оторвалась от глажки, взглянула на меня с хитрой улыбочкой:

— Володя, а по-моему, ты волнуешься даже больше, чем дети. Небось сам будешь смеяться громче всех в зале?

— Кукольный спектакль — моя страсть с самого детства… — произнес я не очень уверенно, так как Гуляев кукол особо не жаловал, а мне пришлось в данный момент полагаться на смутные воспоминания Медведева.

— Пап, ты только не очень громко смейся, пожалуйста! — попросила Лена, которая сама была чемпионкой по заразительному смеху. — А то мы с Таней будем делать вид, что тебя не знаем.

Наконец, Светлана закончила глажку, осторожно протянула платье Лене и сказала с облегчением:

— Всё, можешь одеваться. И будем надеяться, что папа своим хохотом не опозорит нашу семью.

Я сделал вид, что возмущен, и театрально вздохнул:

— Ну вот, мне не доверяют даже в собственном доме… Ладно, собирайтесь быстрее, мои маленькие ценители искусства, а то куклы обидятся, что вы на них опоздали.

Девочки бросились одеваться, снова о чем-то споря и толкая исподтишка друг дружку локтями. Светлана, поймав мой взгляд, тепло улыбнулась, и я почувствовал, что сегодняшний вечер обязательно будет хорошим.

Театр кукол имени Образцова находился в районе Садового кольца на Садовой-Самотёчной улице. Мы приехали туда заранее, но людей в фойе было уже так много, словно здесь торговали дефицитом. Я придерживал дочек за руки, чтоб случайно не потерялись в такой толпе.

— Вот это да, — заметила Светлана. — Такое ощущение, что сюда собралась половина Москвы.

— А ты как думала? — усмехнулся я. — Ты знаешь, как трудно было достать билеты? Легче было бы попасть на приём в Кремль, чем сюда.

— Спасибо нашему папе! — без всякой иронии, с благодарностью произнесла Светлана.

Пока жена присматривала за дочками, я отошёл к театральному киоску, купил программку спектакля и несколько леденцов на палочке. Возвращаясь, увидел, как Лена, восторженно раскрыв рот, уставилась на огромный механический кукольный театр, установленный в центре фойе. Маленькие деревянные куклы в ярких костюмах двигались в ритме музыки, изображая забавные сценки из сказок.

— Папа! Пап, иди сюда скорей! — громко закричала Леночка. — Они что, настоящие?

Несколько человек вокруг нас улыбнулись, услышав этот вопрос. Я приобнял Лену за плечо и сказал серьезным тоном:

— Конечно, настоящие. Только они обычно спят, а выходят поиграть, когда приходят зрители.

Лена с подозрением посмотрела на меня, явно сомневаясь в правдивости этих слов. Но через секунду о них уже забыла, засмотревшись на маленьких деревянных человечков, которые словно специально для неё стали танцевать еще энергичнее.

Таня стояла рядом, сосредоточенно рассматривая программку спектакля и разглядывая в ней фотографии кукол.

— Папа, смотри, здесь написано, что сегодня будет «Необыкновенный концерт», — сообщила она с важным видом. — И знаешь, я думаю, что марионетки в нем будут самые красивые.

— А я думаю, что перчаточные! — тут же возразила Лена, отрываясь от механического театра.

— Вот придем и посмотрим, кто из вас окажется прав. А пока подкрепитесь, чтобы было веселее смотреть, — я протянул каждой дочке по леденцу.

— Только осторожнее, — предупредила Светлана. — Не запачкайте платья, а то вместо театра поедете обратно домой.

— Мам, не переживай, — пообещала Таня, уже разворачивая свою конфету. — Все будет нормально. Чистоту гарантируем.

Когда в зрительном зале погас свет, по рядам пробежал тихий шепот — зрители предвкушали интересное зрелище. Девочки, сидевшие между мной и Светланой, тоже с волнением и нетерпением всматривались в тяжелый красный занавес сцены. Наконец, медленно и торжественно, тот начал подниматься.

— Начинается! — вскрикнула Леночка, а только потом зажала сама себе рот ладошкой.

Я молча погрозил ей пальцем. Она состроила виноватую мину и покачала головой — дескать, больше не повторится!

Спектакль захватил внимание зрителей с первых же минут. Таня и Лена, как и все остальные зрители, вовсю заливались звонким смехом.

Настоящий фурор произвёл знаменитый кукольный конферансье Эдуард Апломбов. Каждое его появление сопровождалось бурными аплодисментами, и стоило ему только начать свою «серьезную» речь, как зал уже начинал смеяться.

— Пап, он такой смешной! — почти сквозь слёзы воскликнула Таня, показывая на Апломбова. — Откуда они взяли такого серьезного дядю?

— Наверное, он раньше работал начальником, а потом решил стать артистом, — подмигнул я дочери.

— Да нет же, папа, он всегда был куклой! — возразила Лена.

Когда Эдуард Апломбов наконец поклонился и покинул сцену под несмолкающие аплодисменты, восторженная Лена захлопала так громко, что её маленькие ладошки покраснели.

— Пап, а его еще покажут? — нетерпеливо спросила она.

— Конечно, покажут, — успокоил я. — Этот дядя Апломбов обязательно выйдет ещё раз, чтобы лично увидеть, как тебе понравился его спектакль.

— Правда⁈ — радостно вскрикнула она, заставив сидевших рядом с нами зрителей улыбнуться.

Светлана склонилась ко мне и шепнула на ухо:

— Ну ты и фантазёр! Как потом объяснять будешь?

— Ничего, справимся, — улыбнулся я в ответ. — Главное, что дочке весело.

С каждой минутой представление становилось всё увлекательнее, заставив меня забыть обо всех проблемах и заботах, оставшихся за дверями театра.

Когда занавес закрылся на антракт, мы вышли в театральный буфет, чтобы немного размяться и перекусить. Там уже было шумно и многолюдно, но, к счастью, очередь двигалась быстро. Я взял для всех по бутерброду с красной икрой и бутылки с лимонадом.

— Вот, держите, настоящий театральный деликатес! — торжественно сказал я, раздавая бутерброды девочкам и Светлане.

Таня с сомнением посмотрела на свой бутерброд и осторожно откусила краешек. Лена тоже смотрела на икру с недоверием и, даже не рискнув откусывать, вначале решила обнюхать бутерброд.

— Пап, а почему эта икра такая солёная и странная?

— Потому что это красная икра, деликатес такой, — терпеливо объяснил я.

Таня ещё раз откусила, но выражение её лица ясно говорило, что лучше бы папа купил что-то попроще.

— Пап, ну правда, можно было бы просто пирожки с мясом? — попросила Таня, вздохнув и положив бутерброд обратно на тарелку. — А эта икра… Ну совсем не то.

— Ага, совсем не то… — повторила за сестрой Леночка, тоже возвращая на тарелку свой бутерброд, даже его не попробовав.

— Да уж, не барыни растут у нас, а настоящие советские гражданки, — со смехом сказал я жене. — Предпочитают всё простое и народное.

Светлана улыбнулась, погладила Леночку по голове и ласково сказала:

— Ладно, не мучайтесь, мы с папой доедим ваши бутерброды, а дома уже поужинаете нормально.

Девочки сразу обрадовались и принялись пить лимонад, оживленно обсуждая спектакль.

— А мне больше всего понравилась балерина, — с воодушевлением сообщила Таня. — Она такая красивая, почти настоящая. И как ей удается не запутаться в веревочках?

— А я хочу такую же домой, — серьёзно заявила Лена. — Только не на веревочках, а чтоб на руку надевать. Чтобы я сама могла её водить и показывать концерты для Олимпиады Вольдемаровны и тети Лиды.

Пока снова не разгорелся спор на тему «марионетки vs перчатки», я поспешил вмешаться в разговор дочек:

— А как же наш дорогой Эдуард Апломбов? Вы что, про него совсем забыли? Вот уж кто настоящий герой этого спектакля. Я бы сам с удовольствием им управлял.

Светлана с усмешкой посмотрела на меня и подмигнула девочкам:

— Ну всё, девочки, кажется, папа нашел себе новую профессию. Теперь дома у нас будет свой театр кукол с главным артистом — папой.

— Ура!!! — хором обрадовались дочки. — Пап, мы согласны, будешь нам показывать спектакли каждый вечер!

Все засмеялись, представив эту картину. Но антракт подошёл к концу, и мы вернулись в зал, чтобы досмотреть спектакль.

Номера представления сменялись один за другим, и каждый новый не уступал предыдущему. Куклы виртуозно исполняли классические и народные танцы, акробатические трюки и даже пародировали известных певцов и музыкантов.

Когда спектакль закончился и актёры вышли на поклон, люди в зале встали и аплодировали стоя. Мы тоже хлопали вместе со всеми так, что ладони заболели.

Когда мы вышли на улицу, там уже горели фонари, освещая все вокруг мягким желтым светом. Девочки были переполнены эмоциями и возбужденно пересказывали друг другу самые смешные моменты спектакля.

— Помнишь, как тот музыкант упал со стула, когда играл на скрипке?

— Ага, а потом ещё говорил, что это специально, чтобы зрители не заснули!

— Пап, давай снова сходим в театр кукол? — попросила Лена. — Нам так понравилось!

— Обязательно сходим, — согласился я. — Теперь будем смотреть только спектакли с куклами, а цирк и кино отменяются!

— Папа! — возмутилась Таня. — Мы же не говорили отменять цирк и кино!

— А почему нет? Ведь куклы намного интереснее? — притворно удивился я.

— Папа шутит, не волнуйтесь, — успокоила дочек Светлана.

Девочки снова начали спорить о том, куда пойдём в следующий раз. В салоне моей ласточки было тепло и уютно, все мы чувствовали себя уставшими, но довольными.

Весь путь домой прошел в этой атмосфере, полной тепла и радости, которая оставалась с нами даже тогда, когда мы уже засыпали, вспоминая забавных кукол и их необыкновенный концерт.

Утром встал раньше всех, сделал зарядку, отжавшись на пять раз больше, чем вчера. Таким образом я догнал свою ежедневную норму до сотни повторений. Потом еще поприседал, чтоб ноги тоже держать в форме.

Приняв душ и побрившись, заварил кофе. Лиды сегодня не было — ей нездоровилось — потому сам пожарил себе яичницу. Светлану ради такой мелочи будить не хотелось, пусть поваляется еще часок в кровати.

Быстро позавтракав, вышел из дома. Николай и «Волга», как обычно, уже ждали у подъезда.

Я пришёл на работу чуть раньше обычного, но Соколов и Карпов уже были на месте.

— Сейчас вода закипит, Владимир Тимофеевич. Чай будете? — предложил Соколов.

— Спасибо, Андрей, я уже дома выпил. А пока заваривается, давай докладывай, что у тебя.

— Удалось найти кое-что по майору Краскову, — начал Соколов, вытаскивая из папки несколько машинописных листов, — за последние четыре месяца у него пять контактов с сотрудниками институтов, связанных с термоядерным синтезом и подобными вопросами.

— Вот, например… — он перевернул первый лист. — Московский Курчатовский институт атомной энергии, отдел токамаков. А вот еще Троицкий филиал Курчатовки. Потом Ленинград, физтех имени Иоффе, лаборатория высокотемпературной плазмы, где их ТУМАНы и СВЧ-нагрев. Еще Институт высоких температур АН СССР. У них шли работы по плазме и МГД.

Соколов вытянул из кармана мятую пачку «Орбиты». Одну сигарету вложил в рот, но спичку не зажег — я запрещал курить в кабинете.

— Да я так, подержу просто… — перехватив мой взгляд, сказал капитан. — Потом в туалете покурю. Так вот, это еще не конец…

— Продолжай, интересно…

— Встреч там пока не зафиксировано, но есть информация, что Краскова интересовали и эти две организации: ВНИИЭФ (Арзамас‑16) и ВНИИТФ (Челябинск‑70). Они как раз держат тематику боеприпасов, в том числе термоядерные схемы и «усиленное излучение».

Соколов постучал пальцем по корешку папки.

— А теперь Варшава, — сказал он, взглянув на Карпова. — Пусть майор озвучит, это уже он поднимал.

Карпов как раз залил кипятком заварку в фарфоровом чайничке, прикрыл его крышечкой и тоже присоединился к нашему разговору.

— Да, у меня тоже появилось кое-что про Краскова, — с невозмутимым, как обычно, видом сообщил он. — Удалось отследить, с кем он встречался в Варшаве во время своей последней командировки.

— Ну-ка, ну-ка… — я приготовился выслушать его сообщение с большим интересом.

— Принимающим доставленную Красковым «диппочту» был некий Мартин Прондек. Вроде как агент польской СБ, но я сделал запрос польским коллегам — такого сотрудника у них не числится и никогда не числилось. То есть имя скорее всего липовое. Если оно присвоено какому-то сотруднику специально для секретной операции, у нас доступа к этим материалам нет.

— Где и как они встречались? — уточнил я.

— В самом центре Варшавы, недалеко от вокзала и Дворца культуры. Без конспиративной квартиры, просто мельком на улице пообщались несколько минут. Красков и Прондек здоровались за руку и вели себя так, как будто давно знают друг друга.

Мы помолчали. Из коридора потянуло запахом кофе — видимо кто-то из другого отдела принес с собой в термосе и теперь наслаждался. Я подумал, что надо бы раскошелиться на кофе и в нашем кабинете. Дороговато, конечно — в Союзе это, считай, роскошь — но до сих пор не могу привыкнуть, что в течение рабочего дня не выпиваю ни чашки.

— Я еще попробую поискать фамилию Прондек по другим каналам… — пообещал Карпов.

— Погоди пока, чтоб не поднимать лишнего шума, — остановил его я. — Все-таки не наша территория, лучше не рисковать. Сейчас нам важнее установить, кто с польской стороны давал санкцию на ту встречу. А то хоть имя липовое, но канал-то настоящий.

— Справедливо подмечено… — согласился майор. — Но, как я уже говорил, никакой информации об этом деле нет, доступ нам не дадут.

— Поляки может и не дадут, но давай-ка покопаем на нашей стороне. Мы все-таки УСБ, не забывай, и доступ при необходимости можем получить к любым делам, любого уровня секретности. Если возникнут с этим проблемы, немедленно мне сообщай, а я уж буду разбираться.

— Понял, Владимир Тимофеевич, — кивнул Карпов. — У меня пока всё.

— Возвращаясь к институтам, — сказал я, обращаясь к Соколову. — Пока разбираемся, кто давал задания Краскову, собери данные по людям со стороны институтских. Вдруг товарищи ученые не просто подчинялись приказам спецслужб, но проявляли и личную инициативу. Так что выясни не только, с кем встречался Красков, но и кто выписывал ему гостевые пропуска, кто подавал машину, кто провожал в кабинет. Но не забывай, что это ВНИИЭФ и ВНИИТФ! Так что здесь будь предельно аккуратен, Андрей, чтоб без самодеятельности.

— Обижаете, Владимир Тимофеевич! — широко улыбнулся Соколов. — Буду незаметен, как профессиональный черноморский пластун!

«Ниндзя ростовский», — подумал я, но вслух ничего не сказал — о киношных ниндзях в семидесятых, пожалуй, никто еще и не слыхал. Эта мания начнется уже в восьмидесятые.

Раздумывая над полученной информацией, я думал, что вся эта история с Красковым неприятна не тем, что он ходит по институтам. Ходить можно по-разному. Это могла быть и часть обычной его работы. Но вот «особые посылки» в ПНР давали основания для по-настоящему серьезных подозрений. В любом случае понятно, что речь не идет о шпионе-одиночке, продающем врагу секреты Родины. Красков — лишь исполнитель, курьер. Есть кто-то отдающий приказы у нас, есть и какие-то важные люди на польской стороне. И, кто его знает, вдруг ПНР — только перевалочный пункт, а настоящие заказчики находятся гораздо западнее…

Глава 10

Не могу сказать, что я пытался вести себя тихо и незаметно. Вошел в кабинет как обычно, повесил пальто на вешалку. Но Даня, не отрываясь, пялился в мерцающий крохотный монитор своего компьютера и даже не заметил меня. Улыбнувшись, я тихо подошел к нему сзади и встал за спиной. На экране монитора бегали цифры и буквы. Ну а что еще может там бегать в семьдесят восьмом, не социальные же сети или пасьянс…

— Как дела? — громко спросил я, нагнувшись к самому уху Даниила.

Тот вскочил с места, перепугавшись так, что опрокинул стул.

— Ой! Это вы, товарищ полковник⁈

— Эх, Даня, Даня… Нельзя сотруднику Комитета, а тем более УСБ, настолько потерять бдительность! — подняв вверх указательный палец, поучительно изрек я. — Если бы на моем месте оказался агент ЦРУ, то плакали бы все наши секреты. А еще бы он наверняка подбросил вирус в твой комп.

— Что? Вирус в комп? — ничего из моих последних слов наш компьютерный гений не понял, а я отругал себя за слишком длинный язык.

— Говорю, цру-шник наверняка бы испортил твой ЭВМ!

— Ааа… Ну и шутки у вас, Владимир Тимофеевич, я чуть не окочурился от неожиданности… И стул, кажется сломал.

— Сам виноват, теперь будешь чинить. В общем, я тебя предупредил, Даня.

— Виноват, больше не повторится… — буркнул Даниил без особого раскаяния в голосе. — Кстати! Вам недавно звонил какой-то странный дядька. Если не ошибаюсь, то акцент у него польский.

— И что он сказал? — я догадался, что скорее всего это Лешек. После нашей встречи прошла уже неделя и за это время он мог успеть раздобыть какую-либо информацию для меня.

— Не представился, но сказал, что для вас готов заказ на «Птичье молоко». Забрать можно сегодня в восемнадцать… Что, Владимир Тимофеевич, решили дочек дефицитным тортиком побаловать?

— Даня, не отвлекайся. Тебе не должно быть дела до тортиков для моих дочек. Ты место встречи запомнил?

Даниил наморщил лоб, пытаясь вспомнить адрес. Через несколько секунд помотал головой отрицательно:

— Не, он не называл адрес, я точно помню. Сказал, чтоб вы подъехали на то же самое место, где в прошлый раз ждали в машине. А потом как-то слишком поспешно трубку бросил.

— На том же месте? Ага, я понял. Спасибо, Даня, что в принципе не забыл сообщить. Это очень важная встреча.

— Еще бы не важная! «Птичье молоко» так просто не купишь…

— Не завидуй! Вообще-то это по нашей работе встреча. Ты и сам ведь понял, просто дурачка включаешь, юморист. Но если дойдет до поедания торта, так и быть, обещаю для тебя прихватить кусочек. А пока давай-ка чини свой стул, герой.

Несколько следующих часов я занимался разными рабочими делами, просматривал документы, делая пометки, отвечал на звонки и звонил сам. На обед сходил в столовку с Даней и Газизом. Себе брал щи со сметаной и шницель с макаронами. Обедали только втроем, потому что остальные ребята сегодня были на выездах, на оперативных заданиях.

После обеда еще несколько часов рутинных бумажных дел — и вскоре пришла пора собираться на встречу.

Николая я отпустил домой еще раньше, так как собирался ехать на своей шестерке. Спустившись на стоянку, уселся в ласточку, прогревая мотор.

Большого мороза сегодня не было, даже наоборот наступила небольшая оттепель. Днем с крыш капало, как весной, рыхлый снег лип к ногам. Вот так февраль! У поляков он, кстати, вообще лютым называется. А я-то раньше считал, что природные аномалии — это символ двадцать первого века.

Впрочем, уже вечерело, и температура опять падала. А значит, через пару часов на дорогах появится гололед и нужно быть предельно осторожным. Системы безопасности в автомобилях этой чудесной эпохи пока, мягко говоря, слабенькие. Вроде бы у «Мерседеса» в самом начале восьмидесятых появилась опция «двойной страховки» — когда при резком торможении и ударе сначала затягивается ремень безопасности, а потом развертывается подушка. Россия дошла до этой идеи в своих машинах только во второй половине девяностых. Так, а чего мы тормозим-то? На Западе разработки уже давно ведутся, а мы чем хуже? Это ведь отличная мысль для попаданца — позаботиться об улучшении безопасности советских автомобилистов. Тем более подобные предложения от меня будут выглядеть обоснованно и логично — я, как бывший телохранитель Генсека и личный друг Брежнева, вполне мог бы озаботиться такой проблемой. Единственный минус, что сам я, хоть и человек из будущего, но не инженер, а потому ничего не смыслю в автомеханике и «техническом прогрессорстве» в принципе. Но предложить идеи и набросать эскизы для специалистов все-таки как-то сумею. А там уж пусть сами кумекают, как мою гениальную идею доработать и воплотить в жизнь.

С такими мыслями я приехал на место примерно за полчаса до назначенного времени. Поставил машину на прежнем месте, не на виду, но чтобы можно было наблюдать за выходом из польского посольства.

Сидел, слушал, как радио бормочет о морозостойких сортах яблонь, и ждал Лешека.

В шесть ноль-ноль знакомая фигура появилась в воротах посольства, осмотрелась и не спеша двинулась в мою сторону. Лешек выглядел прямо как юноша — шапку на голове не носил, пальто нараспашку, бодро вышагивал пружинящей походкой физкультурника. В общем, мечта любой свободной женщины. А может и не только свободной, кто их знает, я не великий знаток женской души…

Лешек сам открыл дверь и запрыгнул в салон на соседнее с водительским сиденье.

— Добрый вечур, Влодимеж! — поздоровался он, произнеся на польский манер не только «вечер», но еще и мое имя.

— Добрый, Лёша… — отомстил ему тем же манером.

Поляк понял прозрачный намек, рассмеялся миролюбиво:

— Володимир Тимофеевич, если вам так нравится, то можете звать меня Алексеем, я не возражаю.

— Ладно уж, привычней будет все-таки Лешек… — отмахнулся я. — Ну что, снова в «Прагу»? Может в этот раз повезет с «Птичьим молоком».

— Прости, Володимир, но сегодня никак. Я очень спешу. Меня сегодня ждёт в гости одна симпатичная kobieta, — в своей обычной манере «виновато» улыбнулся Лешек. — Поэтому в ресторан мы с тобой поедем в другой раз. Хорошо?

— Как скажешь, Лешек. Сладости на ночь — это не мое любимое увлечение, да и в прошлый раз мы наелись на месяц вперед. Так что нет проблем, — я поддерживал беседу «ни о чем», но уже чувствовал подступавшее нетерпение. Что же он мне приготовил, сумел ли найти что-то полезное?

Наконец, Лешек и сам стал серьезен.

— Слушай, Володимир. Я достал, что ты просил. Через ужонд — точнее, через Wydział Zagranicznej Rejestracji Stanu Cywilnego. Это отдел, который занимается переносом иностранных актов в польский реестр. Там у меня знакомая, очень хорошая девушка…

Взгляд Лешека мечтательно затуманился, но я не дал ему отвлечься:

— И что узнала эта хорошая девушка?

— Узнала, что некий советский гражданин Глебов действительно въехал в PRL в прошлом году. На основании брака получил право на постоянное проживание. Но это… — Лешек развёл руками, — как у вас говорят, только верхушка айсберга.

— А что прячется под водой?

— Под водой у нас имеется полная смена имени и фамилии на основании очень уж быстрого воеводского решения. Наверняка кто-то сверху помог ускорить рассмотрение этого заявления.

— Насколько быстро?

— Прошло всего три недели от подачи до решения. А это очень быстро, Володимир. Обычно на такое уходят месяцы. А тут три недели — и дальше сразу второй этап. Представляешь, он недавно получил гражданство! И тоже ускоренно.

— На каком основании?

Лешек снова виновато улыбнулся уголками рта:

— Основания бывают официальные, а бывают «нужные». По документам у него проходит просто-напросто брак с гражданкой ПНР, а вдобавок к этому «доказательство польского происхождения по линии отца». В дело подшита справка, что его мама — уроженка Восточных Кресов, в довоенные времена была гражданкой Речи Посполитой и по национальности является полькой. Но ты сам понимаешь, что такое официальное оформление лишь ширма. А в реальности наверху кому-то из наших он нужен, потому и ускорили процесс. Но туда я уже не полезу, ты извини…

— Да, я понимаю, Лешек.

— Знаешь, Володимир, когда я в первый раз подумал, что рискую, помогая тебе? Когда запросил данные по новой фамилии из другого источника. Мне ответили, что информации не дают, записи закрыты, требуется «specjalny dostęp». Это значит, что этот твой Глебов-Прондек под прикрытием.

— Стоп! Как ты сказал? Прондек?

— Ну да… Мартин Прондек. Это его новое польское имя.

Меня словно кипятком ошпарило.

Мартин Прондек?

Тот самый «несуществующий агент» польской СБ, с которым встречался Красков во время последнего визита в Варшаву⁈

Лешек увидел выражение моего лица и, кажется, остался им доволен. Приятно знать, что старался не напрасно и добытая тобой информация производит такой эффект.

— Но пока я тебе рассказал только, когда в первый раз подумал о рисках, помогая тебе, — заговорщицким тоном проговорил Лешек. — А хочешь знать, когда такая мысль возникла у меня во второй раз?

— Лешек, я понимаю, что ты рисковал из-за меня и очень благодарен тебе за это. Да, я у тебя в долгу. Так что, скажешь, наконец?

Лешек подался ко мне ближе, снизив голос почти до шепота:

— Жена у него — Дорота Янкович. Эта фамилия тебе ничего не говорит? А мне даже очень. Вначале подумал, что совпадение, просто однофамилицы. Но екнуло что-то, как у вас говорят. Интуиция, наверное… Решил перепроверить.

— И.?

— Она родная сестра жены генерала Сильвестра Калискего, — на польский манер, с ударением на предпоследний слог, выговорил фамилию Лешек. — Его жену зовут Ирена. И они с женой Прондека действительно сестры.

Фамилия как будто бы показалась знакомой, но в прошлой жизни я не имел в работе ничего общего с польским направлением, а потому ничего так и не сумел вспомнить. Порылся в памяти Медведева — тоже пусто, никаких воспоминаний о польском генерале с такой фамилией.

— Не напомнишь, кто это такой? — попросил я Лешека.

Поляк искренне удивился моему невежеству и осуждающе покачал головой:

— Стыдно не знать таких людей. Если ты вдруг заинтересовался моей страной, то о таких людях должен знать. Это публичная персона, мелькает в газетах.

— Прости, давно не читал ваших газет. Никак не соберусь выучить польский язык. Так что скажешь?

— Генерал дивизии и вместе с тем — министр науки, высшего образования и техники, — словно учитель на уроке начал объяснять мне Лешек. — Кстати, почетный доктор вашего Московского государственного Университета, а еще и Софийского. В общем, военный и ученый в одном лице.

— И к какой научной сфере относятся его познания?

— Еще в семьдесят третьем году он провел знаменитый эксперимент «Фокус». Слыхал о таком?

Я только беспомощно развел руками в ответ.

— Он разогрел плазму до десяти миллионов стопни! То есть градусов… — исправился Лешек. — Это всемирно известный специалист в области физики плазмы, кумулятивных явлений, исследований в сфере термоядерной энергетики, создатель акустоэлектроники. Он первым выдвинул теорию непрерывного усиления ультразвука и гиперзвука в полупроводниковых кристаллах. Инициировал у нас в Польше исследования по микросинтезу термоядерной реакции с использованием лазера.

— Шпаришь терминами, как настоящий ученый… — похвалил я.

— Я все-таки патриот своего края, а здесь есть чем гордиться. Кроме того, не так давно читал о Институте физики плазмы и лазерной микросинтезы. Его ведь именно Калиский и открыл в семьдесят шестом. А сам стал его первым директором.

Все ранее разрозненные части пазла в моей голове наконец-то сложились воедино:

Еще несколько лет назад Глебов передавал какую-то секретную информацию в Варшаву через курьеров, одним из готовых был Красков.

Потом Глебов получил «крышу» от поляков и эмигрировал в ПНР, сменив фамилию и женившись на сестре жены Калиского.

Сам Сильвестр Калиский — высокопоставленный военный, а также флагман польской науки в области термоядерного микросинтеза.

И вишенка на торте, которую недавно раскопал капитан Соколов — контакты Краскова с сотрудниками наших советских институтов, связанных с термоядерным синтезом и подобными вопросами.

При этом последняя встреча Краскова в Варшаве была с неким Мартином Прондеком, коим оказался сам Глебов.

Интересно лишь одно: дружественная нам страна занимается шпионажем на территории союзника для себя? Или все-таки данные сливаются потом странам менее дружественным? Не знаю, получится ли это выяснить, но попробовать нужно обязательно. Кажется, мы напали на очень серьезный след. Неужели поляки собрались создавать собственную ядерную бомбу за спиной у советского руководства?

— В общем, Володимер, ты уже и сам понял, что дело пахнет нехорошо, — констатировал очевидный факт Лешек. — Я поискал для тебя информацию по семейным связям, а в итоге случайно вступил в такое вот гувно, уж прости за прямоту. Надеюсь, мной самим не заинтересуются после наведения таких справок.

Я перехватил на секунду его взгляд и «нырнул» в польскую речь у него в голове. Поток мыслей на чужом языке был слишком быстрым для понимания. С оборотами вроде «cholera jasna» и «jak nie narobić bałaganu». Но понял главное: ко мне Лешек относился без подвоха, был искренним. А вся его тревога базировалась на страхе за собственную карьеру, а может даже и жизнь.

— Лешек, если тебя кто тронет — обращайся ко мне напрямую, не брошу, — пообещал ему, успокаивая. — Да и вообще расслабься, ты же в Москве находишься.

Он ничего не ответил на это, по-прежнему оставаясь хмурым. Было видно, что все равно опасался.

— Ладно, Володимеж, пора мне. Настроение что-то испортилось, с таким нельзя идти к женщине.

— Так что, может все-таки снова в «Прагу» для поднятия настроения? — предложил я, надеясь, что все-таки откажется — очень не хотелось после получения столь важной информации делать вид, что ничего не случилось и продолжать болтать о пустяках за чашкой чая.

— Не сегодня, Володимир. Пойду пройдусь — выдохну беспокойство, чтоб в гостях улыбаться красиво. Так что, я uciekam. Пока, Володимир. Kobieta nie lubi czekać…

— Пока, Лешек. И еще раз тебе большое спасибо. Даже не представляешь, как помог…

— Угу, проше… — буркнул Лешек на прощанье. Мы пожали друг другу руки и он выбрался из машины на улицу.

Мгновение — и спортивная фигура Лешека уже растворилась в вечерних сумерках. Я посидел еще немножко, переваривая услышанное, и только после этого завёл мотор.

Пока ехал, поймал себя на мысли: как много в работе зависит от простых, человеческих связей — знакомая в «ужонде», приятель в архиве, медсестра в посольской поликлинике… Все-таки личные знакомства многое решают и решали во все времена.

На часах было семь вечера. В такое время Даня еще обычно сидит на работе, а иногда компанию ему составляет и кто-то из остальных ребят. Я чувствовал, что не могу сейчас ехать домой — важная информация прямо-таки жгла душу — потому снова отправился в управление.

Дорога уже обледенела, как и ожидал, потому ехал осторожно.

На тротуаре возле служебной стоянки, где я оставил машину, дворничиха рассыпала песок, чтоб никто не поскользнулся. Несмотря на полноту, выправка у женщины была, можно сказать, армейская. Я кивнул ей, а она в ответ весело козырнула — ну точно войну прошла, крутая баба, по всему видать.

Поздоровался с дежурным на посту, тот отдал мне честь. Поднялся по лестнице и вошел в кабинет.

Как я и ожидал, Даня по-прежнему сидел, уставившись в экран «Wang 2200», и клацал по клавишам.

Газиз, положив голову на руки, тихо похрапывал за своим столом.

На этот раз Дане удалось не проворонить мой приход. Он быстро выпрямился, изобразив бодрый вид и заинтересованность:

— Как дела, Владимир Тимофеевич? Все-таки с пустыми руками, как вижу…

— «Птичье молоко» отменяется, Даня. Есть кое-что повкуснее.

— Раз не поехали домой, значит, что-то важное узнали?

— Зришь в корень, Даня.

Разбуженный нашим разговором Газиз тоже поднял голову, протирая глаза.

— Короче, ребята, обзвоните наших. Мне нужны все в полном составе к шести утра. Бодрыми и готовыми к оперативному реагированию в максимально опасной ситуации. Я пока подготовлю необходимые документы для задержания.

— Кого задерживать-то будем? — удивился еще до конца не проснувшийся Газиз.

— Майора Краскова.

Глава 11

Домой в ту ночь я так и не поехал. Позвонил Светлане, извинился, попросил поцеловать от меня девочек.

Прилег на кушетке. Думал не усну, собирался просто полежать, вытянуть позвоночник. Но внезапно для себя самого провалился в глубокий сон.

Снилось всякое — беготня, крики, узкие коридоры и темные комнаты. Незнакомые кривомордые люди шептали что-то невнятное, хватали за руки. А потом вдруг взвыли сирены — я вместе со всеми бежал в какое-то укрытие. Было явственное ощущение, как это зачастую происходит во сне, что неподалеку вот-вот распустится яркий цветок смертоносного ядерного гриба и жить осталось считанные минуты. Но катастрофы не случилось, потому что сцена вдруг сменилась. Белая больничная палата, на койке лежу я, а рядом сидит Ваня Полторацкий. Признаться, я уже и забыл об этом чудесном парне. Просто давно не встречал Капитонова, тело которого Ваня «носил» два года назад, потому и не вспоминал о нашей необычной и слишком короткой дружбе в семьдесят шестом.

— Владимир, как же вы могли не вспомнить Калиского? — удивился Иван.

— Что именно я должен вспомнить, Ваня? — не понял я.

Потом сцена снова сменилась. Я был совсем юным, лет пятнадцати, но не в своем теле — не в гуляевском и даже не в медведевском. Почему-то было ощущение, что это Польша, хотя язык окружающих воспринимался как родной. Потом появились фашисты, принудительные работы в Германии, гестаповцы… Снова какая-то суета, бегство. Потом учеба и армия — Войско Польское. В этот момент возникла мысль, что я гляжу на мир глазами Сильвестра Калиского. Начали мелькать лица каких-то чиновников, среди которых я узнал Эдварда Герека. Он с благодарностью тряс мою руку, рассыпаясь в благодарностях.

А потом вдруг оказываюсь за рулем сто тридцать второго «Фиата», рядом со мной сидит какая-то женщина. Ни с того ни с сего машина перестает слушаться — и я на полном ходу врезаюсь в придорожное дерево…

Темнота…

Я проснулся.

Сердце сильно колотилось в груди. Сон был такой яркий, словно все происходило по-настоящему. Это предупреждение или отрывочные образы из инфопространства прошлой реальности? Как жаль, что возможности памяти Гуляева ограничены и в них нельзя загрузить всю Википедию или другие, более серьезные, информационные ресурсы.

Поднялся в темноте, часов в пять, сделал зарядку, заварил чай. К чаю нашел пару сушек и начатую пачку «Юбилейного» печенья.

В половине шестого начали собираться ребята. Соколов, Карпов, Абылгазиев, Азимов, Злобин — все прибыли вовремя, никто не проспал.

— Группу не будем брать, получается? — уточнил Даня.

— А мы что, не группа? — хмыкнул рубаха-парень Соколов, потешаясь над тревогой «айтишника».

— Никто, кроме вас, не в курсе, ребята, — обвел их серьезным взглядом. — Сами понимаете, когда не простых людей приходится брать, риск утечки особенно высок.

— Да я бы и не каждому из наших доверял… — состроив придурковатую рожу, Соколов покосился на Абылгазиева. Газиз проигнорировал выпад в свой адрес, сделав вид, что не заметил.

— А вот такие шуточки отставить! — осадил я ростовского весельчака. — Сейчас мы должны доверять друг другу, так как от этого зависит жизнь каждого. Не забывайте, преступник вооружен и очень опасен.

Я заметил, что при этих словах Даня чуть побледнел, Карпов нахмурился, Соколов расплылся в улыбке, а Газиз с Марсом сохранили прежнюю невозмутимость.

— Оружие, надеюсь, никто не забыл?

Каждый из моих ребят имел разрешение на постоянное ношение, потому старались пистолеты носить с собой постоянно. Но порой случалось такое, что Даня забывал свой в ящике стола или дома в шкафу. За такие проступки его бы и самого расстрелять не мешало. Хорошо хоть, что жил один и детей не имел. Но сегодня, к счастью, никто ничего не забыл, у всех все было нормально.

Поехали на двух машинах — моей ласточке и москвиче Карпова. По дороге я разъяснял общую ситуацию Соколову, который не слышал вчерашний мой рассказ Дане и Газизу. Объяснил куда ведут ниточки от Краскова, которого он пас в последнее время.

— Фиииуууу! — удивленно присвистнул Соколов. — Это ж получается, что поляки задумали создать нейтронную бомбу, а Красков воровал для них наши секреты, так что ли?

— Пока до конца не ясно, — ответил ему сидевший сзади Даня. — Вдруг Глебов-Прондек и вовсе работает на ЦРУ или, например, BND. И к Калискому через родственные связи подобрался для того, чтоб и у него секреты выведать.

Соколов, кажется, не поверил, что у поляков могут быть настолько ценные собственные секреты, тогда Даня пояснил:

— Калиский придумал уникальную технологию. Ему просто не хватило мощности лазера, потому что таких лазеров пока еще не существует. А если бы не это, то придуманная им реакция позволила бы создать такую нейтронную бомбу, которой нет ни у нас, ни у американцев!

Соколов задумался, хмуря брови:

— Неее, здесь что-то не вяжется. Если бы Глебов работал не на Калиского, а на кого-то из капстран, зачем бы поляки на самом высоком уровне его покрывали?

— Ну так Глебов сам по себе тоже не простой паренек, — пожал плечами Даня. — Бывший зам по кадрам Первого Управления, потом в аппарате Андропова. Да и с нашей стороны могли его «порекомендовать» полякам. Вон тот же Бобков себя уже показал… Неизвестно еще, что у Крючкова в Первом делается и в чем он сам замешан…

— Попридержи язык, Даня, — поостерег я парня. — Мы, возможно, твои подозрения разделяем. Но пока Владимир Александрович занимает свой пост, подобные реплики неуместны. Доказательства его вины найдем — вот тогда и разглагольствуй.

Мы припарковались во дворе соседнего дома. В отличие от вчерашнего, сегодняшнее утро снова было морозным. С неба падал легкий снег.

Вышли из машин, я собрал команду на последний инструктаж:

— Итак, проживание Краскова по адресу прописки Андрей подтвердил, — кивнул я в сторону Соколова. — Но в помещении могут находиться жена и ребенок. Потому брать будем на выходе из подъезда. Непосредственно задержание я буду осуществлять сам, вместе с Марсом.

Соколов, услышав такое, собрался было возмутиться. «Не хочет делиться славой полковник, — подумал он про меня, — а ведь я лучше всех из нашей команды гожусь для такого дела».

— Ты, Андрей, лучше всех подходишь для такого дела, — обратился я к нему, глядя прямо в расширившиеся от удивления глаза капитана. — Потому остаешься один, без напарника. Тихо поднимешься на этаж выше и будешь ждать там. Рацию отключи, чтоб шум не поднимать, ориентируйся сам по ситуации. Если Красков что-то заподозрит и ринется обратно по лестнице вверх, работай на перехват. Все понял?

— Так точно! — обрадовался Соколов тому, что не придется стоять в сторонке.

