Инженер Петра Великого — 9

Глава 1

В ставку петровской армии я влетел. Остановился только у командного штаба. Снаружи, где стянутая к границе армия вычищала степь от последних разбойничьих ватаг, доносились отрывистые команды и скрип обозных колес. Но в штабном шатре под Перекопом, царила иная жизнь. Было жарко, поэтому проем вход в шатер был раскрыт. Над огромным, заваленном картами столе склонились генералы. А сам Государь тыкал ножкой циркуля расположения своей армии. Он еще не знал о моем тайном мире с турками; для него, как и для всех присутствующих, война казалась лишь вопросом времени — короткой и победоносной. В эту будничную атмосферу я и ворвался, разорвав ее в клочья.

Я отстранил опешившего адъютанта. Все разговоры мгновенно смолкли. Десяток пар генеральских глаз уперлись в меня. В своем дорожном, покрытом пылью мундире, с осунувшимся лицом, я вносил в эту картину вопиющий диссонанс.

— Государь! — хрипло вырвалось из меня. — Мы в ловушке.

Петр медленно выпрямился. Он хмуро смотрел на меня, за его спиной зародился глухой ропот.

— Вся южная война, — я говорил быстро, чеканя слова, — бунт на Дону, да даже угроза турок — все это спектакль! Грандиозный отвлекающий маневр, Государь. Нас выманили сюда. Всю армию, гвардию, тебя, меня. Настоящий удар наносится прямо сейчас по источнику нашей новой силы — по Игнатовскому, единственному месту, где сосредоточены и технологии, и мастера, и, главное, — Наследник престола, царевич Алексей. Их цель — одним ударом уничтожить и будущее династии, и будущее нашей армии!

Первым опомнился Меншиков. Он скривился в сложной гримасе беспокойства и досады. Плохим вестям он, разумеется, не обрадовался.

— Барон, ты в своем ли уме? — его голос прозвенел неприкрытым раздражением. — Государь, пока мы здесь готовимся славу твою приумножить, барон, похоже, от южного солнца совсем рассудком повредился. Примчался, сорвал совет, пугает нас какими-то разбойниками… Уж не пытается ли он так отвлечь внимание от своих вольностей? Уж мы то помним как он казну на Дону раздавал да мятежников в атаманы производил. Видать и на переговорах с турками набедокурил. Может, сперва об этом ответ держать будет?

Слова Светлейшего упали на благодатную почву. Старый генерал Репнин, покачав седой головой, хмуро заметил:

— Тактика пана Лисовского… Удар летучим отрядом по незащищенному тылу, пока основные силы связаны. Старо, как мир, Государь. Хотя и действенно, если враг не ждет.

Император сжал зуба, покраснел. Не обращая внимания ни на Меншикова, ни на Репнина, он впился взглядом в карту. Мозг гениального стратега за доли секунды прокрутил и оценил весь дьявольский замысел. Ярость захлестнула его.

Обойдя стол, он остановился передо мной.

— Доказательства! — прорычал он. — Ты врываешься сюда, обвиняешь всех и вся в заговоре! На чем основаны твои слова, генерал⁈ Где доказательства⁈

Действительно, а где доказательства? Слова фанатика? Он был прав. Против его ярости у меня не было ничего, кроме слов безумца-фанатика и собственной интуиции, подпитанной знаниями из другого мира. Передо мной стоял разгневанный монарх —человек перед чудовищным выбором: поверить в немыслимое и оказаться посмешищем либо проигнорировать предупреждение и потерять всё. Этот гнев был своеобразной броней, попыткой отгородиться от страшной правды.

— Доказательств пока нет, Государь, — ответил я ровно. — Есть только логика вражеского плана. И если я прав, у нас нет времени их искать. Цена промедления — жизнь твоего сына. А сведения я узнал от пленного запорожца.

Упоминание Алексея заставило его вздрогнуть. Ярость в его глазах на мгновение уступила место отцовскому страху. Метнув взгляд на Меншикова и снова на меня, он заколебался.

— Привести запорожца! — рявкнул он адъютанту.

Совет прервался. Генералы, растерянно переглядываясь, потянулись к выходу. Государь всем своим видом давал понять, что совет окончен. Даже Светлейшемууказал подбородком на выход. Меншиков, проходя мимо, бросил на меня короткий, тяжелый взгляд.

Государь заперся со мной, отдав приказ никого не впускать. Его ярость улеглась, сменившись сосредоточенной работой мысли, он мерил шагами шатер.

Наконец, остановившись, он резко приказал.

— Дюпре сюда, — бросил он адъютанту.

Французский инженер явился незамедлительно. На его лице застыла серьезная собранность — очевидно, переполох уже дошел и до него. Он коротко кивнул мне.

— Господин Дюпре, — начал Петр без предисловий, указывая на карту Игнатовского, — вы — фортификатор. Забудьте на время, что служите мне. Представьте, что ваш король Людовик приказал вам уничтожить это место. Ваши действия?

Подойдя к столу, Дюпре несколько минут молча изучал детальный план имения. Его палец скользил по линиям рвов, очерчивал каменную цитадель, задерживался на мостовой заставе. Мозг профессионала мгновенно оценил прочность обороны.

— Создавший эту крепость — гений. Прямой штурм, Ваше Величество, — произнес он поднимая глаза, — ни к чему не приведет. Гарнизон, вооруженный ружьями господина генерала, положит тысячу человек, прежде чем первый нападающий добежит до рва. Это крепость, спроектированная дьявольски умно.

Петр нетерпеливо дернул плечом.

— Это я и без тебя знаю. Дальше.

— А дальше, сир, начинается стратегия, — на лице француза появилась сосредоточенность инженера перед лицом красивой и сложной задачи. — Я бы не стал штурмовать стены. Я бы атаковал то, что находится за ними. Перерезал бы пути подвоза провианта и угля. Устроил бы пожар в окрестных лесах, чтобы густой дым неделями душил гарнизон, скрывая передвижения моих отрядов. Я бы внедрил своих людей под видом беженцев для отравления колодцев. Я бы играл на нервах, изматывая защитников до тех пор, пока они не совершат ошибку. И когда они, ослабленные, откроют ворота для вылазки — вот тогда бы я ударил. Всеми силами. Все это требует огромной армии и времени.

Он замолчал. В шатре стало тихо.

— Вывод, — сухо подытожил Петр.

— Вывод, Ваше Величество, прост. Противник будет бить не по камню, а по людям.

Его беспристрастное экспертное заключение немного успокоило Государя. Он покосился на меня.

— Люди твои в Игнатовском… — он вздохнул. — Уверен в них.

Вопрос немного покоробил. Не буду же я рассказывать, что Алексей вместе с начальником моей СБ за моей же спиной как-то играли в игры, вызвавшие мое недоверие? Так весь план по предотвращению дворцовых переворотов в этой истории пойдет коту под хвост.

— Уверен, — выдохнул я.

Когда Гордиенко ввели двое преображенцев, он, увидев не только меня, но и самого Государя, на мгновение остолбенел. Вся его показная дерзость слетела, как шелуха. Инстинктивно вжав голову в плечи, он забегал глазами по сторонам. Перед ним был Царь, Помазанник Божий — фигура почти мифическая.

Петр подошел вплотную, и казак невольно попятился.

— Моя «птица» видит далеко. Сколько вас там было? Говори, — тихо сказал Государь.

Запорожец молчал, опустив глаза.

— Ты думал, мы глупцы? — Петр шагнул еще ближе, заставляя казака почти прижаться к опоре шатра. — Думал, можно прийти на нашу землю, резать моих людей и остаться безнаказанным? Кто надоумил на это? Гетман? Мазепа предал меня? Предатель!

— Не смей… — прохрипел Гордиенко, но голос его сорвался.

— Не сметь⁈ — в голосе Петра зазвенел металл. Он сжал кулаки. — Говори, собака! Куда вы идете? Что вам приказано делать в Игнатовском?

Слова «приказано» и «Игнатовском» он выплюнул с такой яростью, что казак вздрогнул. Страх отчаянно боролся с фанатизмом. Загнанный в угол, он вдруг вскинул голову с искаженным лицом. Это была уже истерика смертника.

— Думаешь, успеешь, царь⁈ — сорвался он на визг. — Пока ты доберешься, от твоего Игнатовского останется пепел! А твой щенок-царевич… мы с него живьем шкуру спустим! И повесим над воротами! Чтобы все видели, каков конец ждет антихристово племя!

Петр ударил. Коротко, по-солдатски, вложив в удар ярость и боль. Казак свалился на ковер.

— Увести, — бросил Петр преображенцам, тяжело дыша и потирая сбитые костяшки пальцев. — В колодки. И чтобы не сдох до моего суда.

Он стоял посреди шатра — огромный, страшный в своем горе и ярости. Теперь угроза перестала быть абстрактной стратегической задачей. У нее появилось лицо его сына, которого он только-только начал узнавать и, может быть, даже любить. Эта личная боль делала его беспощадным, превращая войну за Империю в войну за собственного ребенка.

Вечер опустился на лагерь. Приведенная в боевую готовность армия замерла в недоумении. И пока солдаты чистили оружие, а офицеры вполголоса обсуждали возможный поход на Крым, либо на север, к Петербурху.

Но приказа пока еще не было.

Государь сел на стул и прижал ладонь ко лбу. Ярость выгорела, оставила после себя свинцовую усталость. Уронив голову на руки, он сидел за столом, и сейчас передо мной был не всесильный император, а просто отец, раздавленный страхом за своего ребенка. Это было так не обычно, что мне хотелось оставить его одного, исчезнуть. Я даже сделал шаг по направлению к выходу, но он вдруг заговорил.

— Докладывай, — глухо произнес он, не поднимая головы. — Что там с турками? Забыл уже про них со всей этой кутерьмой.

Я секунду помедлил, а после выложил на стол итоговый протокол, подписанный в Сороке. Докладывал коротко, без дипломатических кружев, перечисляя пункты как в отчете. Азов и Таганрог — наши. Молдавия и Валахия — под нашим протекторатом. Крымское ханство получает «вольность». Петр изредка хмурил брови; на фоне нависшей над Игнатовским угрозы все это казалось мелочами. Но когда я дошел до последнего пункта, он вскинул голову.

— Запрет на перемещение европейских товаров через русские земли, — закончил я.

— Что⁈ — он вскочил так резко, что опрокинул стул. — Ты в своем уме, барон⁈ Я давал тебе волю приумножать славу и богатство Империи, а не раздавать наши доходы туркам! Ты лишил казну верного барыша! Зачем⁈

Его возмущение было понятно: так гневается архитектор, всю жизнь пробивавший окно к торговым путям, когда лучший ученик вдруг заколачивает это окно. Я был готов к этой вспышке. Уж сколько раз я прокручивал реакцию на этот пункт.

— Щелкалова зови! — приказал я адъютанту.

Дьяк появился через минуту, сжимая в руках пухлый кожаный портфель.

— Позволь, Государь, — сказал я. — Не я, а цифры ответят. Господин дьяк, доложите Его Величеству расчеты, что мы с вами готовили.

Щелкалов, с опаской покосившись на Государя, разложил на столе свои бумаги.

— Ваше Величество, дозвольте пояснить, — заявил он деловым голосом. — По имеющимся данным за прошлый год, прямые пошлины от перемещения персидских товаров составили триста двенадцать тысяч ефимков. Сумма немалая. Однако, по донесениям наших людей в Амстердаме, общая прибыль голландских и английских компаний на этом же товаре, проданном в Европе, превысила четыре миллиона. Мы получаем крохи, Государь. Они — все остальное.

Петр уставился в столбцы цифр.

— Мы закрываем северный путь, — подхватил я мысль. — Весь поток шелка, пряностей, всего, что везут с Востока, пойдет через земли Порты.

— И вся прибыль — им же! — не унимался Петр, хотя в его голосе уже не было прежней ярости.

— Вся прибыль — им. И вся власть над Европой — тоже им, — спокойно поправил я. — Теперь любой французский или австрийский купец за разрешением на провоз товара будет кланяться не нашему приказному, а их паше. Турки смогут душить их пошлинами, диктовать любые условия. Мы даем им в руки финансовую удавку, которую они с радостью накинут на шею своим «друзьям» в Вене и Париже. Теряя рубль сегодня, мы заставляем нашего врага завтра потерять сто. И главное, — я посмотрел ему прямо в глаза, — мы покупаем их нейтралитет. Пока они считают барыши, им будет не до войны с нами. Мы получаем мир на юге на десятилетия. Надежный, скрепленный не бумагой, а золотом. И еще, — я позволил себе полуулыбку, — уверен что среди наших бояр найдутся дельцы, которые займут место иноземцев и сами начнут торговлю с персами, без пригляда немцев.

На его лице гнев медленно сменялся пристальным вниманием. В его глазах уступка превращалась в дерзкую, многоходовую комбинацию. Тяжело опустившись на уцелевший стул, он долго молчал, постукивая пальцами по столу.

— Ну и змей же ты, Петр Алексеич… — наконец выдохнул он, в его голосе прозвучало нечто похожее на восхищение. — Я посылал тебя отвоевать кусок земли, а ты принес мне в зубах гораздо больше. Твоя правда… но если твой хитрый мир развалится… — он покачал головой.

Он принял мою логику, однако что-то в нем — душа завоевателя — не могло до конца смириться с тем, что победа «куплена», а не взята силой.

— Ладно, с этим покончено. — Он махнул рукой Щелкалову, давая знак удалиться. — Теперь главное. Что предложишь? Бросить Крым и бежать на север — потерять лицо и плоды победы, ведь Крымский хан, как узнает о своей «свободе» тут же ударит в спину. Остаться здесь всем — потерять сына и Игнатовское. Какой выход?

— Выход один, Государь, — сказал я после долгой паузы. — Разделить силы.

Подойдя к карте, я очертил пальцем наш лагерь.

— Ты остаешься здесь с основной армией. Завершаешь кампанию. Совершаешь свой бросок к Крыму, показываешь силу, принуждаешь хана к миру. Ты приковываешь к себе внимание и турок, и всей Европы. Ты становишься молотом, который закрепит нашу победу на юге.

— А Игнатовское? — глухо спросил он.

— А я направлюсь на север. — Я посмотрел ему в глаза. — Дай мне летучий корпус. Лучшую кавалерию, преображенцев. Я должен опередить их, добраться до Игнатовского раньше врагов.

Он долго молчал, обдумывая этот рискованный план.

— Твоя правда, — наконец произнес он. — Иного пути нет. Я прикую турок здесь. А ты… ты пойдешь спасать моего сына.

Снаружи вступила в свои права ночь.

— Прогуляемся, — произнес он глухо, не глядя на меня. — Засиделся. Душно тут.

Без свиты и без охраны мы вышли из шатра в прохладную степь — просто два человека, бредущие по притихшему лагерю к темной полосе реки. У костров сидели солдаты; их тихий говор, смех, звуки мызыки звучали приветом из другого, мирного мира, которому грозило скорое разрушение. Заложив руки за спину, Петр молчал, и я не нарушал этой тишины.

Мы остановились у самой воды. Река несла свои темные воды, в которых дрожали редкие звезды.

— Значит, гонка, — наконец произнес он, глядя не на меня, а на воду. — Ты — на север, я — на юг. Хороший план. Только бежать тебе не на чем. Драгуны — да. Но против регулярной пехоты, если нарвешься, они долго не продержатся.

— Прорвемся, Государь, — ответил я. — Главное — скорость.

— Скорость… — он усмехнулся без веселья. — Твои «Бурлаки» бы пригодились. И «птица» твоя… да только они здесь нужнее. Турка пугать да по степи обозы таскать.

Он был прав. «Бурлаки» и «Катрина» слишком медлительны для гонки, а отдавать единственный гибридный дирижабль, свой главный козырь в предстоящей крымской партии, он не мог. Я и не просил.

Снова повисла тишина, которую нарушал лишь плеск воды и далекое ржание коней.

— На всем пути следования, — устало заявил он, — отсюда и до Игнатовского — даю тебе власть чрезвычайную.

Он говорил, а я слушал, как рождается на свет указ. Право реквизировать фураж и лошадей. Право судить и карать. Право командовать любым губернатором и воеводой.

Я даже начал напрягаться, не слишком ли часто он мне дает такие полномочия. С другой стороны, я и задачи выполнять должен не простые.

— … и любой, кто ослушается, — закончил он жестко, — ответит передо мной головой. Понял?

— Так точно, Государь.

Он повернулся ко мне. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня.

— Спаси его, Петр Алексеевич, — тихо сказал он, и впервые в его голосе прозвучала отцовская боль. — Он… он только начал понимать. Мы только-только… — Петр осекся, не в силах или не желая облекать в слова то хрупкое, что начало зарождаться между ним и сыном. — Спаси их всех. Игнатовское. Мастеров. Все, что мы с тобой… построили.

Я молчал. Да и какие слова здесь уместны? Я просто смотрел на этого огромного человека. Никогда не думал, что проникнусь такой симпатией к этой исторической личности. И это с учетом того, насколько я уважаю его как Государя. Великий — не зря он так вошел в историю.

— Я справлюсь, Государь. Или умру, — просто сказал я.

— Не смей умирать, — отрезал он. — Ты мне еще живой нужен.

Он повернулся и протянул мне руку, я крепко ее пожал. В этом рукопожатии был безмолвный договор двух союзников.

— Теперь иди, — сказал он, отворачиваясь к реке. — У тебя мало времени.

Я развернулся и пошел обратно к шатру, не оглядываясь. Один из нас, Молот, остался на юге, чтобы сокрушить внешнего врага и прикрыть тыл. Другой, Наковальня, устремлялся на север, чтобы принять самый внутренний удар. Вот такой парадокс.

Глава 2

Рассвет над Перекопом выдался хмурым и суматошным. Вместо долгих сборов и прощальных речей — лихорадочная, организованная спешка под эхо отданных ночью приказов. Мой летучий корпус — две тысячи лучших драгун и сотня игнатовских преображенцев — уже замер в строю живой стальной рекой, готовой к броску. Нетерпеливо переступали с ноги на ногу лошади, выдыхая облачка пара; драгуны молча проверяли подпруги; офицеры вполголоса отдавали последние распоряжения. Каждый в этом строю нутром чуял, что это не обычный поход, своеобразная гонка наперегонки со смертью.

У входа в штабной шатер я застал Государя. Он машинально теребил пальцами медную пуговицу на мундире, и смотрел на север, туда, куда нам предстояло уйти. Он явно не спал ночью. Однако в напряженно сведенных бровях не было и намека на слабость. Он был готов к своей части работы.

— С Богом, Петр Алексеевич, — произнес он, не оборачиваясь.

Я уже хотел ответить, попрощаться и сесть в седло, как из полумрака шатра шагнула еще одна фигура: Анри Дюпре. Француз выглядел так, словно не спал неделю — камзол помят, под глазами круги, — но держался с несгибаемым достоинством человека, идущего ва-банк. Проигнорировав меня, он сделал несколько быстрых шагов и, склонив голову, остановился перед императором.

— Ваше Величество, — его русский стал намного лучше, — дозвольте обратиться с дерзновенной просьбой.

Петр медленно повернулся. В его взгляде читалось выжидательное внимание.

— Говори, франк.

— Прошу вас, Государь, отпустите меня на север с генералом Смирновым, — Дюпре выпрямился, глядя на Петра. — Враг, что идет на Игнатовское, — он европеец. Будь то швед, австрияк или сам дьявол в немецком мундире, он мыслит так, как учили мыслить меня. Его логика — геометрия Вобана и хитрость версальского двора. Я смогу предугадать его шаги, понять его замысел там, где русский человек увидит всего лишь бессмысленное варварство. Я буду полезнее там, Государь. Полезнее, чем здесь, ожидая осады, исход которой предрешен вашими пушками.

Дюпре замолчал. В наступившей тишине его слова звенели безупречной логикой делового предложения от специалиста, знающего себе цену. Он предлагал в качестве оружия свой мозг. Несколько долгих секунд Петр буравил его взглядом, затем перевел его на меня. Я не произнес ни слова — только чуть заметно склонил голову в знак согласия. Этого оказалось достаточно.

— Что ж, — усмешка тронула губы Государя, когда он вновь повернулся к французу. — Разумно. Очень разумно. А я уж думал, ты тут корнями к нашей казне прирос. Иди. — Он махнул рукой в сторону моего корпуса. — Только смотри, франк, докажи, что не зря хлеб мой ешь.

Не скрывая облегчения, Дюпре поклонился и торопливо отошел к ожидавшим его лошадям — подготовился загодя.

Я повернулся, чтобы сесть в седло, но тяжелая рука Государя легла мне на плечо. Остановив меня, он устремил взгляд на юг, туда, где за выжженной степью лежал Крым.

— Ты там, на севере, разберись… — задумчиво проговорил он, словно сам себе. — А потом придумай, как взять Крым без большой крови. Ты же у меня не простой инженер.

В его голосе звучала такая абсолютная, почти детская вера в мои безграничные возможности, что вся система моих внутренних расчетов дала критический сбой. Вероятность успеха только что свалилась в отрицательные значения. Он ждал от меня чуда, который перевернет мир. Но всему есть предел. Это задание точно мне не по плечу.

— Я не волшебник, Государь, — глухо ответил я.

Единственное, что я мог сказать. Признание, которое он, кажется, даже не услышал — лишь коротко кивнул своим мыслям и отпустил.

Я вскочил в седло. Справа уже сидел Дубов, слева — Орлов. Чуть поодаль, на незнакомой ему казачьей лошади, неуклюже устраивался Дюпре.

— Трогай! — сорвался мой голос на хрип.

Команда волной прокатилась по рядам. Две тысячи клинков одновременно вышли из ножен, сверкнув на сером утреннем солнце. А затем земля содрогнулась. Грохот тысяч копыт был как рокот землетрясения. Подняв тучу пыли, летучий корпус устремился на север. Гонка началась.

Первый день, пролетевший на адреналине, сменился вторым. Боль, зародившись в пояснице, огнем поползла по ногам, превратив их в два бесчувственных, агонизирующих куска мяса. К вечеру третьего дня я уже не сидел в седле — я сросся с ним в единый страдающий организм. Каждое движение лошади отзывалось в теле тысячей иголок. Кожа на внутренней стороне бедер покраснела, а мышцы, о существовании которых я и не подозревал, свело в узел.

Держался я на чистом упрямстве, вцепившись в луку седла до побелевших костяшек. Нельзя было позволить себе ни стона, ни жалобы. Вокруг — люди, для которых такая скачка — ремесло, и любой признак слабости с моей стороны развеял бы в прах авторитет генерала, ведущего их в неизвестность. Им нужно было видеть перед собой несокрушимую волю. И потому, когда хотелось согнуться в три погибели, я выпрямлял спину. Когда хотелось выть — отдавал команды спокойным голосом.

Наш корпус превратился в живой механизм, подчиненный одной цели — скорости. Мы неслись по степи, не разбирая дороги, оставляя позади редкие хутора и пересохшие речушки. Короткие привалы — только чтобы сменить взмыленных лошадей из запасного табуна да проглотить кусок твердого, как камень, сухаря. Люди осунулись, почернели от пыли и ветра. Их лица стали непроницаемыми масками, на которых застыла смертельная усталость. Днем все молчали, экономя силы, а по ночам у редких костров по отряду полз глухой, недовольный шепот. Я ловил обрывки фраз, тяжелые, косые взгляды. «Барон-демон», «гонит на убой», «спасает свои заводы, а на нас ему плевать». Они понимали суть этой гонки, но их солдатское нутро сопротивлялось безумному, изматывающему маршу.

Напряжение чувствовали и Орлов с Дубовым. Ночью, притворившись спящим у колеса полевой кухни, я услышал их тихий разговор у догорающего костра.

— Глянь на него, капитан, — пробасил Орлов, кивая в мою сторону. — Еле живой, а держится на силе воли. Бешеный. Зато я за таким хоть в пекло пойду. Знаю — выведет.

— Пока его шестеренки работают, у нас есть шанс, — прагматично отрезал Дубов. — А роптать в строю не позволю. Пусть молятся, что их ведет он, а не какой-нибудь чудо-генерал, который положил бы всех в первой же балке.

Когда силы, казалось, оставили меня окончательно, ко мне подъехал Анри Дюпре. Француз и сам едва держался в седле — аристократ, привыкший к каретам, страдал не меньше моего. Однако на его лице читалась трезвая оценка ситуации. Он, как никто другой, понимал: сломайся сейчас я, командующий, и весь поход захлебнется в бессмыслице.

— Месье генерал, — начал он, поравнявшись со мной. — Я размышлял о пределах вашей паровой машины. На ней было бы комфортнее передвигаться. Она гениальна в своей простоте, но ее сила зависит от громоздкого котла. Еще покойный месье Гюйгенс в Париже предлагал использовать для движения поршня силу пороха, однако его механизм был слишком медленным. А что, если пойти дальше? Использовать не порох, а горючие испарения, что поднимаются над хлебным вином? Заставить их вспыхивать прямо внутри цилиндра, толкая поршень с силой пушечного ядра?

О как заговорил. Двигатель внутреннего сгорания. Здесь, в 1707 году, сформулированный на языке идей своего времени. Мой разум, зацикленный на боли, мгновенно переключился на привычную работу.

— Думал, месье Дюпре, — прохрипел я, с трудом ворочая пересохшим языком. — Идея красива. Но упирается в три неразрешимые пока проблемы. Первая — топливо. Нужна летучая, равномерная смесь паров и воздуха, а не «испарения». Вторая — воспламенение. Как поджечь ее в нужный момент с точностью до доли секунды, да еще и сотни раз в короткий промежуток времени? Третья и главная — материалы. Мгновенная вспышка создаст давление и температуру, которые превратят любой наш цилиндр в рваный кусок металла. Для этого нужна сталь, способная выдержать тысячи таких ударов. Мы пока не умеем ее делать. Это технология следующего века. Хотя, если постараться, последнее еще можно решить.

— Но ведь можно применить внешний источник жара! — не унимался он, увлекшись. — Например, какую-нибудь трубку из прочного металла, раскаляемую снаружи горелкой. Она будет воспламенять смесь при сжатии. А в качестве топлива — испарения из угля. В академиях Парижа сейчас обсуждают подобные проекты!

— Слишком громоздко и опасно, — отрезал я. — Но мысль верная. Когда-нибудь мы к этому придем. Когда научимся управлять не только паром, но и самим огнем.

Он втянул меня в спор, заставив забыть о ноющей спине и думать о будущем. Боль никуда не делась, отошла на второй план, превратилась в фоновый шум. Главное — поиск оптимального решения — вновь вышло вперед. Мы спорили о преимуществах гидравлики перед механикой, о коррозии котлов, о перспективах оптики в артиллерии. И с каждым вопросом, и моим ответом возвращалась ясность мысли. Хитрый лягушатник. Он лечил меня единственным доступным ему способом — интеллектуальной провокацией. Заставлял быть инженером, а не страдающим куском мяса. И, чтоб его, это работало.

К исходу четвертого дня наш марш выродился в механическое, почти бессознательное движение. Можно было бросить все и малым отрядом скакать, но Государь опасался, что я не успею вовремя собрать людей с Питера или Москвы (хотя он и отправил гонцов к Брюсу). С другой стороны, из таких загнанных воинов — бойцы не ахти. Люди и лошади действовали на автомате, подчиняясь въевшемуся в подкорку ритму: скачка, короткий привал, снова скачка. Боль стала фоном, частью существования, как ветер в лицо или скрип седельной кожи. Посреди этой монотонной агонии наши споры с Дюпре из простого отвлечения превратились в единственный спасательный круг для сознания, тонущего в усталости.

— Генерал, я размышлял о вашей идее железной дороги, — заговорил он однажды, когда мы медленным шагом пересекали широкую, унылую равнину. — Замысел грандиозен. Однако позвольте задать вопрос, над которым бьются лучшие умы Королевской академии. Металл, как известно, расширяется от жара и сжимается от стужи. Как вы намерены решить эту проблему?

С хитрецой глядя на меня, он подкидывал задачу из высшей инженерной лиги своего времени. Спина горела огнем, правда мозг уже ухватился за знакомую проблему.

— Думается надо использовать рельсы из особого, ковкого железа, которое меньше подвержено гулянию от температуры, — продолжил Дюпре, предлагая свое решение. — Это наверняка дорого, зато надежно.

— Ваш метод, месье, разорит империю, — ответил я, морщась от очередного толчка, впившегося в поясницу. — Мы пойдем другим путем. Оставим между концами рельсов небольшой зазор, а стыки на разных сторонах пути сместим относительно друг друга. Удар получится поочередным, и его погасит сама повозка.

— Зазор? — удивленно приподнял он бровь. — А дерево под рельсами не сгниет от дождей? Крепления ослабнут, и весь путь пойдет волнами!

— Не сгниет, если его правильно подготовить, — парировал я, входя в азарт. — Перед укладкой каждую шпалу… кхм… — вот так и проваливаются «попаданцы», — мы будем вываривать в котлах с горячей смолой и каменноугольным дегтем. Этот состав, как яд, убьет любую гниль, закупорит поры. Такая шпала пролежит в земле полвека. Такой метод дешевле вашего в тысячу раз. И долговечнее. Между прочим этот проект придумали в Инженерной Канцелярии, вернее, поддерживали автора сего изобретения.

Дюпре на мгновение умолк, прокручивая в голове новую концепцию. Там, в его мире, проблему решали лобовой атакой — использованием дорогого, «вечного» материала. Я же предлагал обойти ее с фланга: заставить дешевый материал стать «почти вечным» с помощью химии.

— Изящно, — признал он. — И дьявольски практично.

На другом участке пути, когда наш авангард замер перед широкой, топкой низиной, заросшей камышом, Дюпре нашел новый повод для спора.

— Ваши «Бурлаки», месье генерал, здесь утонут, — констатировал он. — Во Фландрии, чтобы проложить дорогу через топи, мы строим сложные системы дамб и каналов, осушая землю. Это занимает годы, зато создает вечную дорогу.

— У нас нет годов, месье, — отрезал я, вновь отвлекаясь от боли. — Мой метод позволяет пройти болото за день. Мы не будем его осушать. Мы построим мост прямо поверх трясины.

— Мост? На такой почве сваи не удержатся!

— А нам не нужны сваи. Впереди инженерного батальона пойдут те, кто уложат на землю хворост и слой песка. За ними рабочие, по специальным направляющим, будут быстро укладывать заранее заготовленные секции гати из толстых, просмоленных бревен. Прошла колонна — секции так же быстро разбираются и везутся вперед. Для рек — понтоны. Ящики из дерева, обтянутые просмоленной тканью и покрытые моим «резиноидом». Легкие, как лодка, и прочные, как бочка.

Он снова замолчал. В его глазах шла работа мысли: он оценивал, взвешивал. Он предлагал классические, европейские решения — сложные, дорогие, требующие десятилетий. Я же, раз за разом, подсовывал ему «варварские» по своей сути, но предельно эффективные и быстрые альтернативы. Это была не просто дуэль инженеров, а столкновение двух промышленных философий: европейского совершенства против русского масштаба и скорости. Закончив объяснение, я едва не застонал — говорить было легче, чем дышать.

Ехавшие рядом Орлов и Дубов слушали наши споры с открытыми ртами. Для них, привыкших мыслить категориями сабель и пороха, наш разговор звучал как откровение из иного мира. Их командир, измученный до предела, прямо в седле, на ходу проектировал мосты, прокладывал дороги и изобретал машины.

Я же поймал себя на мысли, что Дюпре нельзя будет отпускать из России, слишком много он уже узнал. Поэтому теперь придется ему полюбить нашу необъятную. Какая злая ирония — хотел помочь, отвлечь от боли, а попал в ситуацию «невыездного».

К исходу шестого дня мир сжался до трех вещей: свинцового неба над головой, спины впереди идущей лошади и боли, ставшей неотъемлемой частью меня самого. Мы превратились в призраков. Люди не разговаривали, лошади шли, опустив головы, спотыкаясь на ровном месте. Корпус был на пределе.

Привал у безымянной степной речки стал короткой передышкой перед новым рывком. Речка оказалась гнилой — стоячая, затянутая ряской вода с запахом тины. Выбирать не приходилось. Спрыгивая с седел, люди валились на мокрую траву, не в силах сделать и шага; кто-то, зачерпнув шлемом мутную воду, жадно пил, не замечая ни вкуса, ни запаха.

Один из молодых драгун, едва успев сделать несколько глотков, согнулся пополам. Его тело выгнулось в жестоком, неконтролируемом спазме, и на глазах у всего отряда драгуна вывернуло наизнанку. Обыденная, уродливая изнанка походной жизни. Большинство измученных солдат отвернулись, кто-то сочувственно покачал головой, кто-то сплюнул, боясь подхватить заразу. Орлов подошел и по-отечески хлопнул парня по спине, помогая ему прокашляться.

И тут меня осенило. Внезапно все звуки — хрип драгуна, фырканье лошадей, тихий говор — отступили на задний план и смолкли. Боль, сверлившая спину, — исчезла. Усталость испарилась. Тревога за Игнатовское, за Алексея, за исход всей авантюры — все просто перестало существовать.

Мой мозг отсек лишнее. И в этот миг в голове сошлись все шестеренки. Теперь я знал, как заставить сдаться крымские крепости. Я придумал как взять Крым малой кровью.

Усталость с моего лица слетела. Резко повернувшись, я посмотрел на юг.

Орлов переглянулся с Дубовым; в глазах обоих читался один и тот же немой вопрос: «Свихнулся?». Дюпре же смотрел на меня с любопытством. Так смотрит врач, наблюдающий за симптомами редкой лихорадки.

На моих губах появилась безумная усмешка. Идея была гениальна. И настолько же чудовищна. Уже предвижу возмущение европейцев о моральной стороне применения такого оружия. Да, я вспомнил отличный вариант решения проблем малой кровью (хотя тут не о крови должна быть речь — в этом безумном случае).

Я вновь усмехнулся. Мои враги меня проклянут, наверное.

Глава 3

Пыльная маска на моем лице треснула в жуткой усмешке, когда давно онемевшие мышцы наконец ожили. Стоявший рядом Орлов отпрянул, его рука сама собой легла на эфес сабли. В глазах старого вояки, не такое видавшего, мелькнул неподдельный страх. Он метнул взгляд на Дубова, однако капитан преображенцев, кремень, а не человек, лишь плотнее сжал челюсти. Взгляд его сделался тяжелым, оценивающим — словно он прикидывал, хватит ли сил скрутить взбесившегося генерала. Даже Дюпре, наблюдавший за мной с любопытством естествоиспытателя, сделал едва заметный шаг назад. Для них все было ясно как Божий день: измученный семидневной скачкой генерал окончательно тронулся умом. Поехал кукухой. Сбрендил.

Но они и представить не могли, насколько я в тот миг был далек от безумия. Боль, рвавшая тело, отхлынула, стала далеким фоном; усталость испарилась, словно ее и не было. Игнатовское, враг, бешеная гонка — никуда не делось, однако теперь перед громадой задачи вырос простой путь к ее решению. Найденный мной ключ оказался универсальной отмычкой, способной отпереть сразу несколько дверей.

А спусковым крючком послужил мерзкий, животный звук — хрип молодого драгуна, которого выворачивало наизнанку от гнилой речной воды. Этот звук всколыхнув ил из «прошлой» жизни. В голове вспыхнула отчетливая картина из прошлого.

…Цех. Гудят станки, воздух пропитан запахом горячего металла. Я, молодой инженер без титулов и состояний (полгода как вуз закончил), до хрипоты спорю с Василь Петровичем, нашим инспектором по технике безопасности. Мерзкий, дотошный мужичок, нашедший призвание в том, чтобы отравлять жизнь другим. Он не особо искал нарушения — он их выдумывал, чтобы потом за скромный «откат» великодушно «закрыть глаза». И вот, когда он в очередной раз заблокировал запуск важного узла, ставя под угрозу весь квартальный план, мой приятель Лёха, такой же молодой сотрудник, правда — химик, шепнул мне на ухо фразу, ставшую в нашем кругу крылатой: «Пора прижучить Петровича по-научному».

Калечить его мы не хотели. Не изверги же мы. Из своей лаборатории Лёха принес крошечную, герметично запаянную ампулу. «Тример тиоацетона, — пояснил он с ухмылкой знающего свое дело алхимика. — Просто… эссенция вселенского омерзения». Я тогда лишь скептически хмыкнул, не до конца веря в эту химическую чертовщину. А потом, проходя мимо поста инспектора, «случайно» раздавил ампулу в тряпке и бросил ее под решетку приточной вентиляции. Мы рассчитывали на локальный эффект. Думали, он поморщится, почуяв дурной запах, и свалит до конца смены. Это я потом понял, что Леха прекрасно знал реальное действие этого вещества, но было уже поздно.

Через пятнадцать минут не только Василь Петрович, но и весь его отдел вылетел из конторы, зажимая рты и носы. Люди давились, их рвало прямо в коридоре. Спустя полчаса суматоха охватила соседний корпус. В итоге встал весь производственный комплекс. Неделю потом ходили комиссии, искали утечку сероводорода, а в цеху родилась байка про «неупокоенный дух скунса», мстящего за нарушение техники безопасности. Тогда-то до меня и дошла простая истина: самое страшное оружие бьет не по древним, животным инстинктам, отключая разум и парализуя волю. С Лехой мы потом правда поругались знатно.

Воспоминание погасло. Я снова стоял на берегу вонючей речушки, но теперь на моих губах застыла улыбка человека, нашедшего абсолютный аргумент в любом споре. Это была технология, способ обратить любую армию или гарнизон, любого короля в стадо беспомощных, корчащихся от тошноты животных. Без единой капли крови.

Колючим разрядом в спину вернулась на мгновение забытая боль. Я поморщился, хотя усмешка не сошла с моего лица — она лишь стала злее. Мой взгляд метнулся на юг, туда, где остался Государь. А потом я резко развернулся к своим ошеломленным офицерам.

— Подъем! — мой голос сорвался на хрип. — В седла! Выступаем.

Моя команда разорвала хрупкое оцепенение привала. Солдаты с глухими стонами поднимались на ноги. Ни ропота, ни вопросов — тупая, покорная исполнительность автоматов. Возвращение в седло было сродни пытке. Каждый мускул, только что познавший предательское расслабление, взвыл от нового насилия. Сам я, оперевшись на плечо Орлова, с трудом перенес ногу через круп коня, и тут же пронзившая спину боль заставила замереть, вцепившись в луку до побелевших костяшек. Орлов с Дубовым держались поодаль, не заговаривая, но спиной я ощущал их взгляды. В них больше не было простого беспокойства, теперь в них сквозила настороженность, с которой смотрят на внезапно взбесившуюся собаку.

И снова мы неслись вперед. Степь, лошади, люди — все сливалось в единый серый, смазанный поток, зато внутри меня все изменилось. Монотонный ритм скачки превратился в метроном, отбивающий такт лихорадочной работе мысли. Отрешенно глядя на холку коня, я видел перед собой химические формулы и чертежи походных установок. Физическая агония стала катализатором, заставляя мозг работать с предельной, яростной эффективностью.

Резкий толчок в седле — и по позвоночнику бьет разряд. Вспышка в мозгу. Уксусная эссенция. В Игнатовском она есть, побочный продукт перегонки древесины. Однако грязная, с примесями, дегтем отдает. Подойдет ли для чистого синтеза? Или придется прямо в поле, на коленке, городить еще и перегонный куб, теряя драгоценное время? Мысль, оборвавшись, тонет в новой волне боли. Ладно, к черту чистоту, допустим, подойдет. Дальше. Гашеная известь. Этого добра везде навалом. Смешать, прогреть в медном котле — получим ацетат кальция. Просто. Первая цепь замкнута.

Рядом кто-то глухо стонет, закашлявшись от пыли. Чужое страдание — и снова вспышка. Серный колчедан. Демидовский, с Урала. Из него гонят купоросное масло, которое мы варим тоннами. Кислота на камень… пойдет газ. Вонючий, тот самый «газ тухлых яиц». Сероводород. Вторая составляющая готова. Но тут же за решением вставала проблема: как его подавать? Медные трубки он со временем сожрет, оставив черный налет. Стеклянные? Лопнут от малейшей тряски в походных условиях. Свинцовые… Да, свинец кислоту держит. Тяжело, зато надежно. Вывод: нужны свинцовые трубки.

Раздражающий, монотонный скрип седельной кожи о мундир. Давление, трение, герметичность. Третья вспышка, самая важная: безопасность. Малейшая утечка этой дряни — и мы сами поляжем, обнявшись. Нужна абсолютная герметичность. Как ее достичь без современных прокладок и сварки? Стыки трубок и реторт… промазать сургучом с толченым стеклом? Может сработать, если соединения не греть. А управление? Никаких людей рядом. Только дистанционное: длинные деревянные рычаги, веревочная передача через блоки… Неуклюже, зато безопасно. Оператор должен находиться далеко, с наветренной стороны.

В памяти промелькнула та давняя шалость с инспектором. Василь Петрович закрывал глаза на реальные, смертельно опасные нарушения. Из-за его халатности за месяц до нашего «розыгрыша» в цеху едва не погиб молодой рабочий. Наша выходка была грубым способом убрать с ключевого поста опасного и коррумпированного дурака. Мы рисковали, но ничего не добились. По крайней мере, «хулиганство» не сыграло решающей роли, зато сама судьба наказала Петровича. Но это уже другая история.

В голове сложилась вся картина. Вот мои мортиры выплевывают в небо неказистые глиняные горшки. С глухим стуком они раскалываются над стенами Перекопа, и следом по крепости расползается невидимое, бесцветное облако. Оно проникает везде: в казармы, в пороховые погреба, в покои самого коменданта. Минута — и неприступная твердыня превращается в лазарет под открытым небом. Непобедимые янычары, гордость султана, обращаются в беспомощных детей, которые давятся собственной желчью и не способны даже поднять ружье. Оборона как таковая перестает существовать, потому что солдаты физически не могут стоять на ногах. А ужас перед непонятной, дьявольской порчей довершает остальное. Можно использовать «Катрины» вместо мортир, правда, надо будет повозится с точностью наведения.

«Доктрина невыносимости». Название родилось само собой. Таким был мой ответ Государю. Создание условий, в которых дальнейшее сопротивление становится физиологически невозможным. Цинично. Бесчеловечно. И невероятно эффективно. Я передам Петру Великому новый вид войны.

К вечеру степь наконец-то сдалась, уступив место редким перелескам и холмам. Когда авангард доложил о селении впереди, прозвучал приказ о ночлеге. Решение далось с горечью — каждая минута промедления могла стать роковой, — однако состояние людей не оставляло выбора. Передо мной были уже не солдаты, а сомнамбулы на лошадях, с красными белками глаз и потрескавшимися до крови губами. Еще один такой переход — и корпус рассыплется по степи, будто истлевшая веревка. Потому и команду мою встретили глухим, всеобщим вздохом облегчения, утонувшим в скрипе седел и фырканье измученных лошадей. Этот звук и был пределом.

Поселок представлял собой затерянный в глуши мирок из десятка почерневших от времени изб, обнесенных кривыми плетнями. Ни стен, ни дозора — место, жившее по своим, далеким от столичных бурь законам. Сейчас оно замерло, напуганное внезапным вторжением двухтысячного отряда. Завидев нас, бабы хватали в охапку детей и скрывались в домах, мужики торопливо загоняли в хлева скотину. Над селением повисла настороженная тишина. Послышался нервный лай собак да скрип закрывающихся ставен. Наш корпус, медленно втягиваясь в единственную улицу, выглядел здесь чужеродным чудовищем.

Остановка включила во мне какой-то «режим энергосбережения». Пока тело находилось в движении, воля еще держала его в узде. Но стоило спешиться, как накопленная агония разом обрушилась. Онемевшие ноги подогнулись, и я упал бы в дорожную грязь, не подхвати меня вовремя руки Орлова и Дубова. Боль, которую я весь день держал на коротком поводке, вырвалась на свободу, затапливая сознание и выбивая воздух из легких. Мышцы свело жестокой судорогой, я с трудом подавил стон.

— Держись, Петр Алексеич, не раскисай! — обеспокоенно пробасил мне в ухо Орлов. — Почти пришли. Сейчас в тепле отдохнешь, дух переведешь.

— Правее возьмите, — скомандовал Дубов. — Не давите ему на бок. Нужно в тепло его, и лекаря.

Сотрясая головой, я пытался сфокусировать взгляд.

— Не нужен лекарь, — прохрипел я. — Бумагу… чернила…

— Какая к бесу бумага, генерал⁈ — взорвался Орлов. — Ты на ногах не стоишь! Тебе бы квасу холодного да на лавку брякнуться!

Рядом, спешившись, возникла такая же уставшая фигура Анри. Не пытаясь помочь физически, он смотрел на меня внимательным взглядом.

— Дело не в теле, месье капитан, — тихо произнес он с легким французским акцентом, обращаясь к Дубову. — Посмотрите на его глаза. Там пожар. Ему нужно выплеснуть то, что его сжигает изнутри.

И ведь француз был чертовски прав. Цепляясь за последнюю нить, мое сознание отсекало все лишнее. В голове осталась одна мысль, пульсирующая в такт боли: записать. Зафиксировать на бумаге хрупкую, гениальную и чудовищную идею, пока она не растворилась в тумане изнеможения. Эта мысль — единственное, что еще принадлежало мне в этом мире боли, — была моим спасательным кругом и точкой опоры. Мне нужна была минута покоя, чернила и клочок бумаги, чтобы вырвать ее из своего черепа и сделать реальной, прежде чем я окончательно провалюсь в беспамятство.

— К старосте… ведите, — выдавил я приказ.

Спорить они больше не стали. Практически волоком меня потащили по раскисшей от недавнего дождя улице к самой добротной избе в центре поселка. Мир плыл перед глазами, распадаясь на дрожащие пятна: темные срубы, испуганные лица в щелях ставен, мутное закатное небо. Голоса доносились будто через толщу воды. Каждый шаг отзывался новой вспышкой боли. Краем глаза я замети, что и Анри не шибко то лучше выглядит. Это немного «радовало». Хорошо, что я не один такой.

Тяжелую, просмоленную дверь сотряс удар кулака Орлова. Этот стук прозвучал глухо и вызывающе. Через мгновение за дверью послышался скрежет тяжелого засова — звук, говоривший о недоверии к миру больше, чем любые слова. Дверь нехотя приоткрылась, выпустив наружу полоску теплого света и густой запах дыма. На пороге выросла стена в человеческий рост: мужик с окладистой, тронутой сединой бородой и хмурыми, глубоко посаженными глазами, сжимавший топор.

— Чего надо, служивые? — пробасил он. Тяжелым, недобрым взглядом он окинул нас, задержался на моей физиономии, но это, казалось, лишь укрепило его во враждебности. Для него любой мундир был предвестником беды: рекрутчины, реквизиции, новых податей. — Постоя у нас нет. Самим жрать нечего. Уходите с миром, пока беды не наделали.

Я попытался что-то ответить, но язык не слушался. Тогда рыкнул Орлов.

— Староста — ты? — спросил он хмуро. — Командир наш… нездоров, и люди на пределе. Пусти на ночь, а поутру уйдем. Не обидим.

Презрительно хмыкнув, староста окинул взглядом сперва Орлова, затем Дубова. И тут дрожащий свет лучины, выхватив из полумрака детали наших мундиров, упал на его лицо. Зеленое сукно, алое, как кровь, обрамление воротников и обшлагов… В этой глуши, измученной войной, этот знак был понятнее любого герба.

Лицо старосты преобразилось с невероятной скоростью. Враждебность и упрямство испарились, сменившись почтительным изумлением. Глаза его расширились, рот приоткрылся.

— Преображенцы! — выдохнул он, и слово это прозвучало почти как молитва, произнесенная на пороге преисподней. — Сами… Государевы люди…

Топор выскользнул из его ослабевшей руки и с глухим стуком упал на порог. Мужик неловко бросился его поднимать, и суетливо, словно совершил страшное святотатство, прятал его за спину.

— Проходите, ваше благородие! Господа офицеры! — забормотал он, кланяясь так низко, что борода коснулась колен. — Милости просим, не побрезгуйте! Марфа! — рявкнул он вглубь избы. — Живо, все что в печи — на стол! Гости-то какие!

Распахнув дверь, он впустил нас в тепло. Вряд ли в поселке будет место хотя бы до сотни моих людей, но кому-то повезет. Волна горячего воздуха, пахнущего свежеиспеченным ржаным хлебом, сушеными грибами, терпким зверобоем и чем-то неуловимо уютным, ударила в лицо. Контраст с сыростью снаружи был так резок, что мне даже полегчало. Меня осторожно усадили на широкую лавку в красный угол, под темные, строгие лики икон. Откинувшись спиной на теплую, пахнущую смолой бревенчатую стену, я на секунду прикрыл глаза, проваливаясь в спасительную темноту. Боль отступила, приглушенная этим внезапным покоем. Краем уха я ловил суету старосты и тихий переговор офицеров: Орлов по-хозяйски осматривался, Дубов держался отстраненно, а Дюпре с любопытством разглядывал непривычную утварь.

Когда я вновь открыл глаза, мир обрел относительную четкость. Просторная и бедная горница содержалась в безупречной чистоте. Дрожащий огонек лучины выхватывал из полумрака тяжелый дубовый стол под домотканой скатертью, прялку в углу, связки лука под потолком. Живительное тепло от остывающей печи начало пробираться сквозь мокрый мундир, вызывая мучительный зуд, но одновременно возвращая телу жизнь. Мой затуманенный взгляд бесцельно скользнул по этому простому, мирному убранству и замер.

В тени у большой, жарко натопленной печи, на низкой скамье, сидел человек. Высокий, костлявый старик с седоватой бородой, одетый в простую темную рубаху. Он сидел, положив на колени большие, узловатые руки, и молча смотрел на меня. Во взгляде не было ни страха, ни подобострастия, как у старосты. Эдакое спокойное, глубокое узнавание и что-то похожее на сочувствие.

Я узнал его.

С трудом, со скрипом, перегруженная память провернула свои шестерни, добравшись до недавнего прошлого. Перед глазами встала картина моего «отпуска»: лес, беспомощно застывший «Леший» и неожиданный приют в тайном скиту. Разговор о «бесовских машинах» и пронзительные, умные глаза старика, который вел «контрафактный бизнес» с родом Морозовых.

Старовер Елисей.

Глава 4

Не знаю, что здесь делал старик, но мне было не до него. Мир сузился до двух ощущений: глухого, непрерывного гула в ушах и пульсирующего жара в пояснице. Сознание, тем не менее, цеплялось за реальность с упрямством утопающего, и единственным спасательным кругом в этом море боли была мысль. Я нашел решение, почти физически ощутимое. Его-то и нужно было извлечь, зафиксировать, пока оно не утонуло вместе со мной.

— Переложить его, — голос Дубова пробился сквозь ватную пелену. — На лавку, к печи. Лекаря сюда, немедленно!

Попытка возразить обернулась беззвучным движением пересохших губ. Из полумрака шагнула фигура Елисея. В его неспешном движении была такая несокрушимая уверенность, что даже мои офицеры замерли. Протянув жилистую руку, старик положил ее на плечо Орлова.

— Погодь, служивый, — скрипуче заявил он. — Тело лечить надо, а не железом бряцать. Кладите его лучше на стол. Здесь светлее.

Непроницаемая маска усталости на лице Орлова дрогнула. Узнав старика, он, кажется, искренне выдохнул с облегчением и тут же, без единого вопроса, подчинился.

— Свои, капитан, — пробасил он Дубову, помогая мне встать славки и улечься на широкую дубовую столешницу. — Не сумлевайся. Отец Елисей — человек бывалый, можно верить.

Доверие Орлова, однако, распалило подозрительность Дубова. Тот и с места не сдвинулся. Для него происходящее было абсурдом: командование перехватывал какой-то явный раскольник.

— Кто ты таков, чтоб распоряжаться, отец? — отчеканил он, насупившись. — У господина генерала имеется полковой лекарь, а не случайные знахари.

Тут же взорвался Анри Дюпре. Беспокойство за меня смешалось в нем с неприятием ученого, столкнувшегося с невежеством.

— Капитан абсолютно прав! Это чистое шарлатанство! Дикость! — его русский от волнения стал отрывистым. — У генерала могут быть внутренние повреждения, и ваши припарки его убьют!

Елисей проигнорировал их обоих. Его выцветшие глаза смотрели только на меня, в них не было ни капли жалости — так смотрит мастер на поврежденный, ценный механизм. Я был ему за это даже благодарен. Дубов защищал устав, Дюпре — науку; оба по-своему правы и оба же ошибались в главном. Эти двое пытались спасти генерала, а старик, похоже, видел перед собой просто изломанного человека. Вспомнилась наша прошлая встреча в его скиту: он и тогда смотрел в самую суть, силясь понять, что за шестеренки крутятся у меня в голове.

Нужно было прекратить этот бессмысленный спор. Собрав остатки воли в кулак, я сфокусировал взгляд на лицах своих офицеров.

— Приказ… — голос прозвучал слабо, правда в наступившей тишине его услышали все. — Слушать Елисея. Он… знает, что делает.

Мои слова подействовали. Дубов выпрямился, нахмурился. Приказу он подчинился, но не принял его. Дюпре, отступив к стене, скрестил руки на груди, превратившись в молчаливого прокурора, готового запротоколировать каждое действие «колдуна» для грядущего суда. Елисей подошел и положил пахнущую хвоей ладонь мне на лоб.

Старик действовал с неторопливой основательностью хирурга перед сложной операцией. По его кивку староста вынес из чулана глиняный горшок. По избе тут же поплыл густой, терпкий дух бродившего меда, с легким ароматом хвои. Орлов без лишних слов помог мне перевернуться на живот. Стоило мне уткнуться щекой в поверхность стола, как весь мир сузился до ожидания. Я ждал боли, но к тому, что последовало, не мог подготовить никакой опыт.

Зачерпнув из горшка пригоршню ледяной, маслянистой жидкости, старик без всякого предупреждения выплеснул ее мне на спину и поясницу. Тело среагировало раньше мозга, выгнувшись в непроизвольной судороге. Это был как укус лютого мороза, проникшего до самых костей. Сквозь стиснутые зубы вырвался рык, пальцы впились в столешницу. А следом за ледяным шоком пришел обжигающий жар. Кожа вспыхнула, будто ее разом натерли жгучим перцем, и сознание на мгновение помутилось.