— Теперь второй Андрей. — повернулся я к Карпову. — Ты, не участвуя в задержании, быстро направляешься в квартиру Краскова. Присмотришь за женой — чтоб никому не позвонила и не начала прятать или уничтожать какие-либо бумаги. Потом к тебе присоединятся Даня и Газиз, проведете обыск. А до тех пор пусть следят за территорией, чтобы в пределах периметра не нарисовалось вдруг случайных прохожих.

Карпов сдержанно кивнул, не задавая лишних вопросов. Даня чуть расслабился и вздохнул облегченно. А на скуластом лице Газиза не проявилось никаких эмоций.

— Итак, Марс, само задержание. Никакого шума, вежливо приглашаем проехать с нами «на беседу», формальное основание — несогласованная работа с диппочтой. Всё остальное уже потом предъявим. Если начнет сопротивляться — действуем по обстоятельствам, но не вздумайте стрелять на поражение. Это все слышали? Сами понимаете, он живым нужен. Красков сейчас — единственная зацепка, чтоб распутать целый клубок…

Закончив инструктаж, приказал всем занять позиции и мы принялись ждать.

Красков вышел из подъезда в семь тридцать. Он был одет в темно-коричневое пальто с каракулевым воротником, голову украшала дорогая норковая шапка, в руках сжимал небольшой, но пухлый портфель.

Андрей Карпов, не вызвав подозрений, разминулся с ним на крыльце и вошел в подъезд, из которого только что вышел наш «клиент».

Мы с Марсом одновременно «отклеились» от стены дома и через пару секунд уже встали с двух сторон от Краскова.

В первый миг на его лице нарисовались недоумение и раздражение — он явно спешил. Но уже в следующую секунду майор понял что к чему.

— Доброе утро, Павел Сергеевич, — вежливо поздоровался я. — Прошу пройти с нами для короткой беседы. Не беспокойтесь, это займет буквально пять минут.

— У меня встреча, товарищи, — ответил он ровным голосом. — Так что вынужден вам отказать. Опаздываю…

— Всего пять минут, — повторил Марс. — А потом поедете на свою встречу.

— А вы собственно кто такие⁈ — скрывая подступающий страх, вдруг возмутился Красков. — Прошу немедленно показать удостоверения!

Взгляд его в этот момент скользнул за наши спины, пробежался по двору. Было понятно, что Красков уже прикидывает пути для бегства.

Я сосредоточился, чтобы прочитать его мысли. И это стало роковой ошибкой. Надо было не деликатничать с самого начала…

Оказавшийся довольно увесистым портфель впечатался мне в лицо, на секунду лишив зрения.

Этой секунды Краскову хватило.

Он метнулся куда-то в сторону, вырываясь из нашего недостаточно плотного окружения.

В следующую секунду я услышал глухой хлопок выстрела.

Зрение еще полностью не вернулось, но сквозь мутную пелену я уже сумел разглядеть, что стрелял не Марс.

Первым это успел сделать Красков.

Пуля ударила в Марса. Колени подогнулись — и парень сел в сугроб, зажимая руками рану в боку. Он не крикнул и даже не застонал — видимо, из-за шока пока не почувствовал боли.

Несмотря на желание помочь товарищу, я не мог тратить ни секунды — отбросив портфель далеко в заснеженные кусты, Красков уже бежал прочь. Причем не в сторону большой улицы, перекрытую Газизом и Даней, а куда-то в подворотни.

— Вызови скорую! — только и успел прокричать я Дане. Ноги уже несли меня вслед за убегающим преступником.

К счастью, вчерашний гололед еще не полностью сдал свои позиции. Потому бежал Красков неуклюже — то и дело поскальзывался, но пока еще ни разу не упал. Норковую шапку он потерял почти сразу. И сейчас я видел мелькавшую впереди круглую лысину на его макушке.

Впрочем, мне приходилось не легче. Пару раз я тоже чуть не опрокинулся, чудом удержавшись на ногах.

Возникла мысль стрельнуть ему по ногам. Но это замедлило бы мой темп, а риск промахнуться был достаточно велик. Кроме того, мои почти что ежедневные тренировки и пробежки давали о себе знать — медленно, но верно расстояние между нами сокращалось.

Красков скрылся за углом дома, на секунду я потерял его из виду.

Когда сам выскочил из-за угла, то увидел пустырь, за которым расположилась стройка. Именно туда и убегал от меня Красков.

Когда он уже подбежал к забору, а я еще оставался на пустыре, Красков обернулся и прицелился. В этот момент я пожалел, что сам передумал стрелять пару минут назад. Слишком уж боялся случайно завалить его наповал.

Пуля просвистела рядом, ударила в дерево позади. Я метнулся в сторону, побежал зигзагами. Старался, по возможности, укрываться за какими-нибудь преградами, что на пустыре сделать было непросто.

К счастью, Красков больше не тратил время, выцеливая меня, а продолжил бегство. Я услышал звук трамвая и понял, куда стремится преступник. Пересечет стройку по диагонали — выбежит на многолюдный проспект. Там машины, общественный транспорт, прохожие. Даже если не сумеет затеряться, вытворить может что угодно. А мы не можем рисковать жизнями гражданских. За подобный ход «операции» так по шапке получу от руководства, что мало не покажется.

За спиной послышалась сирена «скорой». Надеюсь, они успеют — и с Марсом будет все нормально.

А пока что на пути Краскова возникла преграда — высокая дощатая изгородь. И это был мой шанс.

Вскарабкавшись вверх по сложенным бетонным плитам, Красков подпрыгнул и уцепился руками за обледеневшую кромку дощатого забора. Карабкаться в пальто было явно неудобно, но страх придавал беглецу сил и ловкости.

Внизу торчали из снега арматурные прутья. Если бы Красков поскользнулся и упал на них, то все могло бы печально закончиться без всякой стрельбы.

— Стоять на месте, иначе я стреляю! — громко прокричал я.

Первый выстрел я сделал не в воздух, а в фанерную табличку на заборе, всего в метре справа от потягивающегося Краскова. Полетели щепки — и в надписи «Посторонним вход запрещен!» больше не стало восклицательного знака.

Я заметил, как Красков дернулся, но намерений своих все же не изменил.

Тогда я, приняв стойку, взял пистолет двумя руками. Прицелился тщательно, как в тире. Выбрал точку на уровне колена, задержал дыхание. В такие секунды не существует ничего вокруг: ни ветра, ни снега, ни трамвайного звона…

Нажал крючок спуска.

Уже забрасывавший ногу на кромку забора Красков вздрогнул всем телом — и сорвался вниз, упав спиной в снег. Слава богу, что не на арматуру. Один из прутьев торчал буквально в полуметре от его головы. Красков закричал. Не слишком громко, но зло, многоэтажным матом.

Однако свой пистолет не выронил и так просто сдаваться не собирался. Все-таки это тоже был профессионал, а не какой-то там уголовник.

Проклиная все на свете и меня в частности, Красков вскинул пистолет. Предупреждая его движение, я ушел за сложенные одна на другую бетонные плиты.

Погоня еще не закончена, но я уже понимал, что победил. Краскову не уйти. Главное только, чтоб последнюю пулю не приберег для себя самого. Вот тут надо бы поразмыслить как быть. Самое время для уговоров, чтоб убедить сдаться и прочих психологических приемов, но сработает ли это с человеком, который сам все это знает и умеет?

В следующую минуту я неслабо удивился.

Откуда ни возьмись, сбоку от Краскова появился капитан Соколов, который вроде как вообще должен бы ждать в подъезде. Он тоже был запыхавшийся и раскрасневшийся, с пистолетом наголо.

Помогая Соколову, я попытался отвлечь Краскова. Прокричал что-то не слишком внятное в духе «Сдавайтесь! И вам сохранят жизнь!». Сменил позицию, изображая тактический маневр.

Сработало. Если уж я не ожидал от капитана такой прыти, то Красков тем более. Он действительно отвлекся на меня, а незаметно подкравшийся к нему Соколов прыгнул.

Кисть в захвате, идеально проведенный прием. Пальцы Краскова разжались, пистолет упал на снег. Соколов отшвырнул его ногой подальше, вывернул руку Краскова за спину, прижал самого лицом к земле.

— Не рыпайся, гнида! — со злостью, которой я еще никогда не слышал от ростовчанина, свирепо прокричал он.

Я подбежал, снял ремень, перетянул Краскову рану выше колена. Кровь шла сильно, но не настолько, как при пробитой артерии, а значит, успеем.

Тем не менее лицо Краскова стремительно бледнело. Казалось, он вот-вот потеряет сознание.

— Дыши! — успокоившись сам, строго приказал ему Соколов. — Хочешь жить — не вздумай вырубиться!

— Вы за это ответите… — скрипя зубами и мучаясь от боли, угрожающе процедил Красков. — Вы еще не знаете, с кем связались…

— И это тоже выясним — спокойно пообещал я. — Но лучше не дергайся, ты и так уже потерял изрядно крови.

Скорая не могла подъехать прямо сюда, потому остановилась перед воротами стройки. Врач и пара санитаров с носилками бежали к нам, по колено проваливаясь в снег.

— Как там Марс? — спросил я Соколова.

— Жить будет! — пообещал тот, но без особой уверенности. — Надо навестить в больничке, когда разрешат…

— Да уж, сели мы с ним в лужу… В сугроб, вернее…

— Я же говорил, надо было меня брать на задержание! — упрекнул меня капитан. — Со мной бы такого не случилось. И не таких головорезов приходилось задерживать.

Я скривился от его слов, но промолчал. Возможно, капитан был прав. Видимо, слишком сильно отпечатались у меня в памяти воспоминания о провальном задержании Лескова, «человека со шрамом». Тогда он ринулся вверх по лестнице, где его встретил опер. Саня, если не ошибаюсь. В итоге опер пристрелил важного свидетеля. Я не хотел повторения истории, потому на лестнице оставил самого опытного из наших — Соколова. Но в этот раз ситуация развивалась по другому сценарию…

— Он еще портфель забросил в кусты, надо не забыть забрать… — напомнил я.

Глава 12

В машине Красков еще разок попытался дернуться. Но это было уже нервное, от безысходности. Попробовал схватить санитара за шею, когда тот над ним нагнулся. Не знаю, зачем он это сделал, просто из злости или может пытался «взять заложника». Полная глупость, в общем. Соколов сидел напротив, вовремя перехватил руку:

— Не дуркуй.! — прошипел угрожающе.

В глазах у Краскова мелькнуло в этот момент что‑то детское. Словно взрослые поймали мальчишку за непотребной забавой. Потом его накрыло обезболивающим, и он провалился в забытье.

В больнице скорой помощи мы с Соколовым не отходили от Краскова ни на шаг. Врачи кривились, но не возражали — корочки давали нам такое право. Только когда пациента уже вкатили на каталке в операционную, мы остались ждать за дверью.

В соседней операционной в это время шла другая операция. Рядом с дверью, опершись спиной на стену, сидел на кушетке Газиз. Увидев нас, он вскочил, подошел ближе.

— Ну как Марс? — обеспокоенно спросил я капитана. — Что врачи говорят?

— Сказали, что задет кишечник, но прямая угроза жизни уже устранена. Правда, до конца этой недели пробудет в реанимации, а потом еще с месяц в больничке под наблюдением…

— Ладно, главное, что жив… — облегченно вздохнул я.

С одной стороны рад за парня, что не случилось худшего. А с другой ему теперь не позавидуешь — будут еще и дренажные трубочки из живота, и жесткие диеты, долгое восстановление кишечника. Ну ничего, организм молодой, должен быстро оправиться.

— Я всё время с ним рядом был, Владимир Тимофеевич. Как только его уложили, вместе с ним поехал. В машине скорой держал капельницу, чтоб не соскочила. Врач тогда сразу сказал, что такая рана в живот — это дело серьезное, риск перитонита и все такое. Но вроде обошлось, успели.

Газиз так говорил, словно бы оправдывался. А ведь не он должен чувствовать вину. Если уже кто и виноват в ранении Марса (помимо Краскова, разумеется), так это я. Не додумал, не досмотрел, потерял бдительность в самый важный момент. В общем, непростительная халатность, признаю. Но посыпать голову пеплом перед подчиненными не имею права. Такая уж у нас работа, всякое может случиться.

— А с Красковым что? — поинтересовался в свою очередь Газиз.

— Да так, ногу повредил… При попытке к бегству.

В эту минуту створки дверей в конце коридора распахнулись и в проходе появились Даня Злобин и Андрей Карпов. Оба в белых халатах, но майор прижимал к себе несколько папок с бумагами, а в руке старлея красовался знакомый портфель — тот самый, который Красков, убегая, зашвырнул подальше в кусты. С уловом, значит, вернулись ребята. И, судя по всему, документы действительно важные, раз не рискнули их оставить в машине, а потащили с собой.

Приблизившись, они первым делом справились о здоровье Марса. Узнав, что все относительно хорошо, принялись докладывать о своих делах. Первым взял слово Даня:

— Сначала скорую вызвал. Пока Газиз помогал санитарам, я вспомнил, что Красков портфель выбросил. Слазил в кусты его забрать. Заглянул по-быстрому, но вроде ничего важного не заметил. Но вы лучше сами все посмотрите. Ведь если там ничего подозрительного не было, зачем портфель так далеко в кусты швырять?

— Со страху, — усмехнулся Соколов. — Видел бы ты, как он драпал. Хуже зайца.

— Как только Марса загрузили, я пошел наверх, в квартиру, помогать Андрею, — продолжал рассказывать Даня. — Всё, как вы и приказывали на инструктаже. Вместе с майором побеседовали с женой, потом провели обыск.

Слушая его, я поймал себя на мысли, что приятно удивлен. Даня, конечно, спец очень толковый, если дело касается техники, но о его рассеянности и легкомыслии можно было анекдоты складывать. А тут всё сделал чётко, без сучка, без задоринки. Вот что значит сумел мобилизоваться в стрессовой ситуации.

— Молодец, Даня, — похвалил я его. — Все сделал грамотно.

Показалось, что Даня даже слегка засмущался от похвалы, что не было его типичной реакцией. Впрочем, я и не помню, когда его хвалил. Как и других, кстати. Надо бы помягче с ребятами, иногда стоит людей и поощрять, особенно если заслужили.

Я повернулся к Карпову:

— Ну, а у тебя как прошло, Андрей?

Карпов откашлялся, словно готовился выступить в суде:

— Все нормально, Владимир Тимофеевич. Поднялся по лестнице, постучал. Дверь открыли, но только на цепочку. Выглянула жена Краскова. Не скажу, что была настороженной, скорее просто удивленной. Я показал удостоверение — сказал, что коллега ее мужа. Она ответила: мол, разминулись, муж только что вышел. Еще уточнила у меня: «А вы что, его новый сотрудник?».

Соколов хохотнул при этих словах. Видимо, представил, как Карпов под руководством Краскова «сотрудничает» с ним в неких темных делишках.

Карпов, не обращая внимания, продолжал ровным голосом:

— Тогда я был вынужден перейти к сути. Объяснил, что у её мужа неприятности на работе. Если хочет помочь, лучше меня впустить и спокойно поговорить. Подчеркнул, что разговор пока будет конфиденциальный, не под протокол. Немного поколебалась, но впустила. В квартире еще находился мальчик лет восьми. Я постарался, чтобы он не испугался — говорил максимально вежливо и дружелюбно. По итогам беседы могу уверенно сказать, что жена абсолютно не в курсе дел мужа.

— Ожидаемо… — пробормотал я, в этот момент вспомнив Светлану, которой не рассказывал практически ничего, что касается работы.

— А потом подтянулся Даня. К тому моменту я уже предъявил ордер на обыск и попросил подписать согласие, — закончил доклад Карпов.

Я посмотрел на него и указал на папки, которые майор прижимал к груди:

— Ну и что, нашли что-нибудь?

Карпов неопределенно пожал плечами:

— Конкретно по нашему делу ничего… Но имеются копии служебных документов, которые сотрудник в принципе не имеет права хранить дома. То есть предъявить можно…

Ночью дежурить оставались Карпов и Газиз. Кроме того, несмотря на робкие попытки врача возражать, «пациента» решили пристегнуть к койке наручниками.

Утром следующего дня мы приехали с Соколовым и отпустили ребят домой помыться и отдохнуть. Соколов остался на посту снаружи, а я вошел в палату к Краскову.

Тот лежал на боку, рука в наручнике выпрямлена, вторая согнута. Когда я вошел, Красков лишь скользнул равнодушным взглядом и молча уставился в стену.

Я сел на стул рядом с его кроватью и некоторое время тоже молчал.

— Поговорим, Павел Сергеевич? — холодно, но вежливо предложил я. — Вы взрослый человек, опытный сотрудник и потому должны понимать, что пространства для маневров у вас больше не осталось.

Он по-прежнему молча смотрел в потолок. Бледное лицо оставалось спокойным, никаких эмоций на нем не проявилось.

— Как бы там ни было, вы первым начали стрелять. И молитесь всем богам, чтобы наш сотрудник выжил, — сурово произнес я. — Кроме того, хранение дома секретных документов. Имеем также неопровержимые доказательства, что вы работали курьером диппочты, которая на самом деле таковой не являлась. Что получается? Правильно! Шпионаж и измена Родине. Понимаете, что вам за это грозит? А ведь у вас жена, малолетний сын…

— Вот только не нужно этих дешевых фокусов… — наконец-то отреагировал Красков, поморщившись, как от зубной боли. — Сына он моего вспомнил…

Я с удовольствием понял, что хотя бы одна «болевая точка» уже обнаружена.

— А почему бы и не вспомнить? Я сам отец, знаю, о чем говорю. Правда, мне никогда не пришло бы в голову заняться подобными авантюрами. Чего тебе не хватало? — вдруг перешел я на «ты». — Чей это был приказ?

Красков в ответ только криво усмехнулся, но ничего не ответил.

— У тебя есть шанс не получить вышку, — сказал я. — Он небольшой, но есть. Он называется — сотрудничество. Если назовешь имена, укажешь каналы и пароли, то сможешь жить. Я готов обменять твою никчемную жизнь на информацию, которую ты нам предоставишь. Что скажешь?

Он не сказал ничего.

Я вздохнул, покачал головой и встал со стула.

— Вы всё равно обманете… — глухо произнес Красков, когда я уже развернулся, чтобы уйти. — А так еще есть надежда…

— Надеешься на высоких покровителей? — усмехнулся я. — Они вряд ли тебе помогут. Скорее наоборот позаботятся о том, чтоб ты замолчал навечно. Сам ведь понимаешь… Теперь вся твоя надежда на нашу охрану.

— Иди ты на х…й! — грубо выругался он.

Я и бровью не повел. Не хватало еще злиться из-за подобного.

— Времени у тебя мало, — невозмутимо сообщил я. — Даю день. Вернусь сегодня вечером — и это будет твой последний шанс.

Напоследок я заглянул в его мысли.И не нашел там ничего интересного. Красков думал не о своих прошлых связях или преступлениях, а лишь о текущей ситуации. Что удивительно — искренне сожалел о том, что начал убегать и тем более о том, что стрелял.

Я вышел в коридор. Там пахло валерьянкой и хозяйственным мылом.

Сидевший напротив двери Соколов поднял на меня вопросительный взгляд. Я ничего не сказал и лишь отрицательно покачал головой в ответ.

Как и обещал, я вернулся в больницу вечером.

Вначале справился о здоровье Марса. К нему до сих пор не пускали, но доктор сообщил, что парень идет на поправку и все будет хорошо. Возможно, завтра уже сможем поговорить.

Потом посетил Краскова, но там ситуация не изменилась — он по-прежнему отказывался сотрудничать.

Тогда, сменив Соколова на Газиза, я отправился домой. Следовало хорошенько поразмыслить, как быть с задержанным дальше и что предпринять по этому поводу утром.

Когда я открыл дверь, родная прихожая встретила запахом свежей выпечки и тушеной капусты. Возможно, мои хозяюшки выпекали пирожки с капустой? Вот сейчас и проверю, подумал я, чувствуя, что рот уже наполняется слюной.

Однако я ошибся. Заглянул на кухню — там меня ждали два отдельных блюда — тушеная с мясом капуста и дрожжевой пирог. Впрочем, я ничуть этому не расстроился и отправился в ванную, чтобы умыть руки.

Дверь оказалась не заперта, но у зеркала над раковиной крутилась Лидочка. Она наматывала на бигуди свои непокорные рыжие волосы. Увидев меня, покраснела и забормотала извиняющимся тоном:

— Ой, Владимир Тимофеевич, простите, я сейчас освобожу ванную! Но это хорошо, что вы уже пришли. Ужин как раз еще не успел остыть.

— Хорошо, спасибо, Лида. А ты что, решила завивку сделать вместо обычного хвоста?

Девушка покраснела еще гуще:

— Это лишь на пару дней… Хотела с подружкой в театр сходить завтра…

Я не удержался и на секундочку заглянул в мысли домработницы. «Подсмотрел» мельком, что там за «подружка» такая — усатая и с ярко-синими глазами. Ну что ж, Лида — девушка молодая, должна ведь у нее быть какая-то личная жизнь.

— Это правильно, Лида, не стоит игнорировать культурную жизнь столицы, — в этот момент я почему-то вспомнил гастарбайтеров из прошлой реальности. Этим беднягам, приехавшим на заработки в Москву, явно было не до походов в театры.

— А бигуди твои, конечно, страшное оружие! — не удержался, чтоб не подколоть — слишком уж забавный вид был у Лидочки. — Что там подружка, ни один кавалер не устоит против такого!

Девушка, так и не закончив свою процедуру, поспешила прочь из ванной и скрылась в гостиной. Надеюсь, я ее не обидел. Но засмущал, конечно, изрядно. Даааа, это вам не 2025-й. Другие времена — совершенно другие девичьи характеры.

Но до кухни и ужина я так и не добрался — по пути меня перехватили радостные дочки.

Лена хихикала и сияла, как лампочка, а Таня, хоть и выглядела серьезнее, но тоже не могла скрыть нетерпения, чтоб поделиться своими новостями с папой.

— Папа! Мы такое сегодня смотрели! — почти хором закричали девчонки.

— Что такое? Неужели случилось настоящее чудо? — состроил удивленное лицо, подыгрывая им.

— По телевизору «Про Красную Шапочку» повторяли! — восхищенно рассказывала Леночка. — Мы ведь перед Новым годом пропустили это кино, а они повторили его специально для нас!

— Так уж и специально для нас… — поморщилась наивности сестренки Таня. — Это для всех детей, которые не успели посмотреть фильм 31 декабря.

— Ну и пусть! Но и для меня тоже! А Красная Шапочка такая красивая, ты не представляешь, папа!

Ну почему же не представляю… В восьмидесятых Яна Поплавская была, на мой взгляд, главной Красной Шапочкой Советского союза. Потому очень даже представляю. Но девчонкам в этом не признался, ведь «официально» считается, что я это кино пока еще не смотрел.

— Интересно-интересно, что там за красавица такая. Ну ничего, еще наверняка не раз будут повторять. И в следующий раз посмотрю вместе с вами, — пообещал я.

— Быстрей бы уже… — мечтательно протянула Леночка, не совсем понятно о чем — о повторе полюбившегося фильма или о совместном телевизионном просмотре чего угодно, но чтоб вместе с папой.

— Ну что ж, кино — это очень хорошо, но папа голоден, как тот самый волк, и готов слопать и Шапочку, и бабушку, и охотников, и вас заодно! Проводите меня на кухню? — потер я руки.

— А мы уже покушали! Но проводим уж, ладно… — девочки сняли свой караул, перекрывший мне доступ к кухне, и даже, усадив меня за стол, принялись обслуживать. Таня наложила в тарелку капусты с мясом, Лена налила в кружку компота из сухофруктов. Немножко накапала с черпака на стол, но я сделал вид, что не заметил.

— Кино, как я уже сказал, это хорошо, — с удовольствием уплетая ужин, сказал я. — Но нельзя жить только телевизором, нужно и книжки читать. Как у вас обстоят дела с литературой? А, девчонки?

Леночка в тот же миг изобразила, будто не расслышала и у неё нашлось дело поважнее — протереть кухонным полотенцем капельки компота на столе.

Но старшая сестра ее с удовольствием выручила:

— Я как раз недавно прочитала «Школу» Аркадия Гайдара, — с достоинством сказала Таня. — Там очень по-другому все в жизни, не так, как у нас… И ребята там какие-то очень взрослые для своих лет…

Я кивнул, глядя на дочь с уважением:

— Вот это разговор. Да, в те годы взрослеть приходилось совсем рано… А книжка хорошая, я тоже читал. Она написана автором с использованием собственной биографии. То есть некоторые события — это реальные случаи из его жизни.

— Да, я знаю… Жалко его.

— Вообще, у Гайдара все книжки хорошие. Он учит важным вещам — быть честным, мужественным и храбрым. И всегда сражаться за правду.

— Я тоже всегда сражаюсь за правду! — оживилась, вернувшись к разговору, Леночка. — Иногда очень непросто приходится за правду бороться!

Светлана, присоединившаяся к нам, до поры до времени просто слушала разговоры, не мешая общению отца с любимыми дочками, но в этот момент не выдержала:

— Ну уж нет, Лена! Драться с мальчишками в школе — это не то же самое, что защищать правду!

— А чего он сам выкаблучивается⁈

— Стоп-стоп! — остановил я разворачивающуюся дискуссию на тему морали и школьных сражений за правду. — Дайте папе поесть спокойно. Света, ты скажи лучше, что у тебя нового, как день прошел, как дела?

— Да как дела… Как обычно. Я вот, знаешь, другого хочу, не кинофильм и не книжку.

— Ну-ка, ну-ка.?

— Скоро у Аллы Пугачевой планируется новый концерт. А билетов уже не достать. Может ты бы смог как-то помочь?

Я поднял брови:

— Алла Борисовна, значит? — признаться, я почему-то думал, что в новой реальности ее карьера не сложилась. Но, видимо, ошибся. Впрочем, какая мне разница, пусть поет. Песни ведь красивые.

— Да-да! — оживилась Светлана моим познаниям на тему молодой «звезды». — У неё новые песни такие хорошие, не передать словами! «Не отрекаются, любя»… Я по радио слышала. Хочется хотя бы раз вживую послушать, на концерте.

На счет «вживую» имелись у меня изрядные сомнения, но не хотел расстраивать жену. Впрочем, это в восьмидесятых фанера расцвела пышным цветом, а как сейчас, я даже и не знаю — никогда не интересовался.

— Подумаем, что можно сделать… — сказал я, приняв максимально серьезный вид. — Достать билеты на Пугачеву — это, конечно, чрезвычайно сложное служебное задание, но попробуем что-то придумать.

Обрадовавшись, Светлана рассмеялась и чмокнула меня в щеку:

— Пирог будешь? С клубничным вареньем.

— Ну если с клубничным, то как я могу отказаться⁈

С удовольствием умял еще и пирог. Девочки смотрели на меня с удивлением и немножечко даже восторгом. Дескать, вот какой папа у нас богатырь — столько за раз умеет съесть!

После ужина глянул на часы. До отбоя оставался еще целый час. Потому мы решили все вместе полчаса посидеть перед телевизором.

Телек загудел, заиграла с детства всем знакомая мелодия. Экран просветлел и показал заставку программы «Время». Диктор с важным видом сообщил о свежих событиях в стране и мире. Отдельно остановился на столице. Показали репортаж об открытии новой линии метро — Калининской. С приятным удивлением я отметил, что мое вмешательство в историю ускорило и это событие. В прошлой реальности первый участок Калининской линии открыли только 30 декабря 1979 года, а сейчас получается, что успели чуть ли не на два года раньше. Не могу даже представить, каким образом мои действия могли на это повлиять. Но в принципе страна уже другая, это заметно, потому не стоит и здесь сильно удивляться.

— Ой, смотри, смотри! — Леночка подпрыгнула. — Это же прямо как дворец! Папочка! — она повернулась ко мне. — А давай съездим туда?

— Зачем? — усмехнулся я.

— Но это же новое метро! — горячо возразила дочка. — Там ведь мозаики, и люстры, и пол блестящий. Я хочу сама увидеть, а не только по телевизору.

— И я… — негромко пробормотала, словно бы стесняясь, Таня.

Светлана, улыбаясь, заметила:

— А девочки правы. Я и сама бы не отказалась взглянуть.

— Ну что ж, договорились, — уступил я. — В выходной съездим, посмотрим на красоту.

— Ура! — Леночка захлопала в ладоши. — Будем просто так кататься на метро, как туристы!

Я рассмеялся. Вроде бы пустяк — спуститься в новый вестибюль, пройтись по мраморному залу. Но в их глазах это выглядело настоящим приключением.

Чувствовал, как день за днём семья становится для меня главным якорем в жизни. Политические интриги, шпионы и предатели, погони со стрельбой, секретные доклады — в подобные минуты всё это оставалось где-то там далеко, за стеной. И лишь семейный уют был моим спасением. Потому что даже благородной цели — спасения СССР — может быть недостаточно, чтобы продолжать жить, бороться, побеждать. Я не железный, а такой как все. Ну… почти такой. И потому тоже требую отдыха, любви, перезагрузки уставшего от постоянного стресса мозга…

Когда уже все спали, а я лежал в кровати, глядя в потолок, тишину ночи разрезала пронзительная трель телефона.

Рванулся к аппарату, надеясь, что не переполошу весь дом, сорвал трубку:

— Алло! Медведев у аппарата.

— Владимир Тимофеевич! — раздался в трубке взволнованный голос Газиза. — Красков хотел с собой покончить, чуть успели!

— А ты что, в коридоре разве сидел? Почему не в палате?

— Да вы что! В палате, конечно. Просто отскочил в туалет, буквально на пару минут…

— Эх, Газиз, что ж ты, как практикант какой-то неопытный. Надо было санитарку позвать, пока отлучался.

— Виноват, товарищ полковник. Но есть и хорошая новость.

— Слушаю.

— Красков, чуть не попрощавшись с жизнью, передумал!

— В каком смысле «передумал»?

— Молчать передумал. Заговорил! Да так, что можно было ничего и не спрашивать. Как истеричка, сам так болтал, что не заткнуть. А Даня ведь вчера магнитофон привез — так что все записано, все зафиксировано.

Глава 13

Я бегом бросился одеваться. Позади раздался сонный голос жены:

— Ты серьезно, Володя? Ночь на дворе… Может, подождет до утра?

— Прости, Светик, никак не подождет, — с трудом удалось, сдерживая возбуждение, говорить шепотом. — Ты спи, все нормально… Дело, конечно, очень важное, но не опасное, будь спокойна…

— Ну если ты клянешься, что не опасное… — она снова легла, закрыла глаза и отвернулась к стене.

Как хорошо, что Светлана уже давно привыкла ничего не расспрашивать о работе Медведева. Понимающая и любящая жена, стойко терпящая все эти ночные побудки и прочие неприятные нюансы нелегкой работы мужа.

Натянул рубашку, торопливо застегнул пуговицы. Вместо костюма — джинсы и теплый домашний свитер. Поцеловав жену, обулся, набросил пальто и вышел из квартиры, тихонько притворив за собой дверь.

На лестничной клетке было холодно и темно. Вроде бы и подъезд элитный, но рачительный консьерж, видимо, экономил по ночам электричество. А «умные» лампы с датчиками, реагирующими на движение, придумают еще не скоро. Но спускаться в темноте я не собирался — все-таки нащупал выключатель, врубил свет на лестнице. Каждый шаг по ступенькам гулко отдавался в тишине ночи. Правда, дремавший на своем месте консьерж так и не проснулся, когда я прошел мимо.

Во дворе тоже стояла тишина, только где-то далеко мяукала кошка. Под ногами хрустел наметенный за вечер снег. Ласточка дожидалась у подъезда, тоже засыпанная снегом, а потому пришлось потратить минут пятнадцать, пока расчистил. Прогрел двигатель, поехал, пробираясь сквозь свежий снег, словно не на жигулях, а на арктическом вездеходе. Фары выхватили из темноты заснеженную ночную улицу, без машин и людей.

По пустым московским улицам до больницы доехал быстро.

На ступенях курил санитар. Он меня уже видел раньше, потому, узнав, поздоровался и отступил в сторону, освобождая проход.

В длинном коридоре встретили знакомые лица. Газиз, заметив меня, поднялся с лавки, шагнул навстречу. Соколов продолжил сидеть с закрытыми глазами, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. А Даня Злобин маялся у окна, то открывал, то закрывал форточку, словно не знал, куда себя деть. Все трое выглядели устало, но я знал, что мозги у всех кипят от напряжения.

— Привет, ребята, — поздоровался со всеми троими одновременно.

— Здравствуйте, Владимир Тимофеевич, — парни окружили меня, обступив с трех сторон.

— Кто сейчас с задержанным? — первым делом строго спросил я.

— В палате дежурят майор Карпов и медсестра на всякий случай, — ответил Газиз. — больше такого не повторится…

— Так что там за попытка самоубийства? Рассказывай, Газиз.

Абылгазиев засмущался — ему было невероятно стыдно за свой глупый прокол — и нехотя пояснил:

— Иглой от капельницы пытался расковырять себе вены.

— А перед этим были какие-то признаки, что решится на подобное? Хоть что-нибудь говорил?

— Нет, в том-то и дело, что совсем ничего! Наоборот молчал, как немой. Но врач говорит, что это типичное постстрессовое расстройство у него. Распереживался сильно, потом замкнулся. Что-то там у себя в голове надумал — и в результате выдал неадекватный поступок, попытку суицида.

— Как думаешь, удастся мне теперь с ним поговорить?

— Поздно… — развел руками Газиз. — Он получил успокоительное и дозу снотворного. Теперь до утра спать будет. Но перед этим, спасибо Дане… — он кивнул на Злобина, — я успел включить магнитофон и всё записать.

— Ладно. Давай тогда пока что послушаем запись. Но лучше не в коридоре, пойдемте-ка у дежурного врача спросим, не найдется ли какой свободный кабинет.

Дежурный врач, уже седой, с красными от недосыпа глазами, дремал сидя за столом, положив голову на сложенные руки. Услышав мою просьбу, ответил без колебаний:

— Товарищи, если нужна конфиденциальность, можете занять пока мой кабинет. Я как раз пока собирался проверить одного тяжелого пациента в реанимации.

— Не Азимова случайно? — беспокоясь о состоянии Марса, спросил я.

— Нет, не Азимова., но если так переживаете, то загляну и к нему.

— Спасибо вам, доктор.

Врач ушел и мы остались вчетвером в его маленьком кабинете. Белые стены, шкаф со стеклянными дверцами, закрытыми на ключ, большой деревянный стол, заваленный историями болезни. На столе настольная лампа с почти плоским жестяным абажуром. Штора на окне чуть колыхалась от сквозняка. Старые деревянные окна покрыты трещинами — эпоха стеклопакетов еще наступит не скоро.

Я попросил всех сесть. Даня с Газизом расположились на кушетке, Андрей Соколов опустился на стул. Отодвинув часть бумаг в сторону, я поставил на стол магнитофон и нажал клавишу пуска. Зажужжала лента, и в тишине раздался хриплый голос Краскова.

— Я… майор Красков Павел Сергеевич… являясь штатным сотрудником Первого отдела Пятого управления КГБ СССР… хочу заявить…

Он говорил медленно, делая паузы, будто каждое слово давалось с усилием. Иногда дыхание сбивалось, проскакивал сдавленный всхлип.

— Моя основная работа… состояла в курировании советских научно-исследовательских институтов. В тысяча девятьсот семьдесят пятом… точную дату уже не помню… состоялась моя личная встреча с зам начальника Пятого управления, Маркеловым Иваном Алексеевичем. Он сообщил… что мне придётся участвовать в совместной операции нашего управления и контрразведчиков из Первого.

Красков закашлялся, сглотнул. Послышался какой-то стук и звяканье сетки кровати, будто он ворочался или пытался сесть.

— Ни в какие подробности меня не посвящали, не тот уровень. Подозревал, что дело касалось иностранных шпионов, затесавшихся в научные круги Польской Народной Республики. Но больше ничего не знал. Мне показалось, что меня потому и пригласили — учитывая мой опыт работы с НИИ. Если бы понадобилось принять участие в какой-либо международной научной конференции, моя фамилия не вызвала бы особых подозрений, так как иногда уже мелькала в отечественных научных журналах и материалах конференций в качестве «соавтора» отдельных работ…

Красков закашлялся, потом продолжил:

— Ладно, я отвлекся… В общем, оказалось, что мой опыт с НИИ не понадобился. Работа заключалась всего лишь в курьерской доставке особых пакетов. О содержимом я ничего не знал. Более того, первые пару раз… мне показалось, что меня проверяли… Доставка явно была пустышкой. Я довольно поздно понял, что речь шла о собственной ядерной программе поляков… — пауза, тяжёлое дыхание. — Но операция никак не заканчивалась. Это меня беспокоило, конечно, ведь в последнее время мне и самому пришлось добывать определенные сведения…

— Вас не смутило, что руководство приказывает добывать секретные сведения для передачи пусть и дружественному, но иностранному государству? — впервые на записи прозвучал голос Газиза.

— Не просто смутило, я ведь даже задавал такой вопрос, прежде чем выполнять приказ! — голос Краскова сорвался на крик, затем внезапно стих, послышались всхлипы и шум дыхания. — Мне объяснили, что все согласовано на самом верху. Советское руководство не планирует мешать полякам, а собирается курировать их программу. Понимаете? Курировать!

Снова раздался какой-то стук, невнятная ругань.

— Ничего-ничего, успокойтесь… — слышался голос Газиза. — Санитарка все уберет, это не проблема…

Спустя примерно минуту Газиз спросил более четко:

— С кем была ваша последняя встреча в Варшаве? Вы ранее были знакомы с этим человеком?

Ответ Краскова сопровождался истерическим смехом — долгим, с надрывом, будто граница между откровенностью и безумием окончательно стерлась.

— Конечно же знаком! — почти что выкрикнул Красков. — Это наш новый резидент, но я знал его еще до того, как он стал «поляком».

— Подполковник Глебов, не так ли? — абсолютно невозмутимо прозвучал голос Газиза.

— Зачем вы спрашиваете, если сами всё знаете⁈ — в голосе Краскова появилась злость. — Вы ведь из УСБ! Идите к Маркелову, идите к Крючкову! Спрашивайте у них! Откуда я могу что-то знать⁈ Я простой курьер! Мне приказывало руководство — я выполнял!

Злость в голосе Краскова смешивалась с отчаянием. Снова глухой стук — будто ударил ногой или кулаком по железной раме кровати. Опять прерывистое тяжелое дыхание.

Газиз продолжал по-прежнему спокойно:

— А почему бежали и даже стреляли при задержании?

Красков почти взвыл:

— Потому что я никого из вас не знал! Ваши сотрудники не представились и не показали удостоверения, как положено! Разумеется, я им не поверил! Никто не предупреждал, что со мной будут разговаривать коллеги из КГБ. Я принял вас за врагов! Врагов!

Последние крики сорвались в хрип. На записи слышно, как он закашлялся, а потом заплакал, с рыданиями, не в силах успокоиться. Потом всё стихло. Лента ещё шуршала несколько секунд и остановилась со щелчком.

В кабинете врача повисла тишина, в которой было слышно даже, как капает вода из неисправного крана.