Контрастная терапия, видимо. Спазм и расширение сосудов. Снятие мышечного блока. Примитивно, зато эффективно. Эта инженерная попытка разложить происходящее на составляющие немного помогла, вернув ощущение контроля. Елисей же, не обращая внимания на мои муки, принялся втирать свою настойку сильными, уверенными движениями. Его пальцы находили болевые точки, безжалостно разминая сведенные в камень мышцы. Началась методичная, осознанная пытка, и сквозь ее волны я с удивлением осознал: глубокая, стержневая боль, что сковывала меня, начала распадаться, таять, уступая место этому поверхностному, всепоглощающему огню.

За пределами моего стола-плахи жизнь текла своим чередом. Зычный бас Орлова наводил порядок на улице: вот он торгуется со старостой о фураже, перемежая деловые переговоры солдатскими шутками. Организация простого, понятного быта была его стихией. Дубов, верный приказу, оставался в избе, но я спиной чуял — он словно часовой, контролировал каждый звук и шорох, готовый в любую секунду из наблюдателя превратиться в исполнителя приговора, если что-то пойдет не так.

Не выдержав, к столу подошел Анри Дюпре. На его лице отобразилось эдакое брезгливое любопытство.

— Позвольте узнать, месье, — его голос был подчеркнуто вежлив, хотя и напряжен. — Какова концентрация спирта в этой микстуре? Вы рискуете вызвать ожог кожи! Вы отдаете себе отчет в своих действиях?

Не прерывая работы, Елисей ответил, не поворачивая головы:

— Хех, консютрасия… Твоя эта консютрасия такова, дабы хворь испугалась, а кожа вытерпела. Твоя наука все на вес да на меру кладет, а мы — нутром чуем.

— Нутром? — Дюпре едва не задохнулся от возмущения. — Вы доверяете жизнь генерала инстинктам, как животное? Я требую объяснить принцип действия!

Елисей как раз закончил. Вытерев руки о тряпицу, он повернулся к французу.

— Ладно, ученый человек. Ты видишь жар, да не видишь холода, что он изгоняет. Чуешь спирт, а не чуешь смолы, что кожу бережет. Все разделить норовишь, а сила — в единстве. Поди лучше воды принеси, коль подсобить хочешь. Скоро пить будем.

Он сказал это без злобы, с усталым снисхождением мудреца, который объясняет ребенку очевидные вещи. Обезоруженный этой крестьянской логикой, Дюпре вспыхнул и, метнув в мою сторону взгляд, полный беспомощности и молча направился к выходу. Вернувшись с ведром, он, однако, не отошел, а встал рядом, вдыхая пары отвара, который Елисей уже зачерпнул из другого горшка.

Меня наконец усадили. Спина превратилась в один большой, но уже терпимо горящий пласт, и Елисей протянул мне дымящуюся чашку. Глоток обжег горечью, с сильным привкусом хвои и чего-то пряного, неопознанного.

Лимонник? Да нет, откуда ему здесь взяться… Скорее что-то вроде местного элеутерококка. Природный адаптоген. Стимулятор. Не лечит, зато мобилизует резервы организма.

Мне всучили еще какую-то мазь и предложили натереть зад и внутреннюю сторону бедер, дескать с этим и сам справишься. Мне оставалось только хмыкнуть.

Огненная волна прошла по телу, принеся с собой удивительную ясность. Боль в спине и пояснице съежилась до далекого, тупого фона. А главное — из головы ушла тяжелая усталость. Я был не то чтобы здоров — скорее взведен, как пружина. Разбитый и изломанный, но снова готовый к действию. Будто накачали каким-то энергетиком. Надеюсь без побочных эффектов.

Энергия, хлынувшая в меня с отваром Елисея, походила на ту, что питала мои паровые машины и, как я понимал, крайне недолговечная. Во мне, словно в котле, давление достигло критической отметки. Нужно было срочно стравить пар через предохранительный клапан, иначе разорвет изнутри.

— Бумагу, — приказал я. — Перо и чернила.

Испуганный до суеверия староста поспешно принес все необходимое из скрипнувшего сундука. Странный старости и бумага и чернила есть. Не бедствует, однако, а по поселению и не скажешь.

Не отходивший ни на шаг Дюпре тут же подлил мне в чашку холодной воды из ведра. Его взгляд был пристальным.

Когда передо мной лег грубый лист, я задумался. В голове вихрем неслись химические реакции, чертежи, расчеты. Как облечь это в форму, понятную здесь и сейчас? Как перевести идею из двадцать первого века на язык восемнадцатого? Отбросив все лишнее, я сосредоточился на главном: нужна инструкция для солдата, простая, как приклад.

Рука обрела твердость. Перо заскрипело, оставляя на бумаге жирный, уверенный след. Я буквально думал на бумаге. Вот два сосуда, похожие на фляги: «Состав А (купоросный)», «Состав Б (известковый)». От них — простые трубки, сходящиеся в общем котле-смесителе. Никаких сложных клапанов, лишь обычные краны, как на винных бочках. Ниже — схематичное изображение берестяного туеса, моего будущего боеприпаса, с короткой, исчерпывающей пометкой: «Легкий, хрупкий, герметичный». Думал я в процессе о мастерах в Игнатовском, мысленно представляя их вопросы и возможные ошибки. Это заставляло упрощать, отсекать все, что могло быть понято неверно. Странное, почти злое удовлетворение охватило меня. Я создавал нечто чудовищное с изяществом и чистотой инженерного решения.

Закончив, я размашисто, чтобы ни у кого не возникло сомнений в серьезности замысла, вывел наверху листа: «Проект „Благовоние“. Доктрина невыносимости».

Пусть потом оценят суть шутки.

— Вот, — пододвинул я лист к Дюпре, нависавшему над столом. — Ответ на вопрос, как заставить гарнизон крепости молить о пощаде, не пролив ни капли крови.

Француз впился в эскиз. Лицо его окаменело, он не совсем понял что я сделал, но мои ответы на его вопросы заставили его смотреть на меня во все глаза. Как никто другой, он понял все. Он уже видел, как его соотечественники в какой-нибудь неприступной фландрской цитадели бросают мушкеты, давясь рвотой, и в панике бегут с постов. Перед его мысленным взором наступал конец эпохи красивых осад и благородных артиллерийских дуэлей.

— Это… бесчестно, генерал, — выдавил он, правда без осуждения, просто констатируя. — Это оружие отнимает у солдата саму возможность сражаться.

— Война вообще бесчестная штука, Анри, — устало ответил я. — А я предпочитаю бесчестье, которое сохраняет жизни моим солдатам.

Отвернувшись от француза, я посмотрел на Елисея. Время для дел.

— Ну что, отец, как промысел? Челнок-самолет, что я тебе тогда начертил, в дело пошел?

Суровое лицо старика потеплело. Он медленно провел рукой по бороде, в его глазах появилось выражение гордости мастера, это ни с чем не перепутаешь.

— В дело пошел, Петр Алексеевич, да еще как, — с удовлетворением ответил он. — Сперва наши ткачихи от него, как от беса, шарахались. А потом приноровились. Марфа, вдовица, у нее трое по лавкам, так она теперь за день столько полотна выдает, сколько раньше за три не могла. С долгами за мужа рассчиталась, ребятишек кормит досыта. Твое знание, барон, работу облегчило, людям надежду дало. Морозовские приказчики теперь сами к нам ездят, товар выпрашивают. Спасибо тебе.

Эта простая история тронула меня. Моя «бесовская хитрость» обернулась для кого-то реальным, человеческим счастьем.

— Рад, что помог, — искренне сказал я. — У меня ведь тоже не все гладко. На юге мы победили, мир заключили. А вот в собственном доме беда — бунт на Дону. Еле управился.

Елисей слушал не перебивая, его взгляд стал внимательным, взвешивающим каждое мое слово.

— Бунтовщиков главных извели, — продолжил я, — сообразительных же принудил к договору. Атаманы там теперь новые, Зимин да Некрасов. Люди дела, не горлопаны. И что самое главное — твоей, старой веры. Думаю, вам, староверам, найдется с ними о чем поговорить. Торговый люд вы предприимчивый, а они — хозяева богатого края. Путь на юг свободен, Азов под нашей рукой. Присмотрись. Может, и выйдет из этого дело доброе.

В голове старика явно завертелись шестеренки. Он был лидером, думающим о благе своей общины. Я предлагал ему и новый рынок, и стратегический союз с единоверцами, способный превратить их в мощную экономическую силу.

— Мысль твоя, барон, глубока, — наконец произнес он. Семя упало на благодатную почву. — Надо будет послать людей, узнать, что за казаки, чем дышат. Дело и впрямь может выйти большое.

Дюпре с Дубовым вышли из избы, заметив мое движение, оставить нас.

С целительной прохладой на деревню спустился вечер. В густой тишине отчетливо потрескивали костры и устало фыркали отдыхающие кони. Тиски напряжения, сжимавшие меня целую неделю, наконец разжались. Мы с Елисеем вышли из избы и сели на теплой от дневного солнца завалинке, наблюдая, как на горизонте тают последние багровые отсветы заката.

— Хороший у тебя союз с Морозовыми, отец, — нарушил я молчание. — Надежный. Люди дела.

Елисей медленно повернул ко мне голову.

— Борис Алексеевич — купец старой закалки. Слово его тверже камня, — подтвердил он. — Без его помощи туго бы нам пришлось. Он и товар наш в мир выводит, и то, чего в лесу не сыскать, доставляет. И перед государевыми людьми за нас заступается. Нг то ты и так знаешь. Куда клонишь, Петр Алексеич?

— А что, если я скажу, что скоро вы с Морозовыми сможете вести дело, рядом с которым ваш нынешний промысел — детская забава? — я понизил голос. — Дело, которое поставит вас в один ряд с богатейшими торговыми домами Европы.

Старик чуть отстранился. Он пытался понять, шучу я или издеваюсь.

— Мы люди тихие, барон. Нам бы ремесло наше сберечь да веру сохранить. Куда нам тягаться с голландцами да англичанами.

— А я говорю — сможете, — я повернулся. — Помнишь, я говорил про мир с турками? Так вот, в том договоре есть один тайный пункт. Провернул я его на свой страх и риск, Государь сперва пожурил, да потом одобрил. По моей настоятельной просьбе, иноземным купцам — всем этим немцам, голлам и прочим — закрыт путь для торговли с Востоком через наши земли. Северный путь для них теперь — пустое место.

Елисей округлил глаза. Его лицо в сгущающихся сумерках превратилось в маску. Он, с его хваткой, мгновенно просчитал, какие тектонические сдвиги в экономике Империи вызовет такое решение.

— Как… закрыт? — прошептал он. — Казна же верного дохода лишится.

— Казна получала гроши, они — миллионы, — отрезал я. — Хватит кормиться на нашей земле. Теперь весь шелк, пряности, да богатства Персии и Великих Моголов пойдут в Европу через земли Порты. Но сперва их нужно довезти до турок. А самый короткий путь лежит через Каспий в Астрахань и оттуда — на Дон. И этот путь, отец Елисей, теперь ваш. Никто, кроме вас, со всей вашей сетью общин, связями и тайными тропами, не сможет поднять такое дело. Я даю вам в руки ключ от главной торговой жилы Империи. Создавайте свою тайную «Персидскую компанию», с обязательной долей императора. Везите товар, богатейте. Если у нас все получится, Государь будет вынужден согласиться. Но провалимся — моя голова полетит с плеч, а на ваши общины обрушится такой гнев, какого вы еще не знали.

Взгляд старика уперся в темнеющую линию леса, но смотрел он гораздо дальше — за степи, за горы, туда, где текут шелковые реки и сверкают россыпи драгоценных камней. Он видел шанс для всех своих людей, это же то, чего они втайне хотят — обрести наконец силу и независимость.

— Ты… ты понимаешь, на что нас толкаешь, барон? — его голос дрогнул от сдерживаемого волнения. — Это война. Без пушек и крови, насмерть. Война кошелей. Немцы за такое живьем съедят.

— А мы им в этом поможем, — усмехнулся я. — Кстати, о том, что можно съесть. Видел я в прошлыйраз у твоих девушек в мастерской посуду расписную. Уж больно на персидскую смахивает. Вязь хитрая, узоры затейливые.

Елисей тут же подобрался, ожидая упрека.

— Ну… есть такое, — проворчал он. — Персы за свой товар немилосердно дерут. А наши мастерицы смекнули, что и сами могут не хуже. Людям нравится, берут охотно…

Я оборвал его громким, искренним смехом — первым за эту бесконечную неделю.

— Да не в укор тебе, отец! В восхищение! — отсмеявшись, сказал я. — Это и есть главный ответ немцам. Вы создаете свое, то, что нужно нашему человеку. Вы отбираете у них рынок. Так будет и с персидской торговлей. Начнете возить чужое, а закончите тем, что создадите свое. Вот она, настоящая сила.

Он долго молчал. Его глаза сузились.

— Ох и хитрый ты человек, Петр Алексеич, — выдохнул он. — Ох, и хитрый. И опасный. Но дело, что ты затеял… оно того стоит. Быть по-твоему. Мы поднимем этот воз. С Морозовыми сие обсудим.

Я хмыкнул.

Глава 5

Сквозь щели в ставнях неохотно просачивался рассвет, окрашивая избу в серые, пыльные тона, в лагере уже вовсю кипела жизнь. Отдых и горячая еда сделали свое дело: из вчерашней колонны изможденных призраков мой корпус снова превратился в армию. Под бодрые и уверенные голоса драгуны деловито седлали коней, проверяли оружие. Стоя на крыльце, я вдыхал утреннюю прохладу, и она приятно бодрила. Отвар Елисея, конечно, не исцелил меня, зато словно натянул внутри невидимые струны, вернув телу собранность.

Когда обоз был почти готов к выступлению, я подозвал старосту, держа в руке увесистый кошель с серебром.

— Вот, отец, прими за хлопоты, за фураж и хлеб, — протянул я ему деньги.

Староста попятился, выставив вперед ладони, словно я пытался всучить ему раскаленный уголь.

— Что ты, ваше благородие, помилуй Бог! — забормотал он. — Елисей велел и думать не сметь. Сказал, гостем был, а гость в доме — что ангел.

Из полумрака избы, опираясь на свой суковатый посох, вышел и сам Елисей. Он подошел и посмотрел на меня с легким укором.

— Истинно так, Петр Алексеевич. Мы принимали друга. Все, чем услужили, — от чистого сердца и в залог нашего будущего дела. Деньги возьмем — так какой же это союз получится? Купля-продажа одна. Обидишь.

Я взглянул на суровое, обветренное лицо старца. Спорить бесполезно. Этот человек жил по законам древнее и прочнее любого серебра, и слово его стоило дороже.

— Хорошо, — убирая кошель, сказал я. — Обижать не буду. Тогда прими другую плату. Знаю, как с казаками дело наладить.

Вынув из сумки карту южных земель, я расстелил ее на гладкой, отполированной временем поверхности крыльца.

— Смотри, отец. Вот Дон, вот Азов. Их главные станицы — здесь. Народ там сейчас в великой нужде: им позарез нужно железо, порох, соль, сукно — всё то, что вы можете дать. А у них…

— Хлеб, скот, мед, — тут же подхватил Елисей. Во взгляде старца полыхнул деловой огонек, он ухватил суть на лету. — Этого добра у них в избытке. Мена может выйти выгодная. Только казаки — народ лихой, сегодня друг, завтра — в спину нож. Как с ними торг вести?

— Атаманы Зимин и Некрасов, — ответил я. — Люди старой веры. Я им слово замолвлю, чтобы купцов от тебя приняли как братьев. Но ты прав, осторожность нужна. Начинайте с малого, не гоните большие караваны. И не лезьте на главные ярмарки. Вот, смотри, — ткнул я пальцем в карту. — Под Усть-Хоперской станицей есть тайный торг у старого брода. О нем мало кто знает. Начните оттуда.

Елисей задумчиво погладил бороду.

— Знаю тот брод. Место верное. А не выйдет ли так, барон, что мы для тебя тут все наладим, а как окрепнем, так нас же Государь твой под ноготь и прижмет?

Вопрос был с подвохом, будто Елисей напоследок проверял, не пытаюсь ли я использовать его общину вслепую.

— Выйдет, если сидеть тихо и ждать милости, — ответил я. — А если станете силой, с которой придется считаться, — не прижмет. Я затем и толкаю вас на это дело, чтобы в России появилась еще одна опора царю. Государю нужны вольные, хозяйственные люди.

Достав заранее написанное письмо к атаману Зимину, которое я хотел отправить из Москвы, я протянул его старцу. Думаю, что люди Елисея не хуже справятся с курьерской работой.

— Вот, передашь атаману Зимину. Это моя личная порука. С ней перед вами двери откроются.

Он осторожно взял грамоту.

— Ты, барон, плату предложил посильнее денег. Ты доверие предложил.

— Оно того стоит.

В ответ Елисей полез за пазуху и протянул мне небольшой кожаный мешочек.

— Тут трава та, что тебя на ноги ставила. Коли опять прихватит — заваривай. И вот, — он вложил мне в ладонь гладкую деревянную пластинку с тремя переплетенными линиями. — Это наш знак. Отсюда и до самой Москвы, на любой нашей заимке, он тебе что государев указ. Помогут, укроют, коня свежего дадут. Без лишних слов.

В моей руке лежал теплый, отполированный сотнями прикосновений кусок дерева — какой-то своеобразный ключ к тайному сообществу, живущему по своим законам. Прощались мы уже полноправными союзниками.

Два дня форсированного марша по осеннему бездорожью стерли последние остатки благодушия, подаренного нам стоянкой у староверов, и снова превратили нас в единый, упрямо ползущий на север механизм. К исходу вторых суток, когда на горизонте показались стены уездного города N, корпус дошел до черты. Лошади хромали, люди валились из седел от усталости. Двигаться дальше без ротации и отдыха — гиблое дело.

Мои требования к местному воеводе, Салтыкову, диктовала суровая необходимость. Я провел быстрый «аудит» состояния корпуса и выставил три неотложных условия: немедленно предоставить всех городских кузнецов и коновалов для ремонта конского состава; выделить двести лучших строевых лошадей для замены обессиленных в моем гвардейском эскадроне; обеспечить весь корпус качественным фуражом на три дня пути.

Князь Салтыков, осанистый боярин с проницательными глазами и слишком уж вкрадчивой улыбкой, встретил меня с распростертыми объятиями. Он клялся в верности Государю, сочувственно цокал языком, глядя на моих изможденных драгун, и бил себя в грудь, обещая исполнить все в лучшем виде.

— Ради государева дела, генерал, не изволь беспокоиться! Все будет исполнено! — гремел он на пиру, который закатил в мою честь.

И он сдержал слово. С дьявольской, издевательской точностью. К вечеру в наше расположение действительно прибыли кузнецы — деревенские самоучки, отродясь не видевшие ничего сложнее крестьянской косы. На драгунских коней они смотрели с суеверным ужасом, а выкованные ими подковы годились разве что для сувениров. Лучшие же мастера, как мне доложили, «внезапно слегли с хворью». На площадь пригнали двести лошадей — пеструю толпу заморенных крестьянских кляч, способных одним своим видом вызвать у кавалериста слезы. А фураж, сваленный у наших обозов, оказался щедро сдобрен сырым, прелым зерном — верный способ за сутки угробить пищеварение у половины конского состава.

Глядя на результаты этой «бурной деятельности», я ощутил, как внутри поднимается гнев. Мне надо на всех порах мчаться в Игнатовское, а этот хмырь играет в какие-то игры. Салтыков отказал прямо, он исполнил приказ так, что по сути это являлось актом диверсии. Меня загоняли в цейтнот, предлагая выбор без выбора: либо принять его «помощь» и плюнуть на нее, либо увязнуть в долгих, унизительных разбирательствах, теряя драгоценные дни.

Мои размышления прервал Орлов. Появившись в покоях поздно вечером, он начал без предисловий:

— Дело дрянь, Петр Алексеич. Нашел я тут наших друзей-староверов, подворье их тайное. Показал знак, что мне Елисей дал. Разговорились.

Он присел. Выложенная им картина оказалась куда хуже, чем я предполагал. Саботаж князя был неспроста. На его конном заводе в десяти верстах от города стояли три сотни отборных жеребцов, уже проданных по баснословной цене в казну для корпуса князя Голицына. На складах его подельника, купца-старосты, хранились тысячи пудов отборного овса для той же сделки. Мои требования били по его кошельку. Проблема была простой, я мешаю людям играть в бизнес.

— И это еще не все, — понизив голос, закончил Орлов. — Час назад от князя к Голицыну гонец поскакал. С жалобой на твое самоуправство и просьбой «оградить от разорения». Опять же наши друзья это сказали. Тут уж даже не знаю, стоит ли верить…

Вот оно что. Я столкнулся с местным «воротилой», защищающим свою кормушку. Действуя на опережение, он использовал против меня местную администрацию и втягивал в политические интриги. А я его недооценил. А значит, и ответ должен быть на порядок жестче и быстрее, чем я планировал. Стандартные методы не сработают. Придется вскрывать этот гнойник хирургически.

Ночи становились все холоднее. Глядя в темный потолок, я без сна прокручивал в голове варианты, один абсурднее другого. Арестовать воеводу? Все равно что пытаться осушить болото, вычерпав одну кружку воды: он — верхушка айсберга, за ним стоят десятки таких же алчных купцов и приказных, целая система. Силовая реквизиция? Еще хуже — это открытый бунт, который даст Салтыкову идеальный повод объявить меня разбойником. Нет, эту стену лбом не прошибить. Нужно найти в ней трещину и ударить — один раз и со всей силы. Зародившаяся идея мне нравилась.

Утром я действовал так, будто в запасе у меня была вечность. Вместо того чтобы ехать в управу с криками и угрозами, я собрал Дубова, Дюпре, десяток преображенцев, и мы неспешно, под взглядами горожан, направились к приземистому зданию приказной палаты. Внутри уже собрался весь цвет местного общества — чиновники в потертых кафтанах, дородные купцы, — и в воздухе повисла душная атмосфера ожидания. Салтыков, сидевший во главе стола, встретил меня с улыбкой человека, готового к долгой торговле за каждую хромую лошадь.

Я не дал ему начать этот спектакль. Встав в центре залы, я развернул государев указ, и в наступившей тишине мой голос прозвучал сухо и официально. Я не стал зачитывать весь документ, а остановился лишь на одном пункте:

— «…именем нашим и властью, нам данной, дозволяем генералу Смирнову для скорости и пользы сего похода чинить суд, ревизию и дознание по всякому делу, что препоной сему походу станет».

Я сделал паузу, и в этой тишине, пока мой взгляд обводил застывшие лица, улыбка на лице воеводы начала медленно таять.

— На основании сего, — продолжил я, свертывая указ, — объявляю о начале полной ревизии городской казны и всех государевых подрядов, заключенных сей управой за последние три года.

Расчет оправдался. Зал взорвался криками неверия и недовольства. Через пару минут, которые я просто стоял, безразлично поглядывая в оно, шум поутих. Купцы бросали тревожные взгляды друг на друга, приказные пониже рангом инстинктивно вжимали головы в плечи. Они боялись не столько наказания, сколько разоблачения. Того, что их маленький, уютный мирок, построенный на откатах и приписках, сейчас будет вывернут наизнаку.

— Ваше превосходительство, позвольте! — попытался возразить Салтыков, поднимаясь. — Это дело долгое, требующее знания местных обычаев…

— Именно поэтому, я привлек к делу человека незаинтересованного, с европейским подходом к счетоводству, — прервал я его и кивнул в сторону двери.

В залу вошел Анри Дюпре. Безупречный: парик напудрен, камзол вычищен, в руках — толстая бухгалтерская книга. За ним следовали два моих писаря. Француз, которому я ночью обрисовал план, играл свою роль с видимым наслаждением. Он прошествовал к столу казначея, испуганного, потного мужичка, и с вежливым поклоном произнес:

— Месье, будьте любезны предоставить приходно-расходные книги за 1705 год. Мы начнем с контрактов на поставку фуража. Полагаю, там мы найдем много интересного.

Упоминание фуража было ударом по самому больному месту. Купец-староста, главный подельник воеводы, заметно побледнел. Не дожидаясь ответа, Дюпре сел за стол и с преувеличенной педантичностью начал раскладывать свои инструменты: линейки, грифели, счеты. Это был театр. Шум в зале начал перерастать в тихий ужас.

Одновременно Дубов привел в исполнение вторую часть плана. Его преображенцы, разделившись на два отряда, взяли под контроль городские фуражные склады. Без шума и без единого выстрела — просто оцепили и выставили своих часовых, прекратив любую деятельность. Сигнал был ясен: я контролирую реальные ресурсы.

К полудню, когда Дюпре с азартом сыщика уже «обнаружил» первую вопиющую недостачу и с вежливой улыбкой попросил у казначея объяснений, я снова вызвал к себе Салтыкова. Я занял как раз его кабинет. Не плохо он тут устроился, дорохо-бохато. Он пришел в кабинет один, без свиты, за несколько часов постарев на десять лет.

— Мои ревизоры, — заявил я, когда он остановился передо мной, — люди упрямые. Боюсь, им понадобится не одна неделя, чтобы разобраться в ваших хитросплетениях. Боюсь, всплывут неприятные подробности и о сделке с князем Голицыным. Все эти бумаги лягут на стол Якову Вилимовичу Брюсу. А он, как вы знаете, очень не любит, когда казенные деньги тратятся впустую.

Салтыков разглядывал узор на ковре.

— А могут и не найти, — продолжил я. — Могут прийти к выводу, что все недочеты — это следствие нерадивости мелких писарей. И закончить свою работу сегодня же. Все зависит от того, окажутся ли шесть сотен отборных строевых коней и три тысячи пудов лучшего овса в расположении моего корпуса к заходу солнца.

Он поднял на меня взгляд, полный бессильной ненависти.

— Вы… вы шантажируете меня, генерал.

— Я спасаю жизнь Наследника престола, князь, — поправил я его. — И использую для этого все данные мне Государем полномочия. Уверен, князь Голицын, как верный слуга отечества, поймет причину задержки его поставки. Хотя вот поймет ли Государь причину вашего упрямства, когда узнает обо всем, — большой вопрос. Выбор за вами.

Он стоял еще с минуту, тяжело дыша. Упоминание Наследника и Государя здорово его напугало. Проиграл. Я не стал его арестовывать или унижать — просто затянул на шее его коррупционной системы удавку из ее же собственных грехов. Теперь ему оставалось только заплатить выкуп за собственное спасение.

Салтыков сломался. Уже через час сонный и апатичный город забурлил, как котел на огне. Купцы гоняли своих приказных, те срывали с работ мужиков, и вся эта пирамида страха вдруг заработала с невиданной скоростью. С конного завода князя к нашему лагерю потянулись табуны отборных жеребцов, а со складов его подельников — подводы, доверху груженые хорошим овсом. Источавшая спесь, городская элита, теперь наперебой демонстрировала рвение в попытках заслужить прощение.

Однако страх — плохой фундамент для порядка. Ему нужен цемент: наглядный, кровавый урок. И пока мои офицеры, матерясь от удовольствия, принимали наконец-то годных коней, на центральной площади уже сколачивали помост. Воеводу я решил не трогать — его судьбу решит Государь. Моей мишенью был не человек, а система. А ее олицетворением служил главный купец-подрядчик, уличенный в поставке гнили вместо фуража.

Суд уложился в четверть часа. Два писаря зачитали показания свидетелей, после чего Дюпре, с бесстрастным видом ученого, вынес заключение: таким овсом можно лишь травить крыс. Подрядчик сперва отпирался, затем пытался сулить взятку, а под конец обмяк. Его дородное тело сползло с лавки, и он, утыкаясь лицом в грязные доски, завыл тонко, по-бабьи, но я был неумолим.

— За хищение и сознательное вредительство, поставившее под угрозу поход государственной важности, — мой голос раскатился по площади, затихшей так, что стал слышен скрип пера писаря, — приговорить купца Ермолова к двадцати ударам кнутом и последующей отправке на каторжные работы в Азов.

Приговор привели в исполнение немедленно. Первый же свист кнута вырвал из толпы испуганный вздох, а на белой рубахе купца проступила тонкая алая полоса. После пятого удара он замолчал, только тело мелко вздрагивало при каждом взмахе. Жестокая хирургия: я вырезал нарыв на теле города, чтобы зараза не пошла дальше. По крайней мере, я так себя утешал. Глядишь, и Салтыков еще долго будет помнить этот урок.

Вечером, когда корпус уже выстраивался в походные колонны, в мои покои зашли Дубов и Дюпре.

— Вы заставили гадюку саму себя ужалить, — произнес Дубов с неподдельным одобрением в голосе. — Без шума, без долгой осады. Одним росчерком пера. Это посильнее любого штурма будет.

— Я видел много злоупотреблений властью, генерал, — подхватил Дюпре с серьезным лицом. — Но впервые вижу, как диктатура используется для наведения порядка. Вы использовали их же чудовищную бюрократию как оружие против них самих. Это… эффективно. И полностью ломает все мои представления о принципах управления.

Я промолчал. Да и что я мог им сказать? Что от легкости, с которой я провернул этот, как его назвали бы в моем мире, рейдерский захват, меня кривило? Что я вынужден учиться ломать, выжигать и шантажировать? И самое неприятное — у меня это, кажется, неплохо получается. В любом случае, у меня была цель, которая стоила совершить подобное. Нужно было спасти Наследника и Игнатовское.

Город мы покинули на рассвете. В отдельной кибитке трясся «почетный гость» — семнадцатилетний сын Салтыкова, живая гарантия того, что в спину нам не ударят. Да и толковый был мальчишка, судя по тому, как о нем отзывался Дюпре. Пригодится, если конечно будет лучше своего батюшки. С собой я увозил и самые компрометирующие книги из городской управы — еще один рычаг давления на будущее.

Глава 6

Интерлюдия.

Неподалеку от Игнатовского.

В просторном шатре, разбитом посреди дикой лесной поляны в полусотне верст от Игнатовского, проходил военный совет. От множества людей было душно. В полумраке коптили масляные лампы, выхватывая из темноты суровые лица командиров диверсионного корпуса. Над огромной, расстеленной на столе картой столпились люди. Только что лазутчики закончили доклад, и обрисованная ими картина не оставила присутствующим ни капли оптимизма: Игнатовское оказалось полноценной крепостью, возведенной с умом. Совсем недавно они уже собирались этим составом, пытались придумать как вскрыть этот орешек. И единственное, что пришло на ум — это хитрость. Никаким иным способом вскрыть защиту Игнатовского не представлялось возможным. И только сейчас получилось воплотить идею в жизнь, спустя почти месяц старательной работы.

— Господа, вы продолжаете мыслить, как солдаты регулярной армии, — сказал Левенгаупт. — И в этом главная ошибка. Вы видите перед собой стену и ищете способ ее проломить. А я предлагаю подумать, как заставить тех, кто за стеной, самим открыть нам калитку.

Оглядев недоумевающие лица своих командиров, он продолжил.

— История — лучший учитель тактики, господа. Вспомните, как голландские гёзы взяли неприступную Бреду у испанцев. Цвет испанской армии десять лет не мог к ней подступиться, однако семидесяти смельчакам хватило одной баржи с торфом, чтобы проникнуть в самое сердце крепости. Они использовали ум и хитрость, чтобы война велась в головах.

Капитан Спарре поморщился и сжал кулаки.

— Генерал, при всем моем уважении, — прорычал он, — это уловки торгашей, а не приемы солдат. Наше дело — честь и сталь. Взять врага в открытом, честном бою.

— В «честном бою», капитан, — в голосе Левенгаупта больше не было обманчивой мягкости, — вашу честь и вашу сталь перемолотят в пыль скорострельные ружья этого барона-инженера. Наша задача — победить. Мы здесь не армия на поле для сражений, мы — волчья стая в чужом лесу. И действовать будем как охотники, подкрадывающиеся к спящему зверю. Бесшумно и смертоносно.

Его повторный взгляд не оставил и тени сомнения: генерал утверждал свою волю. Скепсис на лицах офицеров медленно сменялся напряженным, сосредоточенным вниманием. Их командир требовал не простого подчинения — он требовал полностью перестроить мышление.

— Наша операция будет называться «Троянский обоз», — подытожил Левенгаупт. — И если каждый из вас выполнит свою часть безупречно, ворота Игнатовского распахнутся перед нами сами.

Подойдя к карте, Левенгаупт изменил тон. Теперь говорил военный инженер, методично разъясняющий устройство адской машины, где каждый винтик был выточен с предельной точностью и служил одной цели — обойти конкретную преграду, выявленную разведкой.

— Итак, господа, наша первая цель — мостовая застава. Укреплена она добротно, простреливается насквозь. Любая лобовая атака — верная бойня. Следовательно, мы должны миновать ее, не вызвав и тени тревоги. Для этого и создается фальшивый торговый обоз. Пятнадцать телег. Не больше, чтобы не привлекать внимания, и не меньше, чтобы скрыть наши силы.

Сделав короткую паузу он продолжил.

— Возглавит обоз «купец». На эту роль назначен человек гетмана Мазепы. Он владеет московским наречием как родным, знает их повадки и умеет, где нужно, и лестью взять, и кулаком стукнуть. Охранять его будут двадцать моих драгун под командованием лейтенанта Берга. Лейтенант, проследите, чтобы у ваших людей были не только тулупы, но и засаленные волосы с трехдневной щетиной. Вид у них должен быть такой, будто всю неделю они спали в обнимку с лошадьми, а не маршировали в строю.

Из кожаной сумки генерал извлек несколько листов гербовой бумаги.

— А вот и сердце нашего обмана. Венские друзья не зря едят свой хлеб: перед вами подлинные бланки торговых патентов, выкраденные из московских приказов. Печати и подписи на них принадлежат купцу Шеину, одному из главных поставщиков Игнатовского. Сам господин Шеин сейчас гостит у нас и, смею заверить, горячо молится за успех предприятия. Предлог — доставка дефицитного сортового железа и пеньки. Товара, в котором они, как нам стало известно, остро нуждаются.

Он обвел взглядом застывшие лица.

— Наш обоз подойдет к заставе под вечер, когда караул устанет и будет думать лишь о смене да горячей похлебке. Мазеповский человек не станет требовать пропустить его внутрь. Напротив, станет жаловаться на дороги и разбойников, прося начальника караула позволить обозу заночевать на предмостной площади, под защитой их стен. Разумеется, за мзду, которая пойдет прямиком в карман. Столь обыденная для этих мест практика не вызовет ни малейшего подозрения. Просьба о ночлеге сама по себе снимает угрозу: мы ведь не в дом просимся, а лишь на крыльце постоять.

— А если все-таки решат провести осмотр? — подал голос Ганс-сапер. Он нащупал самое слабое звено в цепи. — Сорок отборных бойцов в четырех телегах не спрячешь. Одно неосторожное движение — и все пропало.

На губах Левенгаупта мелькнула едва заметная усмешка.

— Превосходный вопрос, капитан. Вы видите главную уязвимость. И мы превратим ее в нашу самую надежную защиту. Одиннадцать телег доверху загрузят настоящими железными крицами. Четыре же, те самые, где под двойным дном затаится штурмовая группа хорватов, мы набьем самой паршивой, грязной пенькой. Но перед этим, — он снова выдержал паузу, наслаждаясь эффектом, — мы щедро пропитаем ее дегтем и свежим конским навозом.

Даже капитан Спарре невольно скривился в усмешке. Эта уловка, недостойная солдата, была по-своему гениальна.

— И я хочу видеть того ретивого караульного, — цинично продолжил Левенгаупт, — который из чистого служебного рвения полезет по локоть в эту благоухающую жижу в поисках неведомой угрозы. Человеческая лень, господа, и простая брезгливость — лучше любой кирасы. Мы бьем по их инстинктам. Они увидят перед собой обычный, вонючий обоз, от которого захочется отвязаться как можно скорее, получив свою монету. А эта монета, которую их начальник сунет в карман, станет платой Иуды за его собственную крепость.

Левенгаупт не дал товарищам и минуты насладиться изяществом обмана, сразу перейдя к следующей, самой сложной и части плана. Здесь успех зависел уже от безупречной синхронизации.

— Итак, наш обоз стоит на площади. Внутри — сорок головорезов, готовых к бою. Сами по себе они, однако, бесполезны. Чтобы штурмовая группа смогла действовать, нам нужны идеальные условия. Нам нужен управляемый хаос.

Взгляд генерала отыскал в тени Янко Вуковича — худощавого, темноволосого хорвата с хищным профилем, командира пластунов, способного раствориться в лесу.

— Капитан Вукович, ваша работа начнется с наступлением темноты. Вы и двое ваших лучших людей. Разведка обнаружила «слепую зону» вот здесь, — ноготь генерала указал на заросший ивняком изгиб рва на карте. — Со стены вас там не увидят. Ваша цель — хлам. Пустые угольные сараи, штабеля дров, навесы с сеном. Все, что ярко горит, но не представляет для них стратегической ценности.

Он очертил на плане несколько точек, расположенных веером на противоположном от мостовой заставы конце поселения.

— Вы закладываете зажигательные заряды. Вот эти, — достав из ящика небольшой, обернутый в просмоленную ткань брикет, он бросил его на стол. — Игнатовская работа. Фитиль горит ровно дюйм в час. Влага ему не страшна. Точность — вежливость лазутчиков. Рассчитаете длину так, чтобы сработали через шесть часов. Не вступать в бой. Ваша задача — поднести искру и исчезнуть.

Напряженное молчание в шатре говорило само за себя: все ждали главного.

— Атака начнется на рассвете, — подтвердил их мысли Левенгаупт. — В тот мертвый час, когда ночной караул вымотан до предела, а утренняя смена еще не продрала глаза. В момент пересменки. Именно тогда ваши заряды, капитан Вукович, превратятся в огненные факелы.

Выпрямившись, он отбивал голосом жесткий ритм будущего боя.

— В дальнем конце Игнатовского вспыхнет пожар. Сперва один, через минуту — другой. Любой гарнизон в такой ситуации предсказуем: поднимется тревога, ударит набатный колокол. И этот колокол, господа, станет для нас сигналом к атаке. Все их внимание и силы будут брошены туда, к огню. Они начнут хватать ведра, ломать строй, а их офицеры — терять голос в бесплодных приказах. В это самое время их главный оборонительный узел, мостовая застава, окажется ослаблен и лишен руководства.

Его взгляд нашел командира штурмовой группы.

— Услышав набат, люди в телегах действуют. Их задача: выскочить, снять часовых, вырезать сонный караул и захватить механизм подъемной решетки. На все про все у вас не более двух минут.

— Генерал, — снова подал голос Ганс. — Угольная пыль взрывоопасна. Если огонь доберется не до пустых сараев, а до главного склада, взрыв может повредить цеха, да, но еще он может заклинить подъемный механизм ворот. Мы рискуем сами себе отрезать путь.

Левенгаупт с уважением посмотрел на сапера.

— Ваша предусмотрительность делает вам честь, капитан. Но мы принимаем этот риск. Потому что нам нужен всепоглощающий хаос. Пусть их командиры мечутся, не зная, что спасать: старые дрова или собственные головы. Пусть боятся взрыва. Пока они будут в ужасе смотреть в одну сторону, мы нанесем смертельный удар с другой.

Генерал умолк. Каждый осознал: им представили чертеж сложнейшего часового механизма, где каждая деталь — от ножа пластуна до паники гарнизона — должна была сработать в строго отмеренный миг и привести в действие гильотину, нацеленную на самое сердце вражеской крепости.

— Когда ворота будут открыты, — продолжил Левенгаупт, — у нас не будет времени на раздумья или перестроения. Малейшая заминка — и мы захлебнемся в собственной крови. Каждый из вас должен действовать как механизм.

Взгляд генерала медленно переместился на капитана Спарре. Швед выдержал его, не моргнув.

— Капитан, вам и вашим драгунам достается самая неблагодарная, но самая важная работа. Ваша доблесть потребуется в глухой обороне. Прорвавшись внутрь, вы забываете о цехах, о складах, о господском доме. Ваша единственная цель — казармы охранного полка. Вот они, — ноготь генерала с силой надавил на пергамент, оставив вмятину. — Вы должны закупорить их, как чумной барак. Завалить выходы, опрокинуть подводы, прижать их к земле шквальным, непрерывным огнем. Не дать им даже головы поднять. Ни шагу назад до моего личного приказа. Задача ясна?

— Так точно, генерал, — глухо, будто из бочки, ответил Спарре. Он был солдатом, получившим приказ, и этого было достаточно.

— Капитан Ганс. — Левенгаупт повернулся к саперу. — Пока драгуны Спарре приковывают к себе все внимание охраны, вы со своими людьми идете напрямую вот сюда: литейный и механический цеха. Это сердце их дьявольской машины, и вы должны его вырвать. Я не хочу, чтобы там остался хоть один целый станок, ни одна неповрежденная форма для литья, ни один работающий приводной ремень. Используйте все заряды. Ваша задача — методичное уничтожение. Превратите их промышленную гордость в груду искореженного, дымящегося металла.

Ганс медленно кивнул. В его почти сонных глазах на мгновение вспыхнул блеск профессионала, уже мысленно рассчитывающего, куда заложить заряды, чтобы обрушить крышу и похоронить под ней самые ценные станки.

— Остальные, — Левенгаупт обвел взглядом командиров, — идут со мной. Наш удар будет нанесен в мозг этой гидры: внутренняя цитадель и господский дом. Лазутчики сообщают, что царевич Алексей проживает в главном доме, а их главный инженер, некто Андрей Нартов, — в каменном флигеле при механическом цехе. Вот две наши главные цели. Чертежи, бумаги, модели — все это, скорее всего, хранится там же. Мы должны обезглавить их проект. Взять инженеров и царевича живыми, если получится, — они станут ценным товаром для торга. Уничтожить без малейших колебаний, если окажут сопротивление.

Генерал умолк. Детальный план не оставлял места для импровизации.

Медленно поднявшись, Левенгаупт начал свой обход вокруг стола, и в этом движении было нечто ритуальное, будто священник обходит алтарь перед тем, как окропить его кровью жертвы. Он смотрел в лица своих командиров и видел части сложного механизма, который он сам сконструировал для одной цели: провести жестокое и показательное лечение. Вырезать опухоль, что отравляла саму суть войны, как он ее понимал.

Дело было не в Нарве, где их король, еще почти мальчик, показал всему миру, что такое шведская сталь. И даже не в последующих поражениях — на войне случается всякое. Дело было в самом характере этой войны, в ее противоестественности. Он помнил, как десять лет назад вся Европа смотрела на Московию как на «колосс на глиняных ногах». Дикая страна, чья сила была в бесчисленности ее подданных и безграничности ее снегов. Теперь же при европейских дворах шептали иное. В ходу были рисунки, где рослый мужик в лаптях неуклюже, но опасно тыкал вилами в геральдического льва.

Это было унизительно. Это было неправильно. Это нарушало божественный и природный порядок вещей, где дисциплина, выучка и благородство всегда должны брать верх над грубой силой и числом. Русские не создали ничего нового. Они, как дикари, нашли на берегу выброшенный бурей корабль, разобрали его на доски и теперь пытались этими досками забить насмерть его создателей. Они взяли европейскую тактику, европейское оружие, европейских инженеров, но использовали все это с варварской смекалкой, лишенной чести и логики. Это было похоже на мужика, что украл дворянскую шпагу: он не умеет фехтовать, но, размахивая ею как дубиной, может случайно снести голову и мастеру клинка. И вот эта дикая, непредсказуемая сила начала побеждать. Вот что сводило с ума. Не поражение, а торжество абсурда. Именно этои бесило шведского генерала.

Его взгляд упал на обветренное, изрезанное шрамами лицо Спарре. Швед. Старая гвардия. Человек, для которого бой — это тяжелая работа, а приказ — закон. Ему претила мысль, что приходится использовать этого прямого солдата для ночных вылазок и хитростей, достойных разбойников. Но другого пути не было.

Затем он скользнул по хищному профилю Вуковича. Вот уж кого не мучили вопросы чести. Дикарь, нанятый для войны с дикарями. Лесное пламя, которое он выпустит, чтобы сжечь их ложное подобие порядка. Идеальный инструмент для создания хаоса, который поглотит их жалкие попытки выстроить свою цивилизацию на крови и железе.

Наконец, его взгляд остановился на спокойных, уверенных руках богемца Ганса, неподвижно лежавших на столе. Инженер. Вот он, его истинный ответ их хваленому Нартову. Ганс не будет убивать с ненавистью. Он просто разберет их творения. Методично, как часовщик разбирает неверно идущие часы, превратит их станки и прессы в груду бесполезного металла. Он вернет их железо в первозданное состояние руды и шлака. И это будет более страшным ударом, чем любая резня.

Страха в их глазах не было. Он собрал лучших. И он, Адам Людвиг Левенгаупт, поведет их на показательную казнь целой идеи.

Вернувшись на свое место во главе стола, он поднял руку.

— Через час выступаем, господа. Проверьте оружие, амуницию и людей. Ошибок быть не должно.

Он выдержал паузу, и кривая, лишенная веселья усмешка тронула его губы, сделав лицо похожим на маску из античного театра.

— И да поможет нам Бог. Хотя работа, которую мы собираемся выполнить, требует покровителя иного рода. Дьявол, как известно просто обожает ломать то, что было создано в обход всех правил.

Конец интерлюдии.

Глава 7

Шестая неделя нашего безумного броска на север выскребла из людей последние остатки сил. Целых шесть недель. Несомненно, рекорд для здешних времен — уж мое многострадальное тело не даст соврать.

Время сжалось в тугую пружину, распрямляясь лишь на короткие мгновения привалов, чтобы потом снова впиться в ребра лихорадочной скачкой. Мир сузился до спины впереди идущей лошади, до монотонного, въевшегося в подкорку скрипа седельной кожи, до свинцовой тяжести в затылке, не проходившей даже во сне. Мой летучий корпус больше не летел — он полз. Две тысячи изможденных, почерневших от пыли и ветра драгун и преображенцев превратились в механическую колонну, движимую уже не приказами, а лишь инерцией и въевшимся в кровь упрямством. Москву мы пролетели, оставили только пару гонцов, чтобы собирали гвардию в помощь Игнатовскому.

Боль стала фоном всей этой гонки. Тупой, ноющий огонь в пояснице, стертые до кровавых язв бедра, сведенные судорогой пальцы, вцепившиеся в поводья. Держался на чистом самовнушении, на ответственности за людей и на жгучем, горьком отваре от Елисея. Эта дрянь не лечила, конечно же — она обманывала тело, выжигая последние резервы. Каждое утро, вливая в себя чашку этого зелья, я чувствовал, как разряд вонзается в самый центр нервной системы. Боль отступала, превращаясь в далекое, глухое эхо, а мышцы наполнялись заемной силой. Колоссальный кредит у собственного организма под грабительские проценты. Расплата будет долгой и мучительной, когда все это закончится. Если закончится. Но сейчас выбора не было: мои люди смотрели на меня и должны были видеть не страдающий кусок мяса, а генерала, чья воля тверже уральского гранита.

В этой гонке моим главным тараном стала власть, данная Государем. В каждом уездном городе и захудалой слободе разыгрывался один и тот же спектакль. Расплываясь в елейной улыбке, местный воевода или городничий заводил свою вечную песню о пустой казне, падеже скота и нехватке фуража. Я не вступал в споры — только молча выкладывал на стол государев указ с его размашистой подписью и огромной сургучной печатью. Упоминание о чрезвычайных полномочиях и праве «чинить суд и расправу без промедления» действовало безотказно. Либо слухи о мое расплате с Салтыковым шли впереди нас, что сомнительно.

— Фуража, ваше превосходительство, почитай, и нет совсем, — разводил руками очередной пузатый городничий, пряча глаза. — Сами последнюю краюху доедаем. Лошади с ног валятся…

— Вот как, — отвечал я, разворачивая указ так, чтобы печать оказалась прямо перед его носом. — А Государь в своем письме иное пишет. Полагает, что у верных слуг его всегда для дела государственной важности запас найдется. Или ты, отец родной, не из верных?

Елейная улыбка сползала с его лица, в глазах застывал животный страх, и через час у ворот нашего лагеря, как по волшебству, появлялись и лучшие кони из хозяйских конюшен, и подводы с отборным овсом. Система, построенная на страхе, подчинялась лишь большему страху. Я презирал эти методы, однако пользовался ими без колебаний, выжигая себе дорогу на север.

Однако была и другая, тайная опора. Деревянная плашка с тремя переплетенными линиями, которую сунул мне в руку Елисей, оказалась ключом, отпиравшим двери, перед которыми пасовал даже царский указ. Ночами, оставив лагерь на попечение Дубова, я с одним Орловым уходил в темноту. Условный стук в неприметную калитку на окраине, молчаливый обмен взглядами с хмурым бородатым мужиком, демонстрация знака — и перед нами распахивался скрытый от посторонних глаз мир. Нас вели туда, где ждали свежие, отдохнувшие лошади, где молчаливые женщины ставили на стол простую и сытную еду и где можно было получить точные сведения о состоянии дорог и передвижениях разбойничьих шаек.

Староверы были какой-то невидимой подпольной империей и выполняли уговор. Вопросов они не задавали — просто помогали, и в их молчаливой поддержке было больше надежности, чем во всех клятвах моих вельможных оппонентов. Каждый раз, покидая их тайное подворье, я мысленно благодарил старика. Он вживил в мой поход целую нервную систему, пронизывающую всю страну, и эта система работала безупречно. Я вел свой корпус по двум картам: одной — официальной, с городами и дорогами, и другой — тайной, с заимками и паролями. И вторая была надежнее.

Очередной привал объявили у небольшой, заросшей камышом речушки. Команда прозвучала как констатация факта: дальше идти некуда. Люди мешками с зерном валились из седел, падали на мокрую, жухлую траву и застывали, глядя в свинцовое небо. Дисциплина испарилась, осталась животная усталость. Даже Орлов, рычащий на отстающих, молча расседлывал коня, двигаясь медленно и тяжело. Я же застыл в седле, не в силах заставить себя пошевелиться. Тело превратилось в чужой, непослушный механизм, где каждая шестеренка скрипела от боли, грозя вот-вот развалиться.

Осторожно ступая по кочкам, ко мне подошел Анри Дюпре. Выглядел он не лучше остальных: камзол потемнел от пота и грязи, под глазами залегли глубокие тени. Однако держался он с каким-то внутренним, несгибаемым достоинством, сжимая в руке медную флягу.

— Месье генерал, — его голос немного охрип, — раздобыл у маркитанта немного вина. Не бог весть какой нектар, зато согреет кровь.

Протянув флягу, он дождался, пока я с трудом разожму сведенные пальцы. Я сделал несколько жадных глотков. Терпкое, кисловатое вино обожгло горло и огненной волной прокатилось по телу, на мгновение приглушив ноющую боль в пояснице. Отвратительное пойло.

— Спасибо, Анри, — прохрипел я, возвращая флягу. — Вовремя.

Он стоял рядом, глядя на притихший лагерь, на людей, больше похожих на павших в бою, чем на отдыхающих солдат.

— Я много думал, генерал, пока мы скакали, — заговорил он после долгой паузы, — о том, зачем я здесь.

Я молчал. Устал, да и не понятно к чему это он. Видать этот разговор давно в нем зрел.

— Когда я впервые попал к вам, то видел лишь… занятного варвара, — он усмехнулся своим мыслям. — Гениального дикаря, случайно наткнувшегося на несколько европейских секретов. Я поставил себе задачу понять и переслать чертежи в Париж. Простая и понятная работа. Ваши ружья, ваши машины… я считал их интересными игрушками.

Он повернулся ко мне. Я напрягся.

— Но я чудовищно ошибся. Дело ведь не в машинах, не в порохе и не в стали. Верно?

Я медленно кивнул. Внутри нарастало напряженное ожидание.

— То, что вы строите, генерал… Это новый мир. Целая цивилизация, основанная не на праве крови или божественном помазании, а на силе разума. На простой и ясной логике: если что-то можно помыслить, значит, это можно построить. Во Франции, в академиях, мы спорим об этом в теплых кабинетах. Пишем трактаты, изящно доказываем друг другу возможность прогресса. А вы… просто берете и делаете это. Здесь, в этой дикой, заснеженной стране. Вы не пишете книгу о новом мире. Вы строите его.

Его голос дрогнул от сдерживаемого волнения. Он говорил как паломник, наконец-то узревший свою святыню.

— Я смотрел на ваших мастеров, на вас. Они — они творят, а не работают! В их глазах горит тот же огонь, что и у архитекторов, строящих соборы. И я понял: я пытался украсть душу, а не чертежи. А это невозможно. Поэтому я остался, генерал. Не из-за денег и не из страха перед вашим императором. Я остался, потому что впервые в жизни увидел, как мечта становится реальностью. И хочу быть частью этого. Извините, если сумбурно…

Он замолчал. Боль вдруг перестала иметь значение. Даже всепоглощающая усталость отошла на второй план. Впервые за эту бесконечную гонку одиночество лидера сменилось ощущением крепкого плеча рядом. Этот иностранец, враг, наемник — он понял меня так, как, возможно, не понимал никто в этой стране. Ни Брюс, ни сам Государь. Они видели во мне инструмент, оружие, гениального исполнителя. Он же — увидел архитектора.

Медленно, с усилием перенеся ногу через седло, я сполз на землю. Ноги подогнулись, но Дюпре успел подхватить меня под локоть. Опираясь на него, я выпрямился.

— Спасибо, Анри, — сказал я, глядя на него.

В этом простом «спасибо» было и признание, и принятие, и благодарность.

Он все понял. Чуть заметно улыбнувшись, крепко стиснул мое плечо. Посреди выжженной степи, в окружении измотанных солдат, между русским «попаданцем» и французским инженером-аристократом родился крепкий союз. Кто бы мог подумать.

Последние два дня марша превратились в монотонную механическую работу: мы двигались уже не на адреналине, на упрямстве. Когда на горизонте наконец показалась знакомая гряда холмов, поросших редким сосняком, по колонне пронесся всеобщий выдох тысяч измученных легких. Солдаты, сидевшие в седлах ссутулившись, чуть выпрямили спины, начали переговариваться, кто-то даже попытался пошутить. В воздухе появилось спокойствие, которое наступает в конце долгого и тяжелого пути. Гонка была почти выиграна. Еще несколько часов — и можно лечь на настоящую кровать, вытянуть гудящие ноги и забыться на сутки тяжелым сном без сновидений.