Я выключил магнитофон, достал кассету и положил себе в карман. В голове всё ещё звучал голос Краскова: «…я простой курьер… идите к Маркелову, идите к Крючкову…».

Прищурившись, посмотрел на ребят. На их усталых лицах отражалось понимание всей серьезности ситуации. Несмотря на то, что Красков — мелочевка, важные фамилии были названы. Вопрос, конечно, можно ли сказать, что задержанный, делая признание, был в здравом уме и трезвой памяти…

— Вот так… — задумчиво произнес я. — Дальше надо решать, как использовать это признание…

Вернулся домой уже под утро. Но небо над Москвой пока еще оставалось темным, только на востоке угадывалась едва заметная сероватая полоса будущего рассвета. Когда выбрался из машины, морозный воздух ударил в нос и защипал щеки. Люди еще спали, потому хлопок автомобильной дверцы показался слишком громким. Дворник тоже еще не начал работу, потому до крыльца добрался чуть ли не прыжками, по колено утопая в сугробах.

Ключ повернулся в замке, дверь скрипнула — вроде не так давно смазывал, но, видимо, пора это сделать снова. Я снял ботинки, повесил пальто на крючок. Прямо в коридоре снял свитер и джинсы — и только потом осторожно прошел в спальню.

Светлана лежала на боку, волосы рассыпались по подушке. Дышала ровно, глубоко. Я разделся и осторожно лег рядом, под одеяло. Приятное тепло накрыло сразу, а усталость, накопившаяся за ночь, сработала сильнее любого снотворного.

Сон пришел мгновенно — я просто провалился в пустоту и до утра уже не видел никаких сновидений.

Разбудил меня шум. Сначала в полусне почему-то подумал, что я все еще в больнице — слышались какие-то шаги в коридоре, голоса. Через секунду дошло, что звуки доносились из нашей кухни: звякнула посуда, хлопнула дверца шкафа, Светлана торопила девочек, чтобы не опоздали в школу.

Я сел на кровати, потер глаза. Голова была тяжелой, сказывались трудная ночь и недосып. Часы показывали начало восьмого.

Встал, прошёл в ванную. Душ включил на горячую, но, как обычно, пришлось подождать, пока бойлер справился с заданием. Я подставил лицо под теплые струи, прикрыл глаза. Собирался принять контрастный душ — он лучше прочих помогает проснуться и взбодриться.

Не прошло и пары минут, как в дверь постучали.

— Володя! — жена говорила громко, чтобы перекричать шум падающей воды. — Тебя к телефону!

— Кто там? — отозвался я.

— Удилов. Вадим Николаевич.

Неожиданно… — удивился я. — Давно уже Удилов не звонил в такую рань, с чего бы это… Значит, что-то произошло. Или, что тоже весьма вероятно, до него дошли новости про задержание Краскова.

— Скажи, что я как только из душа выйду, сразу ему перезвоню! — прокричал я в ответ жене.

Несколько раз включая то горячую, то ледяную воду, действительно взбодрился. В голове прояснилось. Вытерся большим махровым полотенцем, натянул свежую рубашку, вышел в коридор. Девочки уже натянули зимние сапожки и застегивали свои шубки. Радостно завопили, увидев меня, хотели броситься обниматься, но Светлана их остановила:

— А ну стоять! Девочки, вы что? Вы же обутые уже! Пойдемте, и так почти опаздываем.

— До вечера, папочка! Пока! — помахала варежкой Леночка.

— Пока, дорогие мои, до вечера…

Света, тоже уже в пальто и с сумкой в руке, послала мне воздушный поцелуй и открыла дверь. У неё сейчас своих забот хватало.

Я прошёл на кухню. Приготовил себе крепкий кофе, отпил глоток. И только после этого направился к телефону.

Сняв трубку, набрал прямой номер кабинета Удилова. Несколько долгих гудков, потом щелкнуло и голос Вадима Николаевича сообщил:

— Удилов у телефона. Слушаю.

— Здравствуйте, Вадим Николаевич. Это Медведев беспокоит. Хотели пообщаться?

— Здравствуйте, Владимир Тимофеевич. Это что у вас там творится? — произнес Удилов сухо, без лишних вступлений. — Безобразничаете, а мне ни слова не докладываете. Я, конечно, понимаю: УСБ имеет свои секреты, напрямую мне не подчиняется. Но мы же договаривались — пока вы только начинаете, держите меня в курсе. Чтобы случайно не зацепить темы, к которым у вас пока нет доступа. А шум по ним поднимать нельзя.

Я стоял в коридоре, опершись плечом о стену. Кофе остывал в кружке, которую все еще держал в другой руке. Голос у генерала был не слишком сердитый, но его раздражение все равно ощущалось.

— Так что, мы зацепили такую тему, Вадим Николаевич? — спросил я спокойно.

Удилов задумался на секунду, было слышно только его дыхание. Потом ответил:

— Приезжайте ко мне. Поговорим лично. Тут по телефону не объяснишь. А то, понимаете ли, Цвигуну уже звонил Маркелов. Он, кстати, сейчас исполняющий обязанности Бобкова. И ругался, что вы его человека чуть не застрелили. Так что приезжайте и сами расскажите мне, что там случилось.

Не дожидаясь моего ответа, он положил трубку.

Прежде, чем отправиться к Удилову, я плотно позавтракал. Благо, в сковороде на плите оставались еще теплые котлеты, а в кастрюльке — пока что не успевшие слипнуться макароны с маслом.

До Лубянки доехал без особых приключений. Поднялся на нужный этаж, коридор встретил запахом паркетного лака — видимо, освежали накануне половое покрытие. У двери с табличкой «Первый зам.председателя КГБ СССР Удилов В. Н.» стоял дежурный. Он приветственно кивнул мне и открыл дверь.

Кабинет Удилова ничуть не изменился со времени моего первого визита — он был словно законсервирован во времени, как музейный зал. Сам Вадим Николаевич сидел на высоком жестком стуле, склонившись над какими-то документами. Услышав, как я вошёл, он отложил бумаги и посмотрел прямо на меня.

— Здравствуйте, Владимир Тимофеевич, — сказал негромко. — Присаживайтесь.

Я сел на стул, стоявший напротив.

— Рассказывайте, — коротко потребовал генерал.

Я изложил всё по порядку и без утайки. Как брали Краскова, как он выстрелил, как Марс едва не погиб, как потом, в больнице, была истерика, после которой начались признания. Старался не упускать мелочей, но и не драматизировать. Просто излагал факты.

Удилов слушал молча, не перебивая. Иногда только чертил на полях чистого листа короткие штрихи карандашом. Лицо его оставалось неподвижным, но взгляд был сосредоточенный, внимательный.

Когда я закончил, он какое-то время сидел, будто переваривая услышанное. Потом убрал карандаш, откинулся на спинку кресла, переплел пальцы на груди.

— И где теперь эта кассета?

— Приказал сотрудникам сделать копии и сохранить их в нескольких разных местах, — не моргнув глазом, на всякий случай соврал я. На самом деле мы, разумеется, так и сделаем, но попозже, пока еще не успели.

— Понятно… Это правильно. Ну что ж… Дело с польской «нейтронной бомбой»… — произнес Удилов с кривой усмешкой. — Это не новость для нас.

Я удивленно вскинул брови.

— Мы заподозрили неладное ещё в семьдесят пятом, — продолжал он. — Когда Герек зачастил к французам. Выпрашивал кредиты, а разговоры велись не только о машиностроении. Польская контрразведка тогда пыталась нас убедить, что речь о чисто «энергетических проектах». Но у нас были иные сведения.

Удилов достал из ящика стола тонкую папку и, не показывая мне, продолжил:

— Наш резидент во Франции подтвердил: через французские банки проходили операции по закупке оборудования двойного назначения. Техника, которую можно применить как в мирных целях, так и для создания вооружений.

Он сказал это ровным голосом, будто речь шла о хозяйственных вопросах.

— Тогда появилась версия, что ПНР начинает разработку собственной секретной ядерной программы. И делает это при неофициальном согласии ЦРУ. Решили проверить.

Я молчал, не перебивая.

— Операция велась с ведома Андропова, — упомянув фамилию бывшего председателя КГБ, Удилов слегка поморщился. — Лично курировали её Крючков и Бобков.

— До недавнего времени, — продолжал он, — особых подозрений в нечистоплотности наших сотрудников у меня не было. Но время показало, кто есть кто. С Бобковым теперь всё ясно. А теперь вот еще и ваше расследование…

Он помолчал, положил ладонь на папку и легонько постучал по ней пальцами.

— В общем, Владимир Тимофеевич, буду докладывать Цвигуну. Нужно собирать совещание по этому поводу. Вопрос серьезный, дальше закрывать глаза на происходящее нельзя.

Глава 14

Семён Кузьмич Цвигун, новый председатель КГБ после Андропова, все-таки не пожелал продолжать работу в кабинете предшественника и организовал себе новое рабочее пространство. Не изменив своим барским замашкам и в этот раз. Новый кабинет оказался в несколько раз просторнее предыдущего и оформлен куда более вычурно и дорого-богато. Правда, воздух здесь стоял тяжелый — пахло дорогими сигаретами, одеколоном и немножко потом — видимо, сам Цвигун был не очень большим любителем проветривания.

Хозяин кабинета поздоровался со всеми присутствующими. Но не как с равными, конечно, а свысока, стараясь доминировать еще до начала разговора.

— Рассаживайтесь, товарищи! — жестом пригласил нас к столу.

Я устроился на скромном месте, ближе к краю стола. Все-таки я был единственным из собравшихся, кто еще не имел генеральских погонов.

Цвигун сидел во главе стола, в высоком кожаном кресле. И вел себя, и выглядел, как настоящий король. Все остальные расселись на более жестких деревянных стульях.

По левую руку от председателя — генерал-лейтенант Владимир Александрович Крючков, начальник Первого ГУ. Еще не старый, пятьдесят с небольшим, невысокого роста и большими залысинами. Выглядел он несколько напряженным, в руках вертел очки, но надевать их почему-то стеснялся.

Напротив Крючкова расположился Иван Алексеевич Маркелов, генерал-майор, первый заместитель начальника Пятого Управления, ныне исполняющий его обязанности. Его бывший шеф Бобков до сих пор числился в бессрочном отпуске по болезни и заключения военно-врачебной комиссии до сих пор почему-то не было. Хотя все понимали, что в КГБ ему больше никогда не вернуться. Состояние Филиппа Денисовича по-прежнему оставалось пограничным между жизнью и смертью. Впрочем, только это и спасало его от разбирательств, суда и последующего наказания.

Ближе всех ко мне сидел Вадим Николаевич Удилов, ныне первый заместитель председателя КГБ. Как всегда немногословный, собранный, с лицом, на котором довольно редко отображаются яркие эмоции.

Пока не начали, я решил «пробежаться» по мыслям присутствующих.

С Удиловым все по-прежнему, без сюрпризов — не получилось прочитать ничего, кроме отдельных мало связанных между собой фраз. У Вадима Николаевича удивительным образом получалось обдумывать одновременно несколько разных тем, причем некоторые из них совершенно не касались нашего сегодняшнего собрания.

Мысли Цвигуна полностью соответствовали его надутому, недовольному выражению лица: «Занимаемся херней какой-то! Что, других более важных дел мало что ли? Три генерала-мушкетера и полковник-Д’артаньян собрались биться на дуэли. Но раз уж подчиненные между собой начали эти склоки, придется разруливать. Всё теперь на мне! Шага ступить не могут без Семена Кузьмича. Ох, нелегок труд Председателя»…

А вот Маркелов поглядывал на меня с очевидной неприязнью. В его мыслях скользило следующее: «Вот что получается, когда некомпетентных людей наделяют особыми полномочиями. Простой телохранитель Брежнева и вдруг становится прямо-таки „инквизитором“ КГБ и смеет какие-то претензии предъявлять. А сам-то он кто? Да по сути никто! Полковником и то стал совсем недавно. Это вот и называется „блат“. Через личное знакомство с генсеком выклянчил себе назначение».

Крючков по сути тоже был солидарен с Маркеловым, хотя его мысли показались мне чуть мягче, без столь большого количества зависти и злобы. Кроме того, Владимир Александрович повел себя все-таки честнее, так как не стал корчить недовольную рожу и скрывать, что думает. Он первым решил высказаться, обращаясь непосредственно к Цвигуну:

— Семен Кузьмич, дело ведь совершенно секретное, как вам хорошо известно. Вы уверены, что полковник Медведев обладает достаточными полномочиями, чтоб это все слышать?

Цвигун поморщился, как от зубной боли, вздохнул тяжело, раздумывая, какой ответ устроил бы всех.

«Медведев и вправду берет на себя слишком уж много, — думал он. — Но не мой волей назначен, не мне и снимать. Так что пусть работает. Да и вообще взлет у него стремительный настолько, что лучше с ним ссориться. Кто знает, что дальше будет. Может упадет так же быстро, как взлетел, а может и вознесется еще выше… Так что лучше с Медведевым дружить»…

Не торопясь отвечать, Семен Кузьмич выдержал паузу — плеснул в стакан воды из хрустального графина, сделал глоток. Промочив горло, сказал, наконец:

— Да, Медведев — начальник УСБ КГБ, а потому имеет право быть в курсе. И хочу заметить, товарищи, — Цвигун строго посмотрел на Крючкова и Маркелова, — если бы он изначально был в курсе, то мне бы не пришлось вас тут всех сейчас «мирить».

— Да мы вроде пока и не ссорились! — хохотнул Маркелов, сверля меня колючим и даже будто бы угрожающим взглядом.

Крючков же нахмурился и лишь молча пожевал губы.

Тогда Цвигун кивнул сам себе и обратился ко мне в своей привычной манере — на «ты», но не по-дружески, а по-барски:

— Как видишь, полковник, мы готовы посвятить тебя в любые секреты нашего ведомства. Ты ж у нас сейчас, со своим новым управлением, можно сказать, Великий инквизитор! Но будь внимателен на такой ответственной должности. Смотри, чтоб в погоне за ведьмами не запылали костры под хорошими людьми.

— Товарищ генерал, в нашей работе нет понятий «хороший или плохой человек». Приходится оперировать совершенно иными категориями, — сохраняя железное спокойствие, невозмутимо ответил я.

— Ладно, это все философия… — опять вздохнул Цвигун. — Давайте поскорей перейдем уже к делу. Кто-нибудь хочет что-то сказать? Нет? Ну тогда пусть Медведев и начинает. Давай, полковник, мы тебя слушаем…

Цвигун снова потянулся к стакану с водой. Я изобразил легкое замешательство:

— Извините, товарищи, не совсем понимаю, что вы хотите от меня услышать. Я сам рассчитывал получить сегодня некоторые разъяснения…

Даже Удилова покинула его обычная невозмутимость — глянул на меня удивленно, не ожидая подобной дерзости. Крючков сверкнул глазами, вскинул свой маленький подбородок, словно готовясь обмениваться оскорблениями. Маркелов же побагровел от ярости и уже явно намеревался мне нагрубить. Признаться, я на это и рассчитывал. Но Цвигун оказался, к моему удивлению, в этой ситуации самым уравновешенным. Он даже усмехнулся, разгадав мой замысел, и сказал вальяжно:

— Поясню, раз ты, полковник, сам такой непонятливый. Обоснуй-ка нам действия своих сотрудников. В результате которых пострадал подчиненный Ивана Алексеевича, — небрежный кивок в сторону Маркелова, — майор… эээ… Красков из Пятого управления. Да и твой собственный человек в больнице, насколько я знаю.

Я выпрямил спину, раздумывая встать или остаться сидеть. Но подумал, что уже достаточно позлил генералов, пора и потешить их самолюбие — потому поднялся со стула. Цвигун собрался было махнуть рукой, чтоб я сел обратно и говорил сидя, но передумал. Решил, что этот мой «жест доброй воли» должен понравиться генералам, а это облегчит путь к «примирению».

— Товарищи генералы, коллеги, — ровным и уверенным тоном начал я. — Управление собственной безопасности — это не только внутренняя чистка, контроль и проверки наших сотрудников. Не только поиск утечек и злоупотреблений внутри Комитета. УСБ создано еще и для защиты от вражеской агентуры внутри дружественных стран. Особенно если речь идет о вопросах, напрямую касающихся безопасности Советского Союза.

Я сделал паузу, реакция слушателей пока была в общем-то нейтральная, потому продолжил:

— Польская программа водородной бомбы — если таковая действительно существует, — это риск стратегического характера. Мы получим не союзника, а потенциального шантажиста внутри Варшавского договора. И если программа выйдет из-под контроля, Москва окажется в положении, когда на неё начнут давить не только с Запада, но и изнутри блока. Вдобавок в деле фигурируют советские граждане, сотрудники Комитета. Это уже автоматически делает его сферой ответственности УСБ.

Я заметил, как Крючков скривился, словно откусил лимона, а Маркелов недовольно покачал головой. Цвигун же, развалившись в кресле, с трудом подавил зевок.

— Упомянутые уже осложнения, возникшие в результате расследования, возникли, как я понимаю, из-за несогласованности действий наших управлений. И, как правильно сказал Семен Кузьмич, из-за того, что УСБ не было в курсе проводимых операций, о которых я надеюсь сегодня услышать от вас, уважаемые товарищи, более подробную информацию.

Сказав это, я сел на место. Вроде нормально получилось — отвесил «комплимент» Цвигуну, мягко упрекнул Маркелова и Крючкова, деликатно промолчал о некоторых подозрительных нестыковках, которые можно расценить по-разному — и как ошибки кураторов операции, и как намеренные хвосты, и как «двойное дно».

— Я отвечу, если позволите… — вскинулся Крючков.

— Давай, Владимир Александрович, — махнул рукой Цвигун, налил себе еще воды и расстегнул ворот рубашки. Лучше бы открыл окно и впустил немного свежего морозного воздуха, подумал я. В зале действительно становилось все более душно. Маркелов достал из кармана мятый платок и промокнул выступившую на лбу испарину.

Крючков не пытался встать, как я, а говорил с места:

— Во-первых, прошу коллег не забывать, что Польская Народная Республика и без того косвенно обладает ядерным арсеналом. Три хранилища: Темплево под Тшемешно-Любельским, Бжезница возле Ястровя и Подборск недалеко от Белогарда. Но да, все они находятся под контролем СССР, и доступ к ним имеют только советские военные.

— Да-да, мы знаем, не о том речь… — нетерпеливо поторопил его Цвигун.

— Теперь во-вторых, по поводу подозрений полковника Медведева. Они действительно не беспочвенны, так как у нас имеются данные, что Первый секретарь Герек наивно спрашивал экспертов, можно ли в случае проведения пробного термоядерного взрыва скрыть этот факт от советских товарищей. С тех пор, как в кабинет Герека с проектом создания бомбы пришёл комендант Военной технической академии генерал Сильвестр Калиский, лидер ПНР уже действительно стал одержим этой идеей. Однако, смею напомнить, что все это случилось еще в далеком 1972 году…

— Настолько давно? — удивился Удилов, который никогда не занимался этим направлением.

— На уровне Первого секретаря, да. Если же говорить про теоретические научные разработки, то даже раньше. Началом этих работ можно считать еще 1968-й, когда доктор Збигнев Пузевич предположил возможность провести термоядерный синтез с использованием лазеров большой мощности. Калиский загорелся этой идеей и вместе с Пузевичем приступил к исследованиям. В 1970-м оба учёных поехали на симпозиум в Монреаль, где слушали лекцию Эдварда Теллера, считающегося «отцом» американской водородной бомбы. После той поездки поляки начали подготовку к созданию собственной бомбы.

Крючков сделал короткую паузу, протер стекла очков, хотел водрузить их на переносицу, но снова передумал.

— Поначалу работы велись в специально построенном для этого зале Варшавской технической академии в районе Воля, а с недавних пор, с 1976-го, продолжились в Институте плазмы и лазерного микросинтеза, основанного самим Калиским. Польская ядерная программа включала планы как создания собственной атомной энергетики, так и водородной бомбы. В теории всё выглядело несложно — нужны были инжекторы, дейтерий с тритием, кумулятивные взрывные заряды и лазер. Но на практике им не хватало оборудования достаточной мощности. Потому эксперименты так и оставались просто экспериментами…

При этих словах Крючкова, Маркелов кашлянул, искоса глянув на говорившего. Тогда я незамедлительно проник в мысли и.о. начальника Пятерки и услышал следующее:

«Нихрена себе „просто эксперименты“, если в Бещадах оцепливали целые районы, завозили в шахты свинцовые контейнеры, а у населения собирали подписки о неразглашении!»

— Владимир Александрович! — воспользовавшись чужой мыслью, дерзнул я перебить Крючкова. — А по поводу Бещад можете рассказать подробнее? Что там за испытания проводились?

Крючков крякнул, словно споткнувшись. Удивился моей осведомленности, но, безразлично пожав плечами, прояснил ситуацию:

— Когда в 1975 году генерал Калиский стал министром науки, высшего образования и техники, он убедил Герека выбрать место для испытательного полигона. Выбор пал на Бещады — горный район, малонаселенный, всё ещё диковатый, с труднодоступными местами. Кроме того, были запущены слухи, что в Бещадах планируются важные геологические исследования. А там ведь нефтяные промыслы, буровые, техника — всем этим можно было неплохо прикрываться, маскируя реальные задачи эксперимента.

Ничего более откровенного на сей счет Крючков не сообщил, но я и не настаивал. Вместо этого спросил о другом:

— Владимир Александрович, а имеется ли какая-либо информация о связях поляков с заграничными коллегами, касательно данного вопроса?

— Если речь о вражеских спецслужбах или военных ведомствах, то подобных данных у нас не имеется. Власти ПНР хотели скрыть всё это и от СССР, и от НАТО. Однако если говорить о промышленном сотрудничестве… Именно через польские спецслужбы закупались за границей и доставлялись в обход эмбарго новейшие исследовательские приборы, материалы и механизмы.

— Даже у наших потенциальных противников? Есть конкретные примеры?

— Да, конечно. Например, сверхчувствительные электронные переключатели, управляющие подрывом зарядов с точностью до невообразимо малых долей секунды, были привезены из США. Эти устройства необходимы для конструкции детонатора атомной бомбы. Надо заметить, что закупки осуществлялись на баснословные суммы…

— Баснословные? — хмыкнул я, с иронией относясь к подобным эпитетам в нашей работе.

Крючков заметил мою усмешку и она ему явно не понравилась. Тем не менее, внешне он сохранил спокойствие:

— Именно так, полковник. Эти закупки обходятся Польше в миллионы и миллионы долларов. Не исключено, что эти колоссальные расходы как раз и способствовали экономическому кризису, в последние годы охватившему республику…

В конце концов, Цвигуну наскучило слушать и он бесцеремонно перебил Крючкова:

— Спасибо за экскурс в историю, Владимир Александрович. Но мы здесь собрались не для того, чтобы слушать лекции по физике ядерных процессов. Ты нам по существу вопроса скажи: каким боком наши люди замешаны во всём этом?

Я заметил, как Маркелов и Крючков быстро переглянулись. Показалось, словно Маркелов сомневается, стоит ли выкладывать больше сказанного, но Крючков все-таки сказал:

— Я это как раз и объясняю, Семён Кузьмич. Мы уже давным-давно всё знаем и скрытно наблюдаем за этими экспериментами. Да, поляки до сих пор работают над водородной бомбой. Но без мощного лазера, способного вызвать термоядерную реакцию по их методу, они далеко не уйдут. Поэтому Юрием Владимировичем Андроповым ещё тогда было принято решение: наблюдать, фиксировать, внедрить агентуру, но не мешать их экспериментам. Ведь, как бы там ни было, они действительно уникальны с научной точки зрения.

Он положил очки, которые держал в руках, на стол и добавил с легким нажимом:

— Метод Калиского в самом деле новаторский. Успех поляков, если бы им удалось выполнить задуманное, можно использовать в интересах Советского Союза. Наше руководство посчитало, что игра стоит возможных рисков.

— Вы Юрия Владимировича Андропова имеете в виду, я правильно понял? — уточнил я.

— На тот момент он был председателем КГБ, — кивнул Крючков. — А сейчас мы готовы услышать мнение Семена Кузьмича по этому поводу.

Цвигун задумчиво пожевал губы, не спеша с ответом.

«Я занимаю свой нынешний пост благодаря Брежневу, а не Андропову, — думал Цвигун. — Кроме того, некоторые раскрывшиеся после смерти Андропова детали его работы… разочаровали коллег и лично Леонида Ильича, насколько я знаю. Сходу дать зеленый свет, чтобы продолжать это мутное польское дело я не могу и не хочу. Но и так просто перечеркнуть многолетние труды коллег тоже нельзя — настрою против себя подчиненных. Что же делать?»

— Скажи, Владимир Александрович, — произнес Цвигун, уходя от конкретных ответов, — а все ли в руководстве ПНР одобряют подобные эксперименты? Ты вот сам сказал, что они могут даже лежать в основе нынешнего кризиса их экономики…

— Очень хороший вопрос, Семен Кузьмич! — похвалил председателя Крючков. — Вы попали прямо в точку, среди высших чиновников и военных имеются и такие, кто считает стремления Калиского и Герека мягко говоря нерациональными. В первую очередь, это министр обороны Войцех Ярузельский. Его мнение разделяет и министр внутренних дел Францишек Шляхциц. Но Калиский, похоже, заручившись поддержкой Герека, никого не боится.

Цвигун покивал немного, переваривая информацию. Потом снова налил воды и отхлебнул немного. в конце концов, в голове его зародилась свежая идея:

— Поступим так, товарищи. В ближайшее время в ПНР в качестве чрезвычайного и полномочного посла СССР отправится первый секретарь Ленинградского горкома Борис Иванович Аристов…

Я помнил Аристова по недавней поездке в Ленинград — он тогда вместе с Зайковым встречал Леонида Ильича. У меня как-то даже вылетело из головы, что в прошлой реальности он действительно был советским послом в ПНР. Правда, принял пост чуть позже, летом, а сейчас события ускорились и Аристова назначили уже в начале года.

— Так вот, раз полковник Медведев интересуется ситуацией, — продолжал Цвигун, — то пусть он лично съездит в командировочку в составе советской делегации. Посмотрит заодно, как там Аристова примут… И оценит все на месте собственными глазами, так сказать. А по итогам доклада Медведева я приму решение, что нам дальше делать с этим «польским проектом»…

Глава 15

До командировки в моем распоряжении оставалась еще целая неделя. За это время мне удалось решить с ребятами много мелких задач и раздать указания на время моего отсутствия в Москве.

Карпову отдал на разбор «экономику» — по некоторым людям имелся ряд вопросов насчет злоупотребления служебным положением и подозрения на коррупцию. Дане предстояло заняться техническими вопросами, в которых он и был специалистом — протоколировал прослушку в двух точках, где уже имелось установленное оборудование. Газиз проводил дополнительную экспертизу оружия и вещдоков по странному делу о самоубийстве сотрудника в одном из отделов. А Соколов в последнее время начинал хандрить, потому я ему разрешил после моего отъезда взять отпуск и смотаться в Ростов, отдохнуть недельку.

Главным событием недели было то, что врачи наконец-то перевели Марса из реанимации в обычную палату. До этого мы держали связь через дежурного врача, а теперь уже можно было отведать пациента самим.

Ради такого дела собрались в полном составе. Только Даня опоздал и догнал нас уже на крыльце больницы, взлохмаченный и заспанный. Глянув на его помятый вид «безумного гения», я лишь покачал головой, но ничего не сказал — радует бы то, что он в принципе успел нас догнать.

В больнице стоял привычный запах хлорки и варёных половых тряпок. На посту восседала важная медсестра с толстой тетрадью. Мы отметились в ее тетради, надели выданные каждому белые халаты. Я рефлекторно огляделся в поисках бахилов, но вовремя вспомнил, что пока что такого правила не существует. Потому каждый по очереди просто вытер подошвы о разложенную перед дверью половую тряпку.

Палата оказалась небольшой — всего на четыре койки, причем две из них пустовали. Марс лежал справа у окна. Бледный, но уже с улыбкой на губах, которая при нашем появлении растянулась до самых ушей. На тумбочке рядом с его кроватью лежала стопка газет, кроссворды и пара заточенных карандашей.

— Прости, Марс, доктора запретили любые угощения, — развел я руками, — так что ни апельсинов, ни шоколада мы тебе не принесли.

— Ладно апельсины, а пару бокалов пива не захватили, случаем? — пошутил Марс, но при этом приподнял краешек одеяла и показал огромную белую повязку на своем животе. — Только вчера вот трубочку достали. Так что можете поздравить, я уже снова самостоятельный парень в вопросах справления естественных надобностей.

— Главное, что парень неунывающий и полный оптимизма! — поддержал я.

— Товарищ майор, разрешите вломиться? — забегавший по пути в туалет Соколов постучал костяшкой пальца по дверному косяку и, не дожидаясь разрешения, вошел. — Как тут наш татарин? Пули уже все из живота выковырял?

— Капитан, Соколов, вы опоздали на две минуты! — парировал Марс. — Жду-жду, а нет никого. Уже думал, что вы меня на другую смену перевели.

Так как стул в палате был только один, мы расселись на свободных койках.

— Чебуреков не взяли, не обижайся, — сообщил Марсу Соколов, не слышавший моего аналогичного оправдания. — Доктор сказал, что в последнее время туда такой фарш кладут, что твоя утка не выдержит последствий, треснет.

— Капитан Соколов, отставить туалетный юмор! — пожурил я чрезмерно развеселившегося остряка. Хотя при этом и сам улыбался, и остальные смеялись.

— А если серьезно, как себя чувствуешь? — спросил я Марса.

— Относительно не плохо. Ранение не самое приятное, но это пока временные трудности. Главное, что со временем все нормализуется и на качестве жизни не скажется. Скоро уже и не вспомню.

Тему того, как мы с ним оплошали при задержании Краскова, поднимать не хотелось ни мне, ни Марсу. Потому разговаривали в основном о пустяках. Он пытался, конечно, выспрашивать рабочие новости, но мы уклонялись от ответов. Кроме того, на одной из коек лежал с газетой в руках какой-то дед. Хоть это и был обычный больной пенсионер, а Марс даже прошептал, что его сосед почти полностью глухой, но лишняя бдительность даже здесь не помешает.

Однако оставалась одна тема, с которой было трудно вот так вот просто «соскочить» — Красков. Марс держался, как мог, но все-таки не выдержал и первым спросил:

— То, что в итоге вы задержали нашего «товарища» успешно — это я уже в курсе. И даже знаю, что он некоторое время был моим соседом пусть не по палате, но по отделению. А сейчас-то с ним что? А то ведь я скоро встану на ноги и если встречу его в коридоре, то, боюсь, трубкой от капельницы придушу. Надо бы как-то защитить этого несчастного от моего праведного гнева…

Тема неприятная, но скрывать правду смысла не было. Ребятам я уже рассказывал все подробно, а Марсу сообщил коротко:

— Он дурак просто, вот и побежал. Все наши подозрения с него, конечно, пока не снимаются… Но с разрешения Цвигуна и под личную ответственность Маркелова его у нас забрали. Так что будь спокоен — в коридоре душить никого не придется, — подмигнул я Марсу заговорщицки и невесело усмехнулся.

Тот слегка погрустнел, конечно. Получается, он схлопотал пулю при еще более нелепых обстоятельствах, чем рассчитывал. Совершенно напрасно и, можно сказать, случайно…

— Но дело не закрыто, — ободрил я печалившегося товарища.

— Однако все подробности расскажу после, — я кивнул в сторону развесившего уши якобы глухого деда на соседней койке. — Ты пока выздоравливай, Марс, о работе не думай.

Соколов фыркнул, хотел что-то добавить по поводу Краскова и его начальства, но я остановил капитана, не дав ему ничего сказать:

— Не кипятись. В любом случае теперь это поле Маркелова.

Соколов вздохнул глубоко, но сумел сдержаться, подавив возмущение.

— Девчонки из бухгалтерии, — переключаясь на другую тему, вдруг вспомнил Соколов, — передавали привет. Сказали, как только встанешь на ноги, принесут тебе «вкусное желе», из своего домашнего варенья готовят.

— Ага, спасибо… — кивнул Марс. — Еще я бы попросил шахматы, если можно. Не знаю, рискну ли играть с местным гроссмейстером, — улыбка и кивок в сторону деда, — но в газетах столько интересных дебютов публикуют, что мне надолго хватит.

— Шахматы я тебе принесу, — сказал Карпов. — У меня дома лишний набор имеется.

Потом еще минут десять болтали, шутили и смеялись. Один раз так расшумелись, что в палату заглянула медсестра:

— Тише, пожалуйста, в соседней палате после операции спят.

— Извините, — сказали почти в унисон.

На выходе я задержался у двери, пока остальные уже вышли в коридор. Вернулся к Марсу и сказал тихо:

— Прости меня, Марс, что так глупо тогда получилось…

— Что вы в самом деле, Владимир Тимофеевич! Вот уж на себя вину брать вам точно не следует. Мы оба в лужу сели поровну. Просто в итоге мне не повезло чуть больше.

Я кивнул с благодарностью за понимание, пожал ему руку на прощание и вышел.

Догнал ребят на крыльце. Все, кроме Дани, курили, а Соколов рассказывал со смехом:

— А слыхали, что дед напоследок медсестре сказал?

Мне показалось, что Соколов сочиняет, так как сам я не слышал, чтобы дед вообще что-нибудь говорил. Но вместе со всеми изобразил заинтересованность.

— Бормотал, что молодежь — это мы, значит — так громко смеется, что ему самому жить веселей становится и здоровья прибавляется!

— Вот и будем приходить его «лечить» почаще, — хмыкнул Даня и все снова рассмеялись.

До командировки еще успел разок сводить семью в кино. Показывали «Усатого няня» — отличный фильм, добрый и смешной. А основная музыкальная тема из него стала по-настоящему культовой и потом нередко мелькала на телевидении.

Наконец, наступило время командировки.

Советская делегация была довольно представительной — новый посол СССР Борис Иванович Аристов, десяток сотрудников МИДа, пара представителей Госплана, четверо охранников, среди которых затесался и я. Подумал, что такое прикрытие будет уместней прочих, потому как меня кто-то мог раньше видеть в подобной роли в других командировках. А что «понизили» с телохранителя Брежнева или Горбачева до такого уровня — это уже мало кого касается.

Полет прошел нормально, без происшествий. В самолёте Аристов громко обсуждал с секретарем какие фамилии упомянуть при встрече, кого назвать «старым другом советского народа» и прочие вопросы дипломатической протокольной вежливости. Я все это слышал, хоть и сидел на два ряда позади, чтобы не мозолить глаза, и ни с кем не вступал ни в какие разговоры.

В Варшаву мы прибыли после полудня. Аэропорт Warszawa-Okęcie встретил нас слегка морозным воздухом и натянутыми улыбками встречающих.

Прибытие нового посла для поляков было хорошим поводом, чтобы лишний раз продемонстрировать уважение к советским товарищам. Поэтому встречали нас шумно и торжественно — оркестр, знамена, почетный караул, нарядные девушки с хлебом-солью — всё, как полагается. Я держался в тени других членов делегации, старая излишне не отсвечивать и не привлекать внимание.

После ряда приветственных церемоний нас ждал большой банкет в Бельведерском дворце — историческом здании, располагавшемся совсем рядом с советским посольством, чуть ли не через дорогу. Здесь я был впервые в жизни, но историю этого места знал неплохо, потому рассматривал обстановку с особым интересом. В 1830-м, во время антироссийского восстания, в Бельведер ворвались заговорщики, чтобы убить великого князя Константина, но тот вовремя успел скрыться. После подавления восстания дворец стал одной из резиденций брата Константина — русского императора Николая I. Когда Польша получила независимость в 1918-м, здесь расположился лидер новой страны — Юзеф Пилсудский, а в годы фашистской оккупации сюда въехал немецкий генерал-губернатор. В общем, мне повезло приобщиться к истории, потягивая шампанское и пробуя местные деликатесы.

Банкет открывал сам Первый секретарь ПНР Эдвард Герек. На правах хозяина приветствовал советскую делегацию, говорил про «непоколебимую дружбу» и «союз братских партий». Аристов отвечал не менее торжественно. Речь в его выступлении шла о дружбе, о сотрудничестве, об «объективных трудностях» и «перспективных возможностях». Потом звучали заранее заготовленные дежурные речи других дипломатов.

Но по мере наполнения рюмок и бокалов, а также озвучивания все новых и новых тостов, атмосфера в банкетном зале теплела, становилась все более непринужденной и менее официальной. Некоторые гости сидели за столами, другие расхаживали с бокалами в руке по большому залу, ведя меж собой приватные разговоры. Я, соскучившийся по хорошему обеду, пока оставался с первыми.

Не скажу, что польская традиционная кухня мне сильно понравилась — многие блюда имели излишне кислый вкус. Думал, раз у них здесь рядом Балтийское море, то порадуют вкусной рыбой. А рыба как раз-таки разочаровала. Но зато по части мясных изысков поляки оказались большими умельцами. Огромные отбивные, ароматные колбасы, запеченные окорока — для простого советского человека это выглядело бы настоящим царством чревоугодия. Не подкачала и сервировка. Столовое серебро, фарфор, живые цветы, вышколенные официанты в белых перчатках. В общем, поляки постарались на славу.

Пока ел, не забывал искать глазами того, ради кого я вообще прилетел в Польшу. Гостей было много, но за час я рассмотрел, кажется, всех. И как ни странно, генерала Сильвестра Калиского, фотографии которого я внимательно изучил накануне, среди них не обнаружил.

Как вскоре оказалось, он действительно опоздал и на торжественные мероприятия, и к началу банкета. Уж не знаю, какие дела задержали генерала, но когда он вошел, я его узнал немедленно.

Пятидесяти с небольшим лет, невысокого роста, по-военному подтянутый, зачесанные вверх волосы, он сразу привлек мое внимание. Держался уверенно, здоровался со всеми тепло, но без лицемерных улыбок и расшаркиваний. Все-таки чувствовалось, что это скорее военный и ученый, чем дипломат, который пытается всем понравиться.

Понимая, что через некоторое время Калиский в любом случае подойдет к Аристову, чтобы приветствовать советского посла, я подняться из-за стола и приблизился к Борису Ивановичу с другой стороны. Вёл себя так, что любой наблюдавший за нами принял бы меня за простого охранника.

Через несколько минут Калиский действительно приблизился, отвесил Аристову вежливый полупоклон, представился, пожал протянутую в ответ руку. Как и все польские руководители, говорил он на неплохом русском, хоть и с заметным акцентом.

— Товарищ министр, — Аристов вежливо улыбнулся, — поздравляю вас с получением уже четвертой государственной награды в сфере науки. Ваши успехи заслуживают великого уважения.

— О, вы уже знаете? Спасибо, товарищ посол, — поблагодарил Калиский, хотя я уже видел, что ему плевать на награды, это был человек одержимый своей идеей, а не почестями.

— Как дела в вашем новом Институте? — поинтересовался Аристов. — Физика плазмы и ядерный микросинтез? Так он, кажется называется?

— Да, вы правильно запомнили. Дела идут нормально. Мы стараемся ради будущего не только Польши, но и всего социалистического лагеря.

— Разумеется, как же иначе, — закивал, соглашаясь, Аристов.