Выйдя на старый московский тракт, мы оказались в знакомых до боли местах. Вот излучина реки, где построили фермовый мост; вот роща, в которой я впервые испытывал «Шквал». Каждый поворот кричал, что дом близко. Люди окончательно расслабились. Подъехав ко мне, Орлов пробасил, широко улыбаясь в густую бороду:

— Ну, Петр Алексеич, дотянули! Теперь бы щей горячих да чарку добрую! А там пусть хоть сам сатана в гости пожалует — встретим как положено!

Я попытался выдавить ответную улыбку, но мышцы лица не слушались. Вместо облегчения внутри нарастало какое-то недоумение: что-то не так. Слишком тихо. После многодневного грохота тысяч копыт эта внезапная тишина оглушала.

— Странно, — проговорил я, больше для себя. — Обычно здесь уже скрипят телеги…

— И то верно, Алексеич, — тут же согласился Орлов, вглядываясь в дорогу, и его улыбка медленно угасла. — Пусто, как в чумной год. Может, ярмарка где? Али праздник какой престольный, вся деревня загуляла?

Но мы оба понимали, что тишина была не праздничной. Подъехавший Дубов подтвердил опасения.

— По уставу «Охранного полка» на этом перекрестке должен стоять разъезд. Его нет.

Вот оно. Нарушение порядка. Мелкая, абсолютно невозможная деталь. Мой мозг, натренированный на поиск сбоев в механизмах, мгновенно уцепился за эту нестыковку. Ледяной комок тревоги начал медленно разрастаться, сковывая нутро холодом.

— Авангард — вперед, — приказал я Дубову. — Десяток лучших. Осмотреть дорогу до самого поворота на Игнатовское. Двигаться осторожно, по обочине, в лес не лезть. Доложить о любом движении.

Дубов коротко кивнул и, отобрав людей, бесшумно растворился в серой дымке утреннего тумана. Мы остались ждать. Эти десять минут ожидания тянулись дольше последней недели пути. Напряжение натягивалось. Чтобы хоть как-то себя занять, я спешился и сделал несколько шагов, тут же заметив то, что пропустил авангард.

В придорожной канаве, наполовину скрытая высокой травой, — опрокинутая телега. Рассыпанное зерно, которое уже клевали редкие вороны. Обыденная, на первый взгляд, картина: сломалась ось, хозяин ушел за подмогой. Но рядом с телегой, в грязи, валялась маленькая, грубо вырезанная из дерева птичка-свистулька. Игрушка. А на примятой траве — несколько темных, уже спекшихся капель.

Я поднял холодное, влажное дерево. В тишину ворвался стук копыт: вернулся один из всадников авангарда, скакавший во весь опор, не жалея коня.

— Ваше превосходительство! — выкрикнул он, осаживая лошадь. — Впереди, у самого поворота, — бой!

Твою ж мать…

Тишина. Пустая дорога. Брошенная телега. Сжимая в кулаке деревянную птичку, я нехотя отгонял мысль о том, что мы опоздали. Неужели вся наша бешеная гонка — напрасна.

Слова гонца резанули. Секундное оцепенение лагеря взорвал мой резкий, сорвавшийся на хрип крик:

— В седла! Авангарду — за мной! Остальным — догнать! Марш-марш!

Не было времени на построение, на команды, на военную науку — значение имела только скорость. Ни боль в спине, ни смертельная усталость, ни протестующий вой мышц — все смыла волна всепоглощающего адреналина. Я пришпорил коня. Мир превратился в смазанный туннель из придорожных деревьев и серого неба, в конце которого, нарастая с каждой секундой, звучала музыка апокалипсиса.

Сперва — глухой, тревожный шум, будто где-то далеко бьют в огромный, треснувший барабан. Через минуту он распался на отдельные знакомые звуки: частая, сухая, захлебывающаяся дробь моих винтовок. Звук спроектированной и отлаженной мной сеялки смерти, безостановочно выплевывающей свинец. Ей отвечали реже, с натугой — тяжелые, одиночные хлопки явно вражеских мушкетов. И поверх всего этого, прорезая воздух, неслись крики. Высокий, режущий слух визг ужаса и боли. Так кричат женщины и дети. Так кричат безоружные, когда в их дом врывается резня.

Холм, с которого открывался вид на Игнатовское, вырос перед нами внезапно. Мой конь, чуя волю всадника, на последнем, отчаянном усилии вынес меня на вершину. Там, на гребне, я осадил его так резко, что тот захрипел и затанцевал на месте, взрывая копытами дерн.

Поводья выскользнули из онемевших пальцев.

Грохот боя, смешанный с принесенным ветром запахом гари, ударил в уши с оглушающей силой. Но звуки и запахи почти не достигали сознания. Я только смотрел.

Воздух застыл в легких ледяной пробкой. Не знаю, какое выражение было на моем лице, но Орлов, поравнявшись со мной, невольно отшатнулся и торопливо, размашисто перекрестился. Подъехавший с другой стороны Дубов замер с полуоткрытым ртом, и его вечно каменное лицо исказилось гримасой неверия.

Шесть недель. Шесть недель ада на земле, когда каждый рассвет был пыткой, а закат не приносил облегчения. Я гнал людей и лошадей на убой, выжигал себе дорогу через страну, ломал воевод, угрожал, шантажировал, превращаясь в чудовище, которое сам бы презирал. Все ради одного. Успеть. Предотвратить. Спасти.

И все для того, чтобы увидеть… это.

Глава 8

Оцепенение — на секунду, не больше. Бесконечную секунду, за которую мозг, отказываясь верить глазам, успел прокрутить и отвергнуть тысячу вариантов. А потом ледяной шок взорвался раскаленной, белой яростью. План врага. Вот он, во всей его дьявольской, безупречной красоте. Дальние угольные сараи и склады с сеном, не имеющие стратегической ценности, полыхали гигантскими факелами, оттягивая внимание и создавая чудовищную дымовую завесу. Главный же удар пришелся сюда, в сердце. В распахнутые настежь ворота, где кипел ад.

Горстка моих людей, остатки гарнизона, отчаянно билась на предмостной площади, пытаясь сдержать волну вражеских солдат в незнакомой серо-зеленой форме. С захваченных стен падали мои преображенцы, скошенные метким, слаженным огнем. Идеальный план. Ближний бой, чтобы нивелировать преимущество моего огнестрела. Хаос, внезапность, удар в самое уязвимое место.

— В атаку! — мой голос сорвался в нечеловеческий рев, в котором смешались боль, гнев и приказ. — Орлов — правый фланг, Дубов — левый! Смять их! Сбросить в ров! В АТАКУ!

Сабля сама выпрыгнула из ножен. Стрелять было бессмысленно, велик риск попасть в своих, поэтому только ближний бой. Пришпорив коня, я первым ринулся вниз по склону. За мной с единым, многоголосым ревом, перекрывшим грохот боя, хлынула лавина. Две тысячи загнанных, измученных, доведенных до предела людей, получив последний, отчаянный заряд адреналина, обрушились на фланг врага. Эдакий удар тарана, движимого чистой ненавистью.

Мы врезались в их строй сходу, на полном скаку. Первые ряды диверсантов, не ожидавших удара с тыла, были просто сметены, растоптаны, перемолоты в кровавую кашу, не успев даже понять, что происходит. Грохот тысяч копыт смешался с хрустом ломаемых костей, предсмертными криками и визгом лошадей. Мой первый удар вышел неуклюжим, почти дилетантским, но я вложил в него всю свою злость — клинок с отвратительным звуком вошел во вражеское тело. В кино не показывают этого. И там нет этих запахов. Смесь пота, горячей крови и опорожненных от ужаса кишок. Запах скотобойни.

Пронзенный штыком в шею, мой конь захрипел и свалился на бок, придавив ногу. Адская боль прострелила голень, однако, еле выдернув ногу из-под туши, я вскочил посреди кипящей свалки. От дыма нечем было дышать. В двух шагах дюжий вражеский гренадер, работая в паре с другим, уже замахивался прикладом, чтобы размозжить мне голову — профессионалы, четкая тактика. Сабля застряла в чьем-то теле, и вырвать ее времени не оставалось. Черт, Орлов убьет за такую ошибку!

Сработал вбитый на тренировках рефлекс. Правая рука сама метнулась за пазуху, пальцы нащупали знакомую гладкую рукоять. Не целясь, я выхватил свой маленький дерринджер и, ткнув его в сторону гренадера, нажал на спуск. Резкий выстрел утонул в общем грохоте, но эффект был ошеломляющим: получив в упор заряд в лицо, вражеский солдат дернулся, и его голова дернулась.

Тут же рядом вырос Орлов, с черным от копоти лицом и дьявольским огнем в глазах.

— Живой, Алексеич⁈ — рявкнул он, протягивая мне поводья своего запасного коня. — Держись, прорвемся! Где Дубов⁈ Почему фланг провисает⁈

Мы прорвались. От стремительности и ярости нашего удара враг, понесший огромные потери и утративший тактическое преимущество, дрогнул. Их офицеры что-то кричали на чужом языке, пытаясь восстановить строй, но их голоса тонули в реве наших драгун. Отступая шаг за шагом, диверсанты начали отходить от ворот, огрызаясь огнем, но уже не пытаясь атаковать. Они пятились к господскому дому, который, как я понял, и был их главной целью.

Бой переместился во двор. Повсюду — тела моих людей: техников, мастеров, простых рабочих, что, схватив под руку первое попавшееся, пытались защитить свой дом. Их растерзанные тела лежали рядом с телами убитых врагов. Враг заплатил за каждый шаг по этой земле. Но он прошел. Как? Как это могло произойти?

Бой рассыпался на ожесточенные стычки, превратив двор моего имения в кровавую кашу из тел, брошенного оружия и дымящихся обломков.

— Дубов, оцепить дом! — прокричал я, перекрывая шум боя. — Взять под прицел все окна! Никому не дать уйти! Орлов, зачищай флигели и мастерские! Проверить каждый угол, каждого раненого!

Пробираясь через этот хаос, я спотыкался о тела. Это были убитые солдаты. А вот старый мастер, дед Анисим, с пробитой головой. Вот несколько женщин из обслуги, скошенных одной очередью за штабелем дров. Мои люди. Не солдаты, не гвардейцы, а простые работяги, техники, ученые — душа и сердце Игнатовского. Их вырезали, как скот, чтобы посеять ужас и сломить волю к сопротивлению.

Внезапно из-за угла кузни, прихрамывая, выскочил один из моих техников, молодой парень из учеников Нартова. За ним гнались двое диверсантов. Парень споткнулся и упал. Успеть на помощь с саблей я не мог — слишком далеко. Вскинув СМ-1, который я подобрал у павшего воина, я выстрелил. Расстояние предельное, благо пуля нашла цель, хотя я целился не туда: враг схватился за ногу и упал. Второй, не обращая на меня внимания, уже заносил штык над упавшим парнем. Но тут из окна механического цеха грянул выстрел — диверсант дернулся и ткнулся лицом в землю. В проеме окна — знакомая фигура Андрея Нартова с дымящейся винтовкой в руках.

Жив. И не просто жив, а дерется. Не все потеряно.

Мы перегруппировались у парадного крыльца, укрываясь за опрокинутыми телегами и телами убитых. Дом стал крепостью. Из каждого окна огрызался огонь. Мои драгуны, спешившись, пытались вести ответную стрельбу, но их фузеи были бессильны против толстых стен и умело расположенных стрелков. Мы прятались за наспех сооруженными «редутами».

— Штурмовать в лоб не получится, генерал, — доложил подбежавший Дубов, пригибаясь от пролетевшей над головой пули. — Положим всех людей, а толку не будет. Они там как в каменном мешке.

Он был прав. Тупик. Мои лучшие гвардейцы, пытаясь подобраться ближе, падали один за другим. Мы отбили первую атаку, но теперь сами оказались в положении осаждающих, не имея ни осадных орудий, ни времени.

И тут меня накрыло. Алексей. Он там. В этом доме-ловушке. Я уже дважды чуть не терял его: первый раз по глупости, во время аварии «Бурлака», второй — из-за интриг и заговора. Каждый раз его спасало чудо, случайность, чье-то вмешательство. Но третьего раза не будет. Статистика — упрямая, безжалостная вещь. Не вытащу его сейчас — история не даст другого шанса. Эта мысль — стальной стержень, выпрямивший позвоночник и прогнавший остатки шока.

Думай, Смирнов, думай!

— Дубов! — мой голос прозвучал незнакомо. — Огонь по окнам второго этажа! Не дать им высунуться! Орлов, тащи сюда все бочки с дегтем и маслом из мастерских! Складывайте под главным входом! Будем выкуривать их, как лис из норы!

Мои люди бросились выполнять приказ, но тут из окна второго этажа, прямо над парадным входом, раздался звон разбитого стекла. А следом — пронзительный женский крик. Отчаянный, полный ужаса и неповиновения вопль.

Голос Изабеллы.

Мозг мгновенно отключил все протоколы безопасности. Расчет вероятностей? К черту! Оценка рисков? В топку! Система дала сбой и перешла в аварийный режим, управляемый единственным импульсом — спасти. Если они добрадись до Изабеллы, значит и до Алексея, он бы не дал врагу причинить ей вред.

— За мной! — рявкнул я и, никого не дожидаясь, бросился через простреливаемый двор к парадному крыльцу.

За мной, ругаясь и отстреливаясь, ринулись Дубов, Орлов и десяток самых отчаянных гвардейцев. Пули щелкали по каменным плитам у ног, одна сорвала с моей головы шляпу, другая обожгла плечо. Добежав, мы уперлись в тяжелые дубовые двери, окованные железом. Они были заперты и, судя по глухому стуку, забаррикадированы изнутри чем-то массивным.

— Таран! — прохрипел я, тут же осознав бессмысленность приказа. Пока его притащат, пока мы высадим эту дверь, нас перестреляют из окон, как куропаток.

Мы вжались в стену, укрывшись в «мертвой зоне» под козырьком крыльца. Временная, хрупкая безопасность. Я лихорадочно искал выход, перебирая в голове самые безумные варианты: взорвать стену, поджечь крыльцо, лезть через окна первого этажа… Все долго, рискованно и почти наверняка обречено на провал. Ловушка, которую мы сами себе устроили: отбили врага от ворот, чтобы запереть его вместе с самым ценным, что у меня было.

Усадьба была Г-образной, поэтому вход мог простреливаться с бока. Кажется я попал в ситуацию, из которой не выберусь. Еще и людей своих подвел. Впервые я действовал на эмоциях, что давно себе не позволял.

И вдруг в большом венецианском окне сбоку, что-то изменилось. Стрельба прекратилась. В наступившей тишине створки окна медленно, без скрипа, распахнулись.

В проеме появилась фигура. Высокий, худощавый человек в чистой форме шведского генерала, словно он только что прибыл на бал. Лицо спокойное и непроницаемое, как у игрока в шахматы.

Он был не один. Двое его солдат, с безразличной эффективностью мясников, грубо втащили в оконный проем царевича Алексея. Тот был связан, на скуле багровела свежая ссадина, но держался он с яростным упрямством глядя на захватчиков. Голова высоко поднята, во взгляде ни тени страха — просто лютая, бессильная ненависть.

Рядом — Изабелла. Платье разорвано на плече, обнажая тонкую белую кожу, волосы растрепаны, но она, как и Алексей, не сломлена. Она смотрела вниз, прямо на меня. Ее широко раскрытые глаза будто отдавали безмолвный, отчаянный приказ: «Думай!». И тут же, словно невзначай поправляя выбившуюся прядь, она скосила взгляд в сторону восточного флигеля, где располагалась моя лаборатория. Едва заметный взгляд, который мог означать что угодно или ничего.

Сигнал.

В человеке из окна я видел их всех. Тевтонского рыцаря в рогатом шлеме, пришедшего с огнем и мечом на лед Чудского озера. Польского шляхтича, хозяйничавшего в Кремле во времена Смуты. Солдата Наполеона, глядящего на горящую Москву, и офицера вермахта, разглядывающего в бинокль шпили московских высоток. Менялись мундиры, флаги, языки — суть оставалась неизменной. Они всегда приходили сюда с одной целью: ударить в самое сердце, вырвать душу, сломать хребет этой непокорной, раскинувшейся на полмира земле. И сейчас передо мной стоял очередной из них. Идеально выбрит, спокоен.

Вражеский генерал неторопливо, с театральной медлительностью, извлек из-за пояса длинноствольный пистолет. Движение почти ленивое. Сухой, отчетливый щелчок взводимого курка прозвучал громче выстрела, заставив моих преображенцев за спиной инстинктивно вздрогнуть. Он приставил холодное вороненое дуло к виску царевича. Алексей даже не дрогнул, просто плотнее сжал челюсти; на его щеке заходили желваки. Он вперился в меня взглядом, в котором был вызов.

— Не слушай его, Петр Алексеич! — проорал он мне. — Жги их всех! Империя важнее!

Когда Левенгаупт заговорил, его голос прозвучал неожиданно мягко, почти по-светски, что резко контрастировало с его действиями.

— Какая преданность, — произнес он с легкой усмешкой. — Достойный сын своего отца. Впрочем, именно отцовское наследие мы здесь и обсуждаем, не так ли?

Он перевел взгляд на меня.

— Позвольте представиться, барон. Генерал Адам Людвиг Левенгаупт. Хотя, полагаю, мое имя вам уже известно. Как и ваше — мне. Петр Алексеевич Смирнов. Человек, которого нет. Призрак, явившийся из ниоткуда, чтобы поставить на колени целую державу.

Он сделал паузу.

— Вы должны понять, барон, я не разбойник с большой дороги. И это не грабительский набег. Это — акт возмездия. Я пришел сюда не за вашими станками и не за вашим золотом. Я пришел за вашей душой, что вы вдохнули в эту проклятую землю. Она позволила вам, дикарям, возомнить себя ровней цивилизованным нациям.

Его спокойный лекторский тон пугал. Он вскрывал саму суть нашего конфликта, превращая его из военной операции в метафизическую дуэль.

— Вы отняли у нас нашу честь, — продолжил он, и в его голосе впервые прорезались стальные нотки. — Вы сожгли наши корабли своим дьявольским огнем, превратили непобедимую шведскую сталь в бесполезный хлам. Вы заставили нашего короля, льва Севера, бежать, как трусливого зайца. Вы превратили Швецию в посмешище для всей Европы. Я здесь, чтобы вернуть долг. За унижение. За павших товарищей. За саму идею порядка, который вы пытаетесь разрушить.

Какая ирония. Идеологическая война. Он видел во мне еретика, создавшего опасную веру в то, что разум и технология могут изменить мир. И он пришел устроить аутодафе.

— И потому, — он чуть сильнее вдавил ствол пистолета в висок Алексея, заставив того поморщиться, — я не стану вас убивать. Слишком просто. Тем более сейчас в таком незавидном положении. Слишком… по-солдатски. Я заставлю вас смотреть как все, что вы создали, превращается в пепел. Как рушится будущее этой Империи. И только потом, осознав, что проиграли, вы получите право умереть.

Шведский генерал смотрел на меня как равный на равного, словно мы в кабинете, обсуждаем условия сделки. Его губы тронула лишенная веселья усмешка.

— Барон Петр Алексеевич Смирнов, — его спокойный голос, с легким, режущим слух акцентом, донесся до нас без малейшего усилия. — Игра окончена. Вы проиграли.

Левенгаупт оскалился. Сейчас прозвучит выстрел.

Глава 9

Весь мир стянулся в одну точку — в холодный кружок пистолетного ствола у виска Алексея. Конец игры. Безупречно разыгранный мат в три хода. Зажатые за опрокинутыми телегами, мои люди могли лишь бессильно наблюдать. Один приказ атаковать — и пуля оборвет жизнь наследника, а с ней и хрупкое будущее этой страны.

Я проиграл.

Отчаяния не было, просто трезвое осознание, выморозившее изнутри всё лишнее. Осталась звенящая пустота и мозг, который, вопреки всякой логике, лихорадочно искал выход там, где его не было.

И тогда я вышел вперед.

Выйдя из-за укрытия, из спасительной тени опрокинутой повозки, я оказался на открытом, залитом серым светом пространстве. Шаг, другой. Остановился посреди двора, на виду у всех. Безоружный, с опущенными вдоль тела руками и пустыми ладонями. Идеальная мишень. За спиной раздался сдавленный вскрик Орлова, а следом — резкий шепот Дубова, приказывающий своим не двигаться. Вражеские стрелки в окнах на мгновение замерли; их мушкеты качнулись в мою сторону.

Однако выстрела не последовало. Левенгаупт, стоявший в оконном проеме, чуть склонил голову набок, с любопытством разглядывая меня. Моя ставка была на его психологию — на кодекс чести профессионального солдата и аристократическое высокомерие, которое не позволит пристрелить безоружного врага, вышедшего на переговоры. Он не убийца, он — палач, а для казни требуется ритуал. Этот ритуал я ему и предлагал.

— Генерал Левенгаупт, — голос прозвучал без единой дрожащей ноты, хотя адреналин был на пределе. — Вы проделали огромный путь, чтобы сообщить мне о моем поражении. Позвольте же указать на одну фатальную ошибку в ваших расчетах.

В окне напротив чуть приподнялась бровь генерала. Игра началась.

— Ваша ошибка в том, что вы, солдат великой морской державы, принесли тактику корабля на сушу. Вся ваша сила, эта ваша Европа живет морем. Вы мыслите как капитан: пристать к берегу, взять богатую добычу и уйти в закат. Ваши короли делят мир, словно добычу в трюме. Ваша мощь — в парусах и пушках, в стремительном набеге. Честь для вас — доблесть в короткой, яростной схватке, а победа — полный трюм золота. Вы корсары, даже в мундирах королевской гвардии.

Я сделал еще шаг. Где-то совсем рядом щелкнула пуля, выбив крошку. Швед шикнул на нервного солдата, выстрелившего в мою сторону.

— Мы же — люди земли. — Я не обращая внимания ни на что, продолжил. — Мы не плаваем за добычей, мы веками держим оборону на своей меже. Наша сила — в плуге и остроге. Нас нельзя обогнуть, в нас можно только увязнуть. Эта земля принимала всех — печенегов, поляков, тевтонов. Она перемалывала их, вбирала в себя, и они становились частью нашего чернозема. Мы не захватываем — мы перевариваем. И вы, генерал, со своим изящным планом, совершили именно эту ошибку. Вы завели свой быстроходный фрегат вглубь нашего безбрежного лесного океана. Высадились на берег, не поняв, что сам этот берег — живой. Ваша тактика безупречна для штурма прибрежного форта. Но Игнатовское — не форт. Это корень, уходящий в самую глубь этой земли.

Слова лились сами собой, но за этим фасадом мозг работал с предельной скоростью. Взгляд Изабеллы… слишком осмысленный. Лаборатория. Что она имела в виду? Взрыв? Исключено, слишком опасно для нее и Алексея. Значит, нечто иное. Что-то, способное переломить ситуацию без тотального разрушения. И тут я уловил движение. На медной трубе пневмопочты, идущей по стене дома, едва заметно дрогнула заслонка ревизионного люка. Это мимолетное колебание мог заметить только я, сам спроектировавший систему и знавший, куда смотреть.

Схема в голове замкнулась, словно искра перескочила на нужный контакт. Нартов! Он не отсиживается в своей мастерской, он на связи. С кем? Ответ мог быть только один — де ла Серда. Старый лис, начальник службы безопасности, разумеется, не погиб на стенах. Он внутри, с горсткой верных людей, и они координируют действия. Они ждут момента, сигнала. Моя отчаянная импровизация мгновенно превратилась в холодный расчет. Выиграть им время. Любой ценой. Надеюсь, я все верно понял. С другой стороны, перед смертью не надышишься, как говорят.

— Вы считаете, что захватили мозг, взяв в заложники царевича? — я горько усмехнулся. — Вы взяли символ. Мозг этой крепости разлит повсюду. Он в руках каждого мастера, в каждом станке, в каждом чертеже. Вы можете сжечь дом, но не сожжете идею. А она уже пустила корни. Пока вы пировали здесь, празднуя победу, по всей России строятся десятки таких «Игнатовских». Вы опоздали, генерал. Вы воюете с прошлым, а мы уже живем в будущем.

Раздражение на лице Левенгаупта сказало мне, что я попал в цель. Мои слова били по интеллекту стратега, обесценивая победу, превращая ее в бессмысленную агонию.

— Какая дерзость, — процедил он. — Вы стоите на краю могилы, барон, а рассуждаете о будущем. Ваше будущее — в моей руке. А ваша «земля», как вы изволили выразиться, породила рабов. Мы принесли вам свет разума и порядка, а вы пытаетесь затушить его своими варварскими хитростями!

Он втянулся. Вступил в спор. Мой гамбит сработал. Теперь каждый словесный выпад, каждый ответ — это несколько выигранных секунд для де ла Серды и Нартова.

— … ваши хитрости не спасут вас от правосудия стали! — Левенгаупт распалялся, его голос обретал металлическую жесткость. — Порядок всегда побеждает хаос!

Словно признавая его правоту, я чуть склонил голову. Увлеченный собственной отповедью, Левенгаупт разухарился. Вот же болтун.

Генерал не успел закончить фразу: его слова утопил резкий, шипящий звук, вырвавшийся из комнаты за его спиной. Шипение голодной змеи, выпущенной из клетки. Приемный терминал пневмопочты выплюнул свой груз. Спустя мгновение — глухой хлопок, и оконный проем, где только что стояли триумфаторы, превратился в клубящийся зев, изрыгающий густой, желто-серый дым. Нартов явно не поскупился на состав: судя по всему, это смесь селитры, серы и порошка нашатыря. Это давало плотную завесу и едкую вонь, вызывающую спазм в горле.

Хлопок и волна удушливого дыма ударили в лицо. Ослепший на миг Левенгаупт инстинктивно отшатнулся, заходясь в кашле. Этой секунды Алексею хватило. Не раздумывая, он резким движением рванул Изабеллу на себя и вбок, падая вместе с ней на пол, вглубь комнаты, под спасительное прикрытие тяжелого дубового стола. Подальше от линии огня. Подальше от окна. Его целью было не собственное спасение. Наследник убирал с шахматной доски фигуры, мешавшие мне начать свою партию.

Вслед за дымом и кашлем пришел звук.

Он родился в самом сердце Игнатовского, в машинном зале. Низкий, вибрирующий гул заставил дрогнуть землю под ногами, за секунду набрал мощь и вырвался наружу оглушительным, нечеловеческим воем. Паровая сирена «Глас Божий», что обратил в бегство гарнизон Азова. Низкочастотная вибрация проникала, казалось, сквозь кости, била по внутренностям, парализуя волю. Для моих людей это был сигнал к атаке. Для врага, никогда не слышавшего ничего подобного, — глас самого Ада, возвестившего о начале Страшного суда.

Триумф на лице Левенгаупта сменился животным недоумением. Его мир, построенный на порядке и расчете, рушился на глазах под натиском непонятного варварского колдовства. Его солдаты в окнах растерянно вертели головами, пытаясь определить источник этой многослойной, всепоглощающей атаки.

Дождавшись, пока вой сирены достигнет оглушительного пика, я проревел, падая за спасительную тушу убитой лошади:

— По окнам! Огонь!

Моя команда — сигнал к тотальному, безжалостному подавлению. Сотни моих СМок разом выплюнули огонь — методичный расстрел. Пули не летели в проем, где могли находиться заложники. Они впивались в соседние окна, в крышу, в стены, выбивая каменную крошку и разрывая рамы в щепки. Грохот сотен винтовок слился с воем сирены, рождая звук, который не просто бил по ушам — он выворачивал нутро, заставляя дрожать сами камни. Я не давал им поднять головы, не давал оценить обстановку, не давал отдать приказ. Я превращал их крепость в их же могилу, засыпая свинцом и ужасом.

Спасительное мгновение нам подарил огневой вал, который мои люди обрушили на второй этаж. Пока враг вжимал головы в плечи, укрываясь от свинцового дождя, штурмовые группы сорвались с места. Никто не ломился в парадный вход — верная смерть. Дубов со своими преображенцами рванул к окнам первого этажа, Орлов с драгунами — к черному ходу со стороны хозяйственного двора. Подхватив у убитого солдата винтовку, я бросился вместе с отрядом Дубова. Тяжелый приклад привычно лег в плечо, запах пороха ударил в ноздри, и вся усталость шестинедельного марша испарилась, вытесненная холодной яростью боя.

Вынеся первое окно прикладами, мы под звон осколков ввалились один за другим в просторную столовую, окутанную остатками едкого дыма. Нас встретил хаос. Несколько ошарашенных, потерявших управление солдат пытались занять оборону за опрокинутым столом, но действовали они уже без всякой слаженности. Короткая, жестокая схватка. Сухой треск выстрелов, звон стали, хрип. Пленных мы не брали.

Пробиваясь вглубь дома, мы двигались по коридору, проверяя каждую комнату. Из-за приоткрытой двери кладовой вдруг грянул выстрел, и один из моих преображенцев молча осел на пол. Не успели мы среагировать, как дверь распахнулась, и из проема выкатился клуб порохового дыма вместе с телом диверсанта, которому в грудь кто-то всадил заряд дроби. В дверях, держа в одной руке дымящийся пистолет, а в другой — элегантную шпагу, стоял капитан де ла Серда. Камзол его был забрызган кровью, но на лице застыло холодное, почти веселое выражение хищника в своей стихии. Рядом с ним, пригибаясь, стояла Любава, сжимая в руках заряженный пистолет.

— Немного опоздали, генерал, — бросил мне де ла Серда вместо приветствия. — Мы тут как раз начали без вас. Они разделились, пытаются пробиться к цейхгаузу.

— Сколько вас? Где остальные? — спросил я, перезаряжая винтовку.

— Пятеро бойцов и хозяйка, — ответил испанец. — Ее знание тайных ходов стоит целой роты. Мы не давали им собраться, били по мелким группам и отходили.

Их тактика стала ясна: не вступая в открытый бой, они развязали партизанскую войну в лабиринте коридоров, где Любава была проводником, а де ла Серда — жалом.

— Где Алексей? — только и смог спросить я.

— Наверху. Левенгаупт заперся в кабинете царевича, — доложил испанец. — Держат оборону.

Мы объединились. Теперь это была уже скоординированная зачистка. В главном холле мы встретили группу Орлова, пробившуюся с другой стороны. Кольцо сжималось.

Дверь в кабинет Алексея оказалась забаррикадирована.

— Ломайте! — проревел Орлов, но я его остановил.

— Стой! Дубов, огонь по петлям! Остальные — готовься!

Два прицельных выстрела преображенцев выбили щепу вокруг верхней петли, и дверь накренилась. Высадив ее плечами, мы ввалились внутрь, готовые к последней схватке. Комната встретила нас погромом.

Меня оттеснили и не дали войти. Мои же солдаты держали меня, ограждая от врагов. Я решил не возмущаться, да и устал уже. Надеюсь все будет хорошо — так я себя утешал. Через пару минут мен отпустили и я вошел в комнату.

Возле камина стоял де ла Серда, спокойно вытиравший клинок своей шпаги; у его ног лежали тела двух диверсантов. Посреди комнаты, целый и невредимый, стоял Алексей, а рядом с ним — Изабелла.

У окна, прижатый к стене Дубовым и Орловым, стоял Адам Людвиг Левенгаупт. На его лице безмерная, вселенская усталость человека, чей безупречный механизм дал сбой в последнюю секунду. В его взгляде, устремленном на меня, проступило странное уважение. Когда я подошел, он едва заметно дернулся, пытаясь дотянуться до пистолета за поясом. Орлов среагировал мгновенно, с силой рубанув ребром ладони по запястью врага. Пистолет со стуком упал на пол. Так архитектор идеального плана, шведский генерал, оказался в плену — униженный и побежденный.

— Отставить! — проревел я, увидев, что Орлов уже замахивается для второго удара. — Живым. Он нужен мне живым.

Бой в доме был окончен. Оставалась зачистка территории от остатков диверсантов. Эта работа заняла еще около часа — методичная, грязная, без всякого героизма. Мы выкуривали их из сараев, выбивали из мастерских, гнали по всему Игнатовскому, не давая ни единого шанса.

Сирена смолкла, и ее вой, до этого ввинчивавшийся в мозг, сменился гулом в ушах и звенящей пустотой. В этой тишине вдруг прорезались другие звуки: далекий треск догорающих сараев, стоны раненых, отрывистые команды. Бой окончился. Адреналин, державший тело в стальных тисках, начал отступать, уступая место жестокому тремору. Руки мелко задрожали, винтовка едва не выпала из пальцев.

Окинув взглядом разгромленный кабинет, я уперся взглядом в де ла Серду. Он здесь. Живой. Как? Как враг прошел через внешнее кольцо охраны, через все разъезды и секреты? В голове роились вопросы, но я их отогнал. Потом. Все потом.

Алексей стоял посреди комнаты, глядя на меня. Бледное, в копоти лицо, свежая ссадина на скуле. Он тяжело дышал, но держался прямо. Рядом с ним Изабелла пыталась привести в порядок разорванное платье, ее пальцы тоже не слушались. А у камина стояла Любава, помогая Изабелле привести себя в порядок. Само присутствие Любавы в этом аду было самым сильным знаком того, что мир еще не рухнул окончательно. Она — душа этого дома.

Я подошел к Алексею. Слова не шли. Мы просто смотрели друг на друга — наставник и ученик, только что вместе выбравшиеся из преисподней.

— Все… — выдохнул он срывающимся голосом.

— Все, — подтвердил я, кладя ему руку на плечо. Оно было напряжено, как камень. В этот миг между нами окончательно рухнула последняя стена.

Секунда тишины. Хрупкая, как тонкий лед, секунда покоя. Но она разбилась.

Движение на периферии зрения — быстрое, почти незаметное. Один из лежавших на полу диверсантов, которого все сочли мертвым, вдруг ожил. Приподнявшись на локте, на последнем усилии, на чистой ненависти, он вскинул тяжелый пистолет. Его взгляд был прикован ко мне — последней цели, мозгу и душе этой проклятой крепости.

Время растянулось. Расширенные зрачки врага, палец, давящий на спуск… Орлов и Дубов рванулись к нему, но было ясно — не успеют. Алексей оцепенел от шока. Я и сам ничего не успевал. Благо, я загораивал Алексея, поэтому хотя бы за это я был спокоен.

Могила, которой я чудом избегал десятки раз, наконец-то разверзлась, чтобы меня принять.

И тут появилась Любава. Она была ближе всех ко мне, кроме самого Алексея. И она увидела угрозу. Пистолет, направленный на меня. Неотвратимость выстрела.

Она действовала на чистом, всепоглощающем инстинкте, на той тихой, безусловной любви, которую я так и не смог до конца ни понять, ни принять. С коротким, сдавленным вскриком, больше похожим на выдох, она бросилась вперед. Один шаг, второй. И закрыла меня своим телом.

Грохот выстрела в замкнутом пространстве кабинета ударил по ушам.

Ее спина дернулась. На сером домотканом платье стало расплываться темное, быстро растущее пятно. Она обмякла, оседая. Я подхватил ее, не веря, не понимая, и мы вместе опустились на пол. Орлов прыжком оказался у стрелявшего и обрушил на его голову приклад винтовки, превращая череп в кровавое месиво. Но это уже не имело значения.

Я держал ее на руках. Легкую, почти невесомую. Она смотрела на меня, и в ее глазах, полных робкой, преданной нежности, гасла жизнь. Не пытаясь говорить, она просто смотрела. В этом последнем взгляде не было ни боли, ни страха. Только какое-то тихое, окончательное успокоение. Она сделала то, что должна была. Ее рука медленно поднялась, пальцы коснулись моей щеки, стирая пятно копоти, и бессильно упали. Из груди вырвался последний, судорожный вздох, и она затихла.

Все.

Я сидел на полу разгромленного кабинета, посреди своей величайшей победы, и держал на руках остывающее тело женщины, которая только что заплатила за эту победу своей жизнью. Вокруг — спасенные друзья, пленный враг, дымящиеся руины. Но для меня весь мир сузился до этого тихого, умиротворенного лица.

Глава 10

Низкое небо сочилось мелкой, нудной изморосью, превращая глинистую землю погоста в чавкающую, рыжую кашу. Густой, тяжелый воздух пах мокрой листвой, ладаном и свежевырытой могилой. Священник, немолодой уже мужик с усталым лицом, тянул заунывное, привычное ему до последней ноты «со святыми упокой». Вокруг — толпа моих людей. Мужики в сермягах, со снятыми шапками, женщины в темных платках, подавлявшие тихие, задавленные всхлипы. Их горе было настоящим, нутряным, понятным — оно сквозило в ссутуленных плечах, в опущенных глазах, в том, как старухи истово крестились, глядя на простой, грубо струганный ящик на краю черной ямы.

Я держался чуть поодаль, под сенью старой, корявой березы. Рядом, застыв каменным изваянием, — царевич Алексей. По другую руку, кутаясь в черную испанскую шаль, — Изабелла. Мой разум тщетно силился найти логику в этом обряде, в словах о вечной жизни, но находил холодную физику распада. Теплое тело стало холодным. Сложная биохимическая машина прекратила работу. Конец.

Слез не было — внутри все выжгло дотла еще там, в разгромленном кабинете, когда я держал ее на руках. Теперь осталась стерильная пустота, под выжженной коркой которой уже кристаллизовался холод. Ледяная, спокойная ярость. Ненависть не к шведам и не к этому миру, а к самой природе вещей, где за любую победу приходится платить такую цену. Эти искренне убитые горем люди оплакивали и хоронили свой старый, понятный мир, в который я вломился с паровыми монстрами, бездымным порохом и войнами, доселе им неведомыми.

Алексей стоял не шелохнувшись, уставившись на свои измазанные в грязи сапоги. Его вина была иного рода. Он, наследник престола, послужил причиной — тем самым триггером, из-за которого враг нанес удар. Сейчас он походил на перекаленную деталь: внешне целая, но хрупкая внутри. Один неверный удар — и рассыплется в прах.

Изабелла изредка бросала на меня быстрые, тревожные взгляды. Хотя скорбь ее была интеллигентной, сдержанной, как и она сама, мысли ее занимало не только это. На ее лице, помимо сочувствия, сквозила едва заметная тень недоумения. Она, баронесса, интеллектуалка, мой партнер в аналитике и стратегии, невольно проигрывала этой тихой хозяйке в чем-то главном, чего не измерить ни умом, ни титулом.

Когда гроб на веревках медленно ушел в могильную черноту, священник бросил первую горсть земли, а следом к яме потянулись мужики. Глухой, безжалостный стук комьев о сосновые доски отзывался барабанным боем. Каждый удар — подпись под итоговым отчетом о моей победе. Да, я победил: спас наследника, разгромил элитный диверсионный корпус, пленил гениального врага. С точки зрения государственной логики — чистый триумф, однако здесь, у этой могилы, все расчеты отходят на задний план.

Как только над могилой вырос холмик земли и в него воткнули свежеструганный дубовый крест, я понял, что больше не могу здесь находиться. Не прощаясь, я развернулся и пошел прочь от слез, сочувственных взглядов и запаха ладана. Подальше от этого островка человечности, который я не сумел сберечь. Прочь от тепла чужого горя, в холодный сумрак ожидавшей меня кареты.

Скрип рессор, мерное покачивание, монотонный стук копыт по раскисшей дороге. Внутри кареты — вязкое молчание. Напротив меня сидел де ла Серда: безупречный камзол, прямая осанка, на лице — застывшая маска профессионала, пережидающего бурю. Лишь едва заметная дрожь пальцев на эфесе шпаги да глухая тоска в глубине темных глаз выдавали его состояние. Он ждал моего гнева, обвинений, приговора. Я позволил этому напряжению дойти до предела и, лишь когда он перестал надеяться, задал один-единственный вопрос:

— Как?

Испанец словно ждал этого слова как сигнала. Подняв на меня взгляд, он вздохнул.

— Это не предательство и не ошибка одного человека, генерал, — начал он чеканя каждое слово. — Левенгаупт заставил нашу защиту уничтожить саму себя.

Что-то мне не нравится начало.

Его доклад походил на вскрытие. Не щадя ни себя, ни меня, ни систему, которую мы оба строили, он препарировал катастрофу, раскладывая ее на три идеально синхронизированных удара.

— Первый этап. За две недели до атаки в наших уездах начался необъяснимый торговый бум: появились десятки мелких скупщиков и артелей, взвинтивших цены на всё — лес, деготь, пеньку, фураж. Одновременно люди, представлявшиеся людьми Демидова, начали вербовать мастеров на Урал, суля баснословные деньги. Мой аналитический отдел утонул в донесениях; мы искали шпиона-промышленника. Вся округа превратилась в гудящий улей, подъездные пути забило обозами. Этот управляемый хаос послужил идеальным прикрытием. Его «волчья стая» прошла к цели под видом охраны очередного каравана. Мы оказались слепы, потому что он заставил нас искать не там и не тех.

Он сделал паузу. В голове уже щелкали реле.

Разделение контуров. Экономическая безопасность и военная разведка не должны смешиваться. Нужна отдельная служба анализа угроз, работающая только с верифицированными данными, отсекая весь мусор.

— Второй этап. Левенгаупт нашел трещину. Наша система безопасности защищала солдат, инженеров, чертежи… но не семьи гражданских. Его люди захватили в плен детей двух наших верных, проверенных мастеров-плотников. А дальше — выбор без выбора: либо смерть детей, либо ты делаешь, что велят. Мы проверяли всех входящих, однако не проверяли выходящих. Плотники проносили компоненты зажигательных устройств по частям, под видом отходов и стружки, а собирали уже на территории. Ошибка в том, что мы искали готовую бомбу, а они собирали ее из безобидных деталей уже внутри.

Плохо. Нужен тотальный контроль. Не только на входе, но и на выходе. И не людей, а материалов. Учет. Каждый гвоздь, каждый фунт селитры должен быть на счету. Создать материальную ведомость для каждого цеха. Любая недостача — сигнал тревоги.

— И в назначенный час они ударили. Дважды, — продолжал де ла Серда. — Первый пожар — большой, яркий, на лесных складах. Весь гарнизон, добровольцы, все пожарные помпы ринулись туда. Хаос, крики, суета… Идеальное прикрытие для второго удара. Маленького, незаметного: поджога под главным корпусом. Телеграф от вышек перегорел быстро. Игнатовское ослепло и оглохло. Я сидел в своем штабе, на севере полыхало зарево, но я не мог ни получить донесения, ни отдать приказа. Система централизованного управления перестала существовать. Мы превратились в муравейник, который пнули сапогом.

Он снова замолчал. На его скулах заходили желваки.

— Ну а третий этап вы видели сами. Когда внутри уже бушевал пожар и царила анархия, к воротам подошел их караван. Капитан Вересов… хороший солдат, но не машина. Он действовал строго по уставу: ворота на засов. Однако тут Левенгаупт разыграл свой главный козырь. Ему не удалось упросить Велесова заночевать у КПП. Из леса вывели живой щит — тех самых женщин и детей плотников, поставив их между обозом и воротами. А из каравана вышли парламентеры с телами наших павших солдат из разъезда. Вересов очутился в аду. Он не мог проигнорировать тела товарищей. Связи со мной не было, отправлять кого-то с донесением он не успел. Сплоховал. И он принял единственное решение, которое мог принять человек чести, — начать переговоры, приказав впустить в предвратный закуток только телегу с телами и пятерых «купцов» для переговоров. Этого хватило. Едва внешние ворота закрылись, «купцы» перебили караул и открыли путь остальным.

Протоколы. В голове они уже ложились на бумагу.

Угроза захвата заложников? Приказ номер один: тотальная блокада периметра, ни шагу назад. Приказ номер два: никаких переговоров без санкции из центра. Связи нет? Действовать по протоколу «Апокалипсис» — считать всех и вся за воротами враждебной силой. Без эмоций. Без героизма. Машина должна работать, даже если ее шестеренки сделаны из людей.

— И как венец всему — погода, — закончил де ла Серда с горькой усмешкой. — К вечеру землю окутал густой, молочный туман. Он ухудшил видимость на вышках до пары десятков шагов, исказил все звуки. Природа стала их союзником, укрыв их подход и сделав зарево пожара еще более зловещим.

Когда он закончил, в карете воцарилась тишина. Он вынес приговор — себе и мне. Мы строили идеальную крепость из стали и логики, а враг нашел в ней трещину из плоти и крови, чести и страха. И вошел в нее, как в собственный дом.

Когда последний отзвук его слов растворился в скрипе колес, де ла Серда откинулся на спинку сиденья. Препарировав свой провал и вынеся себе приговор, он теперь ждал исполнения — прямой, гордый, сломленный, вроде не согнувшийся. Впервые в его взгляде, помимо профессиональной горечи, проступило глубоко личное унижение.

— Я не справился, генерал, — голос его был тихим. — Моя система была рассчитана на солдат и шпионов, на прямолинейную подлость и корысть. Но не на гения, который мыслит так же, как я, но без капли чести. Я прошу принять мою отставку.

Долгое время я молчал, глядя в окно на проплывающие мимо унылые пейзажи. Горе о Любаве отступило, вытесненное ледяным потоком расчетов. Мозг уже перебирал варианты, раскладывал кадровый пасьянс, взвешивая активы и пассивы. Испанец был прав: он — блестящий фехтовальщик большой политики, мастер интриг, идеальный для дуэлей с европейскими дворами. Однако для защиты норы нужен не лев, а волкодав. Параноик, ищейка, видящий угрозу в каждом шорохе. И такой человек у меня имелся: Андрей Ушаков. Его ум, его въедливость, его абсолютное недоверие к человеческой природе — вот что требовалось Игнатовскому сейчас.

Вот только просто забрать Ушакова с Урала — значит разворошить осиное гнездо. Демидов вцепился в Андрея мертвой хваткой. Он устроит бурю, ведь он уже считает его своей собственностью, гарантией безопасности своей промышленной империи. Следовательно, нужна сделка. Обмен. Цепочка выстроилась в голове мгновенно: я забираю Ушакова, Демидов приходит в ярость, и тогда я предлагаю ему взамен де ла Серду. А что? Давно же ведь хотел это провернуть.

Да, придется поторговаться, возможно, уступить долю в каком-нибудь патенте или дать эксклюзивный подряд на что-то, но оно того стоило. На место Ушакова на Урал поедет испанец.

Ушаков в Игнатовском — это тоже временно. Его масштаб — вся Империя. Он должен возглавить мою службу безопасности, создать с нуля новую систему, написать уставы, подготовить кадры и затем отправляться в столицу. Создавать то, что в моей истории называлось Тайной канцелярией. Общегосударственную спецслужбу…

Но тут в безупречной логике расчетов щелкнул тревожный сигнал. Тайная канцелярия — это поле Якова Брюса. Его «кабинет», его сеть по всей Европе… Я вторгаюсь на его территорию. Яков Вилимович поддерживал меня, пока я был полезным инженером, но сотрет в порошок любого, кто посягнет на его монополию на информацию и тайные операции. Потерять поддержку Брюса — все равно что получить в спину нож, отравленный самим дьяволом.

Нет. Прямое столкновение — путь в никуда. Действовать нужно иначе. Не заменять, а дополнять. Не конфликт, а симбиоз. Брюс — это внешняя разведка, большая геополитика, агентура в европейских столицах. Его стихия, и он в ней гений. Ушаков — внутренняя безопасность: контрразведка, борьба с изменой, защита промышленных объектов, контроль над элитами внутри страны. Это две разные войны. Я приду к Брюсу с проектом создания двух независимых, но взаимодействующих служб. «Око» — внешняя разведка Брюса. И «Щит» — внутренняя безопасность Ушакова. Они будут обмениваться информацией, но подчиняться напрямую только Государю. Я предложу Брюсу не урезание власти, а ее упорядочивание и, по факту, усиление за счет нового инструмента. Сложно. Потребует виртуозных переговоров. Но это единственный путь.

За несколько минут молчания судьбы трех моих лучших людей и всей системы безопасности Империи были решены. Я переставлял их, как фигуры на карте, не спрашивая согласия, исходя из жестокой логики эффективности.

Я снова посмотрел на испанца. Он все так же ждал, не отводя глаз.

— Я подумаю над вашим предложением, капитан, — произнес я лишенным всяких эмоций голосом.

Он едва заметно кивнул, принимая мой ответ. Он не знал, что его судьба уже решена. Что вместо позорной отставки его ждет новое, еще более сложное поле битвы за тысячи верст отсюда. Он не знал, что этот разговор в тряской карете только что запустил цепь перестановок, которые изменят не только охрану Игнатовского, но и всю систему безопасности рождающейся Империи.

Вернувшись в Игнатовское, я попал в мир организованного хаоса. Скрип телег, вывозящих мусор, стук молотков, латающих пробоины в стенах, отрывистые команды… Моя система, получив страшный удар, запускала протоколы самовосстановления. На ходу отдав несколько распоряжений по разбору завалов и помощи раненым, я, миновав собственный кабинет, направился прямиком в цейхгауз. Там, в глубокой и надежной камере, под охраной дюжины моих лучших воинов, содержался главный трофей.

За грубым столом, на простой лавке, сидел генерал Левенгаупт. Чисто выбрит; камзол, хоть и потрепанный в бою, был аккуратно застегнут. Когда я вошел, он поднял на меня спокойный изучающий взгляд ученого, чей блестящий эксперимент сорвался из-за одной непредвиденной переменной.

Я не проронил ни слова. Это задело шведа.

— Барон, — произнес он с легким акцентом, словно мы встретились в светском салоне. — Должен признать, ваш финальный ход с… этим воем… был груб и эффективен. Варварское колдовство, бьющее по разуму. Весьма в вашем духе.

— Война не всегда ведется по правилам фехтовального зала, генерал, — ответил я, садясь напротив. — Иногда приходится использовать то, что работает.

— Работает? — криво усмехнулся он. — Вы потеряли десятки людей, мы сожгли половину вашего дома, а ваша победа висела на волоске. Я бы не назвал это безупречной работой. Мой план был совершенен, в то время как ваша победа — счастливая случайность, аномалия, которая не отменяет правильности моих расчетов.

Передо мной сидел умный, несгибаемый, абсолютно уверенный в своей правоте враг, который даже в кандалах продолжал считать себя победителем в интеллектуальной дуэли.

Я пристально смотрел на него и не мог решить его судьбу. Думал, что увидев врага, получу готовое решение, но все не так просто.

Оставив его, я вернулся в свой кабинет. Комнату уже прибрали, но запах гари и смерти, казалось, въелся в сами стены. Я сел за стол, уставившись на разложенные бумаги. Час, другой. Мысли ходили по кругу, упираясь в одну и ту же стену. Убить его всегда успеется. Но как получить с него выгоду? Враг — ресурс. Ценный, уникальный, опасный. Но как его использовать? Как превратить яд в лекарство, не отравившись самому? Любые стандартные схемы — вербовка, переубеждение, использование в качестве консультанта — выглядели смехотворно. Этот человек не предаст свои идеалы. Не продастся. Не сломается. Значит, требовалось решение, которое не нуждалось бы в его согласии. Решение, превращающее его в инструмент, даже если сам инструмент будет этому яростно сопротивляться.

Подойдя к окну, я смотрел, как снаружи, несмотря на поздний час, кипит работа. Свет факелов выхватывал из темноты лица людей, восстанавливающих свой дом. Мой дом. И ответ должен быть таким же, как и всё, что я здесь строил: нестандартным, асимметричным, эффективным.

Вернувшись к столу, я отодвинул чертежи и отчеты и взял чистый лист бумаги. В голове еще не было четкого плана, только смутное, настойчивое направление, подсказанное самой логикой этого мира. Логикой хищника. Что делает хищник, поймав другого, более слабого, но умного и опасного хищника? Не пытается приручить. Не пытается понять. Он использует его клыки, когти и инстинкты для своей охоты.

Я обмакнул перо в чернильницу. Рука замерла над листом. Идея, пришедшая в голову, была настолько чудовищной и одновременно изящной, что на мгновение перехватило дыхание. Это было объявление новой войны на новом поле и по моим правилам.

Медленно, почти торжественно, я вывел на бумаге свою идею и сопроводил ее размашистой подписью. Сложив лист и запечатав его сургучом, я вызвал дежурного.

— Немедленно. Лично в руки Якову Вилимовичу Брюсу в Петербург. Самым быстрым гонцом.

Офицер козырнул и вышел. Я остался один. На моем лице, впервые за эти страшные сутки, появилась улыбка человека, нашедшего идеальное применение для своего самого опасного оружия. Генерал Левенгаупт еще не знал, какая судьба его ждет. Его война была окончена. А моя — только начиналась.

Глава 11

Как только гонец скрылся за воротами, на Игнатовское обрушилась тишина — густая, вязкая, но не приносящая покоя. Тишина разгрома, пахнущая гарью, прелой листвой и невысказанным горем. Посреди развороченного двора стоял я, и такая же выжженная пустота разверзлась внутри. Адреналин боя испарился, оставив после себя лишь жестокий тремор в руках и гул в ушах — такой сильный, что он заглушал даже треск догорающих бревен. Война закончилась. Мир — не начался.

Эту оглушающую тишину внезапно разорвал надвое пронзительный, нарастающий вой. Сирены. Мои же сирены. Тело на чистых рефлексах сжалось в комок, рука метнулась к пистолету. Еще один удар? Но вой изменил тональность, перешел в прерывистый, другой рисунок звука — сигнал «свой-чужой». Система, которую я выстроил, еще работала. Через несколько минут в проеме ворот показались гвардейцы Преображенского полка, а следом — высокая, сухопарая фигура в надраенном до блеска кирасе. Яков Вилимович Брюс.

Спешившись, он окинул взглядом черные остовы срубов, горы трупов, которые еще не успели убрать, и остановил взгляд на мне. Я стоял, прислонившись к обгоревшему колесу телеги, — грязный, в копоти, с чужой кровью на камзоле.

— Вовремя… — вырвалось у меня тихо, с горькой иронией, которая предназначалась только мне.

Брюс, однако, воспринял это буквально. Его непроницаемое лицо на миг смягчилось, в глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

— Мы шли форсированным маршем с того самого дня, как Государь получил твое донесение с юга. Думал, не успеем.

Я промолчал. Он не понял. Ну и к лучшему.

— Наследник? — голос его вновь стал резким и деловым.

— Цел. Легко ранен, но жить будет. Враг уничтожен. Главарь в плену.

Чуть склонив голову, он принял главное. Теперь можно было переходить к аудиту потерь. Не тратя времени на пустые соболезнования, Брюс собрал всех, кого смог найти из моего «штаба», на импровизированный совет прямо посреди двора, у чудом уцелевшего колодца. Нартов, почерневший от копоти и усталости, де ла Серда, мрачный, как грозовая туча, Изабелла, бледная, но собранная, и несколько мастеров.