Пока они обменивались малозначимыми репликами, я заметил, что к нам направляется министр обороны Войцех Ярузельский. В том будущем, которое мне было известно, этот человек в течение всех восьмидесятых годов будет возглавлять правящую группу, которую оппозиция назовет «Директорией». Человек, который, пытаясь усмирить беспорядки, в декабре 1981-го введет в Польше военное положение. Будущий Председатель Совмина и Первый секретарь ЦК, Председатель Комитета обороны и Верховный Главнокомандующий, а еще первый Президент независимой Польши, который продержится на этом своем последнем посту чуть меньше года, но в итоге все-таки отдаст власть оппозиции. Впрочем, пока это лишь министр обороны и член Политбюро ЦК ПОРП. Как дальше сложится его судьба в новой реальности, еще никому неизвестно.

Я заметил, что в данный момент Ярузельского интересовала персона не советского посла, а именно профессора Калиского, опоздавшего к началу торжеств. Вид у министра обороны был такой, словно он готовится к неприятному разговору. А Калиский в свою очередь, краем глаза уловив его приближение, чуть нахмурился. В тот же миг он развернулся спиной к Ярузельскому и, будто невзначай, склонился в мою сторону:

— Можно вас на секундочку? Пан… э-э-э… — обратился он ко мне.

— Просто Владимир, — подсказал я.

— Пан Владимир, помогите, если вам не сложно.

— К вашим услугам, товарищ… э-э-э… — я тоже изобразил, будто бы не узнаю его.

— Просто Сильвестр, — дружелюбно усмехнулся Калиский, копируя мой ответ. — Прошу, спасайте меня.

— От кого? — удивился я.

— Вон там, не оглядывайтесь только, приближается генерал Ярузельский. Я бы не хотел с ним общаться сегодня. Отвлеките его, пожалуйста, прошу.

Не тратя времени на лишние вопросы, я быстро направился в сторону Ярузельского.

— Товарищ генерал! — обратился к нему, дружески подхватив под локоть, но тем самым останавливая. — Разрешите выразить восхищение вашей недавней статьей в «Żołnierz Wolności».

Ярузельский остановился, посмотрел на меня с недоумением. Вторгнувшись в его мысли, я не понял нюансы, «звучавшие» по-польски, но уловил суть — генерал пытался вспомнить, кто я такой и почему веду себя с ним, как со старым знакомым.

— Вы читали мою статью? — удивился он.

— Конечно, — продолжал я уверенно. — Хоть и в переводе, но ваши формулировки очень понравились. Особенно рассуждения о роли армии в сохранении стабильности. У нас в Москве внимательно следят за вашими публикациями.

Ярузельский кивнул, морщины на его лице чуть разгладились. Мы еще поговорили о дисциплине в войсках, о совместных военных учениях, о перспективах обмена офицерами между ПНР и СССР. Разговор вышел почти дружеский, и генерал в конце концов принял меня за работника советского Министерства обороны. Но он так и не решился уточнить, с кем беседует. Ведь если я настолько уверен в нашем знакомстве, значит мы действительно раньше виделись.

Минут через пять-шесть Ярузельского перехватил другой чиновник, и генерал, честно сказать, был рад избавиться от меня. Я покрутил головой, ища взглядом Калиского, но его уже нигде не было.

На всякий случай я вышел в холл. И не ошибся, застав профессора возле гардеробной.

Он уже застегивал пальто и собирался уходить, но тоже заметил меня. Приветливо улыбнулся, сделав пару шагов навстречу.

— Дорогой мой новый друг Владимир, — сказал он негромко. — Вы меня выручили сегодня, потому я у вас в долгу. Завтра моя семья празднует юбилей. Сестре исполняется пятьдесят лет. Маленький праздник, ничего официального. Приходите, пожалуйста, если будет желание.

И он протянул мне приглашение в виде праздничной открытки с личной подписью.

Я кивнул спокойно, стараясь не показать лишних эмоций. Сегодняшний вечер прошел с гораздо лучшим результатом, чем я мог даже надеяться. Так скоро оказаться в кругу близких Сильвестра Калиского, на семейном торжестве — это настоящий подарок судьбы!

Но, думаю, не стоит обманываться на счет того, что это лишь желание пана министра отблагодарить меня за мелкую услугу с Ярузельским. Он умный и продуманный человек, опытный военный, а не только ученый. Мне кажется, у приглашения имеется «двойное дно» и я скоро сам узнаю, что еще от меня хочет пан Калиский.

— Благодарю, товарищ министр. Простите… просто Сильвестр, — я скромно улыбнулся. — Для меня такое приглашение будет честью.

Глава 16

Ночь я провел в советском посольстве. Место было очень хорошее и комфортное, окруженное прекрасными садами. И комната шикарная, как в гостинице люкс. Правда, холодильник гудел, как будто специально, чтоб напомнить — ты на работе, не слишком-то расслабляйся. Но спалось всё равно крепко — дорога вымотала.

Утром секретарь Аристова постучал в дверь и пригласил на завтрак с послом и остальными дипломатами. Я сослался на срочные дела и отказался. Не хотелось часами слушать их дежурные фразы о «дружбе народов» и планы по культурным обменам. Я взял чашку чая у дежурной буфетчицы, выпил, накинул пальто и вышел в город.

Проходя по территории нашего посольства в Варшаве восхитился в очередной раз его великолепием. Вчера, уже после банкета, сопровождающий рассказывал, что все материалы для строительства доставлялись из СССР, строили это здание полтысячи специально привезенных советских рабочих, а польские художники и ремесленники работали лишь над внутренней отделкой. Весь архитектурный комплекс, сданный в 1955 году, был создан в стиле российских дворцов 18–19 веков, с прекрасными анфиладами и шикарными залами. А вокруг разбили парк на четыре гектара, построили теннисный корт и бассейн.

Если честно, подобная роскошь вызывала у меня неоднозначные эмоции. С одной стороны, Советский Союз — это «старший брат», посольство которого должно выглядеть солидно и вызывать уважение. С другой — уместна ли подобная роскошь, созданная лишь для комфорта советских дипломатов, если мы позиционируем себя как главные в мире строители социализма и даже коммунизма?

Варшавская погода удивила и порадовала. Город встретил ясным солнцем, воздух был свежим, почти весенним. Я решил пройтись пешком и заодно проверить, есть ли за мной слежка. Для этого лучше всего подходила старая часть города. Узкие улицы, закоулки, где можно не только заметить хвост, но и будет удобно от него оторваться.

Однако никого не заметил. Пару раз возникало странное ощущение, что кто-то смотрит в спину, или подозрение, что вон того человека я уже видел ранее и он идет следом. Но проходило время и подозрения рассеивались. Возможно, я излишне погрузился в паранойю, но с другой стороны — нет ничего странного, если польская служба безопасности действительно присматривает за прибывшими вчера гостями.

К полудню я вышел на перекрёсток улиц Бема и Каспшака. Там стоял памятник Людвику Варыньскому — польскому социалисту, умершему в камере Шлиссельбурга еще в далеком 1889 году. Эта бронзовая фигура являлась одним из «сакральных» символов польского левого движения. Я остановился, рассматривая монумент, а заодно и оценивая обстановку вокруг. Площадка вокруг была пустынной, лишь двое студентов сидели на скамейке и потягивали что-то из стеклянных бутылок. Рядом крутился мужчина с фотоаппаратом и щелкал затвором, отматывая пленку. Его будто бы интересовали детали памятника, искал ракурс посимпатичней. Но как только я сделал вид, что отвернулся, то уловил боковым зрением, как объектив нацелился на меня.

Резко повернув голову, я посмотрел прямо на мужика, широко ему улыбнулся и даже помахал рукой. Фотограф смутился, торопливо спрятал аппарат и быстрым шагом удалился в переулок.

Я усмехнулся про себя. Значит, не просто слежка, а еще и фотографировали. Любопытно, чья все-таки работа. Польская «безпека» старается или наши «коллеги» из Москвы проверяют, не выхожу ли я за какие-либо рамки.

Перекусив в «Баре млечном» варениками с творогом, которые у поляков почему-то назывались «пирОги» (с ударением именно на «о»), я еще некоторое время шлялся по городу. Но вскоре, судя по часам, уже можно было отправляться на праздник, куда пригласил меня Калиский.

Заметив на одной из улиц скучающих таксистов, подошел к ним и произнес, как сумел, нужный адрес. Место это оказалось удаленным от центра, на самой окраине. Так что такси пришлось кстати — хоть и недешево, но на общественном транспорте я туда и вовсе не добрался бы.

Таксист довез куда нужно, денег взял ровно по счетчику.

Торжество проходило не дома, а в закрытом на спецобслуживание ресторане. А то, что он находился практически за городом, не беда — гости собирались здесь не простые, у всех имелись собственные автомобили. Зато место незаметное и простой народ не осудит, дескать, гуляет номенклатура.

У входа стоял швейцар в темной форме. Крепыш с квадратным подбородком и цепким взглядом. Как мне показалось, он скорее всего был не швейцаром ресторана, а сотрудником силового ведомства. Я молча протянул ему пригласительную открытку, которую получил на банкете. Швейцар внимательно посмотрел, кивнул и жестом пригласил пройти.

Зал внутри был оформлен нарядно, но без излишней роскоши, со вчерашним банкетом не сравнить. Длинные столы накрыты белыми скатертями, на них стояли вазы с цветами. Обслуживающий персонал — нормальные девушки, а не вышколенные лакеи в перчатках. Гостей собралось не больше сотни, вероятно, человек восемьдесят. Половина, судя по одежде, родственники Калиского: женщины в ярких платьях, мужчины без галстуков, принаряженные дети. Вторая половина — коллеги по министерствам и институтам, одетые более строго, в костюмы и галстуки, а зачастую и в военные мундиры. Но в целом атмосфера царила достаточно теплая и непринужденная: отовсюду звучал смех, шумели дети, никакого официоза я не заметил.

Я выбрал место сбоку, ближе к стене, чтобы всё видеть, но самому оставаться в тени. Мне налили бокал вина, поставили поближе тарелку с закусками.

И вот тогда я его увидел.

Роман Николаевич Глебов, он же пан Мартин Прондек.

Высокий, крепкий, с резкими чертами лица, он стоял чуть в стороне, беседуя с двумя мужчинами в строгих костюмах. Другая прическа, отрастил усики, выглядел старше, чем на фото, но в целом… это был точно Глебов, ошибиться тут было невозможно.

Внешне я остался совершенно спокойным, делая вид, что увлечен тарелкой с закусками. Но внутри все прямо-таки сжалось от возбуждения. Я осторожно выдохнул, успокаиваясь, и попытался «подключиться» к его мыслям.

Конечно же, этот новоиспеченный «пан» думал на русском. Среди множества ничего не значащих и маловажных мыслей о женщинах, знакомствах, каких-то мещанских вещах, порой мелькали и более интересные. Они касались вопросов безопасности Сильвестра Калиского.

«Если бы Сильвестр не был столь упрямым… Увлекающимся людям всегда не хватает гибкости. Я ведь предупреждал его, советовал быть помягче с Ярузельским. Не хватало нам страхов по поводу внешних факторов, так теперь еще и внутренние подключились…»

Чуть позже удалось «перехватить» еще более любопытную мысль:

«Нужно что-то делать с этим Ярузельским, он может одним махом испортить все наши многолетние усилия. Просто захочет лизнуть лишний раз Устинову, чтоб Москва заметила его старания. Заодно и нелюбимого Герека удачно подсидит, если скандал вспыхнет. Но против персоны такого уровня я ничего не смогу предпринять без санкции сверху. А что в ответ на запрос получил от Маркелова? Сиди тихо и не рыпайся, нас УСБ проверяет. И как работать в таких условиях? Вместо своевременной атаки придется зашиться в глухую оборону, а это всегда повышает риски…».

Анализируя «подслушанное», я складывал в голове разрозненные факты. Получалась такая картинка:

А) Крючков, Маркелов (а скорее всего и Бобков) с ведома Андропова «крышевали» очень опасные польские сверхсекретные разработки. С одной стороны, защищали их от ЦРУ и западных шпионов, с другой — контролировали, чтоб процесс не вышел из-под контроля. Если бы эксперимент удался, постарались бы вовремя перехватить инициативу, не позволив полякам поиграть в сепаратистов.

Б) Важный минус, что делали они это втемную — Цвигун толком был не в курсе, хотя о подобном деле требовалось ему сообщить незамедлительно после вступления в должность Председателя. Уверен, что Леонид Ильич тоже не подозревал ни о чем подобном. А Эдвард Герек, между тем, тешил, похоже, собственные патриотические фантазии. Все понимаю — особая секретность, совместная спецоперация Первого и Пятого управлений, но с учетом нынешнего «бэкграунда» дело это попахивает весьма неприятно. Особенно если действительно окажется, что курьеры не только привозили к нам научную документацию от поляков, но и взамен, желая подстегнуть процесс, передавали полякам наши собственные разработки. И мне кажется, что именно так и было, так как Калиский наверняка в курсе «чекистской крыши» и раз он не пытается возражать и его такое сотрудничество устраивает, значит, он получал полезные данные для своих исследований. Ничем другим подобного человека не подкупить — слишком уж увлеченный наукой, типичный гений, а вдобавок и польский патриот, как я понял.

В) В руководстве ПНР плетутся собственные интриги. Как минимум, Войцех Ярузельский что-то знают об этих экспериментах и весьма не доволен не то ими самими, не то фактом, что польское Министерство обороны не было посвящено в секрет. Об участии советского КГБ он не в курсе, считает разработки местной самодеятельностью, а потому, возможно, планирует «пожаловаться» на соотечественников по собственным каналам Министру обороны СССР — Устинову Дмитрию Федоровичу.

Что делать дальше и как поступить в столь непростой ситуации? Удивительно, но обстоятельства сложились таким образом, что теперь судьба столь глобального проекта во многом зависела от меня лично и от данных, которые я предоставлю наверх.

Я продолжал сидеть спокойно, словно случайный гость, который не понимает разговоров на чужом языке и слегка скучает в одиночестве. Развлекать меня никто не пытался, гости общались в кругу собственных знакомых и не интересовались моей скромной персоной.

Теперь стало понятно, на чем основывается близость Глебова к Калискому. Подполковник был не просто внедренным через родственные связи агентом, а фактически доверенным человеком, который оберегает министра от ударов со стороны. Вместе с тем, хотелось надеяться, что истинным «хозяином» Глебова-Прондека до сих пор является все-таки не генерал Сильвестр Калиский, а по-прежнему советский КГБ.

Закончив разговор с двумя мужчинами, Глебов вернулся на свое место за столом.

Я ждал удобного момента, чтобы подойти. В шумном зале ресторана все сидели группами: женщины обсуждали платья и отпуск у моря, мужчины спорили о футболе и политике, дети бегали, играя и крича. Тосты следовали один за другим, после каждого народ хором скандировал: «Sto lat! Sto lat!!!», желая долгих лет жизни имениннице — сестре Калиского. В этом гуле вполне можно было позволить себе тихий разговор, который не услышит никто лишний.

Буквально на минуту выйдя в туалет, я вернулся и подошел к столам с другой стороны. Взял с подноса новый бокал с вином, огляделся, ища свободное место поблизости. К счастью, стул рядом с Глебовым был свободен.

— Разрешите? — спросил я по-русски.

Он удивленно приподнял брови и чувствовалось, что сразу же напрягся, услышав чистую русскую речь без польского акцента.

— Это место моей жены, — ответил он мне тоже по-русски. — Она должна вернуться минут через десять-пятнадцать…

— Хорошо, десяти минут вполне хватит, — пообещал я, сохраняя доброжелательное выражение лица. — Итак… Здравствуйте, Роман Николаевич.

На лице Глебова не дрогнул ни единый мускул. Да, профессиональный опыт сотрудника заметен сразу: не выдал себя ни взглядом, ни жестом. Однако в мыслях его заметалась тревога: «Кто это? Почему меня не предупредили, что сюда явится кто-то из наших? Или не из наших? Ах, черт! А это случаем не тот ли самый проверяющий, о котором упоминал Маркелов?»

Ну что ж, быстро соображает, — мысленно похвалил я смекалку Глебова, — почти сразу же выстроил правильную догадку на мой счет.

— Здравствуйте, — ответил он мне так же спокойно и даже попытался вежливо улыбнуться. — А вы, собственно, кто?

Я посмотрел ему прямо в глаза и сообщил невозмутимо, но добавив голосу загадочности:

— Ваш коллега, товарищ подполковник.

Выражение лица Глебова оставалось прежним, но вилка, нацеленная в кусочек мяса, клацнула в пустую часть тарелки. Глебов нахмурился и вовсе отложил прибор, словно бы потерял аппетит.

— Я давно уже не подполковник, знаете ли… — проговорил он, делая глоток из своего бокала.

— Русский офицер бывшим не бывает, не так ли? — я усмехнулся. Хотел даже подмигнуть, но сдержался — слишком уж вульгарно выглядело бы в этой ситуации.

Между нами повисла напряженная пауза. Вокруг продолжали смеяться, чокаться бокалами, потом хором затянули русскую песню, забавно звучавшую из уст поляков. А мы с Глебовым сидели молча, словно бы в собственном пузыре на этом веселом, но чужом празднике жизни.

— Любопытная у вас манера знакомства, — первым сказал, наконец, Глебов. — Возможно даже, что рискованная.

— Иногда стоит рискнуть, чтобы сэкономить время, — ответил я. — На ваш взгляд, мне кого-то стоит опасаться?

— Не знаю… — пожал плечами Глебов. — В первую секунду подумал даже наоборот, что это мне вас стоит опасаться. Ошибся?

— Безусловно. Я настроен на самые доверительные отношения с коллегой. Все-таки мы оба находимся на чужой территории…

«Ну для меня-то она уже не чужая»… — промелькнуло в голове Глебова.

Я уж было напрягся — что за странное «переобувание» и смена Родины у советского чекиста, пусть даже и не оформленного официально. Но после следующей его мысли успокоился — Глебов просто шутил, иронизируя над своей личной ситуацией. Ну что ж, самоирония — хороший признак, значит и со мной постепенно начинает чувствовать себя расслабленнее, чем поначалу.

Я поднял бокал.

— За здоровье именинницы, — произнес, усмехнувшись.

— За здоровье, — ответил Глебов.

Мы чокнулись краешками бокалов. Каждый немножко отпил из своего.

— Роман Николаевич, вас, наверное, предупреждали о моем скором приезде, — решил я, наконец, брать быка за рога. И не давая ему ответить, продолжил:

— Я уполномочен оценить ситуацию на месте и на основании моего доклада будет принято решение о будущей судьбе операции и, возможно, всего проекта.

— Какого проекта? — Глебов сделал вид, что не понимает, о чем речь.

— Я думаю, вы сами прекрасно знаете. Но не уверен, что здесь и сейчас лучшее место для нашей беседы.

Глебов-Прондек задумался, постукивая пальцами по стеклу своего бокала. Я сконцентрировался на его мыслях, в которых смешались сомнение и надежда: «Возможно, не так страшен черт, как его малюют, и нам удастся договориться с московским гостем. Более того, при правильном подходе это новое знакомство даже усилит наши позиции и окажется полезным.»

Наконец, Глебов кивнул, соглашаясь:

— Вы правы, нам стоило бы пообщаться, но лучше не здесь. Вы где остановились?

Странный вопрос, продолжает меня проверять что ли…

— Где и положено — в нашем посольстве.

— Хорошо, тогда давайте я на днях вам позвоню и договоримся о встрече. Только, простите, с кем я все-таки имею честь?

— Владимир Тимофеевич Медведев.

— Хм… То-то я смотрю на вас и думаю, что лицо знакомое! Не тот ли Медведев, который…

— Да-да, тот самый, — поспешил перебить его, не желая, чтоб он озвучивал подробности моей биографии.

— Простите, но вон уже идет моя жена, — сообщил Глебов, глядя в сторону достаточно миловидной женщины, направлявшейся в нашу сторону.

— Да-да, извините, — я поднялся со стула. — До встречи, Роман Николаевич. Буду ждать вашего звонка.

Я вернулся на свое прежнее место. Мне поднесли горячее — огромную отбивную, которую здесь называли «схабовы». Края отбивной вылазили за пределы тарелки, но кое-как я сумел с ней справиться.

В этот момент в зале начали чествовать именинницу. Гости один за другим потянулись к ней, чтобы вручить подарки. Глебов, встретившись с женой, тоже встал в очередь, приготовив какую-то симпатичную бархатную коробочку.

И только в этот момент мне вдруг дошло, что я приперся на юбилей к незнакомой женщине совсем без подарка! А ведь, считай, целый день без толку слонялся по городу. Кто мешал зайти в любой из магазинов и что-нибудь купить? Впрочем, здесь люди собрались солидные и подарки у всех непростые, а я с каким-нибудь случайным сувениром смотрелся бы не менее позорно, чем без подарка вовсе. Сгорая от стыда, так и просидел за столом, ковыряясь в своей тарелке.

Остаток вечера прошел без особого интереса. Разве что удалось один раз перекинуться парой слов с Калиским. Он еще раз поблагодарил меня за вчерашнюю услугу и пожелал приятного отдыха. Большего сказать не успел, так как был не один. Рядом с генералом стоял Глебов и оба они были с женами. Сестры действительно оказались похожими одна на другую, только одна была брюнеткой, а вторая крашеной блондинкой.

Конца вечеринки дожидаться не стал, покинув ресторан раньше других гостей. Попросил швейцара вызвать мне такси. И через час уже находился в посольстве.

Еще было не так поздно, чтобы ложиться спать. Впрочем, когда это было для меня большой проблемой? Ужинать тоже не хотелось по понятной причине. Но не успел я подумать, чем заняться, как зазвонил телефон. Я снял трубку, думая, что это кто-то из Москвы.

— Товарищ Медведев, — сообщил дежурный, — с вами хочет поговорить гражданин Прондек. Переключать?

— Да, конечно, — согласился я, удивившись, что Глебов позвонил настолько быстро, всего через несколько часов после нашего разговора.

Но в следующую минуту в трубке я услышал другой голос, от чего удивился еще сильнее.

— Товарищ Медведев, мне ваш номер дал Мартин, — сообщил Калиский, — надеюсь, вы еще не спите?

Глава 17

— Нет, еще не ложился, — ответил я, прижимая трубку к уху.

— Товарищ Медведев, — голос Калиского был глуховатый, словно он говорил, прикрывая рот ладонью, — нам с вами нужно срочно кое-что обсудить.

Я посмотрел на часы, висевшие на стене.

— В общем-то я не против. Но почему такая срочность?

— Завтра с утра экстренное заседание, — коротко пояснил он. — Если ничего не предпримем, многое из того, что должно оставаться тайным, окажется на виду. Это будет международный скандал.

Понятно, видимо завтра Ярузельский собирается публично предъявить Калискому обвинения. Это также можно считать атакой на Герека. И если министр обороны решился на такое, значит чувствует за своей спиной серьезную поддержку. Что до «международного скандала», уверен, что Калискому на него плевать. Он переживает не за скандалы, а за свое собственное детище. Возможное закрытие проекта, над которым профессор трудился столько лет — вот настоящая причина его тревоги. Как бы там ни было, наши цели совпадают — не допустить огласки.

Почему обратился именно ко мне? Тут тоже все ясно. Калиский сообщил Глебову, а тот признался во временном ограничении собственных возможностей по случаю приезда «проверяющего» из УСБ КГБ. Так что вполне логично в критической ситуации посоветоваться в первую очередь со мной, а не со своим непосредственным начальником — Маркеловым. Впрочем, с ним наверняка тоже был разговор, после которого Иван Алексеевич перевел стрелки на меня.

— Где и когда? — коротко спросил я.

— Сейчас я в Пясечно, это километров двадцать от вас. Уже собираюсь выезжать, машина ждет. Так что минут через сорок уже можем встретиться.

— Хорошо. Место встречи?

— В центре нас могут заметить, а потому… Есть один ресторан на Мокотуве. Адрес продиктую. Ничем не примечательное заведение, никто не обратит внимания.

Он продиктовал название улицы и номер здания. Несмотря на иностранные названия, я запомнил, не записывая.

— До встречи, — попрощался и повесил трубку.

Спустился вниз. Дежурный сидел за стойкой, читал газету. Услышав шаги, поднял голову. Я подошёл ближе.

— Закажите мне такси, пожалуйста, — попросил его. — Но лучше не прямо ко воротам посольства, а чуть дальше. Например, у входа в парк Крулевские Лазенки. Через десять минут.

— Понял, — кивнул дежурный и потянулся к телефону. В голове у него мелькнула мысль: «Поздновато для прогулок. Совсем недавно приехал, а уже по бабам пошел, Казанова». Но вслух он ничего такого, разумеется, не сказал.

Я вернулся в комнату, накинул пальто, взял документы и вышел.

От посольства до входа в парк, где меня должно ожидать такси, было всего пятьсот метров. Пересек дорогу, и как только подошел на место, в ту же минуту туда подъехало и такси.

Водитель оказался полным, пропахшим дешевыми сигаретами, мужиком лет за пятьдесят. Я сел сзади, назвал адрес. Таксист недовольно поморщился — оказалось, что до ресторана, где планировалась встреча, всего-то три с половиной километра. То есть много на мне заработать не получится.

Поездка заняла совсем немного времени, меньше десяти минут. Транспорта на улицах было уже немного. Город готовился ко сну, редкие прохожие спешили к остановкам или в ближайшие магазины, которые вот-вот собирались закрываться.

Ресторанчик, к которому меня привезли, пока еще работал, но, судя по табличке у входа, до закрытия оставался всего час.

Я вошёл, народу внутри было немного. Тускло освещенный зал, тихая музыка. За стойкой протирала тряпкой подносы скучающая продавщица. В другом конце зала двое слегка выпивших мужчин обсуждали что-то личное, у стены парочка влюбленных допивали свое вино. На меня никто не обратил внимания.

Я выбрал понравившийся столик и сел так, чтобы видеть входную дверь и улицу через стекло. Калиский сказал — сорок минут в пути. Значит, будет около 22:30, подождать осталось пятнадцать-двадцать минут.

Заказал чай и вкуснейший польский десерт «сэрник» — по сути это чизкейк, который очень мне нравился в прошлой жизни и которым изредка баловал себя в московских кофейнях.

Чай принесли быстро, но не в чашке, а в граненом стакане с металлическим подстаканником, как в поездах. Сахар-рафинад подали отдельно, три кубика, но я не стал его добавлять. Сэрник-чизкейк оказался достаточно вкусным, но я еще не успел «нагулять» аппетит, потому не почувствовал особого наслаждения, расправляясь с ним.

Время тянулось медленно. Я несколько раз взглянул на часы, потом снова в окно. По улице проехал «Фиат» с маленьким прицепом, потом мотоцикл с коляской. Пока ничего…

Без десяти одиннадцать послышался шум сирен. По улице пронеслась со включенными проблесковыми маячками вначале пожарная, потом скорая. Причем обе машины направлялись на юг, в сторону Пясечно.

Сердце тревожно екнуло в груди. Неужели…

Паники не было, но появилось четкое ощущение, что ждать больше нельзя.

Я быстро встал, подхватил с вешалки пальто, бросил на стол мятую купюру и, не дожидаясь сдачи, поспешил на улицу.

На придорожной стоянке рядом со входом в ресторан, как и положено, дежурили два такси. Привезший меня сюда мужик уже укатил, потому подошел к другому. Водитель оказался моложе предыдущего, от силы лет тридцать, с пышными усами и большой, как у грузина, кепкой на голове.

— Едем в сторону Пясечно, — сказал я по-русски. — Просто по трассе, пока не скажу остановиться.

Он вроде бы понял. По крайней мере, согласно кивнул и завел двигатель.

Мы выехали с Мокотува, свернули на юг, на шоссе номер 121. Если сравнивать с Москвой, а тем более с 2025-м годом, машин почти не было. Никто нас не обгонял, только пару авто тянулись позади. Удивительно, но и навстречу за все время не проехало ни одной машины в сторону Варшавского центра. Хм… Дорога перекрыта?

Я снова посмотрел на часы. Было уже ровно 23:00.

Междугороднее шоссе шло прямо, без поворотов. И тут вдалеке появились знакомые отблески — красные и синие фонари мигалок.

Дорога действительно оказалась перекрыта, уже успела образоваться небольшая пробка.

Водитель притормозил.

— Coś się stało… — пробормотал он безразличным тоном. ДТП таксисту приходилось видеть уже не раз, главное, чтоб самому в них не попасть. Его интересовали только деньги, а за них он был спокоен — счетчик ведь продолжал тикать даже пока мы стоим в пробке.

Я расплатился немедленно, заставив таксиста слегка поворчать. Вышел из машины. Холодный ветер порывом ударил в лицо и принес с собой запах гари. Таксист развернулся и укатил обратно в сторону Варшавы.

Быстрым шагом я направился к месту происшествия.

Запах выжженной резины ударил в нос с двадцати метров. Освещенный фарами служебного транспорта на обочине стоял Мерседес W123. Не смятый, как при столкновении, а практически сохранивший форму, но словно бы выгоревший изнутри. Пожарные уже поработали, пламя сбили, однако дым еще валил из салона. На асфальте — только мелкая россыпь лопнувших стекол и больше ничего, даже бампер не отвалился.

Чистый прямой участок, без крутых поворотов. Ни второго автомобиля, ни придорожного столба, ни дерева рядом нет — то есть никаких столкновений не было.

— Proszę się cofnąć! — когда я сунулся поближе, молодой милиционер перекрыл мне проход рукой. Лицо возбужденное, взгляд бегает — видно, что опыта у парня пока маловато.

Я отступил к небольшой группе зевак, человек в десять-пятнадцать, столпившихся неподалеку. Один из них оказался с фотоаппаратом, но снимать не решался — на него уже смотрел другой милиционер. Женщина в цветастом платке озабоченно качала головой, зажав рот ладонью. Двое молодых мужчин шептались. Я поймал обрывки их мыслей, но ничего не понял, кроме слова wybuchło — «взорвалось».

Дым немного рассеялся, и видно стало лучше. Салон мерседеса выгорел почти полностью. На водительском месте виднелся обожженный силуэт — масса слипшихся обугленных тканей, голова смещена. На пассажирском — второе тело, выглядящее на менее ужасно.

Пожарный снял и отбросил в сторону переднюю дверь, отступил назад. Врач переглянулся с милиционером и просто покачал головой — скорой здесь было нечего делать. Теперь здесь оставалась работа только для судмедэкспертов и взрывотехников.

— Kto to był? — спросил кто-то, недавно присоединившийся к толпе зевак.

— Mówią, że minister… Kaliski… — ответили ему. — I jeszcze szwagier… mąż siostry żony.

Смысл я понял. Один спросил, имея в виду погибших, кто это был. Второй ответил, что министр Калиский и его швагер — муж сестры его жены…

Черт! Одним махом уничтожены оба важнейших для меня человека — и Калиский, и Глебов. То, что это было убийство, я не имел ни малейших сомнений. Таких случайных совпадений не бывает.

Прибыло еще два машины милиции, оцепление расширили, нас оттеснили еще дальше. Подтянулись и двое в гражданском, которые вели себя увереннее милиционеров — явно из Службы безопасности.

Один из «гражданских» приказывал милиционерам, до нас долетали обрывки его фраз:

— … zamknąć perymetr… żadnych zdjęć… spisać świadków… — «закрыть периметр, никаких фотографий, записать свидетелей».

Другой что-то записывал в блокноте, подсвечивая себе фонариком.

Понимая, что мне нежелательно попадать в списки свидетелей, решил, что пора уносить ноги. Но напоследок все-таки обратился к пожилому мужчине, который уже несколько раз объяснял другим, что здесь произошло.

— Пан видел как это произошло? — спросил я по-русски, но стараясь не усложнять.

— Jechał szybko, nagle huk, ogień… jakby coś pękło… — он ответил по польски, но женщина, стоявшая рядом, перевела:

— Ехал быстро, внезапно хлопок, огонь… как будто что-то лопнуло…

В нашу сторону уже направлялся милиционер, который, получив указания от «гражданского», сходил в машину за записной книжкой и теперь вернулся.

Я отступил назад, прячась за других людей. Может этот поступок, а может мой высокий рост привлекли внимание милиционера.

— Pan był świadkiem? — в первую очередь обратился он именно ко мне. — Proszę dokument…

Это я и сам понял, без переводчицы: «Вы были свидетелем? Прошу документы».

Ничего не оставалось, как полезть в карман за паспортом и посольской карточкой. Но в этот миг мужчина с фотоаппаратом, отойдя немного в сторону, уловил момент и сделал снимок. Ярко полыхнула фотовспышка. Резко закричал «гражданский» из службы безопасности, а милиционер рванул бегом к горе-фотографу.

Это был мой шанс уйти без раскрытия личности и я им незамедлительно воспользовался.

Одна полоса дороги была уже открыта, потому из Пясечно на Варшаву снова началось движение. Я просто шел пешком по шоссе и вытягивал руку, желая остановить попутку. Так как выглядел вполне прилично, долго ждать не пришлось — третий по счету автомобиль притормозил на обочине.

Расположившись на заднем сиденьи, почувствовал, что сам слегка пахну гарью, будто сгоревшая резина осталась и на моей одежде. Водитель тоже пошевелил носом, принюхиваясь, но ничего не сказал по этому поводу. Мы попробовали поговорить, но из этого ничего не вышло — я не знал польского, а ему не хватило его слабенького русского. Поэтому он включил радио — голос диктора читал что-то спокойно и монотонно, про аварию там не прозвучало ни слова. Впрочем, рано еще, у нас же здесь не 21-й век, когда новости разносятся чуть ли не в режиме реального времени.

Через полчаса я уже вернулся в посольство. Водитель отказался брать деньги и даже свернул с собственного маршрута, чтобы угодить «советскому другу и товарищу».

Требовалось хоть немного поспать, утро обещало быть сложным. Но как можно спокойно заснуть после таких событий? Голова трещала от потока мыслей, догадок и предположений.

Главный вопрос: кому и зачем понадобилось настолько срочно ликвидировать Калиского? Думаю, что не его главному противнику — Войхецу Ярузельскому. Если тот собрался завтра на заседании выступить с обвинительной речью, рассекретить проект, глупо было бы устраивать покушение накануне. Ведь скорее всего из-за подобного ЧП утреннее заседание вообще будет отменено. Кстати… Если подумать именно с этой стороны… Кто еще был заинтересован в отмене заседания, кроме самого Калиского? Эдвард Герек! Но неужели руководитель ПНР опустился до подобных действий и «заказал» своего «любимого ученого» просто ради того, чтоб спасти собственную карьеру?

Так и не заснув этой ночью, поднялся рано. Сделал зарядку, принял душ. Голова немного гудела после бессонной ночи, но терпимо. Таблетки я пить не привык, потому про аспирин даже и не думал — само пройдет.

Раздался стук в дверь. Я запирался изнутри, потому поднялся, подошёл, чтобы открыть.

— Товарищ Медведев, — за дверью стояла сотрудница посольства из обслуживающего персонала. — Посол просит вас присоединиться к завтраку. Уже накрыто.

Аппетита не было. Я хотел отказаться, но очередной отказ будет выглядеть уж совсем невежливо. Потому пообещал спуститься через пару минут.

За столом собрались трое: Аристов, его первый заместитель и советник по экономическим вопросам. Стол застелен белоснежной накрахмаленной скатертью. На ней — тарелки с сыром, мясной нарезкой, два чайника, яйца, хлеб и масло. То есть легкий дипломатический завтрак, без особой роскоши.

— Доброе утро, Владимир Тимофеевич, — приветствуя меня, кивнул Аристов. — Вы, наверное, уже слышали? Ночью произошла трагедия. Погиб министр Сильвестр Калиский. Ведь буквально позавчера еще общались с ним на банкете…

— Очень печально… — пробормотал я. — И что говорят? Какой-то несчастный случай?

— Да, польская сторона сообщает, что это несчастный случай. В автомобиле находились двое — водитель и сам Калиский. Машина загорелась на ходу. Водитель, видимо, пытался остановиться. Но всё произошло слишком быстро. Основная версия — самовозгорание двигателя вследствие технической неисправности…

Аристов хмыкнул так, что было очевидно — в подобную версию не верит даже он. Я на секундочку заглянул в его мысли, подтверждая свои выводы. Посол действительно ничего не знал о ситуации, но и в версию случайного ДТП совершенно не верил.

— По линии МИД сообщили, что будут проведены все необходимые проверки, — продолжал Аристов. — Но не похоже, что дело будут серьезно раскручивать. Слишком уж быстро признали, что в машине был технический дефект. Бензонасос, или электрика, или что-то ещё…

Молчаливый заместитель Аристова пил чай, не вмешиваясь в разговор. А вот советник по экономике вставил:

— В то же время, в военном ведомстве ПНР пошли подвижки. Уже с утра успели арестовать двух генералов. Формально эти аресты не имеют никакого отношения к аварии. Причина якобы в злоупотреблениях служебным положением и коррупции. Но…

Советник не закончил фразу, предоставив каждому за столом самому додумать, что значит это «но».

На мой взгляд, информация о поспешных арестах генералов хорошо подтверждала мои недавние соображения на счет Герека. Только пока было до конца непонятно, Герек быстро воспользовался удобной ситуацией для укрепления собственной власти или же сам и создал эту ситуацию?

После завтрака я решил вернуться в свой номер и позвонить в Москву. Хотелось обсудить ситуацию с Удиловым. Но звонить не пришлось — Вадим Николаевич успел набрать меня первым. Еще только открывал дверь, как раздался звонок. Я быстро вошел в комнату и снял трубку.

— Владимир Тимофеевич, у вас проблемы, похоже? — спросил Удилов.

— И вам здравствуйте, Вадим Николаевич. Проблемы и в самом деле имеются. Но почему вы говорите, что они у меня?

— Ну как же… Маркелов уже расшумелся, что УСБ решил вопрос по-своему. Дескать, что это там за самоуправство Медведева⁈

— Решил вопрос по-своему.? — переспросил я, в первую секунду даже не сообразив, что он имеет в виду. Потом дошло: Маркелов решил, что это якобы я подстроил аварию, чтобы закрыть «польский проект», а заодно своевременно замять возможный международный скандал.

— Ну вы же сами понимаете, — произнес Удилов. — Убрать Калиского — и проект сам развалится. В итоге все довольны. А заодно и Глебов исчез из поля зрения, как я понимаю…

— Вадим Николаевич, вы серьезно? Неужели вы тоже считаете, что это моих рук дело?

На той стороне повисло молчание, я слышал в трубке лишь дыхание Удилова.

— Во-первых, это не мои методы, Вадим Николаевич. Во-вторых, как бы я успел в одиночку организовать подобную операцию за два дня на территории другого государства?

— Да, логично, — согласился с моими доводами Удилов. — Тем не менее Маркелов шумит, требует вас немедленно отозвать из Варшавы.

— А, знаете, я совсем не против вернуться. Как бы это не цинично звучало, но проблемы, в связи с которой меня сюда отправили, действительно больше не существует. Правда, как мне кажется, здесь теперь начинает разрастаться другая проблема.

Глава 18

Самолет тряхнуло при посадке, но тревоги не было. Сердце отозвалось радостным толчком — наконец-то снова Москва, дом!

В аэропорту меня встречал Николай. Хотел помочь с багажом, но у меня не было ничего, кроме «командировочного чемоданчика». Вместе с ним прошли на стоянку, к ожидавшей там служебной «Волге».

— Куда сейчас, Владимир Тимофеевич? — уточнил маршрут Николай.