— Докладывайте по существу, — бросил он, и все поняли: началось препарирование катастрофы.

Первым говорил де ла Серда, чеканя слова, — о прорыве, о бое, о потерях в людях. Затем Нартов доложил о состоянии цехов. Его отчет был сух и точен: военное ядро — литейный цех, мастерские и сборочные линии — уцелело. Враг сжег плоть, но стальной хребет остался цел. Когда очередь дошла до гражданского производства, вперед выступил Гришка. С серым от горя и отчаяния лицом он задыхался, показывая рукой в сторону догорающих ангаров.

— Всё пропало, Яков Вилимович… Всё огнем пожрало. Мясорубки наши, маслобойни, утюги… Все станки, все заготовки — в пепел. Нам теперь и года не хватит, чтобы восстановиться.

Брюс остановил его жестом.

— Убытки очевидны. Меня интересует не то, что вы потеряли, а то, что именно. Генерал, — он повернулся ко мне, — какую прибыль вы планировали получить с этого… производства?

Вопрос был задан профессионально и холодно. По моему взгляду Изабелла шагнула вперед. Ее пальцы, открывавшие уцелевшую конторскую книгу, чуть дрожали, зато голос прозвучал твердо, как сталь.

— Согласно заключенным контрактам с артельщиками и предварительным заказам от московского дома Морозовых, а также учитывая плановую производительность, к концу текущего года валовая прибыль от реализации товаров народного потребления должна была составить около миллиона рублей.

Цифру она назвала так буднично, словно речь шла о десятке медных копеек. Эффект, однако, был сравним с разрывом бомбы: мастера ахнули, де ла Серда вскинул брови, а Брюс застыл, и лицо его превратилось в непроницаемую маску. Он молчал долго, глядя куда-то сквозь меня. В его глазах один за другим отражались шок, осознание, страх и, наконец, холодный расчет государственного деятеля. Брюс смотрел уже не на меня, а на новый, неведомый доселе фактор силы, внезапно возникший на его шахматной доске.

— Миллион… — произнес он почти шепотом. — Ты создал не просто арсенал. Ты создал вторую казну.

Сделав паузу, он задал Изабелле несколько коротких, точных вопросов о рентабельности, логистике и рынках сбыта. Она отвечала так же четко, не упуская ни одной детали. На пепелище, среди трупов и гари, заговорили два финансиста.

Наконец, Брюс снова посмотрел на меня.

— Теперь понятно, — сказал он. — Они будут бить не по стенам. Они будут бить по этому. По деньгам. А следом — по династии. Любой банк в Европе теперь будет готов финансировать охоту за твоей головой.

Он подошел вплотную, говоря быстро, отрывисто.

— Твое письмо. Я прочел. Думал, в тебе говорит горячка, жажда мести… Однако теперь я вижу: твой план — не безумие, а единственный выход. Государь на юге, ему не до того. Решать будем здесь и сейчас. Действуй. У тебя все полномочия.

Через два дня, оставив в Игнатовском Нартова за главного по восстановлению, а де ла Серду — по безопасности, мы уже мчались в Петербург. В карете Брюс без обиняков изложил свой план: Государь воюет, а мы должны удержать тыл. Для этого нужен не диктатор, а система. Негласный триумвират, где каждый играет свою роль. Он, Брюс, — мозг и тайные операции, его «кабинет» и агентура. Я — идеолог и «кувалда», технический гений, способный выковать инструменты для самых смелых замыслов. Но нам не хватало третьего, самого важного элемента — легитимности. И этот элемент ждал нас в Летнем дворце.

Принявшая нас в своих покоях Екатерина Алексеевна сильно изменилась. Прошлая, почти девичья мягкость исчезла, уступив место холодной, сосредоточенной твердости. Доклад Брюса о событиях в Игнатовском она выслушала молча; лишь побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в ручки кресла, выдавали ее напряжение. Когда он закончил, она повернулась ко мне. Взгляд — тяжелый, изучающий.

— Что вы предлагаете, генерал? — голос был спокоен, но в этой тишине звенела сталь.

И я выложил все. Не как инженер — как законодатель. Враг ударил не по солдату, а по отцу. Не по крепости, а по династии. Следовательно, и ответ должен быть не военным, а системным. Вокруг императорской семьи необходимо создать «выжженную землю» — зону абсолютного, сакрального ужаса для любого заговорщика.

— Мы должны ввести в закон понятие страшнее смерти, — чеканил я слова. — То, что уничтожает не тело, а имя, род, само право на существование в истории. Я называю это «Гражданской Смертью».

Глаза Брюса загорелись. Как ценитель изящных и жестоких решений, он мгновенно уловил суть. Екатерина, напротив, слушала нахмурившись, пытаясь осознать весь масштаб предложенного.

— Преступник лишается всего: имени, титулов, имущества. Становится вещью, объектом без прав, — продолжал я. — Но этого мало. Наказание должно быть неотвратимым и тотальным. Оно падет на весь его род. Братья, дети, племянники — все, кто носит его фамилию, становятся изгоями. Их имущество конфискуется в казну, их имена вычеркиваются из всех книг. Мы назовем это «Проклятием Рода».

— Это… против всех божеских и человеческих законов, — тихо произнесла Екатерина. В ее голосе, однако, не было осуждения, лишь констатация факта. Она задала единственно верный вопрос. — А если обвинение будет ложным, генерал? Кто защитит невинный род от машины, запущенной по навету или ошибке?

Вопрос, острый и точный, бил в самую суть. В ней говорила не только жажда мести, но и забота о справедливости.

— Только личный суд Государя Императора, — немедленно ответил я, предвидя этот ход. — Или, в его отсутствие, особого Совета, состоящего из вас, Ваше Величество, и круга лиц, утвержденного императором. Никто иной не сможет запустить этот механизм. Это оружие Судного дня, и ключ от него должен быть только в одних руках.

Брюс одобрительно кивнул. Предохранитель был найден.

Екатерина молчала несколько долгих минут. В ней боролись женщина, воспитанная в одних традициях, и императрица, обязанная защищать будущее трона. Победила императрица.

— Пишите указ, — сказала она твердо. — Я подпишу. Моей властью, данной мне Государем-супругом, я придам ему силу закона до его возвращения.

В тот же вечер работа закипела. Кабинет Брюса превратился в штаб юридической войны. Кроме нас двоих, там был еще седовласый, упрямый дьяк из Посольского приказа, Матвей Гаврилович, лучший знаток российских законов, который от наших предложений пришел в тихий ужас.

— Это же… татарщина! — шептал он, крестясь под столом, когда я диктовал формулировку о «проклятии рода». — Так только хан Батый поступал! Против всякого обычая христианского!

— Обычаи не спасли Византию, Матвей Гаврилович, — холодно парировал я. — А в нашей истории, уж поверьте, будет еще много желающих примерить шапку Мономаха. Наша задача — сделать цену этой примерки не просто высокой, а невообразимой. Закон должен не карать, а предотвращать.

— Закон должен быть справедлив! — не сдавался дьяк.

— Закон должен быть эффективен, — вмешался Брюс, тут же находя компромиссную, витиеватую формулировку, которая облекала мою варварскую суть в одежды государственной необходимости. — Мы назовем это не «проклятием», а «лишением сопричастности к благу Империи». Звучит благородно, а суть та же.

Конструируя эту гильотину для целых родов, я и сам содрогался. Я ведь пришел в этот мир строить паровые машины, а не это. Однако память о череде дворцовых переворотов, о реках крови, которые зальют трон Романовых в моем будущем, была слишком жива. Если этот ледяной ужас — цена за стабильность и жизнь сотен тысяч людей, которые погибнут в будущих смутах, я готов ее заплатить.

За три дня и три ночи напролет, подпитываясь крепчайшим кофе и холодной яростью, мы создали чудовищный и в то же время безупречный документ — «Уложение о Защите Наследия». В тот же вечер размашистая подпись Екатерины скрепила его. Теперь у нас в руках лежал не просто план, а закон Империи. Инструмент был готов. Оставалось лишь применить его.

Трибунал назначили через неделю. Местом для него выбрали не мрачные казематы, а главный зал Сената — светлый, просторный, залитый холодным осенним светом. По сути, это был не суд, а политический спектакль, где декорации имели первостепенное значение. К этому представлению я готовился не как обвинитель — как режиссер. Каждое слово, каждый жест, каждая пауза были выверены. На скамьях, обитых зеленым сукном, разместилась вся элита Империи: сенаторы, генералы, верхушка духовенства. Их тяжелое, настороженное молчание говорило само за себя: все чувствовали, что сегодня будут не просто судить шведа, а присутствовать при рождении новой, пугающей реальности. Отдельно, на специально отведенных местах, сидели иностранные послы и резиденты — не просто зрители, а главная целевая аудитория.

Когда ввели Левенгаупта, по залу прошел тихий гул. Он держался безупречно. Чистый мундир, гордая осанка, презрительная усмешка на губах. Не преступник — полководец, проигравший битву, но не войну. Его взгляд скользнул по залу, на долю секунды задержался на мне; в нем не было страха, лишь холодное любопытство стратега, изучающего поле предстоящего сражения. Он ожидал военного суда, почетной казни и вечной славы мученика. Он жестоко ошибался.

Выступая главным обвинителем, я подошел к кафедре и обвел взглядом зал. Моя речь была холодной, выверенной и безжалостной. В ней не было ни слова о мести или оскорбленной чести — только о порядке. О священном праве государя на преемственность власти как гаранте мира для миллионов. Об атаке на Наследника не как об акте войны, а как о попытке ввергнуть страну в хаос, что является преступлением против всего цивилизованного мира. Послы на своих местах заерзали. Я бил по основе их собственного миропорядка.

Приговор зачитывал Брюс, как глава особого присутствия. Его лишенный эмоций голос разносился под высокими сводами.

— … за посягательство на Наследие Империи и основы государственного порядка, бывший генерал шведской службы Адам Людвиг Левенгаупт приговаривается к «Гражданской Смерти». Весь его род, до седьмого колена, подвергается «Проклятию Рода»…

Левенгаупт слушал с недоумением: в его мире таких понятий не существовало. Какая-то дикая, азиатская дичь. Он ждал слова «казнь», но оно так и не прозвучало. Когда гвардейцы, подойдя, не повели его на эшафот, а начали ритуал, его лицо изменилось. Герольды сломали над его головой шпагу — символ дворянской чести. В мертвой тишине зала звон стали оглушил. Дьяк из Разрядного приказа медленно, с нажимом скрипя пером, провел жирную черную черту по имени в списке пленных, заменив его безликим номером. На виске у Левенгауптa забилась жилка. А затем другой чиновник раскаленным железом выжег его герб на пергаментном свитке. По залу поплыл запах паленой кожи и сургуча.

И вот тогда он понял. В его глазах отразился ужас, куда более глубокий, чем страх смерти. У него отнимали не жизнь. У него отнимали имя.

Но главный удар был впереди. По завершении ритуала Брюс поднял руку, призывая к тишине. Он выдержал долгую, мучительную паузу, доводя напряжение до предела. Послы зашептались. Французский посланник что-то лихорадочно строчил в своей записной книжке.

— Дабы ни у кого в этом зале не осталось сомнений в законности и неотвратимости правосудия Российской Империи, — произнес Брюс, обводя послов тяжелым взглядом, — я имею честь зачитать вам послание, полученное сего дня из Стокгольма. От Его Величества короля Швеции Карла Двенадцатого.

По залу прокатилась волна изумления. Английский посол подался вперед, не веря своим ушам. Левенгаупт резко вскинул голову, и в его взгляде впервые мелькнула надежда. Неужели король вступается за него? Брюс медленно развернул свиток с королевской печатью. Голос его гремел.

— «…Мы, Карл, Божьей милостью король шведов, готов и вендов, — читал Брюс, — признавая справедливость требований нашего брата, Государя Императора Петра Алексеевича, и дабы пресечь в корне любые посягательства на священный институт монаршей власти, сим указом повелеваем…»

Брюс снова сделал паузу, наслаждаясь эффектом. Надежда в глазах Левенгаупта сменилась растерянностью.

— «…бывшего генерала нашей службы Адама Людвига Левенгаупта, за преступления его, лишить всех титулов, земель и дворянского звания. Равно и весь род его, отныне и вовеки, считать лишенным всяких прав и привилегий на территории нашего королевства…»

Политический мат. В мертвой тишине, нарушаемой лишь шелестом пергамента, побелели лица послов. Левенгаупт медленно оседал, словно из него выпустили воздух. Его мир, построенный на верности, долге и королевской милости, рухнул в одно мгновение. Его предал собственный монарх.

Брюс свернул свиток.

— Его Величество Карл XII, будучи мудрым правителем, — добавил он с ледяной вежливостью, — предпочел стабильность торговых отношений с нами мимолетной защите чести одного зарвавшегося генерала.

Стража взяла под руки теперь уже не генерала, а безымянную, сломленную оболочку человека. Он не сопротивлялся. Просто шел, куда вели.

Глядя ему вслед, я не чувствовал ни триумфа, ни радости. Только тяжесть. Я не просто наказал врага. Я создал прецедент, который изменит этот мир навсегда. Теперь они поняли. Правил больше нет. Есть только наша воля.

Обратная дорога из Петербурга была странной. Триумф обернулся тяжелым похмельем. Я получил все, что хотел: враг унижен, Европа напугана, а вокруг династии возведена ледяная стена нового закона. Но радости не было. Безымянный призрак Левенгаупта словно ехал со мной в карете, молчаливым укором напоминая о цене этого нового мирового порядка. Мозг, освободившись от юридической казуистики, тут же переключился на следующую, главную задачу. Крым. «Без большой крови», — сказал Государь. Легко сказать. В памяти, однако, уже всплывал тот давний, дурацкий случай из прошлой жизни. Лабораторная шутка. Тиоацетон. Запах, который не убивал, но делал жизнь невыносимой, заставлял бежать, задыхаясь, теряя волю и разум. Оружие, бьющее не по телу, а по древним, животным инстинктам. Унизительное, бесчестное, но… бескровное. Да. Как только разберусь с этим хаосом, нужно запереться в лаборатории. Время создавать «вонючку» для крымского хана.

Стук молотков и скрип телег — так встретило меня Игнатовское. Мой муравейник, который пнули сапогом, приходил в себя, отстраивался и зализывал раны. Восстановление шло полным ходом, подчиняясь железной логике моих же чертежей. Однако за этой деловитой суетой зияла пустота. Заново отстроенный дом казался чужим — просто зданием, лишенным души. Потеря Любавы отзывалась не острой болью, а постоянным, ноющим холодком под ребрами. Фантомная боль по той тихой и понятной жизни, которую я сам же и уничтожил.

Из окна своего восстановленного, но неуютного кабинета я смотрел, как внизу кипит работа: таскают бревна, стекольщики вставляют новые рамы, где-то вдалеке гудит паровой молот. Все на своих местах, все работает. Но чего-то главного не хватало. Вдруг у главных ворот показалась богатая, нездешняя карета, запряженная четверкой вороных. Лакей в ливрее распахнул дверцу, и на землю легко соскочила женская фигурка в дорогом дорожном платье. Анна Морозова.

Гостья не осматривалась по сторонам. Вместо этого она окинула двор хозяйским, оценивающим взглядом, тут же подозвала старосту Тимофея и начала отдавать короткие, четкие распоряжения, указывая на штабеля досок и нерациональную организацию подвоза песка. Тимофей, поначалу опешивший от такой наглости, через минуту уже согласно кивал, черкая что-то в своей дощечке. Она приехала не с визитом вежливости и не с соболезнованиями. Она приехала работать. Заполнять образовавшийся вакуум своей деловой хваткой, московской энергией и безграничными ресурсами своего клана.

Ее бесцеремонное вторжение вызывало глухое раздражение, но холодное, невольное восхищение ее эффективностью было сильнее. Сила природы, которую невозможно остановить — можно лишь попытаться направить в нужное русло.

Пока я размышлял, дверь в кабинет тихо скрипнула. Обернувшись, я увидел на пороге царевича Алексея. За эти недели он сильно изменился: исчезла юношеская угловатость, взгляд стал тверже, взрослее. Испытание закалило его, как хороший клинок.

Он молча подошел к окну и тоже уставился на кипучую деятельность москвички. Его взгляд, скользнувший по моим сжатым кулакам и глубокой, уже нескрываемой усталости в глазах, говорил о многом. Он видел не всесильного генерала, а человека на пределе.

— Дельная, — произнес он тихо, словно про себя. — Хваткая. Такой палец в рот не клади — руку по локоть откусит.

Я ничего не ответил. Мы помолчали еще с минуту, каждый думая о своем. Он — о силе, вливающейся в мою вотчину. Я — о проблемах, которые эта сила с собой принесет.

— Петр Алексеевич… — начал он вдруг так же тихо, но с новыми, стальными нотками в голосе. — Игнатовскому нужна хозяйка. Не прислуга, не ключница, а именно хозяйка. Та, что будет держать в руках все нити этого сложного дома.

Я медленно повернулся к нему, все еще не понимая, к чему он клонит.

— А вам… — он выдержал паузу, глядя мне прямо в глаза, и в его взгляде не было ни тени прежней робости. — Вам нужна жена.

В моей голове — чертежи химического оружия, планы переустройства Европы, а этот мальчишка говорит мне о женитьбе? Он издевается? Все мысли об имперской безопасности, «Черной Книге» и политическом будущем мгновенно улетучились, вытесненные этим простым заявлением. Я смотрел на Алексея, не веря собственным ушам.

— Чего-о-о⁈ — вырвалось у меня.

Глава 12

Я медленно поднял на него взгляд. Шутка? Провокация? Легкая, почти дружеская интонация никак не вязалась с его серьезным лицом.

— Ты, царевич, умом тронулся? — ответил я. — Какая еще жена? Мне бы с со всеми этими бедами разобраться. Надо о настоящем думать…

— А настоящее, Учитель, — тут же подхватил он тон, — имеет скверную привычку заканчиваться. Враг ведь не дурак, смекнул, куда бить надо. Не в стены — в голову. А голова у всей нашей затеи одна. Ваша.

Шутки кончились. Теперь он говорил как политик, чеканящий тезисы.

— Я тут намедни с Анной Борисовной беседовал. Она мне глаза открыла на то, как в Москве дела ведутся. Там сила в родах, в связях, которые из поколения в поколение тянутся. Хотя кому это я рассказываю, вы ж сами это знаете. А у вас что? Случись беда — кто все это подхватит? Нартов? Гений, однако не хозяин. Я? Мне еще учиться и учиться. А род ваш на вас и пресечется. Кому оставите?

Так вот в чем дело. Катализатор — Морозова. Конечно. За этим стояла ее московская, купеческая логика: просчитать риски, укрепить актив, застраховать вложения. Главный актив здесь — я. А лучшая страховка — династический брак. Все сложилось. Это не внезапное озарение царевича.

Но вместо ожидаемого гнева шевельнулось иное чувство — отстраненная жалость.

— Бедный мальчик, — тихо сказал я. Он вздрогнул от неожиданной смены тона. — Ты и впрямь думаешь, что дело в наследниках? Что род — это спасение?

Я отошел от окна и сел за стол. Опершись локтями о стол, я подался вперед.

— Ты говоришь о будущем. Хорошо, давай я расскажу тебе про будущее. — На этой фразе мне пришло в голову, что будущее Алексея я уже изменил безвозвратно. — Так вот. Целились в тебя. Не в меня. Ты — слабое звено. И я сильно сомневаюсь, что во вражеских столицах сразу дойдут, что такое «Гражданская Смерть». Значит, попытаются еще раз. И еще. И однажды у них получится. А знаешь, что будет тогда, царевич? Твой отец, потеряв единственного сына, сломается. Превратится в зверя, который зальет страну кровью в поисках виноватых. Начнется грызня за трон. Меншиков, бояре, генералы… Они разорвут Империю на куски быстрее, чем стая волков рвет оленя. Все, что мы строили — заводы, дороги, армия, — все пойдет прахом. А лет через двадцать на это пепелище придет новый Карл или новый Батый и возьмет то, что осталось, голыми руками. А может и вовсе, — здесь я даже вздохнул, — начнутся дворцовые перевороты, где весь род Романовых будет грызню вести за престол. Вот твое будущее без наследника. Не моего. Твоего.

Откинувшись на спинку кресла, я смотрел, как царевич сидит в легкой прострации. Его атака была отбита — я разверз перед ним бездну, на самом краю которой он стоял. Его личная смерть стала бы сейчас спусковым крючком для гибели целого государства.

— Так что оставь заботы о моем роде, — закончил я уже спокойнее. — И займись своим. Государство — это не машина, ты прав. Это семья. И у этой семьи должен быть не только отец, но и сын, способный продолжить его дело.

Он долго молчал. Потом медленно поднялся. В его взгляде мелькнуло понимание. И еще кое-что, отчего у мне даже стало немного не комфортно.

— Вы правы, Петр Алексеевич, — сказал он тихо. — Система должна быть защищена. На всех уровнях. Благодарю за урок.

Он поклонился и вышел. А я остался сидеть, с неприятным ощущением в груди. Спор я, безусловно, выиграл. Однако оставалось гадкое чувство, будто войну только что проиграл.

И пяти минут не прошло, как дверь отворилась. На пороге стояла Анна Морозова. В строгом дорожном платье темно-синего сукна, с туго стянутыми в узел волосами. Вид, как у генерала, прибывшего на инспекцию в разбитый полк. Под мышкой — тяжелая кожаная папка — придумка моей Инженерной Канцелярии.

— Не вовремя? — спросила она скорее для проформы, уже шагая к столу.

— Для вас, Анна Борисовна, время, кажется, всегда самое подходящее, — ответил я.

Она проигнорировала тон, но, думаю, уловила мое недовольное настроение. Положив папку на стол, она посмотрела мне прямо в глаза.

— У меня дурные вести, Петр Алексеевич. Из Амстердама и Лондона. Мои приказчики доносят: англичане, оправившись от шока после заключения мира с османами, готовят ответ. Экономический. В их парламенте уже на рассмотрении «Акт о защите законной торговли», который, по сути, узаконивает грабеж наших судов под предлогом борьбы с «пиратством». Голландцы пока упираются, однако их дожмут. В роттердамском порту уже арестован наш караван с железом. Убытку на двести тысяч ефимков. Они хотят нас задушить.

Новости ожидаемые, но от того не менее скверные. С каждой деталью, что она приводила, смутная угроза обретала плоть и кровь. Государь будет в ярости. А ведь мы так старались «не отсвечивать».

— И вы, разумеется, привезли решение, — кивнул я на папку.

— Я привезла план, как выжить, — поправила она, развязывая тесемки.

Она не стала спешить. Сначала на столешницу легли донесения приказчиков. Методично, шаг за шагом, она доказывала: наши внешние рынки перекроют в течение полугода. Любые мои попытки прорвать блокаду технологиями — будь то более быстрые корабли или новое оружие — приведут к эскалации и полномасштабной войне, к которой казна не готова. Не используя эмоций, а только упрямые цифры, она виртуозно загоняла меня в угол.

— Мы не сможем пробить их стену, — закончила она свой анализ. — Значит, нужно сделать так, чтобы эта стена для нас не имела значения.

И только потом она извлекла из папки второй документ. Эдакая экономическая симфония, где каждый рубль, пуд железа и каждый аршин сукна играли свою, партию. В нем предлагалось восстановить Игнатовское, создать на его базе замкнутый, самодостаточный экономический цикл, неуязвимый для внешних атак. Московские деньги и торговые пути Морозовых вливались в мою промышленную мощь, создавая монстра, способного выдержать блокаду и самому диктовать цены на внутреннем рынке от Архангельска до Астрахани.

Я дочитал до конца. В самом низу, под итоговыми расчетами прибылей, от которых захватывало дух, шел раздел: «Гарантии и Управление». И первый же пункт бил в цель, подготовленную Алексеем: «Для обеспечения неразрывности союза и объединения торговли — брак между договаривающимися сторонами: бароном Смирновым П. А. и девицей Морозовой А. Б.».

Я медленно поднял взгляд. Она выдержала мою прямую атаку, правда предательски побелевшие костяшки пальцев, сжимавших край стола, выдавали ее с головой. Она тоже рисковала, ставя на кон и деньги клана, и собственную судьбу. В ее мире такой откровенный ход со стороны женщины сродни самоубийству. Либо пан, либо пропал.

— В любом большом деле, Петр Алексеич, всегда есть главный стержень, — сказала она безэмоционально, хотя я видел, каких усилий ей это стоило. — Вы — разум этой Империи. Мы — ее кошелек. Порознь нас можно разбить. Вместе — мы непобедимы. Это не прихоть. Это необходимость.

— Необходимость, — повторил я, словно пробуя слово на вкус. — Удобное слово. Им можно оправдать что угодно.

Я встал и прошелся по кабинету, останавливаясь у окна. Внизу, во дворе, мужики таскали обгоревшие бревна. Мои люди. Мой дом. Моя крепость. И вот теперь эту крепость предлагали сдать без боя в обмен на золотые горы и политическую защиту. Ценой сдачи был я сам.

Глупо, если честно. Ведь в капитале я не нуждался, так как у меня был партнер — Демидов. Просчитали ли мои «товарищи» этот момент?

— Ваш план превосходен, Анна Борисовна, — повернувшись к ней, произнес я. — План логичен и, наверное, эффективен. Как хорошая паровая машина. Вот только вы не учли одну деталь. Главный компонент. В этом договоре вы покупаете не заводы, не патенты и не контракты. Вы пытаетесь получить право распоряжаться моим разумом. А он не продается.

Подойдя к столу, я взял ее бумаги и протянул ей.

— Он может быть только главным пайщиком. Старшим.

Она замерла, не понимая.

— Поэтому будет так, — продолжил я, уже диктуя свои условия. — Пункт о браке откладывается. На неопределенный срок. К его обсуждению мы вернемся после того, как решим крымский вопрос и разберемся с этой вашей блокадой. Когда у меня будет время думать не только о выживании. А вот уставной капитал и доли в новом предприятии можем пересмотреть прямо сейчас. Право решающего голоса и большая часть пая останутся за мной. Вы получаете долю, место в совете правления и все обещанные барыши. Мои технологии и управление, ваши деньги и пути. Это мое встречное предложение. И оно единственное.

Она смотрела на меня, на ее лице мелькнуло что-то похожее на восхищение. Она пришла покупать, а ей предложили войти в долю, но на правах ведомого. Я перехватил инициативу. Она хотела получить полный надзор над активом, я же предложил ей лишь доступ к его плодам.

Анна долго молчала, переводя взгляд с моего лица на бумаги. Я буквально видел, как в ее голове взвешиваются риски: принять мои условия, получив огромную прибыль, но оставшись на вторых ролях, — или отказаться и поставить под удар все. Анна едва заметно выдохнула.

— Вы сильный противник в любом торге, Петр Алексеич, — произнесла она без лести. — Возможно, даже слишком сильный для своих союзников. Хорошо. Ваше слово принято. Мы подготовим новый договор на ваших условиях.

Она начала собирать бумаги, но я нутром чуял — это еще не все. Паузу она выдержала намеренно. Готовила последний, решающий довод?

— Однако, — продолжила она, словно между прочим, — боюсь, ваше решение отложить вопрос о браке может… потерять смысл.

— Поясните.