— Домой, Коля! Пока что только домой…

Домчались быстро, хотя это не помешало мне сгорать от нетерпения, мечтая побыстрей обнять родных. В подъезде даже не стал ждать лифта, взлетел по лестнице бегом. Ключ тихо повернулся в замке, и я, затаив дыхание, вошел в прихожую.

Подкрасться незаметно не получилось — девочки бдительно несли стражу. Вернее, одна из них, младшая. Только нагнулся, чтобы снять ботинки, как тишину прорезал восторженный крик Леночки:

— Папка приехал! — и на меня напрыгнула моя маленькая обезьянка, обвила шею тонкими ручками. Я подхватил ее, прижал к себе, вдыхая запах детского шампуня от недавно вымытых волос.

— А ты почему не в школе? — спросил я, делая строгое лицо.

— А я, по счастливой случайности, болею, и поэтому мне учиться не надо! — радостно отрапортовала она и весело засмеялась, совсем не похоже на больную.

К нам подошла Светлана, с улыбкой сняла дочь с моих рук, и прижалась сама, уткнувшись лицом в плечо.

— Ну наконец-то! — выдохнула она, довольная тем, что закончились тягостные дни разлуки. — Что не предупредил заранее? Мы бы приготовили что-то вкусное!

— Прости, родная, времени не было. И до сих пор нет, если честно. Но все равно вначале хотел вас повидать, вот и заскочил на минутку. И снова уезжаю, машина ждет внизу — нужно срочно к начальству на ковер.

— Что-то случилось? Ругать будут? — встревожилась жена.

— Обычные рабочие дела, ничего такого. И вечером, клянусь, съем все, что приготовите, и добавки попрошу! Договорились?

Она кивнула, расслабившись и улыбнувшись.

— Я только вещи завез. И небольшие подарки для вас.

— Подарки! — Леночка взвизгнула и подпрыгнула на месте.

Я присел к чемодану, щелкнул замками. Первым делом извлек большую, пушистую кошку, сшитую из рыжего искусственного меха.

— Это тебе, больная моя, — сказал я, протягивая игрушку. — Ты же знаешь, кошки — лекари. Лягут на больное место и всю хворь заберут.

— Ура! — закричала дочка, сжимая подарок в объятиях. — Пошли лечиться, Лидочка!

— Тише, тише, — с улыбкой остановила ее Светлана, — и так горло болит, еще и голос сорвешь. Связки напрягать нельзя.

— А почему Лидочка? — не понял я.

Леночка, уже убегая в детскую, бросила через плечо:

— Ты что, сам не видишь? Лидочка с кошкой одного цвета! Обе оранжевые!

Я расхохотался. Этот детский, искренний и непосредственный восторг смывал всю усталость, все заботы.

— А это Тане, — сказал уже тише, осторожно вынимая из глубин чемодана заботливо упакованный сверток. Бумага зашуршала, открыв взгляду фарфоровую балерину. Она была невероятно хрупкой, почти невесомой. Балерина замерла в изящном порыве, красиво изогнув руку, а на ее тонких пальцах сидела крошечная фарфоровая бабочка. Казалось, еще миг — и она взлетит с руки.

— Какое чудо! — восхищенно ахнула Светлана, принимая статуэтку с такой осторожностью, будто та могла рассыпаться прямо в руках. — Какая красота! Неужели это Тане? Она будет в полном восторге! Пойду поставлю на комод в нашей комнате, чтобы Леночка нечаянно не разбила.

Жена убежала в нашу спальню, но быстро вернулась.

— Свет, а это тебе, — я вручил ей не менее ценный (по крайней мере на взгляд жены) подарок — стопку журналов моды. В нашем мире они были настоящим сокровищем. Помню, когда еще жили в Серпухове, могли лишь мечтать о модной одежде. Столичным жителям было проще — можно было отовариться в «Польской моде», ГДР-овском «Лейпциге», чехословацкой «Праге» или югославском «Ядране». Эх, а двадцать первом веке уже и большинства стран таких нет, не то что универмагов.

Но самый удобный и недорогой способ красиво одеваться — шить самим, подсмотрев идеи вот в этих самых журналах мод. Женщины передавали их из рук в руки, как реликвии. Бегали с ними к портнихам советоваться. Особенно ценился польский журнал «URODA» — «Красота». Его бережно хранили годами, перелистывая до дыр в поисках вдохновения.

Светлана, не отрывая восторженного взгляда от страниц, тут же присела на мягкую банкетку в прихожей, забыв обо всем на свете. Она листала журналы с тем благоговейным трепетом, с каким в моем детстве перелистывали старые семейные альбомы. Каждое её «ох!» и «ах!» было для меня лучшей наградой после долгой разлуки.

— Скупил все, какие только попадались в газетных киосках, — сказал я, с улыбкой наблюдая за ней. — Но всё, мне пора, родная. Уйду, будешь читать в тишине и спокойствии. А, вот еще…

Я извлек из чемодана небольшой бумажный пакетик.

— А это для Лиды, — я отдал пакетик жене. — Тушь и пудра «Pollena». Должны быть хорошие. Там на дне где-то еще маленькая коробочка — духи «Быть может». Сама найдешь, ладно?

Она кивнула, на отрывая взгляда от страниц журнала. Я рассмеялся, обнял Светлану за плечи и поцеловал. Ее губы отозвались охотно, но не надолго — слишком уж жена увлеклась журналами.

Покинул квартиру с сожалением, что пора, но, вместе с тем с радостью, что угадал с подарками, порадовал близких.

— На Лубянку? — спросил Николай, когда я вернулся к нему.

— Туда, Коля, туда, — ответил ему, усаживаясь рядом. — Надо отчитаться по итогам командировки.

Пока ехали, крутил в голове идеи по поводу польских событий. Наверняка попросят изложить собственные соображения, а у меня в голове куча предположений, но никаких реальных фактов.

Цвигуна я встретил в приемной — он о чем-то беседовал с секретарем.

— А, это ты, Медведев… — Семен Кузьмич отреагировал на меня настолько безразлично, словно мы виделись пару часов назад. — Уже прибыл?

— Так точно! Разрешите доложить… — начал я, но председатель КГБ махнул рукой, останавливая.

— Ты хорошо поработал, но прежде чем отправишься отдыхать, съезди, доложи Леониду Ильичу, — приказал Цвигун. — Он интересовался твоей командировкой. Так что сейчас же отправляйся в Заречье. Леонид Ильич сегодня там работает.

Удивившись такой поспешности и тому, что Цвигун даже не захотел меня слушать, я «заглянул» в мысли генерала. Там «звучало» следующее:

«Нечего больше Медведеву в это дело нос совать, пусть своими делами занимается. Без него уже разобрались, как положено. Нет человека — нет проблемы».

Вот это уже интересно! Я все-таки решил пока не отступать, а вывести Семена Кузьмича на большие откровения если уж не в разговоре, то хотя бы в мыслях.

— Семен Кузьмич, мне сказали, генерал Маркелов какие-то претензии имел в мой адрес?

Цвигун поморщился, думая, как ответить, а в голове у него промелькнуло: «Да, точно, надо бы сказать Маркелову, чтоб захлопнул варежку. Разорался он, понимаешь… Конечно, обидно потерять сотрудника, с которым много лет работал, но кто ж знал, что Глебов в тот момент будет вместе с Калиским».

Сказать, что я удивился — это ничего не сказать. Подозревал в организации покушения Герека, может даже агентов ЦРУ, даже Маркелова, который меня самого хотел подставить. Но чтоб это было инициативой Цвигуна? Ничего не понимаю…

— Я решу вопрос с Маркеловым, не беспокойся, — ответил, наконец, Цвигун. — Так что езжай в Заречье. Всё. Свободен.

Последнее слово он сказал не просто как старший по званию, отпускающий подчиненного. Это прозвучало, словно барин отпускает прислугу. Остались самые неприятные впечатления.

Пока ехал до Заречья, думал о том, что власть — опасная штука. Она, как лакмусовая бумажка, проявляет в человеке все скрытое. Как у того же Цвигуна. Невольно сравнивал его с Удиловым. Вадим Николаевич будто имеет иммунитет от подобных соблазнов. Он использует власть как инструмент для работы — не более. При этом понимает, что инструмент это опасный. А Цвигун… что ж, коготок увяз, как говорят в народе, всей птичке пропасть.

Одернул себя, не стоит накручивать, хамоватое поведение начальника — это плохо, конечно, но не самая большая проблемы в жизни и в работе.

Леонида Ильича я застал в кабинете. Там же находился и генерал Рябенко. На журнальном столике возле него стояли чай и миска с печеньем.

— А, Володечка, хорошо, что ты вернулся, — Брежнев улыбнулся, увидев меня, но потом снова стал серьезным. — Целый и невредимый вернулся. А то мне уже доложили, что ты в Польшу летал, а там какие-то не то аварии, не то убийства… Разбирался с этим?

— Нет, Леонид Ильич. Дальше разбираться начальство не позволило, — намекнул я, что недоволен Цвигуном. Получилось слегка неэтично, но уж чья бы корова мукала по поводу этики. Думаю, сам Цвигун, говоря обо мне, слов тоже не подбирает.

— Ничего страшного, что не позволило, — отреагировал Брежнев на мою «жалобу». — По Польше там другие люди работают, а у тебя и здесь дел хватает. Кроме того, и я уже давно с тобой не виделся. Почему не заходишь? И Витя тоже спрашивала.

— Работа, Леонид Ильич, сами понимаете… — извиняющимся тоном сообщил я. — Да и как же я в гости приду без приглашения.

— Тебе, Володя, особое приглашение не нужно! Так и знай. Мы всегда тебе будем рады. Так что будет свободная минутка — заходи.

Приятно было слышать, конечно, но я понимал, что Леонид Ильич не просто так заговаривает меня лестными словами, а словно бы отвлекает. Чувствовалось, что и он тоже не хотел, чтоб я занимался польскими вопросами, словно оберегал меня от них. Ничего не оставалось, кроме как уточнить вопрос, заглянув в мысли генсека.

«Андропов таким прохвостом оказался! У меня за спиной, ничего не сообщив… Как можно подобные операции брать под личную ответственность? Даже если ты председатель КГБ… А если бы ЦРУ перехватило инициативу? Какой скандал! Опозорили бы нас и перед странами социалистического лагеря, и перед всем остальным миром. Был бы жив Андропов — ох как я бы спросил с него сейчас на Политбюро! А Герек, ну разве друзья так поступают? Я ж доверял ему, думал свой. Помнится, Романов его так нахваливал! А он, оказывается, какими-то там сепаратистскими идеями воодушевился, собственную бомбу захотел! Вот и поди разберись сейчас, кто больше виноват — Герек со своими поляками или наши собственные чекисты, допустившие такое безобразие!»

То, что я «услышал», подтвердило мои предыдущие догадки по поводу Цвигуна. Но хотелось убедиться наверняка.

— Леонид Ильич, а все-таки возвращаясь к моей командировке, — набрался я наглости снова зацепить тему. — Мне вам нужно докладывать или уже нет? А то Семен Кузьмич приказал доложить, но вы говорите, что мне не стоит больше и думать о той проблеме…

— Володя, если ты считаешь, что должен сказать что-то новое и важное, чего я могу не знать — говори. Но в целом ситуация мне понятна. Узнал по сути случайно. Несколько дней назад спросил у Цвигуна: а куда мой дорогой Медведев пропал, давно уже что-то его не видно? Тот сообщил, что ты в командировке в ПНР. Ну я и заставил его выложить все начистоту…

Я кивнул понимающе, но ничего больше не уточнял.

Было понятно, что когда Цвигун изложил Брежневу проблему, тот сильно разозлился. И на Андропова лично, и на чекистов в целом. Наверняка приказал Цвигуну в максимально сжатые сроки закрыть вопрос. Тот и «закрыл» по собственному разумению — грубо, но эффективно. Впрочем, как раз-таки в своем «королевском» стиле. А меня отозвали не из-за того, что влезу куда не следует (я и так уже все знал), а просто в целях моей же собственной безопасности. Уверен, что по этому поводу Леонид Ильич тоже тревожился, я достаточно хорошо знал его теплое отношение ко мне.

— Тогда, Леонид Ильич, не буду отнимать ваше время, рассказывая о том, что вы и так уже знаете, — твердо сказал я, приняв решение.

— Хорошо, Володенька, хорошо… А знаешь, что? — генсек охотно ушел от неприятной темы. — Имеется у меня к тебе одна деликатная просьба. Связанная с твоей новой репутацией.

— Моей новой репутацией? — переспросил я, немало удивившись.

Брежнев засмеялся и пояснил:

— В кругу близких друзей мы уже давно тебя окрестили провидцем, а ты не знал, что ли? Ты же некоторые события «угадываешь» куда лучше той болгарской бабки, к которой мы с тобой ездили. Даже Удилов хвалил, а уж он-то в аналитике лучше всех разбирается.

— Лестно слышать, Леонид Ильич. Но, думаю, коллеги преувеличивают. Иногда что-то получается, но…

— Не скромничай, Володя, не скромничай… Скажи вот лучше нам с Сашей, — генсек кивнул в сторону генерала Рябенко, — откуда нам ждать неприятностей в международном плане? Что думаешь, какие предчувствия имеешь на сей счет?

— Афганистан, — практически на автомате вырвалось у меня.

— Афганистан? — Леонид Ильич остановился и удивленно посмотрел на меня. — А что Афганистан? Пузанов мне докладывал, что там все спокойно. Президент Дауд ситуацию контролирует. Ну репрессии против местных коммунистов… это да — даудовцы перестарались. Но Пузанов руку на пульсе держит, переговорил с кем надо, вроде бы вопрос решили. Конечно, есть подозрительная активность американского посольства, но… А где ж ее нет? В общем, вроде бы ничего чрезвычайного не происходит. Почему же Афганистан?

— Леонид Ильич, Афганистан граничит с тремя Среднеазиатскими республиками. Я по своим каналам получаю информацию… Не знаю, до вас доводят или нет… — я не знал, как правильно подобрать слова. Не могу же я прямо сказать, откуда знаю о грядущей афганской катастрофе. Укорил себя за то, что заранее не обдумал, как вести подобный разговор. Надеялся, что как удобный случай представится — вверну собственное мнение. И, как часто в жизни бывает, случай-то представился, но далеко не в самый удобный момент.

— Я тоже по своим каналам получаю информации больше, чем до меня доводят официально, — Брежнев усмехнулся. — Так ведь, Саша?

— Так, Леонид Ильич, все так, — согласился Рябенко. — Если брать на веру все то, что несут сюда официально, давно бы в бардаке погрязли.

— В Афганистане очень скоро может революция случиться, — сообщил я достаточно уверенным тоном, но все-таки добавив слово «может».

— Но Александр Михайлович ни сном, ни духом… — не поверил мне Рябенко, но Брежнев перебил его:

— А я не удивлюсь, если так и будет. Пузанов прохлопал свержение Закир-шаха, и революцию прохлопает.

Генсек внимательно смотрел на меня:

— Ты продолжай, Володя, продолжай, не молчи.

— А что тут продолжать? Это ведь не совсем факты, а именно что «предсказания»…

— Я понимаю, Володя, именно об этом я тебя и просил. Не стесняйся, говори все, что видел в своих пророческих снах или как ты там это чувствуешь…

Ну что ж, хоть и приходится наводить тень на плетень с этими пророчествами, но на самом-то деле я был рад поделиться такой информацией. И это хорошо, что Генсек к ней прислушивается. Не нравившийся мне ранее интерес Брежнева к пророчицам, к мистике и эзотерике, наконец-то может сыграть хорошую службу для страны.

— Вопрос встанет сразу после свержения Дауда, в конце апреля, — скрывая эмоции, нейтральным тоном вещал я. — Революционеры наверняка запросят помощи и Политбюро будет обсуждать вхождение Афганистана в Советский Союз в качестве шестнадцатой республики.

— По примеру Монголии? — хохотнул Рябенко, все еще не веря ни единому моему слову. — Захотят, минуя капитализм, сразу из феодализма в социализм прыгнуть?

— Боюсь здесь не все так просто, как в Монголии, — абсолютно серьезно возразил я. — Афганистан — это могила империй. Британская империя трижды пыталась завоевать Афганистан. Итог? Афганистан здравствует, а Британская империя приказала долго жить. Последний раз вообще с позором ушли из страны, бросив оружие и технику. А Сефевидская империя? Параллельно вела войну с Османами и с Афганистаном. Итог тот же, что и у британцев. Да вы сами знаете, начиная с Александра Македонского каждый, кто пытался завладеть Афганистаном, обламывал зубы. И зачем такая «республика» Союзу? Такой подарок на южной границе?

Я сделал паузу, но Брежнев нетерпеливо покачал головой, прося продолжить.

— Афганистан сейчас напоминает бочку с порохом, — произнес я, тщательно подбирая слова, — и есть много желающих поджечь фитиль. Активность американцев вполне понятна, у них намечается шанс устроить Советскому Союзу свой «Вьетнам». А вот излишнее спокойствие нашего МИДа я не могу понять. Особенно, если вспомнить, что еще в семьдесят пятом году — всего три года назад — Совет улемов объявил джихад против безбожного правительства в Кабуле? Ахмад Шах Масуд, который прошел подготовку в тренировочных лагерях палестинских федаинов, вернулся в родной Паншер. Он на нелегальном положении, но кабульское правительство не только не контролирует этот район, но боится даже соваться в Паншер. До прихода к власти Мухаммед Дауд Хана король Афганистана — Закир Шах — был своего рода символом национального единства. Пуштуны, таджики, узбеки, хазарейцы — все эти по сути дикие народы уважают только силу. Но при этом каждый клан себя считает самым сильным. Их нельзя согнуть, нельзя завоевать. Ими нельзя командовать, они уважают только тех, кто уважает их. Держать все эти «орды» в узде мог только король, и не силой, а следованием множеству негласных общественных соглашений. Дауд же нарушил все возможные соглашения, но при этом он не обладает легитимностью Закир Шаха. Дальше сами можете просчитать, что будет.

— Так это твои «предсказания» или реальная аналитика? — удивился Брежнев. — Очень уж здраво и логично все складывается, не в стиле невнятных пророчеств. Прав был Удилов на твой счет…

— Я не могу объяснить методику, Леонид Ильич, — попытался я оправдаться и в очередной раз ускользнуть от прямого ответа на «паранормальную» тему. — Мы с Вадимом Николаевичем обсуждали этот вопрос, но понятнее не стало. В итоге решили не заниматься методологией, а работать с результатами.

— Хорошо, — согласился Брежнев. — Если результаты правильные, то это действительно куда важнее, чем способ их получения.

— А, кстати, да! — скепсис Рябенко сменился на более серьезное отношение к моим словам. — Помните историю с оплатой племенных «милиций»? Я не помню, как эти отряды называются на пушту, но суть та же. Племенное ополчение охраняет свой участок границы с Пакистаном.

— Линия Дюранда, — уточнил я. — Граница совершенно условна, координаты только на карте, и пуштунские племена по договоренности с соплеменниками свободно перемещаются по обе стороны границы.

— А с оплатой что? — Леонид Ильич заинтересованно слушал.

— А с оплатой вот что было. За поддержание порядка Кабульские власти обычно платили небольшие суммы. В основном оружием, боеприпасами, иногда техникой. Также за охрану границы племенные ополчения по официальному договору служили в органах внутренних дел. То есть формально они как бы на службе. В семьдесят четвертом году правительство Дауда отказалось заключить соглашение с племенами и попыталось совместно с пакистанцами навести «порядок» на границе. Кончилось это плачевно. По сути очаг напряженности для обеих стран, а граница стала совершенно прозрачна — племена сняли с себя ответственность. В результате вези все, что хочешь. И ведь везут. В основном наркотики. Но также драгоценные камни — в Афганистане, как раз в Паншере самое крупное месторождение лазурита, там же изумруды и не только. Если американцам удастся втянуть Союз в военные действия, то поток контрабанды устремится через нашу страну. Будет сложнее охранять границы в Таджикистане, Туркмении, Узбекистане. Это очаг нестабильности у нас «в мягком подбрюшье» — как любят выражаться наши американские «друзья».

«Таких друзей за х** да в музей», — подумал Рябенко, но вслух сказал более культурно:

— С такими «друзьями» врагов не надо.

Леонид Ильич некоторое время обдумывал ситуацию. Я не постеснялся влезть в его мысли — вопрос был слишком важный, чтобы деликатничать.

«Рядом Иран. Там у шаха неизвестно что творится и чем закончится. Мохаммед Реза Пехлеви того гляди слетит с трона. Уже обращались за консультациями в наше посольство — с дальним „прицелом“. Если еще и Афганистан, то пожалуй, перебор будет…»

Чтоб не перегнуть палку, я пока ничего не сказал о китайцах, решив оставить этот довод «на потом». Их в Афганистане не сильно много, но конфликт постоянный — и тоже по поводу границы. Яблоко раздора — Ваханский коридор, который ведет из основного Афганистана в Китай. Он плохо проходим, с одной стороны Памир, а с другой стороны Гиндукуш. Фактически большую часть Афганистана занимает горная страна Гиндукуш. А ведь Ваханский коридор выходит к стратегическому Каракорумскому шоссе, которое ведет в Пакистан. Китайцы до сих пор «точат зубы», мечтая восстановить южный отрезок Великого Шелкового пути, который проходит как раз по этому коридору.

Когда Генсек заговорил, голос его был жестким, а взгляд озабоченным:

— Завтра же поговорю с Примаковым, он у нас специалист по восточным делам. Странно, что Международный отдел мне ничего не докладывал.

— Доложат, — я усмехнулся и рискнул добавить явное «пророчество». — Но сделают это, когда уже будет поздно. В конце апреля.

С афганской темой я играл на опережение. Не все в моих силах, но, если получится, я постараюсь не допустить ввода советских войск в Афганистан.

Глава 19

— Может сходим в столовую, перекусим? — предложил Брежнев, чтобы сменить настроение. — Володя, идешь с нами? Ты ведь с дороги?

— Я из аэропорта домой заехал. Мои девочки обещали удивить ужином. Не хочу аппетит перебивать, — ответил я, но невольно сглотнул слюну. Есть хотелось невероятно.

— Вот дома и поешь, а у нас просто закусишь, — засмеялся Леонид Ильич.

Я не стал отказываться, не в правилах Брежнева отпускать человека голодным.

В столовой уже накрыли. Мясная и овощная нарезки, небольшая корзинка со сдобой, два вида запеканки — грибная и творожная. В маленьких розетках варенье, которое Брежнев очень любил, тут же большой чайник, заботливо накрытый вафельным полотенцем, и чашки.

Едва сели за стол, как Рябенко сразу занялся запеканкой. Видимо, не один я сегодня не успел пообедать.

— А где Виктория Петровна? — поинтересовался я.

— У Гали, — ответил Леонид Ильич. — Она приболела, вот мать и беспокоится. А я радуюсь. Нет, не болезни, конечно, а тому, что она, как делом занялась, так друзья у нее другие появились. И нет больше гулянок в квартире, все столы, пол — все устлано рисунками. Вот уж не думал, что Галя так увлечется. Творческая натура, одним словом!

Леонид Ильич улыбнулся, в глазах светилась гордость за дочь:

— Как хорошо, что я тогда прислушался к тебе, Володя! Но переживал, переживал, скажу честно. Едва удержался, чтобы не поехать на комбинат и не привезти ее домой. Так что, Владимир Тимофеевич, от нас с Витей тебе сердечное родительское спасибо за совет и помощь.

Рябенко поднял бровь и подумал: «Ого! В первый раз слышу такое, чтоб Ильич Медведева по батюшке величал. Такой почёт неспроста, взлет Володькиной карьеры наверняка продолжится. Эх, а такой был хороший сотрудник у меня, даже жалко». Но вслух генерал ничего не сказал, продолжая уплетать запеканку.

— А как тебе вообще в УСБ? — как бы между делом поинтересовался Леонид Ильич. — Не скучно?

— Да вроде скучать некогда, — ответил я, разливая по чашкам индийский чай. — Но работа пока в основном с бумагами.

— Плохо, очень плохо, — нахмурился Леонид Ильич.

Рябенко прекратил жевать и непонимающе посмотрел на Генсека.

— Потенциал у тебя большой, а растрачиваешь его на перекладывание бумажек, прояснил свою реакцию Леонид Ильич. — Но я еще подумаю, что нам можно с этим сделать.

— А с реформами и кооператорами шум затих? — поинтересовался Рябенко, которому почему-то не понравилось замечание Брежнева о моем потенциале. Он подумал: «Ведь себе на замену его готовил, думал, выйду на пенсию — Медведеву сдам дела. Так нет же, потенциал, видите ли…»

— Я, Саша, по природе-то своей не реформатор, сам знаешь, — ответил Брежнев. — Просто страна в таком состоянии, что приходится что-менять. Иначе потом боком вылезет. Ты помнишь, как у Никиты-то чесалось прям, чтоб все поменять, переделать и перестроить? Вот кто хотел настоящим реформатором стать, из кожи вон лез, а получалось все больше ерунда какая-то. Совнархозы учредил, говорил, что бюрократию ликвидирует. Куда там. Вся эта бюрократия и пересела из министерств в совнархозы.

— Это да, помню… — подтвердил Рябенко. — Бюрократия неизживаема. Но главное, чтобы людям хорошо жилось, спокойно.

— Да, Саша, правильно говоришь. Главное, чтоб не считали деньги от зарплаты до зарплаты. Чтобы детство у детей было счастливым, а старость у пенсионеров спокойной. Что еще надо для счастья?

— Чтобы войны не было, — произнес я, хотя понимал, что вопрос Генсек задал чисто риторический.

— Так это само собой. Это у нас стоит первым номером. Не должны матери плакать по сыновьям, — согласился Леонид Ильич. А сам вдруг подумал об Афганистане: «Если Володя не ошибается — а он ошибается редко — то времени осталось мало. Сегодня же приглашу Примакова для беседы, пусть проконсультирует меня. И заодно Александрова-Агентова, чтоб поднял все материалы по Кабулу».

Мне эти его мысли понравились и принесли некоторое спокойствие. Если Брежнев что-то поставил на контроль, никогда не пустит дело на самотек. Будет следить, регулярно интересоваться. Посмотрим, как ситуация будет развиваться в марте–апреле. Надеюсь, обойдется…

Несмотря на совместную трапезу с Генсеком и генералом, задерживаться в Заречье я не собирался. Немного перекусил, и тут же заторопился домой. Хотелось приехать пораньше, пока дочки еще не спят.

— Леонид Ильич, спасибо за сытный… — я задумался, подыскивая слово для внеочередного приема пищи.

— Ланч, — подсказал Брежнев «иностранное» словечко. Хитро подмигнул мне и рассмеялся. — Иди уже, Володя, вижу, соскучился по семье.

Я еще раз поблагодарил, попрощался и вышел.

Николая нигде не было видно. Впрочем, для меня не составляло большой проблемы догадаться, где его искать. Первым делом направился на кухню — и не ошибся. Мой шофер сидел за столом в окружении официанток и за обе щеки наворачивал пирожные.

— Девочки, раскормите мне водителя, в кабину не влезет, — пошутил я и тут же похлопал по спине подавившегося лейтенанта Колю. — Минералки хлебни — и дуй в машину.

Я вышел первым. Николай за мной, отхлебывая на ходу воду из стеклянной бутылки с этикеткой «Боржоми».

— Прикормили, смотрю, тебя на кухне. — заметил я, когда выехали с территории дачи. — Женщины считают, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок, а ты этим бессовестно пользуешься?

Николай неловко оправдывался, а я подшучивал над ним всю оставшуюся дорогу.

На Кутузовском отпустил водителя и быстро вошел в подъезд.

Дома меня ждали с нетерпением и сразу же потащили на кухню. Увидев там большой противень с творожной запеканкой я слегка погрустнел. Но виду не подал — ел с удовольствием. Тем более, что домашняя запеканка оказалась вкуснее, чем та, которую готовили лучшие повара страны на даче Генсека.

Вечер провел в тихой, семейной обстановке, слушал «последние новости» о школе, одноклассниках и «задаваке-Лариске».

После польской командировки жизнь снова вошла в привычную колею. Ничего не нарушало спокойного ритма. Марс выздоравливал, его из нашей «тайной» больницы перевели в госпиталь КГБ. Он ворчал, что уже выписываться пора, но врачи не торопились.

— Да на мне пахать можно! Хоть сейчас лопату в руки — и в огород! — возмущался Марсель, когда мы всей командой пришли навестить его.

— Лопату и «пахать» я тебе организую, — пообещал я, — но только после выписки!

— Да ты погодь, пахать он собрался! — Соколов бухнул на тумбочку авоську с яблоками. — Тебе нормальную еду трескать только вчера разрешили!

— Точно, — согласился с тезкой Карпов. — В прошлый раз, как приезжали, еще жаловался, что смотреть не можешь на кашки.

— Ну я же татарин! Мой народ издревле привык огурцы и капусту игнорировать, а на завтрак есть мясо с мясом! — с серьезным видом ответил Марсель, заставив всех рассмеяться. Не удержавшись, он и сам засмеялся, но тут же сморщился, приложив руку к животу.

— Вот что, Марсель, давай отдыхай, — заметив его боль, сказал я. — Выздоравливай полностью и ни о чем не беспокойся. Даже когда выпишут, мы тебя первое время побережем. А то, сам понимаешь, при нашей работе всякое случается.

Когда уже вышли из госпиталя, вспомнил и спросил у ребят:

— Кстати, скоро проводы зимы. Поедете на ВДНХ?

— Я нет, у нас младший приболел, — Карпов сообщил это буднично, спокойно, но по глазам было видно, что переживает.

— А я вообще за любой кипишь, кроме голодовки, — рассмеялся Соколов. — И блинов поесть просто мечтаю! И поем. Но, извините, не на ВДНХ, а у себя в Ростове. Еду на выходные к своим.

— Не люблю я шумные мероприятия и столпотворения… — пробормотал Даня.

А Газиз ничего не ответил, так как отвлекся и даже не слышал мой вопрос. Проследил за его взглядом — нет, там не шла красивая женщина, а просто симпатяга-снегирь, усевшись на ветке, чистил перышки. Романтик наш казах, что тут скажешь.

Рутина следующих дней поглотила меня так, что я и не заметил, как закончился февраль и наступил март.

Четвертого марта, в субботу, встал рано. Отодвинул штору, выглянул в окно. На дворе кружился и падал легкий снежок. Если в конце февраля погода радовала, то в марте снова похолодало. А такж хотелось побыстрей уже настоящей весны и солнца.

— Вот, папочка, как проводим зиму, так сразу и начнется весна, — утешила меня Леночка, когда я сказал об этом за завтраком.

— Это правильно, зиму проводить надо, — поддержал дочку и спросил у Лиды:

— Лида, ты завтра с нами или у тебя другие планы?

— Лидочкины «другие планы» оказались козлом, — сообщила Танечка, а меня царапнул прозвучавший в ее словах сарказм, не слишком-то вяжущийся с юным возрастом дочери. Надо будет поговорить с Таней наедине по этому поводу.

— И она теперь абсолютно свободная, только очень несчастная, — добавила Леночка, макая блин в варенье.

Лидочка всхлипнула и выбежала из кухни.

Я вопросительно посмотрел на Светлану. Жена тяжко вздохнула, сочувственно проводив домработницу взглядом, и сообщила:

— Ее парень женится. На другой.

— Вот уж плакать точно не стоит из-за какого-то коз… — я осекся на полуслове, — из-за непорядочного человека. Значит, он ее недостоин и будет кто-то лучше.

Потому повернулся к дочкам:

— Девочки, а вам строгий выговор! Неприлично говорить в третьем лице о присутствующем при разговоре человеке.

— А Ленка не знает, что такое «третье лицо»! — надменно хмыкнула Таня, глянув на младшую сестру с превосходством. — Они этого еще не проходили по русскому языку.

Да, заноза растет еще та… Я нахмурился. Такое чувство, будто передо мной сидит уменьшенная копия покойной тещи, Валентины Ивановны. Хотя, чему удивляться, кровь — не водица, гены — та еще лотерея. А я хоть и стал посвободнее, но времени на воспитание детей все равно критически не хватает. Видимо, поговорить по этому поводу придется не только с дочками, но и с женой, и даже с Лидой. Будем вместе решать, как не допустить дальнейшего падения дочери в пучину хамства и своеволия.

Лида, видимо, стараясь отвлечься от переживаний по поводу расставания с «женихом», целый день драила квартиру до зеркального блеска. Ворчала, что зима никак не кончится и грязь летит со всех сторон. Девочки бегали по квартире и репетировали, что будут делать на гуляниях. Леночка упрашивала взять завтра санки, но я твёрдо сказал, что мы провожаем зиму, а не катаемся с горок. В общем, вся суббота прошла в предпраздничной суете и семейных посиделках на кухне и у телевизора.

В воскресенье встал я раньше всех. Сделал свои обычные утренние дела и пошел будить девочек.

— Девочки, подъём! — громко объявил я, заглянув в их комнату. — Сегодня едем на ВДНХ, зиму провожать!

Визг, топот, и две растрепанных, как домовенок Кузька, девчонки пулей понеслись в ванную. Жаль, мои дочки не знают про такого героя, мультик про Кузьку выйдет на экраны только в восьмидесятых.

Главная битва развернулась, как всегда, на выходе из квартиры. Леночка, уже настроенная на весну, капризничала у зеркала в прихожей.

— Мама, ну когда уже эти шубы снимем? — хныкала она, пока Света затягивала ремень на её белой цигейковой шубке. — Зиму провожаем, а когда шубы будем провожать и валенки?

— Скоро, — терпеливо ответила жена. — Сначала зима уходит, а потом и шуба уходит. В кладовку.

— Я её больше не надену! — с вызовом заявила Леночка.

— Конечно не наденешь, — фыркнула Таня, уже полностью собранная, она натягивала варежки. — Ты к следующему году вырастешь, и она тебе будет мала. Как в прошлом году те сапожки.

Леночка надула губы, но спорить не стала — вырасти в следующем году ей действительно хотелось. Наконец, все были готовы. Я открыл двери квартиры и скомандовал:

— Все на выход! Провожать зиму и встречать весну!

На ВДНХ приехали к десяти, гулянья были в самом разгаре. Играла музыка, выступали самодеятельные ансамбли песни и пляски. Тут же устраивали конкурсы. Над всем этим плыл умопомрачительный аромат свежеиспеченных блинов. Уже к полудню девочки «наотдыхались» так, что устали. Решили не ждать, когда будут сжигать чучело, а возвращаться домой. Завтра ведь детям в школу, а взрослым на работу.

Не успели проводить зиму, как вскоре отметили следующий праздник. Транспаранты с поздравлениями «С днем трудящихся женщин!» и «С праздником, дорогие женщины!» появились на домах и растянулись над дорогами.

К 8 марта мне, единственному мужчине в семье, пришлось озаботиться подарками для всех моих женщин, больших и маленьких. Дочкам купил книжки. Для младшей энциклопедию «Что такое? Кто такой?» второго издания. Для старшей — красивый альбом с глянцевыми страницами, очень дорогой по этим временам — десять рублей с копейками. «Западноевропейское искусство семнадцатого века». Тане такое должно понравиться, да и мы со Светланой с удовольствием полистаем. Жене купил огромный букет свежих тюльпанов — главные цветы к 8 марта. А еще, в качестве особого подарка, — маленькие золотые часики. Света будет возмущаться, что дорого, что потратил много денег, но подарок ей понравится, в этом я уверен.

Для Лиды и ее волшебной шевелюры у меня тоже был приготовлен подарок — фен «Аэлита». Не уверен, что это слабенький по мощности аппарат справится с непокорной рыжей копной Лидочки, но других у нас в Союзе пока, к сожалению, не делали. Даже «Аэлита» пока еще считалась желанной новинкой и мечтой каждой красавицы. Ведь иначе в домашних условиях волосы было вообще не высушить — сидели, опустив головы, рядом с включенными духовками. К фену прилагался специальный капюшон для сушки, который с помощью шланга с разъемом соединялся с аппаратом. Глядя на это чудо техники, я пожалел наших советских женщин и в очередной раз подумал о них с уважением и благодарностью. Все-таки это существа совершенно не с той планеты, с которой в двадцать первый век телепортировались тетки с накачанными силиконом губами и прочими гипертрофированными выпуклостями.

Только подарками я не отделался, разумеется. Утром 8 марта, как и полагается в этот день всем мужчинам нашей необъятной страны, надел фартук и встал к плите.

За завтраком Таня, вся такая важная, похвасталась:

— Пап, а нам в школе мальчики дарили блокноты и карандаши. Всем. А мне… мне один мальчик отдельно подарил!

Она вскочила со стула, убежала в детскую. Вернулась с гордым видом и показала набор для вышивания: пяльцы, нитки мулине разных цветов, и на ткани уже нанесен рисунок — белочка с грибом.

— Какая красота! — Светлана порадовалась за дочь, а потом попросила:

— Таня, сходи поторопи сестру. А то останется без завтрака.

Леночка на завтрак не пришла, а прискакала. Еще с коридора было слышно, как она громко топает и считает: «…пятьдесят шесть, пятьдесят семь…».

Я непонимающе взглянул на супругу. Она ответила на мой невысказанный вопрос:

— В их классе мальчишки отличились — подарили всем девочкам по скакалке!

— Хорошо, что не барабаны…

— Света, сможешь ли завтра поздравишь Лиду от моего имени? — попросил супругу, так как сегодня у Лидочки был выходной. — Подарок ей я приготовил.

— Обязательно, — согласилась Светлана.

Отработав четверг и пятницу, выходные провел с семьей. Никуда не ходили, провели день, занимаясь кондитерскими экспериментами, потом лопали то, что получилось. А после играли в настольные игры и смотрели телевизор.

Понедельник начался с планерки. Подведение итогов и постановка задач на следующую неделю.

Цвигун всегда вел планерку по-хамски, не изменил себе и в этот раз. Устроил сотрудникам разносы на ровном месте, «тыкал» всем и каждому, независимо от возраста и заслуг. Я читал мысли присутствующих, и все сейчас сравнивали Цвигуна с Андроповым, который никогда не позволял себе опускаться до крика.

Дошла очередь и до меня:

— Медведев, ну по поводу твоей командировки мне все ясно, хорошо поработал. Но! — он поднял указательный палец. — Помимо, так сказать, экстраординарных ситуаций, с которыми твое управление прекрасно справляется, есть текущая, плановая работа. Которую, как мне кажется, ты запустил. Имеется ряд сигналов, на которые следует отреагировать. О случаях… — он умолк, подбирая подходящее слово, — нетактичного поведения наших сотрудников. Ты понимаешь, что я имею ввиду?

— Понимаю, — я кивнул.

— Вот тебе папка, изучи её со своими орлами. На следующей планерке доложишь, как справляешься.

Цвигун едва руки не потирал от радости. Я прочел его мысли:

«Двух зайцев убью одним ударом. А если не убью, то столкну лбами так, что не будут путаться у меня под ногами».

Выходя из кабинета председателя КГБ, я испытал двойственное чувство. С одной стороны — раздражение от поведения нашего начальника, с другой — меня разъедало любопытство. О каких зайцах думал Цвигун, от кого еще он собирался избавляться?

Когда я добрался до собственного кабинета, застал почти всю нашу команду в сборе. Кроме Марселя, разумеется.

Войдя, я подошел к Даниле и положил папку на его стол.

Парень поднял взгляд, отвлекаясь от монитора, и спросил:

— Что там?

— Куча чужого дерьма, Даня, — ответил я с невеселой усмешкой. — Но разгребать её придется именно нам, к сожалению.

Андрей Карпов, услышав от меня слово «дерьмо», удивленно поднял брови. Я не ханжа, но в присутствии подчиненных стараюсь по возможности обходиться без обсценной лексики.

Я поймал его взгляд.

— Займешься предварительной оценкой ситуации? — попросил Карпова. — А Даня уже потом пусть все систематизирует.

Карпов кивнул, отложил авторучку, без лишних слов встал со своего места и подошел к нам. Развязал тесемки, открыл папку, заглянув внутрь. Глаза его пробежали по первым строкам верхнего документа, и он скривился презрительно:

— Вы правы, Владимир Тимофеевич, насчет содержания. Это анонимные доносы. Этот вот, например, на подполковника Изотова.

— Андрей, ты все-таки соберись с духом и проанализируй темы. Потом персоналии. Можешь особо не торопиться, время вообще можешь не брать в расчет, занимаясь этими жалобами.

— А ты, Даня, — повернулся я к нашему «айтишнику», — подключишься к работе, когда Андрей проведет предварительный анализ, так сказать, вводных данных. А задачу ставлю такую: разбейте всех, кто жалуется, и всех, на кого жалуются, по управлениям. И таблица должна быть такой, чтоб мы увидели, есть ли система во всей этой макулатуре.

— А в чем проблема-то? — поинтересовался Даня, потирая переносицу.

— А проблема в том, что УСБ хотят загрузить ерундой, чтоб у нас не оставалось времени на серьезные дела, — ответил я, чувствуя, как снова накатывает раздражение по поводу задания Цвигуна.

Карпов, не поднимая взгляда от бумаг, тихо, но внятно добавил:

— Но, возможно, что нашими руками хотят кого-то утопить… — он поднял на меня взгляд, и в его глазах я увидел азарт следователя, учуявшего крупную дичь. — Мне даже интересно с этим разобраться.

— Вот и прекрасно, — я вздохнул с облегчением. Самому возиться с этим «творчеством» уж точно не хотелось.

Я достал из ящика своего стола маленький фотоаппарат, положил в карман пиджака. Как начальник УСБ, я держал у себя в столе дубликаты ключей от всех кабинетов. Выбрал нужный и сунул в карман брюк.

— Абылгазиев, Соколов, вы идете со мной, — приказал ребятам.

— Куда? — хором спросили Газиз и Андрей.

— Сначала в архив. Будем ловить бумажную крысу.

— Крысу? — переспросил недоуменно Газиз. Доброе круглое лицо казаха выразило беспокойство.

— А почему нет? — вместо меня ответил ему Соколов. — Мы же, Газик, в Комитете и дезинфекторы, и отрава, и ловушка в одном лице.

Но потом все-таки и сам не справился с любопытством и, пока мы шли, спросил:

— Так что там за крыса, Владимир Тимофеич?

— Ты не поверишь, Андрей, но наша цель — что-то вроде Корейко, притаившегося в рядах КГБ.

— Подпольный миллионщик? — удивился Соколов.

— Ну, наш клиент не совсем «про деньги», но в плане хищений и накопительства ничем не уступает знаменитому персонажу.

Глава 20

Мы прошли в пятнадцатое отделение, или отдел оперативного учета, если по-старому. Оно занимало часть первого и второго этажа в здании на Лубянке.

В конце шестидесятых — начале семидесятых было построено здание Первого главного управления в Ясенево. Тогда Андропов вздохнул с облегчением и распорядился перевезти архив туда. Дело в том, что здание КГБ трещало по швам, потоки секретных документов грозили затопить Лубянку. Занимался переводом архива капитан Василий Никитич Митрохин.

Чтобы исключить утечку, папки перевозились с соблюдением всех мер предосторожности. На Лубянке документы сортировались, отбирались и упаковывались в металлические контейнеры. Делалось это в отдельном кабинете, который был предоставлен Василию Митрохину специально для этой цели. Затем контейнеры опечатывались и доставлялись в Ясенево. Там их принимал опять-таки Митрохин.

Именно ему Крючков поручил провести каталогизацию вековых секретов и обеспечить их безупречный перевод в новую штаб-квартиру. Насколько я помню, в прошлой моей реальности работа растянулась на двенадцать лет и закончится в восемьдесят четвертом. В аккурат перед выходом самого Митрохина на пенсию.

Пока же, в «альтернативном» семьдесят восьмом, горы протоколов, агентурных донесений и личных дел медленно, но верно покидали сердце Лубянки. Сам не однажды по средам наблюдал, как выносят металлические опечатанные ящики из здания и грузят их в машину.

Все было организовано правильно, но в этой системе имелся один сбой — сам Митрохин. Я не мог пройти мимо этого персонажа, так как в своей прошлой жизни, когда был Владимиром Гуляевым, много читал о нем. И просто статьи в интернете, и даже его книги, написанные в соавторстве с Кристофером Эндрю. Почему я не разобрался с этой «крысой» еще в семьдесят шестом? Просто-напросто потому, что имелись более приоритетные задачи, а Митрохин, хоть и продолжал делать свое грязное дело, не приносил особого вреда до самого развала Союза. В нынешней же реальности СССР устоит и продолжит существовать — в этом я уже не сомневался. Возможно, Митрохин в новых обстоятельствах никогда и не решится вывозить записи в Великобританию, как сделал это в 1992-м году. Но незачем проверять это предположение, если можно решить проблему превентивно. Кроме того, Митрохина я давно берег для «особого случая», и сейчас этот случай как раз наступил.

В своей прошлой жизни я видел фотографии этого архивиста. Самый обычный человек, глазу зацепиться не за что. Даже не знаю, можно ли назвать его шпионом уже сейчас? Пока у него нет выхода на иностранные спецслужбы и он даже не предпринимает никаких попыток по этому поводу. Тот же Адольф Толкачев, например, нашел способ связаться с американцами. Лично я считаю, что Митрохин психически не здоров. Ну не может нормальный человек из года в год копировать архивные дела, шифруя стенографические записи собственным уникальным кодом, разбавляя данные домыслами и фантазиями, и хранить все это в призрачной надежде на будущие дивиденды!

Остановившись в глухом углу коридора, я сказал ребятам:

— Задача такая, парни. На этой неделе капитан Митрохин, который отвечает за перевозку архива, работает здесь, на Лубянке. Следующую неделю он проведет в Ясенево, разбирая привезенный архив и микрофильмируя его. До среды у нас есть время. Андрей, если Митрохин во время обеденного перерыва вернется раньше, ты задержишь его любым способом. Но не вздумай его нечаянно «помять». Он не должен ничего заподозрить. Газиз, твоя задача — фотографировать.

Я отдал ему фотоаппарат и ключ от кабинета нашего архивариуса.

— Не трать время на лишние кадры, сфотографируй только стол, урну для бумаг и сами бумаги из урны. Главное — бумаги из урны. На столе ты у него вряд ли найдешь что-то интересное. Андрей, сможешь организовать Газизу достаточно времени?

— Да без проблем, — Соколов ухмыльнулся. — Газик, минут десять у тебя точно будет.

— Если Митрохин не пойдет на обед, то ты, Андрей, выманишь его из кабинета под любым предлогом. Только деликатно, не спугни ни в коем случае. Удачи! — пожелал им напоследок.

— А вы куда сейчас, Владимир Тимофеевич? — Газик почему-то решил, что я буду присутствовать при фотосъемке в кабинете Митрохина.

— А я к Удилову, — ответил казаху. Повернулся было уйти, но задержался еще на секунду, чтоб лишний раз предупредить:

— Да, Газиз, ты тоже не спугни нашу крысу. Ни одной бумажки на столе не должно быть сдвинуто с места. Он подозрителен, просто до паранойи. Но ты вроде парень аккуратный, поэтому в кабинет идешь ты, а не капитан Соколов.

Кивнув ребятам, быстро пошел к лестнице на второй этаж, чтобы переговорить с Удиловым.

Вадим Николаевич находился в большом шумном кабинете среди своих аналитиков. Издали завидев меня, он приветливо улыбнулся и сразу подошел.

— Владимир Тимофеевич, слушаю вас…

Но я чуть замешкался, случайно «услышав» неподалеку чьи-то мысли. Один из аналитиков думал: «Что-то часто начали секретничать Удилов и назначенец Брежнева. Не зря говорят, что Медведев — глаза и уши Леонида Ильича в Комитете. И Удилов последнее время копает под Цвигуна… Похоже, что готовятся серьезные перемены».

Я оглянулся и внимательно посмотрел на единственного человека в этом кабинете, который был в форме. На погонах общевойскового кителя сияли две большие звезды. Подполковник Изотов, вспомнил я, Алексей Петрович. В «дурдоме Удилова» он казался инородным элементом. Я снова повернулся к Удилову и ответил на его вопрос:

— Вадим Николаевич, есть время для разговора со мной? Нужен ваш совет.

— Конечно, Владимир Тимофеевич. Сам хотел побеседовать с вами.

Мы прошли в его маленький стерильный кабинет. В очередной раз отметил идеальный порядок, царивший там, и пожалел, что не могу читать мысли Удилова. Да, он вполне лоялен ко мне, но, немного узнав Вадима Николаевича за эти годы, я не обольщался, что его лояльность вытекает из человеческих симпатий ко мне. Скорее, я просто идеально вписался в одну из его систем.

— Итак, случилось что-то, что предполагает ваш интерес как начальника УСБ к моей персоне? И это вас беспокоит?

Я усмехнулся: вот кто читает мысли? Он или я? Хотя аналитика — дело такое… если не знаешь логическую цепочку, которая легла в основу анализа, вывод кажется чудом. Вспомнить, к примеру, дедукцию Шерлока Холмса и то, как был шокирован первое время Ватсон. Но после объяснения Шерлока все становилось вполне очевидным. Так теперь и меня с Удиловым.

Усмехнувшись этим своим мыслям, я произнес:

— Вы, как всегда, зрите в корень, Вадим Николаевич.

Он кивнул, улыбнулся одними уголками губ.

Мне не было смысла тратить его время, да и свое тоже, на аппаратные игры. С Удиловым я мог говорить прямо:

— Что будет, если УСБ займется одним из ваших сотрудников? Какой вред от этого будет лично вам?

— Мне? Не сильно большой, если сигнал подтвердится и будет единичным. Максимум — выговор за утрату бдительности. Но если таких выговоров накопится прилично, то возможно понижение в должности. Если бы это случилось несколько лет назад, то меня могли бы убрать с любимой работы. А сейчас, учитывая возраст, могут досрочно отправить на пенсию. Но это тоже вряд ли.

— Почему «вряд ли»? — не спешил я пояснять свой предыдущий вопрос и надеясь, что Удилов поделится собственными соображениями и заодно сообщит что-то интересное. И не ошибся — следующим комментарием Вадим Николаевич снова угодил прямо в точку:

— Цели Цвигуна просчитываются на раз-два. У Семена Кузьмича сейчас двойственное положение. С одной стороны, он даже не член ЦК, и на ближайшем пленуме планируется его избрание. Точнее — будет избран в ЦК кто-то из силовых органов. Конкурент нашего Семена Кузьмича — Цинев. Ходят слухи, что Цвигун сильно болен. Если у него будут неприятности, или же он надолго сляжет, то я стану одним из кандидатов на место Председателя Комитета. Но вот на счет моих шансов в ЦК не знаю. Здесь все зависит от Леонида Ильича.

Было приятно, что Удилов делится со мной столь откровенными соображениями. Значит, действительно доверяет. Что до здоровья Цвигуна, я помнил еще из гуляевской реальности, что история там мутная. Поначалу Семен Кузьмич действительно болел раком легких, однако еще в 1971 году академик Михаил Перельман успешно его прооперировал и спустя десять лет на медицинском консилиуме заявлял коллегам, что рецидива нет и пациент не болеет раком. В январе восемьдесят второго Цвигун покончил жизнь самоубийством, якобы не смог выдержать боли и мучений. При этом в свидетельстве о смерти зафиксировали «сердечную недостаточность». В общем, история, мягко говоря, странная. Есть над чем подумать.

— Леонид Ильич всегда оправдывает ожидания старых друзей, — заметил я, поддерживая надежды Удилова. — Но я понимаю, Вадим Николаевич, что Семена Кузьмича беспокоит ваш быстрый карьерный рост…

— А вы думаете, ваш быстрый карьерный рост его не беспокоит? — Удилов сделал ударение на слове «ваш». — Но вряд ли он будет трогать любимца Генерального секретаря. Вы уж простите, Владимир Тимофеевич, я нисколько не умаляю ваших заслуг, только озвучиваю страхи многих наших начальников, причем теми же словами, какими пользуются они сами. И сейчас складывается ситуация тоже двойственная. С одной стороны, если вы что-то раскопаете на моих подчиненных, то проблемы будут у меня. А если вы ошибетесь — то у вас.

— И что же мы будем делать? — задал я вопрос в лоб.

— Вы ведь наверняка уже имеете идеи на сей счет и хотите что-то предложить? — слегка усмехнулся Удилов.

— Мне кажется, что пока имеет смысл поступить, как махровый бюрократ, и затянуть дело по формальным причинам, — я тоже усмехнулся. — В этом случае появляется дополнительное время для маневра.

— Вот видите, мне даже советовать вам ничего не надо, сами все знаете, — вполне удовлетворившись моим ответом, кивнул Удилов.

— Кстати, Вадим Николаевич, у меня еще один вопрос. А если у Цвигуна под носом завелся шпион, и он проморгал его, что в этом случае ожидает Цвигуна? У меня есть некоторые предположения, но хотелось бы услышать и ваши.

— Видите ли, Владимир Тимофеевич, с Цвигуном не все так просто. Семену Кузьмичу обычно все сходит с рук. Он просто переведет вину на неугодных ему людей. Подозреваю, что на Маркелова и Крючкова, раз в последнее время между ними возникло некоторое недопонимание. И заодно постарается замарать Цинева. Правда, свалить Георгия Карповича у Цвигуна не получится, но, как говорится, осадочек останется.

— Да, злейшие друзья — это серьезно, — не удержался я от сарказма. — Спасибо, Вадим Николаевич за содержательные ответы.

— И вам спасибо, Владимир Тимофеевич. За содержательные вопросы, — Удилов встал, подал мне руку.

Я пожал его сухую, крепкую ладонь и вышел. Посмотрел на часы. До обеда десять минут, пока можно проверить, как дела у Карпова и Злобина.

Спустился на первый этаж, прошел в крыло, которое занимало Управление собственной безопасности. Ребята вместе сидели за одним столом. Андрей что-то диктовал Дане, тот стучал по клавишам. При моем появление оба встрепенулись, хотели встать.

— Сидите, сидите, ребята, работайте, — я махнул рукой, останавливая порыв. — Не тратьте время на все эти условности. Есть что доложить?

— Пока не слишком много. Вот, взгляните… — Даниил вывел на экран недавно созданный массив данных. — Все обращения, назовем их так, можно разделить на три группы. Первая группа — это заведомые анонимки. То есть сигналы не подписанные вообще, либо подписанные вымышленными именами. Обычно такие заявления не рассматриваются, но в нашем случае им почему-то дали ход.

— В эту группу попала и жалоба на нашего сотрудника, в которой все-таки указана фамилия отправителя, — Карпов перелистал одну из стопок бумаг перед собой и, найдя нужную, сказал:

— Это просто шедевр эпистолярного жанра. Я даже зачитаю, если позволите.

— Зачитай, раз шедевр. — согласился я.

Карпов прочистил горло и с выражением прочел:

— Довожу до вашего сведения, что гражданин Соколов Андрей Андреевич сожительствует сразу с тремя женщинами, которые посещают его в разные дни недели с целью разврата. Развратные действия подтверждаются соответствующими звуками, которые слышны всем жильцам нашей коммунальной квартиры. Подобное безобразие может продолжаться от одного-двух часов до целой ночи, до самого утра. К сожалению, мне неизвестны фамилии, имена и отчества этих гражданок, но Комитету государственной безопасности не составит труда выяснить это и установить, не являются ли они агентами иностранных разведок. Как патриот своей Родины я не могу молчать и сигнализирую в Комитет государственной безопасности. Также сообщаю о склонности гражданина Соколова к расточительному образу жизни. Он тратит деньги на дорогую рыбу, особенно копченую. Хотя, возможно, рыбу ему подносят в виде взяток', — здесь Карпов сделал паузу и, многозначительно посмотрев на меня, сказал:

— Теперь понятно вам, Владимир Тимофеевич, откуда у капитана Соколова постоянно берется эта вонючая копченая рыба?

— А ты, Андрей, оказывается, умеешь шутить, я и не надеялся уже… — рассмеялся я. — Ты говорил, жалоба кем-то подписана?

— Да, этот донос написала Евдокия Никитична Беспятова, ветеран войны и труда, тысяча девятьсот тринадцатого года рождения.

— А по совместительству давний информатор, — добавил Даня. — И даже внештатный сотрудник Комитета, согласно картотеке. Но я выяснил, что с прошлого года гражданка Беспятова состоит на учете у районного психиатра. И теперь хочу выяснить, известно ли об этом факте ее куратору. Если да, то почему он продолжает с ней сотрудничество.

— Не гони лошадей, Даниил, спешить не надо, — притушил я пыл молодого человека. — Пока только выясни имя куратора. Можешь уже сегодня поехать к гражданочке.

Я оценивающе посмотрел на Даниила и передумал:

— Хотя нет. Ты, Даня, для этой пациентки будешь недостаточно солидно выглядеть. Пусть к Беспятовой едет Андрей Карпов. Он идеально соответствует образу сотрудника КГБ в представлении обывателя.

— Как скажете… — протянул Даня не слишком-то разочарованно. Он не горел желанием знакомиться с безумными старушками и вполне был рад проводить время, стуча по клавишам ЭВМ.

— Но и ты, Даня, тоже не расслабляйся. Отправляйся к психиатру, выписка из медицинской карты этой «писательницы» уже к вечеру должна лежать у меня на столе.

— Понял, Владимир Тимофеевич.

— Вот и хорошо. А теперь вкратце расскажите ситуацию по остальным доносам.

— Остальные жалобы делятся на две группы, — доложил Карпов. — Вторая группа это…

— Подожди, дай угадаю! — я усмехнулся. — Во вторую группу вы с Даней определили доносы, в которых сообщаются факты, порочащие сотрудников аналитического отдела?

— Именно так, — кивнул Карпов и добавил:

— Я бы назвал это сведением счетов. Пока преждевременно говорить кого с кем, но после анализа выясним. Однако уже сейчас могу сообщить, что идет какая-то внутри аппаратная игра. Насколько мне известно, раньше такие дела решал сам Андропов, почему же сейчас с ними не Цвигун разбирался, а спустили к нам?

— Даже не забивай этим голову, Андрей. Это я беру на себя, — отмахнулся я и, собрав доносы на «удиловцев», забрал их к себе в отдельную чистую папку.

— А здесь у нас что? — указал я на третью стопку.

— А здесь реальные сигналы о реальных делах, которыми я бы с интересом занялся. — сообщил Карпов. — Их немного, всего семь штук. Но с ними можно работать, причем вместе со следственным управлением и экономической контрразведкой Пятого управления.

— Вот этим и займешься. Но после того, как привезешь мне протокол беседы с Беспятовой.

— Разрешите выполнять? — Карпов встал.

— Выполняйте, — я посмотрел на часы. — Только сначала поешьте, а то обед мы с вами пропустили.

Даниил и Андрей вышли из кабинета. Я обдумывал ситуацию с папкой Цвигуна, и мне было абсолютно ясно, что его подчиненные в очередной раз перестарались, не понимая, что чрезмерным усердием подставляют своего шефа. Что ж, благими намерениями, как говорится… Из ситуации с доносами я выжму максимум пользы.

Открылась дверь и в кабинет влетел как всегда жизнерадостный Соколов, за ним чинно вошел Абылгазиев.

— Есть! Получилось! Сделали! — ростовчанин просто светился. — Я даже не стал ждать обеда. Сбегал к девочкам в отдел кадров, договорился. Они по телефону вызвали Митрохина и долго-долго сверяли его данные. А я просто стоял рядом и беседовал с другой барышней из кадров.

— С которой из трех? — состроив строгую мину и еле сдерживаясь, чтоб не рассмеяться, я положил перед ним донос на «развратные действия».

Пока Соколов увлекся чтением, повернулся к Абылгазиеву:

— Газиз, прошу тебя не медлить и как можно быстрее проявить пленку.

— Уже выполняю, Владимир Тимофеевич, — не задавая лишних вопросов, ответил Газик и быстро вышел.

Я повернулся к Соколову, который уже закончил читать. На лице его читались одновремено растерянность и возмущение.

— Капитан Соколов, — строго начал я. — Почему я только сейчас узнаю, что вы живете не в общежитии КГБ, а в какой-то коммуналке? Причем узнаю это из доноса! Почему не доложил сразу, что у тебя проблемы с жильем?

— Так не было проблем… — Соколов виновато развел руками. — Мне сказали, что нет мест в общежитии, пока ремонт идет. И предложили служебное жилье — вот эту комнату. Ну я подумал, какая разница? Перекантуюсь там, пока ремонт закончится.

— Садись, пиши объяснительную. Кто предложил комнату в коммуналке тоже укажи. Заодно ФИО трех дам не забудь написать.

— Ага, дам… — проворчал Соколов, усаживаясь за стол. — Там скорее «не дам» было. Это я про подругу. Про звуки разврата эта старая кошелка врет безбожно. Один раз девушка из отдела кадров в гости заглянула, всего на часок. Мы с ней встречаемся… Второй раз сестра проездом была. А третья — жена моего коллеги из Ростова. Она с ребенком была — приехали в больницу, остановились у меня, переночевали. Пацану лет шесть, ребенок шумный, живой. Сначала он попрыгал на кровати, потом я изображал лошадку, катал его. А потом мы еще с ним в футбол погоняли в комнате. Ну и рыбы из дома — батя передал — привезли. Рыбой я, кстати, с этой старой вешалкой по-соседски поделился.

— Вот все это изложи на бумаге, — я уже не мог сдерживаться и сохранять строгий вид, а потому, чтоб не рассмеяться, поспешил выйти из кабинета.

Глава 21

Уважаемые друзья! В силу некоторых непреодолимых обстоятельств дальнейшие главы будут публиковаться с немного сниженным уровнем редактуры (который все равно будет приличным, по сравнению с большинством книг сайта). Прошу вас, если заметите какие-то неточности или ошибки, не ругаться в комментариях, а писать мне в личку. Все, что будет возможно, обязательно поправлю.

С уважением, ваш Петр Алмазный.

Правильно говорят: «хуже нет, чем ждать да догонять». Я читал досье Митрохина и время от времени поглядывал на часы. Казалось, что стрелки совсем не движутся.

Едва дождался конца рабочего дня. К половине пятого Карпов привез протокол опроса Беспятовой. Сразу за ним появился Даня, отдал мне справку от психиатра и выписку из медицинской карты соседки капитана Соколова. Газиз вошел в мой кабинет минуты через три после них. Он положил на стол стопку фотографий, рядом поставил черный пластмассовый футляр с проявленной пленкой. Я быстро просмотрел фотографии, удовлетворенно хмыкнул. Исписанные мелким, но разборчивым почерком Митрохина мятые листы бумаги, даже на фото без труда можно прочесть то, что на них написано.

Насколько я помню по своей прошлой жизни, первые годы Митрохин опасался обыска. Копировал документы, стенографируя их. Использовал для этого собственную систему стенографирования, и выносил с Лубянки, забивая бумагой ботинки, специально купленные на два размера больше. Иногда его просили показать портфель, и он открывал его для досмотра, но никогда не обыскивали. Впрочем, как и остальных работников комитета, покидающих здание в конце рабочего дня.

Но потом, понимая, что никому нет до него дела, Митрохин расслабился и обнаглел. Уже спустя два года своей работы по перевозке архива в Ясенево, он выносил просто переписанные от руки копии. Забивал ими не только ботинки, но и все карманы.

Все, что он успевал скопировать, прятал у себя в квартире, в матрас. В субботу отправлялся на дачу в Подмосковье, чтобы перенести информацию с мятых черновиков на свежую бумагу. Летом обычно брал отпуск, и тогда он ехал в свой дом в деревне, которая находилась в Пензенской области, и только там, вдалеке от Москвы, перепечатывал все, что вынес из КГБ, на машинке.

Проходных на Лубянке было три. Пост на главном входе, и два — на выходах к Детскому миру и на улицу Мясницкую. На Мясницкой ждали автобусы, которые развозили работников технических служб по домам. Без пятнадцати пять с Соколовым, Карповым и Газизом вышли к проходной, той, что выходила на Мясницкую улицу.

— Газиз, все должно быть на фото, особенно то, что мы найдем в карманах Митрохина. Ты со мной на досмотр. Архив уже опечатали и вывезли?

— Да, — ответил Соколов. — Только что.

— Отлично. Карпов, на всякий случай встань за проходной. Соколов, ты встаешь в очередь сразу за Митрохиным. Надо, чтобы наш архивариус завибрировал. Сами понимаете, что первый допрос самый важный, — напомнил я и прошел в комнату досмотра, из которой прекрасно было видно все, что происходит на проходной. Абылгазиев прошел следом, не выпуская фотоаппарат из рук. Даниил уже был там, он расположился за столом, с бумагой и авторучками, и даже начал составлять шапку протокола досмотра.

Митрохин появился в пять часов десять минут, когда основной поток людей, покидающих здание КГБ, уже иссяк. Среднего роста, среднего телосложения, обычной внешности, в очках на носу — серенький сердитый человечек.

Он уверенно направился мимо прапорщиков.

— Откройте пожалуйста портфель, — попросили его.

Архивариус спокойно поставил портфель на стол, и нажал кнопку застежки. В объемном портфеле лежали купленные в буфете булочки, бутылка лимонада «Буратино», копченая курица, завернутая в серую бумагу, сквозь которую проступали темные маслянистые пятна.

— Купил в буфете, — счел нужным пояснить Митрохин. — Могу чеки предоставить.

— Пройдемте в комнату для досмотра, — предложил прапорщик.

Митрохин дернулся и попытался отвертеться.

— Ой, извините, что-то у меня живот прихватило, — довольно натурально простонал он, сморщился и слегка согнулся. — Наверное, курица несвежая. Я у вас пока портфельчик оставлю, и отлучусь в туалет — буквально на минуту.

Он развернулся, но тут же уткнулся в мощную грудь Соколова.

— Прошу прощения, — пробормотал архивариус, попытавшись обойти Андрея — не тут-то было.

Ростовский великан крепко взял его за локоть и вежливо повторил слова прапорщика:

— Пройдемте в комнату для досмотра. — и добавил зловещим тоном:

— Товар-р-рищ Мит-рр-рохин…

В комнату для досмотра Митрохин вошел на ватных ногах. Его лицо, и без того нездорового цвета, приобрело зеленоватый оттенок. Глаза бегали, руки тряслись.

Тут же появился Карпов с понятыми — взял двух проходящих мимо работников КГБ, которые шли с работы.

— Добрый вечер, Василий Никитич, — я показал архивариусу удостоверение и попросил:

— Будьте любезны, предъявите к досмотру все, что находится у вас в карманах.

— По какому праву вы собрались меня обыскивать? — попытался возразить «несун».

— Не переживайте, это формальная процедура, проходит в рамках внутреннего расследования, — сообщил я. — Пожалуйста, покажите, что у вас находится в карманах.

— Сигареты, — он достал из кармана мятую пачку сигарет «Прима», спички, носовой платок.

— Из другого кармана, — попросил я.

Вместо того, чтобы освободить второй карман драпового пальто, Митрохин сунул руку во внутренний карман пиджака и выложил на стол служебное удостоверение.

— Пожалуйста, — проворчал он и тут же выудил из кармана брюк ключи от машины.

«Этого хватит. Не может быть, чтобы они меня вычислили. Это какая-то обычная идиотская проверка», — старался успокоить себя Митрохин. Его мысли метались из крайности в крайность: «Почему понятые? Они же не знают о моей миссии, они не могут знать о моем предназначении!», — тут же думал он.

— Снимите верхнюю одежду для досмотра, — потребовал я и кивнул Соколову.

Митрохин дернулся к выходу, уже не контролируя себя, но оказался в крепких руках майора.

Через минуту он стоял без пальто и шапки. Карпов прощупал пальто, выложил из накладных карманов на подкладке три небольших стопки бумаги. После пальто капитан занялся головным убором: он развязал тесемки цигейковой шапки-ушанки, тщательно прощупал ее и перевернул. За отворотом и подкладом шапки тоже обнаружились сложенные листы исписанной бумаги.

— Что это такое? Поясните пожалуйста, Василий Никитич, — потребовал я.

— Это… я… как бы… — проблеял Митрохин, но вдруг обрадованно вскинулся:

— Это я книгу пишу о наших доблестных чекистах, бойцах невидимого фронта!

Газиз давал понятым время взглянуть на бумаги — ровно столько, чтобы прочесть не успевали, и тут же фотографировал листы, убирая их в папку.

Сами понятые сидели с выпученными глазами. «Ничего себе, никогда бы не подумал, что Вася шпион. Такой вежливый все время, предупредительный», — думала работница архива, сухощавая женщина предпенсионного возраста в синем кримпленовом пальто с норковым воротником и в норковой же шапке-таблетке. Второй понятой — повар комитетской столовой — хмурился, негодуя: «А я ему старался побольше кусок всегда положить. И разговаривал с Васей, как с человеком, жалел его»…

В это время в допросную ворвался комендант здания на Лубянке. В руках он держал металлический контейнер для документов.

— Хорошо, успел. Вот жеж собачья должность! — Попенял он, стараясь восстановить дыхание. — Вы уж простите, Владимир Тимофеевич, что сразу после вашего звонка не прибыл.

— Все нормально. Ваша задача — зафиксировать изъятие и опечатать изъятые материалы.Так же вы берете контейнер на ответственное хранение.

Всего в одежде архивного работника нашли двадцать шесть листов бумаги, смятых и потом тщательно расправленных.

— Снимите ботинки для досмотра, — потребовал я.

Здесь даже Карпов, всегда невозмутимый и спокойный, удивленно поднял брови.

— Ботинки? — переспросил он.

— Да, капитан Карпов, — повторил я с нажимом, — проверьте ботинки гражданина Митрохина.

Из ботинок выудили несколько смятых комков бумаги, забитых в носки обуви. Так же под стельками были еще четыре листа, сложенных ровными прямоугольниками по размеру подошвы.

Всего у Митрохина изъяли тридцать четыре копии документов разной степени секретности.

Даниил закончил писать протокол, понятые расписались и были отпущены. Комендант вызвал прапорщика и они унесли опечатанный контейнер. Митрохина Соколов с Карповым повели в комнату для допросов в УСБ.

— У меня ребенок инвалид! Он без меня не может! — Кричал Митрохин, рыдая. Уже у самой двери в допросную он просто забился в истерике:

— Нет! Нет! Этого не может быть… Ненавижу, всех вас ненавижу!!! Вы мне всю жизнь сломали… — его лицо перекосила гримаса ненависти. — из-за вас мой ребенок инвалидом стал… ненавижу…

Я прошел первым. Даниил проскользнул следом и расположился за столом секретаря, разложив перед собой письменные принадлежности. Митрохина усадили напротив меня.

Подал ему стакан воды и молча ждал, когда он выпьет. Архивариус расплескал с полстакана на одежду, трясущиеся руки никак не хотели слушаться. Но успокоился он внезапно, как-то вдруг, и глянул на меня исподлобья, быстро, оценивающе.

— Василий Никитич, попрошу у вас объяснительную. Вот бумага, вот авторучка. Будьте добры, напишите, что за документы вы выносили из архива, зачем вы их выносили и кому намеревались передать? — я положил перед ним лист бумаги и обычную автоматическую ручку.

— Легко, — Митрохин усмехнулся, прищурился и открыто, как человек с чистой совестью, посмотрел мне в глаза.

«Считаешь себя самым умным? Ну-ну. Сейчас я тебе подброшу версию, которую вы всем Комитетом никогда не сможете проверить!», — подумал он и начал быстро-быстро писать, не забывая ставить знаки препинания, выдерживая абзацы и красные строки.

Он прокручивал в уме текст и я, читая мысли, ознакомился с этим текстом раньше, чем Митрохин закончил писать объяснительную. Его версия произошедшего излагалась так: «По личному устному указанию товарища Андропова Юрия Владимировича, я собирал архивные материалы для него, копировал и хранил их. Зачем это нужно было товарищу Андропову, мне неизвестно, но приказ нарушить я не мог, потому что…. Почему? Почему я не прекратил копировать документы после смерти Андропова? Спросят, почему я не пришел с этим вопросом к Цвигуну?»…

Здесь Митрохин прервался, глаза его забегали, потом он посмотрел вверх, словно в левом углу допросной, под потолком, висела подсказка. Он положил авторучку на стол, похлопал себя по карманам в поисках сигарет. Я достал из ящика письменного стола свежую пачку сигарет «Астра», толкнул ее по столу к Митрохину. Следом пустил коробок спичек. Архивариус прикурил сигарету, затянулся и с удовольствием выпустил струю дыма в сторону. Потом нехорошо усмехнулся и продолжил писать объяснительную.

«Юрий Владимирович потребовал от меня сохранения абсолютной секретности и, как я понял, документы были нужны ему для личного пользования. В цели товарища Андропова я не посвящен и его намерений в отношении скопированных мной документов я не знаю… а дальше что?.. Они устроят обыск. В квартире у меня только копии за последний месяц. Ведь чувствовал, что надо увезти, чувствовал же! Эх, жаль не получилось поехать. На даче они никогда не найдут тайников. Так что мне придется отчитаться и ответить только за те тетради, что в квартире. Отлично!», — здесь он улыбнулся, быстро закончил объяснительную и протянул ее мне.

Я взял, внимательно прочел.

— Василий Никитич, пожалуйста, напишите, когда Юрий Владимирович поручил вам снять копии с особо секретных документов и на протяжении какого времени вы это делали. Дальше укажите, какое количество документов вы скопировали, а также место их последующего хранения. — попросил задержанного.

Митрохин презрительно скривил губы:

— Список документов, с которых сняты копии, тоже предоставить? Я могу прямо сейчас перечислить их все — буквально каждую бумажку. Юрий Владимирович дал мне четкую инструкцию того, какие документы ему нужны. — Митрохин окончательно расслабился, не осталось и следа недавней истерики.

— На случай смерти Андропова вам тоже были даны четкие инструкции? — я задал закономерный вопрос.

— Да, очень четкие. Юрий Владимирович приказал, чтобы в случае его смерти, все скопированные документы были переданы Бобкову Филиппу Денисовичу, — тут же без запинки ответил Митрохин.

— Бобков уже долгое время находится в коме, — напомнил ему.

— Вы абсолютно правы, — кивнул Митрохин, не прекращая писать.

«На случай невозможности передачи копий Бобкову, Юрий Владимирович распорядился обратиться к… К кому из?.. Если уж бить, то на смерть…», — подумал Митрохин и вывел в объяснительной фамилию и должность человека, который якобы передавал ему приказы сначала Андропова, потом от Бобкова — и до того, как один умер, а второго хватил удар, и после этих прискорбных событий.

«Хитрая бестия», — подумал я, прежде чем сказать:

— Поставьте дату и подпись. До выяснения обстоятельств вы будете задержаны.

Даниил встал, положил перед Митрохиным протокол допроса.

— Прочтите, напишите «с моих слов записано верно, объяснительная, написанная мной собственноручно, прилагается», поставьте дату и подпись, — буднично произнес Даня.

Задержанный медленно и внимательно прочел протокол. Видимо на автомате поставил несколько запятых, которые пропустил мой сотрудник и неодобрительно глянув на Даню, произнес:

— Вам бы над пунктуацией поработать, молодой человек.

Наконец, подписал протокол, отбросил авторучку на стол и с вызовом посмотрел на меня. Я нажал кнопку, дверь открылась, в кабинет вошел прапорщик. Митрохина увели в камеру предварительного задержания. Я быстро вышел следом.

Решил пока не докладывать о чрезвычайном происшествии ни Удилову, ни, тем более, Цвигуну. То, как Митрохин попытался вывернуться из почти захлопнувшейся мышеловки, требовалось обдумать. Ситуация обострилась из-за его бессовестной лжи — действовать нужно быстро. И, в первую очередь, не затягивать с обыском на квартире Митрохина.

При обыске в обязательном порядке должен присутствовать следователь прокуратуры. Без него проводить следственные действия в отношении Митрохина мы не имели права. Любой дотошный адвокат в суде легко повернет такое нарушение в пользу своего клиента.

Прокурорский — пожилой, давно сотрудничающий с КГБ, человек, съел собаку на межведомственных интригах. Советник юстиции Арапов ждал меня в кабинете, о чем-то беседуя с Карповым и Соколовым.

Он был в штатском, прокурорских вообще редко видели в форме на выездах. Если бы дело касалось только внутреннего расследования, я бы не беспокоился. Но обыск в квартире — здесь действуют уже другие процессуальные нормы. А обыск был необходим.

Я поздоровался и тут же направился к вешалке за курткой. Следователь встал со стула.

— Ох, торопитесь вы, торопитесь… — вздохнул он, тем не менее, протянул мне ордер на обыск. — Человека задержали, сейчас квартиру обыщите. Понимаете же, что если ничего не найдем, я буду вынужден написать представление по поводу неправомерности ваших действий? Вы мне в течении сорока восьми часов должны предоставить неопровержимые доказательства вины гражданина Митрохина.

— Я вам их в течении сорока восьми минут предоставлю, Павел Львович, — ответил ему.

— «Я должен напомнить вам, что в прокуратуру постоянно поступают обращения граждан по поводу неправомерных действий и незаконных решений органов предварительного дознания Комитета государственной безопасности. И, более двадцати процентов подобных обращений признано обоснованными, с привлечением виновных лиц к дисциплинарной ответственности. Генеральный прокурор СССР, товарищ Руденко». — Следователь прокуратуры поднял вверх указательный палец и следующей фразой свел свой более чем непрозрачный намек к шутке:

— Это я по памяти цитирую. Но суть дела от этого не меняется.

— Для этого мы вас и пригласили, Павел Львович, чтобы вы не допустили неправомерных действий, — в тон ему ответил я, скомандовал своим:

— Ребята, по коням! — и быстрым шагом направился к выходу.

В Ясенево, где жил Митрохин, мы подъехали ровно через сорок восемь минут. Арапов посмотрел на часы и хмыкнул:

— Как в воду глядели. Со временем угадали, посмотрим, угадаете ли с доказательствами?

Я открыл дверь в подъезд и жестом пригласил его войти первым.

— Я внизу? На случай непредвиденных сюрпризов? — уточнил Соколов.

— Действуй, Андрей, — не стал возражать ему, хотя, какие могут быть сюрпризы, если в квартире только жена и страдающий полиомиелитом взрослый сын? Не на воровскую малину ведь приехали!

— Даня, пригласи понятых, — распорядился я, остановившись на площадке первого этажа.

Даниил подошел к соседней с квартирой Митрохина двери, позвонил. Никто не ответил.

— Дома нет, наверное, — Следователь прокуратуры хотел постучать в другую дверь и уже поднял руку, но дверь открылась раньше, чем он успел это сделать.

На площадку вышла матрона неопределенного возраста, в бигуди под шелковой косынкой и плюшевом халате. На ногах у нее вместо тапочек были обрезанные на манер калош валенки.

— Простите, я думала, сосед с работы вернулся, — извинилась она и хотела вернуться в квартиру, но следователь придержал ее за локоток одной рукой, а другой достал из кармана корочки и развернул перед женщиной.

— Следователь прокуратуры Арапов Павел Львович, — представился он. — А о каком соседе идет речь?

— Да вон, Васю жду, — она кивнула на дверь квартиры Митрохина. — Соседка у сына в больнице. Просила передать ключи…

— Маруся, кто там? — донеслось из глубины квартиры и за дородной дамой появился мужчина, высокий, широкоплечий, с крепким пивным животом. На нем был спортивный костюм синего цвета, с надписью СССР на груди и широкими белыми лампасами на штанинах.

— Подполковник в отставке, Широков Федор Иванович, — представился он. — В чем дело, товарищи?

— Прекрасно. Мария… — Арапов сделал паузу.

— Ильинична, — ответил за супругу Широков.

— Мария Ильинична, будьте добры, откройте двери квартиры Митрохина Василия Никитича. Также прошу вас обоих присутствовать при обыске в качестве понятых, — и Павел Львович протянул подполковнику Широкову ордер на обыск.

Соседка, охая и причитая на тему «такая хорошая семья, такой хороший человек», открыла дверь ключом.

Мы вошли. Запах тяжелый, какой бывает там, где постоянно находится больной человек. В одной комнате кровать, стол, заставленный лекарствами, инвалидная коляска возле стола. Полки с книгами, телевизор и большое окно, закрытое плотными занавесками. Зал обычный, стенка, ковер на полу и ковер на стене. Диван с одеялом, небрежно брошенным на спинку и большой подушкой. Рядом тапочки, судя по размеру — жены Митрохина. Размер тридцать седьмой, не больше. Тут же на кресле брошен домашний фланелевый халат.

Я сразу направился в третью комнату — спальню супругов Митрохиных. Здесь две кровати у стен, снова ковер на полу, ковры на стенах, шифоньер — все как у всех. Выбивались из стандартного интерьера большой двухтумбовый письменный стол, мощная настольная лампа на нем и набор луп, которому позавидует любой филателист. Тут же лежали стопки чистых школьных тетрадей в клетку.

Одна кровать заправлена ярким покрывалом, на подушках кружевная накидка. А вот вторая — почти армейский вариант. Идеально ровные углы серого байкового одеяла, почти плоская подушка. Наволочка чистая, ни морщинки. Вряд ли на этой кровати кто-то спит.

Я подошел к «армейской» кровати, сдернул постельное белье, обнажив полосатую матрасовку, застегнутую с одного края на пуговицы. Быстро расстегнул их. Карпов взялся за края матраса, я потянул ткань чехла. Когда мы сняли его, всеобщему обозрению предстали аккуратно разложенные на матрасе стопки исписанной бумаги и ровненькие ряды обычных школьных тетрадей на двенадцать листов.

Глава 22

На обыске я присутствовал ровно до того момента, как найденные копии документов, которые обычно шли под грифом «секретно» и «совершенно секретно», были уложены в металлический контейнер и опечатаны. Кроме одной тетрадки.

— Отметь, что одну тетрадь, изъятую при обыске, я изымаю для дальнейших следственных действий, — попросил я Даниила.

Он тут же сделал пометку в протоколе и сказал:

— Распишитесь, пожалуйста, Владимир Николаевич.

Попросил Карпова лично проследить за доставкой изъятых материалов на Лубянку и сдать коменданту.

— А вы сейчас куда? — поинтересовался Соколов, мимоходом заметив:

— Смотрю, вы дипломат из рук не выпускаете.

— Болтун — находка для шпиона, — невесело пошутил я. — Сам понимаешь, что о ЧП такого уровня надо докладывать на самый верх. Ладно, парни, сделайте все как надо. По окончании обыска сообщите генерал-майору Удилову. Изъятые копии тоже передадите ему.

— Владимир Тимофеевич, будьте спокойны. Все будет оформлено так, что комар носа не подточит, — заверил меня майор Карпов.

Я с легким сердцем покинул квартиру Митрохина.

Поехал сразу в Заречье. Из машины позвонил генералу Рябенко.

— Что-то ты сегодня припозднился, — проворчал Рябенко. — Леонид Ильич уже поужинал, телевизор смотрит. Не можешь подождать до утра?

— Дело срочное, Александр Яковлевич, — ответил ему, не распространяясь о причине.

Меня, как начальника Управления собственной безопасности курировали два человека: в КГБ непосредственный начальник — председатель Комитета Цвигун. Это официально. А неофициально держал руку на пульсе лично Леонид Ильич. И сейчас, по сути, я должен был доложить генералу Цвигуну, но объяснительная Митрохина не оставила мне выбора.

Мне повезло. Я прибыл на госдачу раньше Цвигуна, который — я в этом даже не сомневался — скоро появится здесь. И в том, что Семен Кузьмич покажет себя с самой «лучшей» стороны, я тоже был уверен.

Оставив Николая в машине, взлетел на второй этаж едва ли не бегом. Леонид Ильич встретил меня в небольшом холле перед кинозалом. Следом вышла Виктория Петровна.

— Витя, ты ложись спать, не жди меня, — в синем спортивном костюме и накинутой на плечи кофте Генсек сейчас казался обычным человеком. В его голосе, когда он обращался к супруге, сквозили теплые нотки.

Подождав, пока супруга уйдет в спальню, Брежнев тут же переключился на меня:

— Что у тебя, Володя? Надеюсь, небо на землю не упало?

— Пока нет, но близко к тому, — ответил я.

— Что ж, пошли в кабинет. Рябенко уже там чай организовал.

В кабинете генерал Рябенко разливал чай по чашкам. Я жестом отказался, сразу сел напротив Генсека и без предисловий начал:

— Леонид Ильич, возникла неприятная ситуация. Это помимо того, что сам вопрос, по которому я вас побеспокоил в столь поздний час, это серьезнейшее ЧП.

— Вот уж от тебя совсем не ждал такого официоза, — Леонид Ильич хохотнул.

Мне было жаль портить ему настроение, но придется. Я рассказал Брежневу о Митрохине и копиях, которые тот снимал с секретных документов на протяжении нескольких лет. Брежнев слушал меня очень внимательно. Его брови сошлись в одну линию, лоб прорезала глубокая поперечная морщина. Генерал Рябенко тоже был ошарашен — это если мягко сказать.

— Но, кроме этого, есть еще и очень щекотливый момент. Митрохин, стараясь хоть как-то обелить себя, сейчас пытается замазать всех.– я достал из дипломата папку с делом Митрохина. — Вывозить документы с Лубянки категорически запрещено, но, Леонид Ильич, я сознательно пошел на это нарушение. Дело касается чести офицера, чести Комитета, в конце концов. И ложь Митрохина приведет к тому, что пострадают люди, которые в самом принципе непричастны к преступлению архивариуса. Впрочем, судите сами. — я взял объяснительную Митрохина и прочел вслух:

— 'Я, Митрохин Василий Никитич, по личному устному указанию товарища Андропова Юрия Владимировича, собирал материалы для него, копировал и хранил копии. Зачем это нужно было товарищу Андропову, мне неизвестно, но приказ нарушить я не мог.

Юрий Владимирович потребовал от меня сохранения абсолютной секретности и, как я понял, документы были нужны ему для личного пользования. В цели товарища Андропова я не посвящен и его намерений в отношении скопированных мной документов я не знаю.

Приказы Андропова передавал мне генерал-полковник Цвигун Семен Кузьмич. После смерти Андропова Цвигун при личной встрече передал устное распоряжение продолжить работу. Также в устной форме он сообщил, что копии документов должны быть переданы Бобкову. После того, как Бобков Филипп Денисович впал в кому, я получил устное распоряжение Цвигуна Семена Кузьмича, передать все копии Бехтеру Георгию Ивановичу, сотруднику института мировой экономики'.

— Бред, — произнес Рябенко, скривившись, — болезненный бред.

— Согласен, — поддержал его Леонид Ильич, — но с этим бредом придется разбираться. Семена-то зачем он хочет замазать? Человек он, конечно, своеобразный, но чтобы такой дуростью заниматься… Ну это у меня в голове не укладывается.

— Митрохин обозлен, и боюсь, только Цвигуном, Андроповым и Бобковым он не ограничится. Будет сводить счеты со всеми, — заметил я.

— «Как люди в страхе гадки», — Рябенко процитировал Алексея Толстого. — Нельзя, чтобы это расползлось по комитету. Но, боюсь, что шила в мешке не утаишь.

— Слишком серьезно это все, — Брежнев взял у меня объяснительную, брезгливо, двумя пальцами. Перечитал и вернул мне назад. — Никому не сообщайте. О ходе расследования докладывайте мне лично. И, естественно, Александр Яковлевич будет всегда на связи. Возникает еще одна проблема — с пленумом. У меня были большие надежды на Семена… Теперь об этом нужно крепко подумать. — Леонид Ильич вздохнул и пристально посмотрел на меня.

Брежнев прав. Сейчас Цвигун по сути исполняющий обязанности председателя Комитета государственной безопасности. Так же он кандидат в члены Центрального комитета КПСС.

Члены ЦК избираются на съезде, который проходит один раз в пятилетку, как, впрочем, и кандидаты в члены ЦК. А вот заменить выбывшего члена ЦК, согласно уставу КПСС, без созыва съезда, может сам Центральный комитет. Перевести Цвигуна из числа кандидатов в полноправные члены и тут же избрать его кандидатом в члены Политбюро собирались на пленуме, который пройдет двадцать восьмого марта этого года. Когда прошел пленум в реальной истории, я не смог вспомнить, уже давно перестал отслеживать даты, поскольку мое вмешательство в историю все более ощутимо влияло на события. Но так же в конце марта должна состояться сессия Верховного Совета СССР, на которой Цвигуна бы утвердили в должности председателя КГБ.

Теперь, из-за дела Митрохина, Цвигун будет отстранен от выполнения своих обязанностей, как минимум — на время расследования. О принятии в члены ЦК и в кандидаты в члены Политбюро соответственно, тоже не может быть и речи.

Я чисто по человечески сочувствовал Цвигуну, да, разберутся, и я приложу все силы, чтобы доказать, что Митрохин лжет. Но даже в этом случае вряд ли Цвигуну удастся восстановить свою репутацию полностью.

— Как помочь Семену Кузьмичу? Есть мысли? — Рябенко взял кружку с чаем, сделал глоток и поставил на место.

— Есть, — я достал из дипломата другую папку. — Мысли-то есть, но, боюсь нет времени. УСБ слишком загружено. Буквально сегодня Семен Кузьмич поручил мне разобраться с сигналами, в том числе анонимным. Анонимки в основном на работников аналитического отдела и на моих. Здесь даже не знаю, что сказать, лучше прочтите сами. — И я положил на стол перед Брежневым донос гражданки Беспятовой на майора Соколова. Рядом — объяснительную самого Соколова. После этого положил выписку из личного дела Беспятовой, где указано, что она — внештатный агент КГБ. И вишенкой на торте стала справка от психиатра, где был четко прописан диагноз: «Вялотекущая шизофрения».

— И этим ты занимаешься, Володя? — Удивился Леонид Ильич.

— Этим и еще многим подобным, чему по доброму место в корзине для мусора. Такое чувство, что УСБ скоро потонет в горах доносов. Но речь не об анонимках и доносах. Для начала прочтите, что написано у Митрохина в одной из его тетрадей, — предложил я, сознательно уводя беседу от темы анонимок.

Тетрадь Брежнев взял в руки и с таким же брезгливым выражением на лице, как и объяснительную Митрохина, начал читать. Впрочем, брезгливость скоро сменилась возмущением, и после нескольких страниц, Леонид Ильич откинул тетрадь в таком гневе, что я поразился. Впервые видел Леонида Ильича разъяренным. Но когда он заговорил, голос его был почти спокойным, не смотря на звеневший в нем металл:

— Это что, фактически скопировано личное дело нашего агента за границей⁈ Да если он это передал нашим противникам, то он фактически подписал смертный приговор человеку! Сколько там таких тетрадей⁈

— Семьдесят пять, — ответил я. — И еще отдельными листами копии. Их мы отдадим Удилову, дальше уже будет работать по ним наши контрразведчики. У меня ведь до сих пор нет допуска к особо секретной информации от Первого главного управления. дело серьезное, но… Но, к моему большому сожалению, придется разбираться с анонимными допросами, и хоть разорвись.

— С Цвигуном я поговорю, и поговорю серьезно, — мрачно произнес Леонид Ильич.

— На счет Андропова, особенно с учетом последних событий, я бы не удивился, — высказал свое мнение Рябенко. — Но чтобы Семен в такое дерьмо вляпался — это просто невозможно.

— Вряд ли Андропов вообще об этом что-то знал, — возразил я. — Более того, уверен — после проверки всех копий Митрохина, выяснится, что фантазий самого Митрохина в них ровно столько, сколько и правдивой информации. Я бы проверил нашего архивариуса у психиатров… — но договорить не успел — вошел Владимир Богомолов, прикрепленный Брежнева.

— Леонид Ильич, — степенно произнес он. — К вам Семен Кузьмич рвется. Не знаю уж, как и удержать его. Сказал, что идет совещание. Он ответил, что ему обязательно надо быть, и что его просто забыли пригласить.

— Впусти, Володя, он как раз во-время. И выясни, Александров-Агентов еще на месте? Если нет, распорядись, чтобы вызвали его. — Леонид Ильич кивком отпустил телохранителя, взял очки и задумчиво повертел их в руках.

«Эх, Сема, Сема, как ты не вовремя споткнулся… Я так на тебя надеялся», — подумал Леонид Ильич.

Хлопнула дверь кабинета и я, развернувшись вполоборота, посмотрел на вошедшего председателя КГБ. Всегда поражался тому, как меняется его внешность в зависимости от настроения. В спокойном состоянии Цвигун был похож на барина из какой-нибудь старой пьесы. Вальяжный, широкий в кости, движения плавные, даже несколько ленивые. Лицо благодушное, будто он только что «откушал чаю в своем имении». Но вспыхивал он быстро, как спичка, по более ничтожному поводу, чем у него был сейчас.

Увидев меня, этот «барин» мгновенно стал похож на разъяренного быка. Крупное, мясистое лицо покрылось красными пятнами, полные щеки затряслись.

— Я что тебе приказал делать? — заорал он, забыв, что в присутствии Брежнева стоит держать себя в руках. — Кто тебе приказал арестовать Митрохина? Что за самоуправство⁈

Я мысленно простонал: «Заткнись, придурок! Ты же сам себя губишь», — но мысли мои прочесть никто не мог. А я читал…

«Интересный поворот, а мы тебя спасать собирались», — подумал Рябенко.

«Что-то совсем с катушек Семен съехал. Как-то он уж сильно нервничает из-за этого шпиона. Не может же быть, чтобы все было правдой?», — это были мысли Леонида Ильича.

Но Цвигуна несло, он вообще никогда не чувствовал ни ситуацию, ни настроения людей:

— Дал тебе задание, так и выполняй себе, будь добр! Это надо было додуматься, обыскать квартиру сотрудника конторы? И в присутствии прокурорского! Мы что, сами не можем расследование провести⁈ — казалось, еще минута, и у него из ушей пойдет пар. — Зачем сор из избы выносить? Я тебе дал целую папку с кандидатами для расследования, а ты выбрал самого ущербного, самого беззащитного из всех сотрудников — Митрохина! Разве на него я тебе давал сигналы? Да его и без тебя жизнь обидела. Ты вон лучше своим Соколовым займись… И почему я узнаю о Митрохине от коменданта⁈ Почему ты сам мне не сообщил⁈ Боялся, что я не разрешу тебе заняться им? Так правильно боялся, я запрещаю тебе трогать Митрохина!

Я молча слушал. Последние слова были едва ли не гвоздем в крышку гроба. На карьере Цвигуна можно поставить крест, если только Брежнев с Рябенко не начнут спасать его всеми доступными средствами.

— Семен, сядь, — жестко произнес Брежнев. — Охладись, чаю выпей. И пока не приступили к главным вопросам, расскажи, почему по твоему приказу берут у психически нездоровой женщины заявление на сотрудника УСБ, порочащее его? Почитай, вот здесь объяснения женщины, там указана фамилия того, кто пришел к ней с требованием возвести поклеп на майора Соколова. И со справкой от психиатра ознакомься. — И Брежнев бросил перед председателем КГБ три исписанных листа бумаги.

Цвигун быстро пробежал глазами объяснительную, глянул на медицинское заключение и побагровел еще больше. «Заставь дурака богу молиться, весь лоб разобьет. Тоже, орлы, надо было эту старую кошелку вытащить? Не могли кого поумнее подключить⁈», — пронеслось у него в голове. Но даже сейчас он не сделал выводов.

— Так вон оно значит как! — Прогремел Цвигун. — Через мою голову эти мелкие вопросы сразу к Генеральному секретарю нести⁈ — Он взял стул, грохнул его рядом с тем, на котором сидел Брежнев и опустился резко, всем грузным телом плюхнувшись на сиденье. Мне даже показалось, что стул не выдержит и развалится на части. Леонид Ильич прищурился, глянул на Цвигуна. «Однако Семена не просто несет», — подумал он и, усмехнувшись, с сарказмом произнес:

— Семен, ты меня-то с моего места не столкни.

— Леня, ну ты сам посуди, — Семен Кузьмич всплеснул руками, — если начальник УСБ из-за каждой мелочи на меня жаловаться будет, как мне руководить конторой? — здесь Цвигун сделал еще одну ошибку: он в присутствии подчиненного — меня — обратился в Брежневу панибратски.

«Да заткнись ты уже, сам же себе яму роешь!», — подумал Рябенко, но промолчал, прекрасно понимая и состояние Леонида Ильича, и двусмысленность положения Цвигуна.

— Пока ознакомься с документами, как говорится, — Леонид Ильич кивнул на объяснительную Митрохина. — Потом пролистай тетрадку. Таких, со слов Владимира Тимофеевича, довольно много. И тут хочешь, можешь обижаться на меня, Семен… — Брежнев замолчал, конец фразы он прозвучал у него в голове: «Но я буду вынужден действовать по обстоятельствам».

Цвигун начал читать объяснительную Митрохина и по мере чтения краска отливала от его лица. Губы задрожали, он поднял на Леонида Ильича почти по-детски обиженный взгляд:

— Да как? Клевета все это… Ты ж, Леонид Ильич, не будешь этой клевете верить?

— Я-то, Семен, ни слову этого типа, за которого ты сейчас тут так шумно заступался, не верю. Но вот остальные… Хотя все зависит от того, как ты это объяснишь. Тетрадку-то полистай, — Брежнев откинулся на спинку стула, будто хотел увеличить расстояние между собой и другом. — У тебя под носом, в КГБ, сидит шпион, а ты об этом ни сном, ни духом? И Володе спасибо скажи, что он, прежде чем дать делу ход, приехал ко мне посоветоваться.

Открылась дверь и снова заглянул Богомолов. Круглое лицо прикрепленного было благодушным, свет ламп отражался на обширной лысине. «Сияющий человек», — невпопад подумал я.

— Леонид Ильич, прибыл Александров-Агентов и еще Константин Устинович Черненко, — доложил он.

— Пусть подождут. — Брежнев посмотрел на Цвигуна с жалостью. — Семен, ты пока иди домой. Завтра с утра приедешь, поговорим с глазу на глаз.

До Цвигуна, наконец-то, дошла вся серьезность сложившейся ситуации. На ватных ногах он пошел к двери, но остановился и, повернувшись, сказал:

— Так что, Леня, все — дружбе конец? — Махнул рукой и, не дожидаясь, пока Брежнев ему ответит, вышел за дверь.

Первым вошел Александров-Агентов с неизменной кожаной папкой в руках. Следом за ним в кабинет проскользнул Черненко, остановился и постарался восстановить дыхание. Но одышка не помешала ему окинуть испытывающим взглядом присутствующих.

У Константина Устиновича был просто невероятный нюх на аппаратные интриги. В отличии от того же Цвигуна, он уже понял ситуацию и просчитал возможное развитие.

— Леонид Ильич, кого будем рекомендовать исполняющим обязанности председателя КГБ? — Черненко сразу взял в руки инициативу.

— Я думаю, назначить на эту должность Вадима Николаевича Удилова, — ответил Брежнев и снова внимательно посмотрел на меня.

«А на тебя, Володя, у меня другие планы», — подумал он.

Мысли Черненко были куда прозаичнее: «Еще один слетел с места с подачи Медведева. Какой шустрый молодой человек. Как я его проглядел?.. Как мы все его проглядели?»…

— Есть один момент, — напомнил Александров-Агентов, — Удилов даже не кандидат в члены ЦК, а ведь он в обязательном порядке должен будет в качестве председателя КГБ присутствовать на заседаниях Политбюро. И без статуса кандидата он не сможет этого делать.

— А вот это мы сейчас с вами и обсудим, — ответил Брежнев и снова обратился ко мне:

— Володя, сколько времени тебя надо на дело Митрохина?

— Много, — честно ответил я.

Брежнев сформулировал вопрос по-другому:

— Я не о том. Как скоро ты закончишь те следственные действия, которые требуют твоего присутствия?

— Через два дня, — я прикинул в уме. — Основное — это обыски на даче и в доме в Пензенской области. Там я должен присутствовать обязательно. А вот допросы мои ребята прекрасно проведут сами.

— Вот через два дня жду вас с Удиловым. А сейчас иди, совсем из-за работы дома не бываешь. — Леонид Ильич повернулся к Александрову-Агентову. — Внеси в ежедневник. Прямо с утра встретимся в здании ЦК на Старой площади. Удилов, Медведев… — он задумался и добавил:

— И пригласи на эту встречу Гений Евгенича.

Глава 23

— Не спи, замерзнешь! — я постучал по стеклу и, открыв дверцу, сел рядом с водителем.

Николай встрепенулся, открыл глаза. Мечтательная улыбка, только что игравшая на его лице, мгновенно пропала.

— Владимир Тимофеевич, виноват. Задремал, пока прогревал машину. Выстудилась, а я в дежурке сидел. — Объяснил он и уточнил:

— Домой?

— Нет, на работу. — документы в моем дипломате должны быть немедленно помещены в сейф. Жаль конечно, что домой я сегодня не попаду, скорее всего, но пренебречь делами в такой момент — преступление.

Пока ехали на Лубянку, думал о Черненко. Интересный человек, просто классический бюрократ советской школы! Константину Устиновичу хватило слухов, что при попытке вынести копии документов задержан архивариус, чтобы сделать выводы о неминуемом смещении Цвигуна с должности. И ведь сразу же приехал к Брежневу, и я уверен, уже с проектом решения. Если бы Леонид Ильич не опередил его, Черненко бы сам предложил кандидатуру Удилова — в этом у меня тоже не было сомнений.

Мысли Черненко о моей персоне мне не понравились, но так думает не он один, и давно. «Как же мы тебя упустили», — уверен, что многие кремлевские чиновники упрекают себя в том же. Что ж, кто не успел — тот опоздал, теперь останавливать меня поздно.

— Вы скоро освободитесь? — в голосе моего водителя слышались жалобные нотки.

«Завтра с родителями знакомиться хотели ехать, выходной должен быть, а теперь даже не знаю. Невеста не простит, и родители её обидятся. Да и мои тоже не поймут, почему встреча с будущими сватами откладывается. Аж с самого Томска ехали», — думал Николай.

— Коля, завтра отдыхай. Машину оставь здесь, она мне понадобится. — подумал, достал ключи от своей шестерки и передал Николаю. — Если нужен транспорт, можешь воспользоваться моей. Заберешь из гаража на Кутузовском. И да, если нужен отпуск, напиши заявление на б/с, думаю, неделю без тебя обойдусь.

— Спасибо, Владимир Тимофеевич! — расцвел лейтенант.

— На свадьбу-то пригласишь? — поинтересовался шутя.

— Откуда вы узнали? — опешил водитель.

— Коля, влюбленного человека видно сразу. А ты последнее время витаешь в облаках, — я улыбнулся. Хороший парень Николай.

В этот момент вспомнилось о другом «сватовстве» — лейтенанта Васи и его мамы к Алевтине. «Интересно, как там Алевтина со своим физруком?», — мелькнула мысль. Казалось, что эта история случилась много лет назад, а ведь я здесь всего два с лишним года. Но порой кажется, что всегда был Владимиром Медведевым.

Забрал у Николая ключи от «Волги» и вошел в здание КГБ. Прошел в свое крыло, открыл кабинет и не удивился, застав всю команду в сборе.

— Смотрю, тоже не до отдыха? — поприветствовал их.

— Владимир Тимофеевич, какой отдых? Такое дело! — Воскликнул Даня.

Я прошел в свой кабинет, положил в сейф тетрадь Митрохина. Папку с доносами вынес и вернул Даниилу.

— Андрей, если ты сейчас откуда-нибудь вытащишь рыбу — копченую, вареную, жареную — без разницы, я тебе присвою звание главного волшебника КГБ, — пошутил я, обращаясь к Соколову.

— Я не волшебник, я только учусь, — в тон мне ответил Андрей и склонился к тумбе своего стола.

— Сегодня поесть некогда было. Сами-то ужинали? — спросил я.

— Да, только что из буфета. Мы вам тоже поесть взяли, — и Газиз снял с тарелки салфетку. — Пирожки подойдут? С мясом и с капустой. С повидлом не стал брать, сладкое едят женщины.

Я поднял брови, но ничего не сказал по поводу последнего заявления Газиза. Но Соколов не смог проигнорировать и выдал:

— Мужчина, вы сладкое любите? Да. А что именно: торты, пирожные или конфеты? Ликер! — он ухмыльнулся, подождал, пока стихнет смех и поставил на стол маленькую фляжку. — Коньяк. Думаю, стоит принять по три капли за успешное дело.

— Убрать, дело еще не закончено, отмечать пока нечего, — я нахмурился: не понравилось, что у моего сотрудника в рабочее время с собой заначка спиртного.

— Да не вопрос, — фляжка исчезла со стола, — а рыбка есть, — ухмыльнулся Соколов.

Скоро на столе был накрыт царский — на мой голодный взгляд — ужин. Тут же вскипятили чайник, достали из тумбочки банку с растворимым кофе. Ростовский балагур со смехом выложил на тарелку нарезанную крупными кусками копченую донскую сельдь..

Пока я ел, парни травили анекдоты, но я видел, что едва удерживаются от вопросов.

— Спасибо за ужин, но вам следовало бы отдохнуть. Завтра будет сложный день. Может, пока не поздно, по домам? — предложил я.

— Я своих уже предупредил, что не приеду, — тут же ответил Карпов. — Не хочу будить, наверняка спят.

— А нам с Газизом и Даней предупреждать никого не надо, — добавил Соколов. — Если только им вахтера в общаге, а мне соседку, чтобы не ждала сегодня очередных «звуков разврата», — пошутил он и сам же рассмеялся своей шутке.

— Ладно, тогда к делу. Даня, адрес дачи Митрохина выяснил? — я хотел убрать посуду, но Газиз молча забрал у меня тарелки и чашку и отнес в раковину, прилепившуюся сбоку от двери.

— Да, Владимир Тимофеевич, — и Даниил продиктовал адрес:

— Люберецкий район, деревня Пехорка, улица Южная, дом тринадцать.

— Отлично. Завтра с утра ты, Андрей… Соколов, — уточнил тут же, — и ты Газиз со мной на обыск дачи. — Я увидел, как вытянулось лицо невозмутимого Карпова. — Андрей, — обратился к нему, — ваша с Даней задача: выяснить, где обычно отдыхал наш архивариус. Допросите его супругу, сына, соседей. По моим сведениям, кроме дачи у Митрохина был еще один дом, записанный на тещу. Но могут быть еще какие-то места, известные ему и его близким.

— Вы думаете, что мы нашли не все? — уточнил Карпов.

— Я это предполагаю. — ответил ему. — И наше дело проверить версию. У Митрохина сейчас железобетонная защита. Хитрый жук. Перевел стрелки на Андропова и Бобкова, и доказать обратное мы не можем. Это во-первых. А во-вторых, он сейчас постарается замазать как можно больше наших сотрудников, и, учитывая, какая информация через него проходила, у него это получится. Работа предстоит сложная, прежде чем выведем эту сволочь на чистую воду. Как там наш задержанный?

— Шумит. Объявил голодовку, — ответил Газиз. — Я из его камеры убрал все опасные предметы.

— Даже простынь и наволочку забрал. Оставил голый матрас, — Карпов усмехнулся.

— И зачем так жестоко, Газиз? — поинтересовался я.

— Не хватало, чтобы он еще что-нибудь сделал с собой. Повесится в камере, а отвечать кто будет? Абылгазиев, да? — и Газиз сердито засопел.

— Не переживай, не повесится, — успокоил Газиза. — Он не из тех, кто смерть предпочтет позору. Мелкий человек, ненавидящий всех и вся. — я посмотрел на своих парней и скомандовал:

— А теперь все-таки все по домам и чтобы выспались. Завтра со свежими головами к восьми утра быть на работе. Андрей, — обратился к Карпову, — дай мне папку с теми сигналами, которые ты отобрал для работы.

Карпов молча подал мне папку. Когда мои сотрудники попрощались и, наконец-то, отправились по домам, я сделал себе еще кофе. С кружкой в одной руке и папкой Карпова в другой, прошел в свой кабинет.

Внимательно просмотрел и обращения, и документы, которые к ним прилагались. В основном это были сигналы о «жизни не по средствам». Я хмыкнул, увидев фамилию, знакомую мне по гуляевской реальности. Пусть не прямо, косвенно, этот персонаж станет причиной многих бед в будущем. Но сейчас он вполне себе перспективный хозяйственник, честный руководитель и верный ленинец. Сигнал, конечно, проверим, но наказывать за несовершенные преступления — это тоже преступление. Однако познакомиться с «товарищем» поближе стоит. И желательно лично. И потом, дыма без огня не бывает, так что посмотрим, что удастся выяснить.

УСБ обязательно займется этим персонажем, но позже, после того, как мы разберемся с делом архивной крысы.

Про Митрохина я вспомнил очень вовремя, если бы не это дело, УСБ потонуло бы в анонимках — Цвигун бы обеспечил нам такой «фронт работ», что вряд ли осталось бы время на что-то другое. Но здесь он просчитался. Впрочем, Семен Кузьмич никогда не отличался дальновидностью.

Теперь исполняющим обязанности, а, учитывая сжатые сроки до пленума, и председателем КГБ станет Удилов. В любом случае, как бы не развивалась ситуация, государственная безопасность будет в надежных руках. В руках человека, которому наплевать на должности и звания, который не плетет интриг, одного из немногих, кого можно назвать настоящим чекистом.

Какие планы на меня у Брежнева? Учитывая, что на встречу через два дня он пригласил Гения Евгеньевича, скорее всего предстоит продвижение по партийной линии. Что ж, это не плохо.

Агеев — человек, которого я часто видел на партийных собраниях, но так получилось, что мы с ним даже не разговаривали толком. Когда я был телохранителем Брежнева, я практически не бывал на Лубянке. Очень редко, и только если вызывали к высшему руководству. Зарплату получал тоже в Кремле. В кассу мы не ходили, в очередях не стояли. Деньги нам приносили на рабочее место, в конвертах, расписывались в ведомости — и все.

Позже, когда стал начальником УСБ, мне было не до парткома.

А ведь Агеев Гений Евгеньевич — человек, который в моей прошлой жизни пожертвовал всем ради сохранения Советского Союза. По поручению Крючкова он обеспечивал изоляцию Горбачева на Форосе. Позже его уволили из КГБ и возбудили дело. Обязательно надо поближе познакомиться с этим человеком.

Еще мне очень интересно, что задумал Генсек. Причем, скорее всего, план у него зрел давно, а дело Митрохина и поведение Цвигуна на сегодняшней встрече просто ускорили принятие решения. Я уже давно отметил, что Леонид Ильич никогда не делает ничего просто так, особенно, если вопрос касается назначений. Он всегда очень осторожно относится к любой кандидатуре на ту или иную должность. Позже, в будущем, станут говорить, что долгое принятие кадровых решений — это «фирменный стиль Брежнева». Термин «медленность кадровых решений» придумал кто-то из горбачевских пропагандистов, а Майкл Горби вставлял его в свои речи к месту и не к месту.

И сейчас Леонид Ильич точно готовит кому-то замену, а меня предложит «избрать» или «продвинуть» с дальним прицелом, как предполагаю, «на всякий случай». Гадать о его планах смысла нет, если только удастся прочесть мысли Генсека обо мне. Я сильно не обольщаюсь, но просто уверен, что мне готовится роль «запасного игрока».

Остается вопрос с моим допуском высшей категории. Без этого допуска я не смогу не то что допросить, но даже близко подойти к еще одному человеку, которого оклеветал в своей объяснительной Митрохин.

Бехтер Георгий Иванович, сотрудник Института мировой экономики. Он же Джордж Блейк — один из наиболее ценных агентов Первого главного управления. Личность легендарная. Сотрудник британских спецслужб, перешедший на сторону Советского Союза. Его сдал польский перебежчик Михал Голеневский. Джордж Блейк был приговорен к сорока двум годам заключения, из которых отсидел пять лет. И — сбежал. Я смотрел документальный фильм «Исповедь», вышедший на экраны уже во времена перестройки, где Блейк, он же Георгий Бехтер, дал свое первое интервью. А в нулевые годы опубликовали его воспоминания. Книга называлась «Прозрачные стены». Я читал с интересом. Наверное, о такой же, полной опасности и героизма жизни, я мечтал в юности, когда пошел работать в КГБ — в той жизни, которую прожил как Владимир Гуляев.

Так, за размышлениями, не заметил, как заснул.

Разбудил меня стук в дверь кабинета. Открыл глаза, не удержался от зевка.

— С добрым утром! — услышал жизнерадостный голос Марселя. — А я думал, что сегодня первый приду.

— Что ж, пусть в твоей жизни это будет самым большим разочарованием. — пожелал ему. — Рад видеть тебя, Марсель! Но не рановато ли на работу вышел?

— Я здоров, — он упрямо нахмурился. — Сколько можно сидеть без дела? Тут такие дела творятся, а я кроссворды в больнице буду разгадывать.

Я поставил чайник, сделал кофе. Пока пил, подтянулись остальные — тоже задолго до восьми часов. В восемь мы на двух машинах уже ехали в сторону Малаховки. В первой я, Соколов и Газиз, во второй криминалисты. Марса, не смотря на его протесты, оставил в помощь Дане и Карпову.

С мигалкой мы быстро выехали из Москвы, так же быстро проскочили Люберцы, и подъехали к деревне Пихорка, которая граничила с многочисленными садоводческими товариществами.

В самой Малаховке располагались дачи генералов, видных деятелей коммунистического движения, и заслуженных работников культуры. Как здесь удалось «выбить» дачу простому архивариусу — это вопрос. Но ответ на него я получил быстро.

Въезд в Малаховку находился со стороны деревни Пихорка. На самом въезде, немного сбоку скромная табличка на воротах: «Садоводческое товарищество Электросила». А дача Митрохина, в отличии от остальных основательных и солидных дач с пышными садами вокруг, стояла слегка на отшибе, на почти не засаженном деревьями участке. Так, несколько ягодных кустов, теплица со снятыми на зиму стеклами, сарайчик и дощатый туалет на краю участка, у забора. Вряд ли какой-нибудь генерал позарился бы на этот участок, рядом со сторожкой. Он просматривался со всех сторон, впрочем, и подойти к дому незамеченным жильцами тоже никто не мог.

Сам дом крепкий, бревенчатый, обшит вагонкой и покрашен коричневой краской. Крыша — обычный шифер. Возле дома горой лежали стройматериалы: доски, кирпичи, цемент, заботливо укрытые полиэтиленом.

Замок на двери навесной, амбарный, щеколда рядом с обычным врезным замком. Понятых долго искать не пришлось. Соколов уехал на моей «Волге» и вернулся с председателем правления садоводства и тут же сгонял к въезду в товарищество, за сторожем.

— О, да что он мог натворить? Непьющий, в очках, тихий. Спокойный такой человек, вежливый. Никогда с ним проблем не было. Иногда с женой приезжает, ребенка привозит. Сын у него больной. Что он мог натворить, даже представить не могу, — начал монолог председатель садоводческого товарищества, по виду отставник, скорее всего замполит, судя по тому, сколько он говорит.

— Это мы сейчас выясним, — резко оборвал его.

Сторож, флегматичный мужик неопределенного возраста, молчал. Когда я объяснил им их задачу, он только кивнул и ничего не сказал.

Вскрыв дверь, мы прошли просторные сени. Комната, спаленка, еще одна — оборудованная кроватью для инвалида с ортопедическим матрасом. И самая маленькая, в которой устроен рабочий кабинет.

Так же, как и в городской квартире Митрохина, здесь был стол со стопками тетрадей и лупами.

— Ну что ж, мы на верном пути, — заметил я и дал команду криминалистам. Пока они снимали отпечатки, скомандовал своим парням:

— Понимайте половики, ищите погреб. Скорее всего он будет здесь, — и я кивнул на стол Митрохина.

Я не ошибся. Погреб обнаружили под письменным столом. Обычная откидная дверца люка, с кольцом, отошла плавно, без скрипа. Видно, что петли смазывались регулярно.

Сам погреб оборудован капитально — проведен свет, бетонированные стены обработаны от плесени и покрашены — тоже коричневой краской. Все-таки стеллажи с банками, помидоры, огурцы, варенье. В углу пара мешков картошки. Самый обычный погреб.

— Соколов, найди лопату и ломик, — попросил я Андрея.

— Так вон лопатка, — кивнул ростовский великан на один из стеллажей. Он поднял руку и хотел снять с полки инструмент, но я остановил его, рявкнув:

— Перчатки! И пригласи сюда криминалиста.

Что-то проворчав, Андрей натянул резиновые перчатки и снял с полки небольшую саперную лопатку. Газиз сделал фотографии. Тут же спустился криминалист с чемоданчиком, снял отпечатки. И упаковал лопатку в качестве вещдока.

— Эх, надо было Марса с собой взять, — хохотнул Соколов, — мечтал же лопатой помахать, вот бы и сбылась мечта… — и тихо, под нос, пробурчал: — … идиота.

Митрохин особо не скрывался, и в погребе прекрасно было видно место, где часто раскапывали землю. Андрей сходил в машину за лопаткой и, вернувшись, отгреб сверху притоптанный слой земли. Потом снял доски, прикрывающие небольшое отверстие.

Пригласили понятых спуститься в погреб. На их глазах извлекли из выемки в полу четыре больших оцинкованных выварки для белья, плотно закрытые крышками. Края крышек были залиты парафином.

— Попрошу понятых обратить внимание, — произнес я и с трудом, но открыл крышку одной из огромных кастрюль.

Внутри лежали стопки тетрадей — обычных, школьных. В остальных трех то же самое. Газиз сфотографировал и тут же вместе с понятыми поднялся вверх, в комнату. Составить протокол и дать расписаться понятым.

Скоро были сняты отпечатки пальцев с кастрюль, с тетрадей, с парафина, который не давал доступа воздуху и предохранял бумаги от сырости.

Закончив следственные действия, я опечатал баки, загрузил в багажник своей машины и на заднее сиденье, пересадив Газиза к криминалистам. С легким сердцем вернулся в Москву.

Но на Лубянке меня ждал «сюрприз»…

Глава 24

Не успел сдать опечатанные выварки коменданту, как ко мне подбежал Даня.

— Владимир Тимофеевич, тут такое!

— Даниил, мы не в детском саду, говори конкретно, — попросил его. — Какие новости?

— Ну во-первых… Новый исполняющий обязанности председателя. Он так закрутил гайки, причем сразу, без раскачки. Обыскивают каждого, кто покидает здание КГБ.

— Даже генералов? — уточнил я.

— Всех. Даже их. Сегодня уже столько шума было на проходных.

— А что наш товарищ? Все еще голодает? — задал вопрос Дане и тут же подумал, что сам сегодня не ел. Кружка кофе с утра — и все.

— Нет, голодовку прекратил, съел все, что дали и попросил добавку. Звонила его жена. Просит встречи с мужем. Карпов отказал.

— Правильно сделал. Пока пусть в полной изоляции, ни допросов, ни встреч — ни с кем абсолютно, — я хотел, чтобы за время предварительного задержания Митрохин, что называется, созрел для разговора.

— Кстати, про встречи… — Даня всплеснул руками. — Задержанный требует встречи с высшим руководством. Говорит, что напишет признательные показания сразу после разговора с Цвигуном.

— Пусть подождет, поскольку Цвигуна на месте нет и больше никогда не будет, — ответил Даниилу. — Вместо него Удилов?

— А вы откуда знаете? — удивился Даниил. — Вы же только что приехали.

— Сорока на хвосте принесла, — я усмехнулся. — Не бери в голову. Лучше расскажи, нашли дом тещи Митрохина?

Пока шли в наше крыло, Даниил доложил, что дом в Пензенской области достался его супруге от умершей матери, но она сама там не бывает. Слишком далеко, сын дорогу не выдержит, а оставлять больного сына она не может. Муж — в смысле Митрохин — обычно проводит там отпуск. Один. Других домов у задержанного не имеется, больше проводить отпуск негде.

— Что ж, завтра выдвигаемся туда. — произнес я, когда вошли в наш кабинет. — Какой полный адрес?

— Пензенская область, Нижнеломовский район, поселок Верхний Ломов, — отрапортовал Даня. — К северу от реки Вязовка, в четырнадцати километрах от районного центра. Я тут посмотрел — там поселок на тысячу человек жителей. Есть спичечная фабрика, несколько предприятий поменьше. В основном бытовое обслуживание, баня там, комбинат бытовых услуг. Небольшой поселок, но и не маленький. Есть где затеряться при желании. Люди в основном старожилы.

— Хорошо, — кивнул всем, приветствуя и прошел в свой кабинет.

Снял трубку с телефона, прокрутил диск, набирая номер.

Я специально не стал сообщать о результатах обыска Удилову. Но Леониду Ильичу позвонил. Доложил об объемах «архива Митрохина» и масштабе его «архивной работы». Леонид Ильич долго молчал, в трубке слышалось только его дыхание.

— Так понимаю, это еще не всё? — наконец, спросил он.

— Да, Леонид Ильич. Предполагаем, что тоже есть еще тайник. И завтра выезд на место с подозреваемым. Хотим провести следственный эксперимент.

— Хорошо, — ответил Леонид Ильич. — Послезавтра отчитаешься по итогам. Весь отдел Удилова занят этими бумагами. Я получил предварительный доклад. Просто в голове не укладывается.

После разговора с Генсеком ознакомился с протоколами допроса супруги, соседей, сослуживцев архивариуса. Ребята провели хорошую работу.

— Молодцы! — похвалил свою команду. — Просто молодцы!

— Да что мы-то, — возразил Соколов. — Как вы вышли на этого архивариуса?

— Тоже сорока на хвосте принесла? — вернул мне поговорку Даня.

— Именно, Даниил. С сороками вообще дружить надо, полезные птицы, — свел все на шутку. — А теперь отдыхать. Завтра с утра в Пензенскую область. Мы должны нашего «писателя» привезти назад в Москву тепленьким. Завтра в пять вечера истекает сорок восемь часов. Будет предъявлено обвинение и прокурор даст санкцию на перевод архивариуса в Лефортово. Надо, чтобы он написал правду здесь, у нас. Газиз, на тебе по прежнему фотосъемка. На всякий случай возьми металлоискатель. И диктофон приготовь. Такое чувство, что он нам очень понадобится. А теперь по домам, выезжаем рано — в шесть утра.

Попрощавшись с парнями, отправился в буфет. Да, дома меня ждут, и наверняка приготовили вкусный ужин. Я хотел просто перекусить, но незаметно для себя сначала сметелил три пирога, потом макароны с котлетой. И все равно встал из-за стола голодным.

На проходной предоставил для досмотра свой дипломат и поинтересовался у прапорщика:

— Обыскивать будете?

— Что вы, товарищ полковник. У нас приказ обыскивать работников архива и всех тех, кто работает с секретными документами. Кроме того, нам приносят список сотрудников, которые работали с документами в читальном зале и тех, кто затребовал документы из архива, — отрапортовал прапорщик.

Удилов сейчас перегружен работой, но нашел время сразу ужесточить правила досмотра. По доброму я должен был пойти к нему с докладом, и все-таки не пошел, решил подождать до послезавтра — до встречи у Брежнева. Вадиму Николаевичу сейчас в копиях Митрохина бы не потонуть.

До дома доехал быстро, взбежал на третий этаж и открыл дверь. Вошел и замер, наслаждаясь теплом родного дома. Пахло чем-то вкусным, не уловимо пряным.

Прошел в ванную, открыл воду и долго стоял под душем. Вышел распаренный, красный.

В кухне на столе обнаружил накрытую салфеткой тарелку, горячий чайник, и записку: «У Тани первый концерт в музыкальной школе. Мы с Леночкой и Лидой идем слушать и болеть за нее, придем скоро».

Я откинул салфетку. На тарелке мясной рулет. Прекрасно! Взял нож и вилку, но аппетит куда-то пропал. Все-таки зря поел в буфете.

Прошел в зал, включил телевизор и прилег на диван, укрывшись пледом. В девятнадцать часов по второй программе началась передача «Алкоголизм. Беседа врача». Переключил на первую. Заканчивалась программа «Из жизни науки», после нее футбол. Наши играют с испанцами. Что ж, неплохо.

Но футбола не дождался, уснул. Спал так крепко, что не слышал, как пришли мои. Утром отругал себя, совсем забросил семью. Но — работа прежде всего.

В пять уже был в гараже, прогрел машину и выехал. Вообще не положено самому находиться за рулем. Но брать подменного водителя не хотел. Неделю покатаюсь без Николая.

Уже на проходной обратил внимание на сияющие лица охранников.

— Что за праздник? — поинтересовался на ходу.

— Да как же! Владимир Тимофеевич, наши же выиграли вчера! — радостно сообщил мне один из прапоров. — Испанцев порвали в клочки, три — ноль! В полуфинал вышли.

— Было б чему радоваться, — скривился второй. — Если бы они Реал Мадрид обыграли. А то Реал-Бетис Севилья. Тьфу! Тоже мне, победа.

— Ну так и Динамо только раскачивается, — заступился за футболистов первый. — Еще порвет!

Они заспорили, но я слушать не стал. Как-то всегда был равнодушен к спортивным играм.

— Ну что, готовы к делам великим? — вместо приветствия задал вопрос своей команде.

— Всегда готовы, — буднично и безэмоционально ответил Карпов. — Как пионеры.

— Задержанного в машину и выдвигаемся. Митрохин с Соколовым и… — я посмотрел на Марса и подумал, что его лучше поберечь после болезни, — … и с Газизом, поедете в моей машине. Даня — ты с криминалистами. Давайте, у вас пять минут. Марс, остаешься здесь.

И я вышел, не обращая внимания на возмущенный взгляд Марселя.

Ровно через пять минут выехали. С мигалками на крышах автомобилей пронеслись через просыпающуюся Москву, выехали за МКАД и, не снижая скорости, и дальше — по Рязанскому шоссе в сторону Рязани.

Средняя полоса России весной удручает. Серые, унылые пейзажи, голые деревья. Но взошло солнце и оттепель сделала вид за окном почти весенним. Казалось еще чуть-чуть, и покажется первая зеленая трава и нежные листочки. Поймав себя на этой мысли, усмехнулся: вроде авитаминоза нет, что так на зелень тянет?

Митрохин сидел на заднем сиденье, зажатый между Газизом и Соколовым. «Зачем они везут меня? Куда они везут меня? Неужели тещин дом нашли? Они не могли сами найти. Кто-то сдал? Кто мог сдать, никто кроме меня не знал», — он пытался мысленно вычислить, где он «прокололся», но не находил ошибок в своих действиях. «Они никогда не найдут основной архив», — наконец, решил он для себя и успокоился.

В Верхнем Ломове немного поплутали, не смотря на карту, не сразу нашли дом умершей тещи Митрохина. Архивариус на наш вопрос, как проехать к дому, только скривился. Газиз выскочил из машины, подбежал к прохожим и, вернувшись, доложил:

— Две улицы проехать и в переулок. Дом коричневый, крыша шиферная. Возле ворот зеленая скамейка. Они сразу поняли, кого мы ищем. Говорят, это вы к нашему писателю приехали? Его тут уважают. Легенда у Митрохина — персик просто!

— Садись, в машине расскажешь, — поторопил его. Время уже начало десятого. На автобусе от Москвы до Нижнего Ломова пилить часов пять- шесть. Мы доехали меньше чем за четыре.

— Они по-другому город называют. Ударение на последний слог ставят, — говорил Газиз. — Не Ломов, а ЛомОв.

— Не город, а поселок, — впервые подал голос Митрохин, — причем очень старый.

— Вот прохожие тоже пожаловались, что старинные здания посносили, что их поселок древнее Нижнего Ломова… ЛомОва… Дома на старых фундаментах стоят. А Верхний… Нижний… Запутался. — Газиз вздохнул и добавил:

— Короче, жалеют жители, что их село городом не сделали.Поселок, — снова поправился он. — Вон она, скамейка! — Казах показал пальцем в нужном направлении. — Владимир Тимофеевич, сворачивайте.

Дом оказался крепким пятистенком. Тоже обшит вагонкой и покрашен обычной половой краской. Двор небольшой, участок куда меньше, чем на Васиной даче.

— Василий Никитич, покажите пожалуйста, где находится тайник с копиями документов? — задал ему вопрос.

— А вы ищите, может, найдете, — Митрохин прищурился, губы его сложились в ехидную усмешку.

«Ну-ну, удачи. Никогда не найдете вход в подвал», — подумал он и скосил глаза на поленницу дров в сенках.

— Соколов, убери-ка дровишки, — скомандовал я. — Посмотрим, что под ними.

Митрохин побледнел: «Откуда они знают? Кто? Кто видел этот люк в подвал? Кто меня сдал?»…

Под поленницей действительно обнаружился люк в подвал. От погреба на даче этот подвал отличался как небо от земли. Старинная кладка, потемневший от времени старинный кирпич — большеформатный, такого сейчас не делают.

Большое проветриваемое помещение, воздух свежий, пахнет так, как могло бы пахнуть в библиотеке — клеем, старой бумагой и почему-то сургучом. Воздух сухой.

Вдоль стен стеллажи, заставленные папками — обычными, канцелярскими.

— Да, человек работал с большим размахом, — произнес Газиз.

— И про гарнитурчик тут наверняка есть, — заметил Карпов.

— Не понял, какой такой гарнитурчик? — уточнил Газиз.

— Двенадцать стульев, там архивариус Коробейников хранил архив о реквизированной мебели. Надеялся продать информацию бывшим владельцам, когда Советская власть падет и все будет по-прежнему, — напомнил Карпов. — А на этот вот, — он кивнул на ряды папок, — архивчик покупатели в очередь бы выстроились.

— Точно. Только не у нас, а на Западе, — добавил я и крикнул:

— Андрей, веди сюда подследственного. Даниил, сходи за понятыми. Но пусть подождут во дворе, пока не позову.

Соколов, спустившись в подвал с задержанным, увидев объемы, присвистнул. Митрохин же споткнулся, но тут же выпрямился и окинул взглядом стеллажи. Он буквально посерел. Не побледнел, а именно посерел, как пепел. Видимо, только сейчас, осязаемо, до него дошел весь масштаб его провала. Что всё — врать, юлить, пытаться переложить вину на «преступные приказы Андропова» — бесполезно.

В помещении было по-подвальному прохладно, но его вдруг бросило в жар. Крупные капли пота выступили на лбу, на висках, стекли на глаза, и он даже не пытался их стереть. Митрохин поднял руки, инстинктивно желая закрыть лицо ладонями, спрятаться. Но посмотрел на наручники и из его груди вырвался отрывистый, короткий вздох, будто его ударили под дых. Один раз. Затем еще.

Сначала он просто прошипел, сжав зубы так, что казалось, они вот-вот треснут:

— Ненавижу…

Его, что называется, «прорвало». Он зарыдал, судорожно всхлипывая, его плечи тряслись. А потом, сквозь слезы и слюну, архивариус заговорил. Быстро, яростно, выплескивая наружу годы молчания, годы злобы, годы отчаяния. Поток слов, обвинений, оправданий и проклятий нельзя было остановить. Я и не останавливал, просто глянул на Газиза. Казах уже включил диктофон и держал его так, чтобы ни одно слово Митрохина не пропало даром.

— Это вы… Вы меня угробили! Вы сами довели меня до этого! А сейчас, конечно, всем удобно рассуждать. Мол, Митрохина недолюбливали, в нем чуяли не своего. Меня… жалели. Жалели, как жалеют калеку, на которого свалилась крыша, которую он же и строил.

Когда-то и я горел. Да, я! Поверите? Гордился даже стенами на Лубянке, этим чувством избранности. Был готов рвать глотку за Родину, ехать, куда пошлют. И меня послали. Заграница… экзотика… А эта «экзотика» оказалась кромешной дырой. Адская духота. Вечная пыль, въевшаяся в кожу, и смрад от нечистот. Местный врач, вызывать которого к сыну было страшно, пах араком и сушеными травами. А моя «разведдеятельность»? Я — белый, как простыня, русский медведь, бреду по базару, где все на меня косятся. Каждый мальчишка видит: чужак. Это все равно что ЦРУ отправило бы негра в летней одежде торговать мороженым в Норильске. Провал был запрограммирован. Я этот Ливан до сих пор в кошмарах вижу!

Я отметил, что в моей прошлой реальности обычно писали, что Митрохин был резидентом в Израиле, но оказывается — в Ливане. Не знал этого. Однако слушал, не перебивая. Понимал, что катарсис Митрохина неизбежен. Впрочем, еще выезжая из Москвы, я именно на это и рассчитывал. У человека, который увидел крушение своих надежд на восстановление справедливости — пусть таким извращенным образом — неизбежен нервный срыв.

— Я не был создан для этого, — говорил Митрохин, почти без пауз, торопливо, будто спешил избавиться от накопившегося за годы раздражения. — Не умел хлопать по плечу, втираться в доверие с похабным анекдотом. Для меня каждый разговор был пыткой, игрой, к которой у меня не было таланта. И в личном деле появилась официальная резолюция: «К оперативной работе непригоден. Неконтактен». Заклеймили, как бракованную корову.

А потом… потом случилось это. Мой Сережа. Сначала просто температура, думали, акклиматизация. А потом… эти горящие щеки и вялые, как тряпки, ножки. Полиомиелит. В нормальном месте, может, и спасли бы. Но этот местный эскулап… он только плечами пожимал. Я до сих пор помню запах больничной палаты — смесь хлорки и отчаяния. И тихий плач сына. Можно было отправить его во французский госпиталь. Там был от благотворительного фонда. Но нельзя. Мне отказали.

Я сломался. Да, я запил. Не оправдываюсь. Я просто искал хоть какую-то дыру в реальности, куда можно было провалиться. Кто посмеет меня осудить? Тот, кто не держал на руках своего ребенка, чье тело превращается в тюрьму?

Меня, конечно, отозвали. Пьющего провалившегося неудачника. По всем статьям — вышвырнуть к чертовой матери. Но кого-то наверху совесть заела. Я помню, как глядя куда-то мимо меня, в кадрах сообщили о переводе в архив.

И оказалось, что это — мое. Тишина. Порядок. Стройные ряды папок. Здесь моя педантичность и моя нелюдимость стали преимуществом. Я стал незаменимым человеком. Мне, конечно, «милостиво» предлагали снова попробовать себя в поле — но кто бы стал делать мою работу? Какой-нибудь вертлявый выпускник истфака, который в отчете фамилию перепутает? Так я и остался навечно прикован к своему столу, к этой пыли. Хотя иногда казалось, что все это, — он поднял скованные руки и показал на ряды папок на полках, — все это не история. Это тлен.

Вот они, молодые да ранние, выстраивались перед моим окошком. Щеголи. От них пахло не бумажной пылью, как от меня, а заграничным одеколоном и беспечностью. Смотрели сквозь меня, будто я — деталь интерьера. А сами щеголяли в этих самых итальянских туфлях, которые купили в Милане, или в Лондоне. И этот их снисходительный тон, их разговоры: «Как-то в Париже»… или «На том рауте в Женеве я так и сказал тому наглому американцу…» Перед кем рисовались? Передо мной или друг перед другом?

А я каждый раз сидел у своего окошка, принимал у них документы и думал: «Я ведь мог бы быть одним из них»… Мог бы! Я тоже когда-то горел, я тоже был готов на всё. Но не вышло. Меня сломали, а потом поставили смотреть, как другие проживают мою несбывшуюся жизнь.

Смотрел на этих щеголей и думал, что после работы меня ждет не ресторан, как их. Меня ждет моя квартирная клетка. Инвалидная коляска сына и этот вечный укор в глазах Сережи. Ждет уставшая, измотанная до последней степени жена, у которой в глазах та же безысходность, что и у меня. И запах… запах лекарств и отчаяния, который, кажется, въелся в стены.

А утром — снова в это окошко. Снова смотреть, как чужая, яркая, блестящая жизнь мелькает перед самым носом. Год за годом. День за днём.

Как мне хотелось отомстить! Так отомстить, чтобы вам всем небо с овчинку показалось!!! Чтобы ваша позолоченная жизнь рухнула с таким грохотом, который заглушит все ваши самодовольные смешки.

И я мстил. Это все, — он снова махнул руками в сторону стеллажей, — моя месть. Я думал, что буду мстить не как взбешенный человек. Нет. Я отомщу как архивариус: методично, хладнокровно, без суеты. Выверяя каждый удар. Каждая вынесенная мною бумажка будет кричать о вашем предательстве, о вашей лжи. И когда грянет этот гром, вы поймёте, кто все эти годы сидел в тени своего окошка. Поймёте, наконец.

— Но почему вы не сделали ни одной попытки вывезти хотя бы часть своих запасов? — Воспользовавшись паузой, задал я вопрос, который не давал мне покоя. — Или, все же попытки связаться резидентурой западных стран все же были?

— Ну я же не дурак, — Митрохин, выплеснув эмоции, снова заговорил спокойно. — Я бы давно уже сбежал. Со своим архивом. С частью его. Потом бы вывезли остальное. Вы что, думаете, я трус? Нет. Я сначала хотел в круиз вокруг Европы поехать и там остаться, даже путевку купил. И даже разрешение на выезд получил. Кинули, как подачку. Потом на ездил на Сахалин, думал в Японию переправиться. Там недалеко. Стоял на берегу пролива Лаперуза, смотрел вдаль и думал. Ну уеду я, ну устроюсь там хорошо, а жена? А ребенок? Что с ними будет? Они же без меня погибнут тут. А здесь… здесь дослужился бы до пенсии, ну может майора бы дали. Потом всунули бы в руки дохлый букетик, сказали бы, мол, Василий Никитич, мы вас никогда не забудем, и вытолкали бы за дверь. Двери бы не успели закрыться, как меня забыли бы.

Он замолчал. Газиз и Карпов стояли, словно оглушенные этой исповедью. Соколов оказался более толстокожим.

— Уводить задержанного? — спросил он.

— Уводи, Андрей. И скажи, чтобы криминалисты и понятые спустились сюда.

Он подтолкнул Митрохина к лестнице, архивариус обернулся и прокричал:

— Я дождусь своего часа! Клянусь, что дождусь!

Я с жалостью смотрел на Митрохина и подумал: «Не в этой жизни, Вася. Не в этой жизни»…

Глава 25

Я забрал у Газиза диктофон и, оставив их с Даней работать с понятыми, поднялся по лестнице. Карпов шел за мной.

Мы прошли в большую комнату, где стоял такой же массивный двухтумбовый стол, как и в квартире архивариуса, и на его даче.

— Предлагаю написать явку с повинной, — я смотрел на Митрохина и не узнавал его. Сейчас передо мной был абсолютно сломленный, опустошенный человек. Будто не он только что кричал, что дождется своего часа.

Я кивнул Соколову. Андрей снял наручники с архивариуса и встал рядом. Карпов подвинул к столу второй стул, сел, достал из своей папки лист бумаги и авторучку.

— Я своей, привычнее, — Митрохин взял из стакана с авторучками одну и начал писать.

Все. Теперь Цвигун может быть спокоен, его репутации ничего не угрожает. Но, если я не ошибаюсь в ситуации, он сейчас сломлен не хуже оболгавшего его Митрохина. Брежнев не любит рисковать, да он и не стал, сразу приняв решение о выходе Цвигуна на пенсию.

Я вышел из дома. Солнце светило ярко, обещая тепло. Конечно, будут еще и заморозки, и холод не сразу отступит, но весна не за горами.

Прошел к машине, сел и некоторое время смотрел на телефон. Потом набрал Удилова.

— Вадим Николаевич, — начал я, но он перебил меня:

— Наконец-то соизволили объявиться, Владимир Тимофеевич!

Я понимал, что Удилов раздражен, что он вряд ли смог прикорнуть хотя бы на полчаса при том объеме работы, который свалился на него с моей подачи.

— Что там у вас?

— У нас вам аврал и цейтнот, — ответил в тон ему. — Нужна команда специалистов, своими силами архив Митрохина не вывезем.

— Почему?

— Нет допуска высшей категории, это во первых. Во вторых, требуется транспорт посерьезнее. Здесь работы на несколько дней. Размер просто гигантский.

— Понял. Сейчас будем. Адрес?

— Майор Азимов доложит, он остался на телефоне.

Вернулся в дом не сразу. Захотелось выкурить сигарету. Похлопал по карманам — пусто. Вспомнил, что Николай всегда держит в бардачке заначку. Достал пачку сигарет «Космос», зажигалку, закурил и тут же закашлялся. С раздражением бросил сигарету на землю. Не стоило и начинать.

Вышли понятые, лица у них ошарашенные, они тихо охали, переговариваясь между собой. До меня донеслось:

— Кто бы мог подумать, такой интелихентный человек…

— Вот так живешь, и не знаешь, кто твой сосед…

— И не говори, как неприятно-та, так убьют и как звать не спросют…

Я вернулся в дом. Митрохин как раз закончил писать явку с повинной. Взял лист, прочел, чтобы убедиться, что он опровергает свое первоначальное признание, где выставил соучастниками своего преступления высшее руководство Комитета.

«Под влиянием минутной слабости я оговорил ныне покойного Андропова Юрия Владимировича, Бобкова Филиппа Денисовича и действующего председателя Комитета государственной безопасности Цвигуна Семена Кузьмича», — написал Митрохин.

Мое дело сделано. Теперь есть что доложить Леониду Ильичу. Сниму камень с его души. Он слишком переживает из-за «выступления» Цвигуна во время нашей позавчерашней встречи. Леониду Ильичу я по человечески сочувствовал. Он сейчас в двойственной ситуации, все-таки Цвигун его друг, и друг давний, проверенный временем.

А вот Цвигуна было не жалко. С такими людьми по-другому нельзя. Стоит только раз прогнуться под них, и все, тебя будут загибать постоянно, пока не согнут в бараний рог. Я не хотел доводить до отстранения Цвигуна с должности, он сам постарался.

Я отдал бумагу Митрохину, он расписался, поставил дату. Соколов защелкнул на его запястье наручники.

— Андрей, веди его в машину. — распорядился я. — Даниил, с ними.

Соколов защелкнул на запястьях Митрохина наручники, подождал, пока тот встанет со стула и проводил его до дверей. Вошли Даниил с Газизом.

— Газиз, проверить весь двор с металлоискателем, пока ждете следователей и спецов из Второго главного управления. Андрей, — я обратился к Карпову, — проследи, чтобы все сделали правильно. Передадите улики, и все, что собрали криминалисты. Вернетесь в Москву, доложите. Заодно наших криминалистов привезете.

И я вышел.

До Москвы ехали молча. Пару раз останавливались — Митрохину приспичило отлить. Один раз он, было, рванулся бежать, но был тут же схвачен Соколовым за шиворот и водворен на прежнее место.

Едва дождался, пока архивариуса закроют в камере, чтобы тут же позвонить Рябенко. Доложил ему ситуацию. О том, что Цвигун не причастен к преступлению Митрохина, упомянул в первую очередь.

— Спасибо, Володя. Сейчас порадую Леонида Ильича. Он вчера после разговора с Цвигуном едва не слег — сердце прихватило, до того из-за Семена расстроился.

— Завтра встреча состоится, или Леонид Ильич будет на больничном? — уточнил я на всякий случай.

— Встреча состоится, но думаю, в Кремль не поедем. Подъедешь сюда к десяти часам.

— Понял, Александр Яковлевич.

Перед тем, как уйти домой, зашел к Удилову. Сначала в приемную председателя Комитета. В секретарской сидел подполковник Изотов.

— Вадим Николаевич на месте? — я кивнул на дверь, на которой уже сменили табличку.

— Нет, он у себя в аналитическом. Просил, как только вы появитесь, зайти туда.

Я тут же направился в старый кабинет Удилова. Постучал. Ответа не было. Открыл дверь и слегка оторопел: от былого абсолютного порядка не осталось и следа. Стол завален бумагой, в которой я узнал изъятые у архивариуса записи. На полу, на стульях стопки тетрадей. Сам Вадим Николаевич стоял у окна и, казалось, любовался капелью с крыш. Но по его напряженной позе я понял, что мыслями он сейчас далеко от красот городского пейзажа. Постучал, но Удилов не отреагировал на стук.

— Вадим Николаевич, разрешите войти? — негромко спросил я.

— А… Владимир Тимофеевич… — он повернулся, повертел головой, разминая шею, прошел к столу. — Входите. Давно жду вас. Там на полке папка с тремя синими полосками, подайте пожалуйста.

Я нашел нужную папку, протянул ее Удилову.

— Ваш допуск по форме номер один. Оформили по личному указанию Генерального секретаря. — Он достал из папки документ с гербовыми печатями. — Я подписал. Удивительно, что этого не сделал Семен Кузьмич сразу после организации Управления собственной безопасности и назначения вас на должность начальника. Да вы не стойте, снимите эти тетради на пол.

Он вздохнул, окинув взглядом свой захламленный кабинет.

— Сколько там еще привезут?

— Ну примерно еще десять раз по столько — это как минимум. — ответил я, освобождая стул. — Вашего кабинета для этих копий точно не хватит. Там подвал квадратов в двадцать, высота потолка три метра. И вдоль всего этого стеллажи, плотно забитые папками. Копии частично перепечатаны, подшиты, пронумерованы.

— Хорошо. Я вас услышал. Значит сейчас приказом за моей подписью создадим группу по изучению всего этого, — он взял в руки стопку мятых листов и тут же бросил ее на стол.- И дам указание проанализировать хранение и анализ информации в Комитете. Да вообще весь документооборот нужно менять. Митрохин дал признательные показания?

— Да, Вадим Николаевич, можете сами послушать. — я сел, положил на стол диктофон и включил его.

Удилов слушал молча, ни одна мышца не дрогнула на его лице. Когда запись закончилась, он, впервые обратившись ко мне просто по имени, задумчиво произнес:

— Он нас не ненавидит, здесь он кокетничает, даже несмотря на крайнее нервное возбуждение. Знаешь, Володя, что я думаю? Он нас презирает. Всех нас, и не только сотрудников КГБ. Вообще всех. Всю страну — оптом. Я здесь второй день читаю его копии. Если бы они дошли до противника… Ты понимаешь, что было бы?

— Понимаю, — ответил ему. — Если бы сбежал к врагу любой генерал — это было бы обратимо. Он бы унес с собой только то, что знает сам. Секреты своего срока службы. А здесь… — я, как только что Удилов, окинул взглядом бумажные завалы. — Если бы это попало в руки к противнику, то Митрохин — этот маленький, незаметный, даже ничтожный человечек похоронил бы резидентуру, на создание которой ушли десятилетия. Практически выкорчевал бы труд нескольких поколений, начиная с Феликса Эдмундовича. Не ошибаюсь?

— Нет, Владимир Тимофеевич, не ошибаетесь.

— Хорошо, разовью мысль дальше. Пока у Митрохина не было связи с иностранной разведкой, пока вся эта… макулатура хранилась у него мертвым грузом, особых бед из-за него не было. И дело поворачивается совершенно другой стороной. Больной человечек копировал документы и тащил их себе в норку, как Плюшкин. Не думаю, что это ЧП как-то отразится на государстве. Скорее — на Комитете. Но тут единственное, что можно предъявить Председателю КГБ — это утечку документов. То есть пересмотреть документооборот — вы этим занимаетесь, и ужесточить меры безопасности — это вы уже сделали.

— И тут вы правы, — кивнул Удилов.

— Дальше, по Митрохину. Предполагаю, что проведут психиатрическую экспертизу и признают Митрохина психически больным. Дже диагноз могу предсказать: вялотекущая шизофрения. По итогу в суде ему, скорее всего, присудят принудительное лечение в психушке. Через пару лет, а, может, и раньше он выйдет, надеюсь, если не с чистой совестью, то по крайней мере, со спокойной душой. Его жена и ребенок не будут обделены государством. Полагаю, Комитет возьмет на себя заботу об этих несчастных.

— И тут в точку, Владимир Тимофеевич. Но что думаю: Цвигуну дорого обшлась попытка, если так можно выразиться, построить вас.

— Цвигуну дорого обошлась его попытка поставить меня на место, запретив заниматься делом Митрохина в присутствии Леонида Ильича. Не более. Я тут совершенно не при чем. Его подвела его собственная спесь.

— Может, вы также сможете предсказать, о чем завтра будет разговор на встрече у Брежнева?

— О предстоящем пленуме ЦК, и о том, что на пленуме будет принято решение о созыве Всесоюзной конференции КПСС. Ничем другим присутствие на встрече Гений Евгеньевича я не могу объяснить.

— Умный вы, Владимир Тимофеевич, умеете рассказать обо всем, не сказав при этом ничего лишнего, — заметил генерал-майор.

— Вадим Николаевич, это вы меня сейчас критикуете или, все же, похвалили? — я смотрел на Удилова, ожидая ответа и вдруг поймал себя на том, что прочел его мысли:

«Да, как-то двусмысленно получилось», — подумал Вадим Николаевич и улыбнулся одной из своих редких, открытых улыбок.

— Что ж, тогда до завтра. — Удилов встал. — До встречи в Заречье.

— До завтра. — Я пожал ему руку и вышел.

На улице немного постоял, прежде чем сесть в машину. Приморозило. Несильно, но щеки щипало. Небо было низким и рыхлым, и в желтом свете фонарей медленно и тяжело летели мокрые хлопья снега. Они липли к асфальту, к голым веткам деревьев, превращая ночной город в размытую акварель.

Поехал домой. В салоне было тихо, только мерный шум мотора и стук дворников, которые с точностью метронома сметали с стекла мокрую снежную кашу. Свет фар прорезал темноту, отражаясь в мокром асфальте, как в черном зеркале. Улицы были почти пусты, лишь изредка мелькали одинокие фары встречных машин. Половина двенадцатого. Мои уже спят.

Дома, стараясь не шуметь, разделся в прихожей. Прямо в душ — горячий, почти обжигающий, чтобы смыть с себя и усталость, и этот липкий холод. Стекающая вода казалась густой, тяжелой.

Быстро перекусил у открытого холодильника, стоя — бутерброд с колбасой и глоток холодного чая. Чай был горьковатым, но он прояснил голову, хотя сейчас только одно желание — спать.

В спальне было темно и тихо. Я на цыпочках пробрался к своей стороне кровати. Одеяло было теплым. Я лег, стараясь дышать как можно тише, чтобы не потревожить жену. Завтра буду спать до восьми утра. В Заречье ехать к десяти, так что могу себе позволить немного поваляться в постели.

Светлана разбудила меня в половину девятого, после того, как проводила девочек в школу. Я подскочил и понесся в ванную комнату — бриться. Позавтракал тоже почти на бегу.

— Светлан, опаздываю, — чмокнул супругу в щеку.

Уже в прихожей, обуваясь, сказал:

— Свет, ты передай Тане мои поздравления с первым концертом, и передай, что на следующий обязательно приду.

— Да все нормально, мы же понимаем, — Светлана улыбнулась.

— Слушай, скоро у девочек каникулы. Может, вам съездить в Серпухов? Родители давно в гости зовут. И племянницу ни разу не видели. Как посмотришь на это?

— Девочки будут рады. Все-таки приключение, — Света улыбнулась. — Сегодня опять поздно придешь?

— Свет, вот честное слово, не знаю, — я обнял жену. — Ну все, побежал. Опаздываю.

И я быстро вышел за дверь.

Скоро уже гнал в Заречье, радуясь, что дороги после вчерашнего снегопада расчистили.

Приехав на Госдачу, не сразу прошел в кабинет Брежнева. Сначала заглянул к Александрову-Агентову.

— Как чувствует себя Леонид Ильич? — поинтересовался у него.

— Хорошо. Но перепугал нас. Идите, он ждет вас. Удилов уже там полчаса, отчитывается. — ответил Андрей Михайлович.

Я тут же отправился к Брежневу.

Генсек выглядел бодро, даже не скажешь, что недавно прихватило сердце. Напротив него сидел Удилов. Когда я вошел, он обернулся и кивком поздоровался со мной.

— А, Володя, только тебя и ждем, — поприветствовал Леонид Ильич. — И Агеев задерживается.

Агеев появился в кабинете следом за мной.

Брежнев посмотрел на большие напольные часы и усмехнулся:

— Вы как всегда пунктуальны, Гений Евгеньич, десять ноль-ноль. Минута в минуту. Вот расскажите, как вам это удается?

— Все просто, Леонид Ильич, я никогда не тороплюсь, поэтому никуда не опаздываю, — ответил парторг Комитета.

Гений Евгеньевич протянул мне руку, я пожал, отметив, что ладонь мягкая, ногти ухоженные, и вообще генерал-майор следит за собой. Одеколон приятный, едва уловимый, но когда Агеев прошел к столу, за ним потянулся шлейф неуловимого аромата. Я прошел следом и устроился напротив Агеева.

Парторг тщательно причесан, даже прилизан. Большие залысины надо лбом, очки на длинном носу, на полных губах играет улыбка. Приятный человек, если дело не касается работы. Я слышал, что когда-то его перевели с должности начальника КГБ Иркутской области в центральный аппарат КГБ, бросив на кадры. С семьдесят четвертого года Агеев — бессменный секретарь парткома.

— Принято решение провести всесоюзную партийную конференцию, — сказал Леонид Ильич. — В ближайшее время утвердим на Пленуме ЦК и начнем подготовку.

«Мы тут посоветовались и я решил», — подумал Агеев, улыбаясь.

В кабинет вошел запыхавшийся Черненко.

— Простите, Леонид Ильич, задержался. Так понимаю, возникли еще кадровые вопросы? — Он открыл рот и брызнул лекарство, только после этого дыхание пришло в норму.

— Проходите, Константин Устинович. — Брежнев указал рукой на большое кожаное кресло рядом с собой. — Я просто хочу донести до товарищей то, что мы тут с вами вчера обсуждали. Вопросов накопилось много, — продолжил Леонид Ильич, после того, как Черненко устроился в кресле. — Надо посмотреть, какие изменения у нас произошли в экономике и в обществе в целом. Кроме того нужно провести до-выборы Центрального Комитета. К сожалению, представительство Комитета Госбезопасности в ЦК самое минимальное. Планируется Вадима Николаевича и Владимира Тимофеевича избрать в ЦК. Как вы на это смотрите?

— В ближайшее же время проведем партийное собрание, выдвигаем кандидатуры генерал-майора Удилова и полковника Медведева делегатами на всесоюзную партийную конференцию. А уже на конференции выдвинем их кандидатуры в Центральный Комитет. Даже не нужно будет идти поступенчато, через кандидатство — учитывая количество выбывших членов и кандидатов в ЦК.

— Вот и отлично. Я, как Генеральный секретарь, после завершения конференции на пленуме ЦК выдвинут кандидатуры Удилова и Медведева в Политбюро. Я предложу и, думаю, товарищи вас поддержат.

Здесь Агеев посмотрел на меня и подумал: «Самому интересно посмотреть на того „товарища“, который будет против кандидатуры Медведева».

Меня царапнула его мысль. Неприятно, что складывается репутация «пса государева». В восприятии многих государственных и политических деятелей я просто какой-то опричник.

— Константин Устинович, — Гений Евгеньевич обратился к Черненко, — вы уделите мне немного времени? Есть вопросы по дальнейшей работе. И надо организовать подготовку всесоюзной конференции.

— Пленум состоится в конце марта, — заметил Черненко. — Там три месяца на подготовку конференции. — Константин Устинович подался вперед, заглянул Леониду Ильичу в лицо. — Будут еще кандидаты в ЦК, Леонид Ильич? — уточнил он.

— От силового блока только Цинев, — ответил Брежнев и подумал: «Цинев. Соратник. Такой же старик, как я. Старики, старики… Старость знает, но… молодость может».

Я удивился его мыслям. Все еще переживает из-за ухода Семена Кузьмича на пенсию? Или есть другая причина?

Еще минут обсуждали текущие вопросы, и Леонид Ильич, сославшись на плохое самочувствие, закончил встречу.

Я какое-то время стоял возле машины. Удилов с Агеевым уже уехали, Черненко зачем-то зашел к Александрову-Агентову. Но мне, прежде чем сесть за руль, необходимо было привести чувства в порядок. Не то, чтобы я был взволнован, но…

История меняется. С политической шахматной доски исчезают фигуры — одна за другой. Пешки становятся ферзями, короли роняют короны, офицеры роняют честь. И я не всегда могу предугадать, что случится в следующий миг… день… год.

Остается только смотреть, как причинно-следственные связи выстраиваются в новую конфигурацию и анализировать.

Мои размышления прервал генерал Рябенко. Александр Яковлевич подошел тихо, и так же тихо произнес:

— Володя, хорошо, что ты не успел уехать, иначе пришлось бы возвращать тебя с полдороги. — Он встал рядом, прищурился на ярком солнце, как старый кот. — Леонид Ильич просил тебя вернуться.

— Что случилось, Александр Яковлевич?

— Только что сообщили, в Афганистане идут демонстрации, и непонятно на чьей стороне армия…

КОНЕЦ ПЯТОГО ТОМА. Продолжение здесь: https://author.today/work/494459

Content

Телохранитель Генсека. Том 5.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25