— Этот механизм уже запущен, Петр Алексеич. И не мной, — на ее губах появилась горькая усмешка. — Пока мы с вами тут делим паи и барыши, царевич Алексей уже действует. Причем вашим же оружием, на вашей же земле.

Я нахмурился, не понимая куда идет разговор.

— Он пришел ко мне еще вчера. И изложил все то, что вы сейчас слышали. Причем изложил как продуманный план по спасению Отечества. Он представил наш с вами союз единственно возможным способом связать воедино три столпа Империи: Трон, который представляет он и его отец, ваши Технологии и наш московский Капитал. Он убедил меня, что только так можно создать противовес старому боярству и всесильному Меншикову.

С каждым мне все тяжелее было держать челюсть. Передо мной разворачивался какой-то приговор. Алексей не стал ждать моего согласия и заблаговременно пришел к Анне, заручился ее поддержкой и, как я понимаю, уже запустил этот маховик дальше — через Брюса к самому Государю. Он создал коалицию, в которой я, будучи центральным элементом, уже не имел права голоса.

На меня Анна смотрела со странным выражением.

— Он действует вашими же методами, Петр Алексеич, — тихо сказала она. — Мыслит на десятилетия вперед, готов подставить под удар один полк, чтобы выиграть всю кампанию. Вы хотели воспитать из него Государя? Получите. Он учится быстро. Сегодня полком, которым пришлось пожертвовать ради общей победы, оказались вы.

Я молчал. Что я мог сказать? Она была права. Я сам выковал этот клинок, сам закалил его в огне испытаний. И теперь он приставлен к моему горлу. Внутри кипел ядовитый коктейль: острая досада на собственную слепоту, гнев от бесцеремонности, с которой меня использовали, и — да, чего уж там — темная, извращенная гордость. Мальчишка выполнил задание, он его превзошел. Доказал, что способен решать задачи и ставить их, действуя по собственному разумению, исходя из интересов государства, как он их понимает.

Но за всей этой государственной логикой скрывалось простое, человеческое предательство. Не злонамеренное, возможно, даже совершенное из лучших побуждений, но от этого не менее горькое. Мальчик, которого я вытащил из-под обломков, которого учил и защищал, в решающий момент выбрал абстрактное «благо Империи». И принес меня в жертву этому благу.

Или тут что-то иное?

— Он действительно учится, — произнес я тихо. — Что ж…

Я подошел к столу и сел. Капкан захлопнулся. Алексей, Анна, Брюс, Государь… все они стали частями механизма, работающего на благо России. А я, его создатель, оказался заперт внутри собственного творения. Вокруг были союзники, партнеры, ученики, но не было ни одного человека, который был бы на моей стороне безусловно. Любава была, наверное. Ее поступок, спасший мне жизнь, я вряд ли когда-нибудь забуду. Вот так живешь себе и не понимаешь, какой котел в душе человека.

И в этом вакууме родилось упрямое желание вернуть себе контроль над собственной жизнью. Чтобы это сделать, мне нужно было стать настолько ценным, настолько незаменимым, чтобы мое слово перевесило любые политические резоны. Мне нужен был довод, против которого бессильны любые союзы и указы.

А возможно ли это? Я по влиянию не сильно уступаю Меншикову или Брюсу.

Я поднял голову и посмотрел на Анну. Она все еще стояла у стола, ожидая ответа. Ждала, вероятно, эмоционального взрыва или капитуляции. Не дождетесь.

Механизм в моей голове, переварив шок, уже переключился в режим решения задачи.

— Анна Борисовна, — произнес я с легкой улыбкой. — Ваш расклад и предложение царевича имеют великий смысл. Но они несвоевременны. Империя стоит перед новой кампанией, и все мои силы, равно как и ваши капиталы, должны быть брошены на ее скорейшее и победоносное завершение.

Она хотела возразить, но я остановил ее жестом.

— Посему, переговоры о соединении наших дел приостановлены. До тех пор, пока я не создам и не представлю Государю новый довод, который коренным образом изменит расстановку сил на южных рубежах. После этого мы вернемся к нашему разговору. Но уже с совершенно иным пониманием веса и цены доли каждого.

Ни отказ, ни согласие — вот мое последнее слово. Я дал понять, что правила этого торга скоро изменятся, и моя доля в любом общем деле возрастет многократно. Она поняла. Делец до мозга костей, она уважала умение держать удар и, взвесив все, приняла мои условия. Собрав бумаги, она сдержанно попрощалась и вышла, оставив за собой тонкий шлейф дорогих духов.

Оставшись один, я громко выдохнул. Я знаю, где могу успокоится. Каменные ступени в подвал я освещал лампой со свечой. С каждым шагом вниз я физически ощущал, как меняется среда: воздух становился плотнее, запахи дерева и воска уступали место знакомым ароматам остывающего металла, едкой селитры и каменноугольной пыли. Дверь, окованная железом, поддалась с коротким, сухим скрипом. Я вошел, и глухой удар засова отсек верхний мир.

Здесь был строгий порядок. Слева — верстаки для точной механики, тиски, наборы резцов и сверл, разложенные по размерам. Справа — небольшая кузница: печь, наковальня, меха. В глубине, под отдельной вытяжкой, — мой химический стол. Колбы, реторты, весы. Ничего лишнего. Это мой командный пункт. Место, где переменные известны, а законы физики — незыблемы.

Мои ресурсы. Мои козыри. Взгляд зацепился за стопку чертежей на дальнем столе. Проект «Благовоние». Рядом лежали отчеты по селитре.

Голова сама собой заработала в другом направлении.

Всплыла мысль, давно сидевшая занозой. Ушаков. Гений, равных которому в России нет. Демидову он нужен. Де ла Серда — отличный разменный актив. Нужно будет предложить сделку, от которой старый лис не сможет отказаться. К черту политику. Надо заняться менеджментом активов, чтобы я не попадал в такие истории с браком.

Эта мысль окончательно привела меня в рабочее состояние. Я подошел к химическому столу, чиркнул кремнем, зажигая спиртовую горелку. Синее пламя ровно загудело. Здесь, в отличие от остального мира, результат зависел только от точности расчетов и прямоты рук. Здесь я был полновластным хозяином.

Проект «Благовоние». Теперь это стало моим личным делом, путем к воле.

Мозги, освобожденные от эмоций, заработали с ясностью, раскладывая технологическую цепочку на составные части.

Глядя на пляшущий язычок пламени в спиртовке, я поймал себя на том, что злость никуда не делась — она переплавлялась в целеустремленность.

Хотите запереть меня в клетке из долга и золота?

Что ж. Сперва я выкую к ней ключ.

Глава 13

Скрипя пером по плотной голландской бумаге, я выводил формулы — отмычку от золотой клетки, которую мне так заботливо строили мои же союзники.

Проект «Благовоние», если сокращенно. На бумаге все выглядело изящно: синтез тиолов из спиртов и сероводорода, катализаторы, температурные режимы. Чистая наука, за которой, однако, скрывалась квинтэссенция омерзения — химическое воплощение запаха гниющей плоти, возведенное в абсолют. Оружие, бьющее по подкорке, по самым древним, животным отделам мозга, отвечающим за инстинкт самосохранения.

Поставив последний штрих, я откинулся на спинку стула. На стол лег безупречный документ: подробные чертежи полевого генератора, расчеты по дисперсии аэрозоля, таблицы необходимого сырья. Оставалось лишь отдать приказ, и машина завертится, однако запустить этот механизм в одиночку было невозможно. Мне нужен был гений Нартова, способный облечь мои идеи в совершенный металл, и мудрость Магницкого, что проверит каждую цифру, найдя ошибку там, где я и не предполагал. Словом, нужна была моя старая гвардия.

Уже на следующий день мы сидели в моем восстановленном, но все еще пахнущем гарью кабинете: я, Андрей Нартов и Леонтий Филиппович Магницкий. Я разложил исписанные листы на середину стола. Пусть сами прочтут. Пусть оценят.

Первым не выдержал Нартов. Этот человек, в мире которого все подчинено строгой механике, смотрел на мои каракули с растущим недоумением. Его пальцы перебирали листы, кажется восхищение моими прежними работами сменялось профессиональным ужасом.

— Петр Алексеич… — прошептал он осторожно, словно боясь меня обидеть. — Я гляжу на эти расчеты и не вижу главного. Где здесь… узда? Где предохранительный клапан, как на паровом котле? Где запор, что не даст механизму сработать раньше времени? Все наши машины мы строим так, чтобы держать силу под полным надзором. А тут… вы предлагаете выпустить ее на волю. Что будет, ежели ветер переменится на полрумба? Что, если бочка с этой отравой даст течь в трюме корабля? Мы одним неверным движением отравим собственный полк! Вы предлагаете построить пороховую мельницу без отдушин. Это не механизм. Это западня.

Я ожидал спора о материалах, но Нартов зрил в корень, указывая на то, о чем я сам старался не думать — отсутствие контроля. Он возражал как инженер, отвечающий за безопасность. Он увидел бомбу с непредсказуемым часовым механизмом.

В принципе, он в чем-то прав, на будущее нужно будет учесть все это. Но сейчас некогда, армия под Крымом уже два месяца точется. По последним донесениям, Государь ведет планомерную осаду полуострова.

— Риски учтены, Андрей Константинович, — ответил я. — И они приемлемы ради конечной цели.

— Цели… — тихо повторил за мной Леонтий Филиппович. Все это время он сидел неподвижно, его взгляд был прикован ко мне.

— Какова же цель, Петр Алексеевич? Заставить врага бежать в ужасе? Разве для этого мало пушек и скорострельных фузей? Вы не понимаете, что создали. Пушка — это довод в споре государей. Она бьет по солдатам и крепостям. Это честный, хотя и кровавый, поединок. А это… — сухой палец лег на заголовок документа, — это довод в споре с самим народом.

Я нахмурился, не сразу уловив его мысль.

— Это оружие не для битвы, — продолжил Магницкий, глядя на меня. — Им нельзя взять город, им можно лишь заставить его жителей сойти с ума от ужаса. Сегодня мы применим его против татарского улуса, а завтра какой-нибудь временщик в Москве прикажет вылить это на толпу у Спасских ворот. Вы даете власти инструмент, который стирает грань между войной и усмирением, между врагом и собственным подданным. Пуля убивает тело. Эта мерзость разлагает душу и само государство. Она приучает к мысли, что цель оправдывает любое, даже самое гнусное средство.

Я не думал об этом в таком ключе. С другой стороны, с каких пор Магницкий стал таким моральным поборником?

Кабинет накрыла тишина. Да, по сути, они были правы, оба, до последней буквы. Один — Нартов — разглядел в моих чертежах неконтролируемый технический риск; другой — Магницкий — ящик Пандоры для будущих тиранов. Они мыслили как зодчие, возводящие собор на века. Я же — как рабочий, которому надо разгрести дерьмо здесь и сейчас, пока весь дом не сгорел дотла.

Кажется, мои товарищи не совсем уж и товарищи мне.

Я встал и подошел к окну. Внизу, во дворе, кипела работа — мир, который я строил и защищал. И этот мир отторгал то единственное, как мне казалось, оружие, что могло его спасти. Глупо открещиваться от нелетального оружия, но строить при этом СМки. Неужели Нартов с Магницким не чувствуют противоречия в этом?

— Я не спрашиваю вашего одобрения, — сказал я, не оборачиваясь. — Я ставлю задачу. Сроки — три недели. Все необходимые ресурсы будут выделены.

За спиной скрипнул стул — поднялся Магницкий.

— Ваша воля, Петр Алексеевич. Мы исполним все, что вы прикажете. Расчеты будут проверены, чертежи доведены до ума. Вы наш командир, и приказ ваш для нас — закон.

Я повернулся. Магницкий стоял смотрел на меня все с той же бездонной печалью. Рядом с ним, опустив голову, поднялся Нартов. В их позах — сплошная покорность солдат. Они исполнят приказ — в этом сомнений не было. Безупречно, точно, в срок, как отлаженный механизм. Однако тот творческий порыв, искра гениальности, которая позволяла нам творить чудеса, угасла. Принудить их к работе я мог, но не к вере. А без их азарта, веры любое, даже самое гениальное изобретение — всего лишь мертвый кусок железа со склянкой яда. В моих руках оказались их послушные руки, но я потерял их души. Моралисты хреновы.

Оставив их, я вышел из кабинета. Дверь за спиной захлопнулась, отсекая пространство моих «товарищей». Мне отчаянно нужен был свежий воздух, глоток иной, простой и понятной логики. Союзника я искал духом — и знал, где его найти.

Василия Орлова я застал на плацу. Засучив рукава рубахи, он вместе со своими драгунами командовал и иногда даже таскал тяжелые, пахнущие смолой бревна, восстанавливая сгоревший частокол. Увидев меня, он вытер пот со лба, что-то коротко буркнул своим молодцам и направился навстречу.

Мы отошли в сторону, к старым пушкам, что стояли у цейхгауза памятниками прошлым, более привычным войнам.

— Что-то стряслось, Петр Алексеич? — спросил он без обиняков. — На тебе лица нет. Ученые твои что-то не поделили?

— Хуже, Василь, — ответил я. — Придумал я одну штуку. Для Крыма. Чтобы без большой крови обойтись.

Без формул и технических деталей, просто и по-солдатски я изложил ему суть проекта: облако едкого дыма, которое не убивает, а только заставляет врага бежать без оглядки, бросая оружие и извергать содержимое желудка. Свою задумку я подавал как величайшее благо — оружие, которое сохранит тысячи жизней, и наших, и чужих.

Скрестив на груди руки, Орлов внимательно слушал. Его взгляд становился все более хмурым. Когда я умолк, он задумчиво пожевал губами, словно пробуя мои слова на вкус.

— Не солдатское это дело, — негромко произнес он.

— Почему? Это же не яд. Никто не умрет. Просто… дело сделаем малой кровью.

Он смерил меня взглядом, каким смотрят на ребенка, сказавшего глупость.

— Да я ж не про кровь, командир. Фузея твоя, что «Шквал», — вещь! Добрая вещь. Она врага валит исправно, на совесть. Ты дал мне добрую саблю, острую, какой ни у кого нет. С ней сподручнее врага бить. А эта твоя вонючка… она ж не бьет. Она… пакостит.

Он вздохнул.

— Пойми, я человек простой. Вижу врага — стреляю. Все понятно. А тут что? Дымом его травить? Это, прости Господи, потрава клопов какая-то. Одно дело — врага в бою одолеть, пусть и с фузеей, которой у него нет. А другое — заставить его от вони бежать. Стыдоба одна, а не победа.

Его слова выбили меня из колеи. Никакой высокой философии — просто правда человека, для которого война — ремесло.

— Представь себе, — продолжал он, — как я своим ребятам приказ отдам? «Братцы, а ну-ка, пустим на басурмана дурной дух, пусть они там задохнутся»? Да они ж меня на смех поднимут. Мы воины, а не крысоловы.

Что тут возразишь? Мои доводы о спасенных жизнях и бескровной победе разбивались о его простое понятие солдатской работы. Он говорил не о чести, о деле.

— Я, конечно, не такой умный, как Леонтий Филиппович или Андрей твой, — заключил он, снова отводя взгляд. — Я по-простому скажу: нутром чую, дело это такое… Не по-людски как-то. Вот и они, видать, то же самое чувствуют, хоть и словами другими говорят. Не лежит душа к такой победе, вот и все.

Он помолчал, а потом добавил фразу, окончательно проведшую черту между мной и всем моим старым миром:

— Ты уж прости, командир. Прикажешь — сделаю. Полезу в самое пекло, поведу людей под эту твою вонь. Но знай: радости от такой победы ни у меня, ни у моих ребят не будет.

Он развернулся и пошел к своим драгунам, к понятной, честной работе, оставив меня у пушек в одиночестве. Меня не приняли ни мудрецы, ни воины. Мой «гуманный» план, «бескровная» война оказались для них постыднее самой жестокой резни. Они принимали смерть и отвергали такую победу.

Получается чтобы построить этот новый, уродливый мир, придется искать других строителей, для кого цель действительно оправдывает любые средства.

Решение напросилось само собой: если гора не идет к Магомету, нужно найти другую гору. Память подсказала выход: старый соляной склад в дальней деревне, числившейся за моим имением. Глухое место в стороне от больших дорог. Его крепкий каменный погреб, который я велел вычистить и подготовить еще с полгода назад под «особые нужды», изначально предназначался для пороха. Идеально.

Официально я отправлял туда небольшую артель для «усовершенствования методов хранения провианта». Неофициально — создавал секретный объект. Возглавил группу один из моих толковых и неразговорчивых мастеров, сам же я присоединился к ним позже. Костяк новой команды составили пятеро лучших выпускников Инженерной Канцелярии — ребята нового поколения, выросшие уже в моей системе координат. Для них не существовало «невозможно» или «грешно», лишь сложнейшая инженерная задача, поставленная лично мной, их учителем. Их глаза горели профессиональным азартом — тем огнем, который я перестал видеть в глазах Нартова.

Главным же моим приобретением стал Анри Дюпре, французский инженер, прозябавший в Игнатовском. У меня все не доходили руки до того, чтобы ввести его в курс дела. Он пока просто присматривался и осваивался на новом месте.

Войдя в его комнату, я предложил ему возможность решить задачу, перед которой спасовали мои лучшие умы. В ответ он долго смотрел на меня.

— Что вы хотите взамен, мсье барон? — спросил он без иллюзий.

— Ваш разум, мсье Дюпре. Ваш циничный, свободный от предрассудков разум. Я хочу, чтобы вы помогли мне создать то, что заставит ваших бывших нанимателей дрожать от ужаса.

Я выложил перед ним чертежи «Благовония». Он изучал их долго, без единого слова, и на его лице не отразилось и тени того отвращения, что я видел у Нартова или Магницкого. Он смотрел на формулы как на ноты, пытаясь уловить общую мелодию. Большую часть он не понимал, мне пришлось объяснять и рассказывать. Благо, он быстро все схватывал.

— Неэстетично, — вынес он вердикт, постучав ногтем по листу. — Грубо. Как удар дубиной. Но… — на его губах дрогнула хищная улыбка, — в этой грубости есть свое величие. Это инструмент изменения реальности. Вы предлагаете мне дирижировать страхом. Заманчиво.

Ни единого вопроса о морали. Он сразу перешел к делу.

— Здесь, — его палец ткнул в чертеж генератора, — вы используете прямоточную реакцию. Неэффективно, мне кажется. Я не обладаю особыми знаниями по смешиванию веществ, но кажется выход продукта будет низким, а расход сырья — чудовищным. Нужен иной змеевик.

Говорил он быстро, увлеченно, набрасывая на полях свои поправки. Он был в своей стихии. Я обрел своего главного сообщника.

Вскоре наш склад превратился в настоящую алхимическую лабораторию. Днем мы с ребятами монтировали оборудование, тянули медные трубки, герметизировали стыки. А ночами, при свете масляных ламп, мы с Дюпре вели войну на бумаге. Сложилось странное, почти извращенное партнерство: два инженера из разных миров, забыв о недавней вражде, до хрипоты спорили о давлении в реакторе и оптимальном составе смеси. Он принес с собой европейскую теоретическую базу, я же — свою интуицию, знание конечного результата и банальный прагматизм.

Первым делом мы наметили простой лабораторный синтез — нужно было получить хотя бы несколько капель чистого вещества, чтобы убедиться в верности расчетов. Работали с предельной осторожностью: реактор — небольшая реторта из толстого богемского стекла; все процессы — под мощной вытяжкой, труба которой уходила высоко над крышей; сами мы — в промасленных кожаных фартуках и масках из нескольких слоев ткани, пропитанной уксусом. Паровой котел находился тут же.

Когда все было готово, я лично начал подачу реактивов. Капля за каплей. Дюпре следил за температурой, а молодые ученики, затаив дыхание, — за манометром. В реторте забулькала мутная, желтоватая жидкость. Потянуло знакомым запахом тухлых яиц — сероводород, — но затем к нему начал примешиваться другой, тошнотворный, сладковатый оттенок. Процесс пошел.

Итог — всего несколько граммов густой, маслянистой жидкости, тут же герметично запаянной в глинянной ампуле. Взяв ампулу щипцами, я поднес ее к свету.

И тут же ощутил: что-то не так. Запах не исчезал. Напротив, он становился лишь сильнее. Омерзительная, удушающая волна, несмотря на вытяжку, медленно, но верно заполняла наш погреб, казалось, просачиваясь сквозь сами стены.

— Вытяжка! — рявкнул я, хотя и так было ясно, что она не справляется. — Проверить тягу!

Один из учеников метнулся к топке, подбросил лучины. Пламя, вместо того чтобы жадно втянуться в трубу, лениво лизнуло кирпичную кладку и пошло вбок. Тяги почти не было. Но почему? Ведь на улице стоял ясный, морозный день — идеальные условия.

Бледный Дюпре, прижав к лицу тряпку, лихорадочно перебирал бумаги.

— Не понимаю… концентрация должна была остаться в колбе… утечки нет…

И тут меня пронзила мысль. Не утечка. Проницаемость. Эта дрянь сочилась сквозь поры глиняной колбочки, ее невидимые молекулы просачивались наружу, как вода сквозь песок. Мы заперли зверя в клетке, которая оказалась решетом.

— Всем вон! — проревел я, понимая, что каждая секунда здесь отравляет нас. — Живо! Маски не снимать!

Мы вывалились из погреба на свежий, морозный воздух, жадно хватая ртами кислород. Голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота. На миг показалось, что обошлось. Мы стояли, переводя дух, ругая себя за неосторожность. Но даже здесь, на улице, омерзительный запах не отпускал: он цеплялся за одежду, за волосы, казалось, въелся в саму кожу.

— Что это было, мсье барон? — прохрипел Дюпре, срывая с лица бесполезную уже маску. — Такого не должно было быть!

Я еще пытался осознать масштаб нашего провала, когда с запада потянул легкий, едва заметный ветерок. Он принес спасительную прохладу и… разнес нашу отраву. Невидимое облако, вырвавшееся из трубы вытяжки, медленно поползло от склада. Прямо в деревню.

Первыми беду почуяли животные. Из деревни донесся панический, захлебывающийся вой собак, следом — протяжное, полное первобытного ужаса мычание коровы. А затем наступила жуткая тишина. Ее разорвал один-единственный женский крик безумия.

Мы застыли. Ледяной ужас сковал нас всех. Я хотел создать оружие для солдат, а создал чуму для мирных жителей.

— Господи… — прошептал один из моих учеников и, отвернувшись, согнулся пополам в приступе рвоты.

Не раздумывая, я бросился к лошадям.

— За мной! — крикнул я остальным. — Воду, уксус, все что есть — тащите!

Мы влетели в деревню. Открывшаяся картина была страшнее любого поля боя. Крови здесь не было — был тошнотворный ад. Люди застыли. Какой-то мужик методично, беззвучно бился головой о сруб собственной избы, выворачивая содержимое желудка. Старуха сидела на завалинке и обессилено повторяла то же действие. Деревню парализовало омерзением. В воздухе стоял смрад. Он выворачивал душу наизнанку.

Мы двигались лихорадочно, как во сне: раздавали мокрые тряпки, вливали в людей воду с уксусом. Ворвавшись в первую попавшуюся избу, я увидел на полу молодую женщину, ее тело мелко сотрясалось от беззвучных рвотных позывов. В люльке надрывался младенец. Я схватил ребенка, прижал к себе, вынес на улицу.

Через час ветер сменился снова, и смрад начало уносить в поля. Деревня медленно оживала. Люди смотрели на нас с подозрением и суеверным ужасом. Они еще не связали нас с «моровой порчей», но это был лишь вопрос времени.

Мой взгляд упал на открытые створки хлева. Несколько коров лежали на боку, тяжело дыша, из их пастей шла пена. Их более чувствительное обоняние не выдержало удара. Они умирали.

Я передал ребенка матери и приказал возвращаться. Мы молчали. Я подошел к бочке с водой и начал остервенело тереть руки, лицо, шею. Запах не уходил. Он въелся в поры, он был внутри. Я тер кожу до красноты, до боли, но не мог от него избавиться.

— Mon Dieu… (Боже мой…) — прошептал Дюпре, глядя на мои тщетные попытки. В его голосе был неподдельный шок. — Я… я никогда не видел ничего подобного.

Он подошел и сел рядом со мной. Его руки мелко дрожали. Первый шок прошел, в его глазах появился лихорадочный блеск — азарт ученого, чей эксперимент, пусть и с последствиями, удался.

— Это ужасно, барон, — сказал он тихо, почти стыдясь своего возбуждения. — Но, с чисто инженерной точки зрения… оно работает. Оно работает слишком хорошо. Мы получили несколько граммов! Несколько капель — и они парализовали целую деревню. Что будет, если мы используем фунт? Вы понимаете, что вы создали?

Я поднял на него тяжелый взгляд.

— Я понимаю, что создал неконтролируемого джинна, — ответил я глухо.

— Нет! — он подался вперед, его голос звенел от энтузиазма. — Вы создали абсолютное оружие! Да, есть проблемы: утечка, нестабильность, зависимость от ветра… Но это все решаемо! Герметичные контейнеры из свинца, либо устройство, где вещества смешиваются в последний момент…

Он говорил быстро, его мозг уже решал те самые инженерные задачи, которые поставил перед нами этот кошмар, и смотрел на меня, ожидая приказа, готовый немедленно броситься в бой, устранять недостатки.

А я смотрел на свои руки. К собственному ужасу, несмотря на кошмар в деревне и умирающий скот, я осознавал, что где-то в глубине души я согласен с этим одержимым французом.

Проект работал.

Глава 14

Катастрофа в деревне заставила пересмотреть немного свои взгляды. Джинн, выпущенный на волю, оказался неконтролируемым. А значит, нужно было загнать его обратно, создать для него такую бутылку, из которой он вырвется лишь по моей команде и только в указанном направлении. Проблема не в силе вещества, а в его состоянии. Пока оно едино, оно смертельно опасно, следовательно, его нужно разделить на два инертных и безопасных по отдельности компонента. Но стоит им встретиться в тесном пространстве боеголовки, как их союз породит чудовище. Бинарный боеприпас. Вот простое сложное в исполнении. И именно Дюпре подтолкнул меня к ней.

Склонившись над расчетами в своем кабинете, я покрывал бумагу формулами и набросками смесительной камеры, разрывных мембран, системы инициации. Мир за окном сжался до размеров грифельного стержня. Внезапное движение во дворе вырвало меня из этого транса, заставив поднять голову.

Вдоль восстановленного частокола медленно шли двое: Изабелла де ла Серда и Андрей Ушаков. Она что-то говорила, оживленно жестикулируя, указывая на дозорную вышку, а он слушал, не меняя выражения лица. Ушаков двигался как часть механизма. Каждый шаг — отмерен. Голова поворачивалась под точным углом, взгляд фиксировался на объекте, сканировал, анализировал и переходил к следующему. Он осматривал крепость, находя уязвимости. Изабелла вероятно объясняла ему принципы обороны, выстроенной ее отцом. Ушаков же, я был уверен, видел потоки людей, графики смены караула, мертвые зоны для обстрела и пути проноса контрабанды. Все же надо его привлекать. Идеальный кандидат.

Еще с час я наблюдал за ним. Как потом выяснилось, он хотел перенять опыт для демидовских заводов. Он безмолвно стоял у ворот, засекая время на открытие и закрытие; обходил по периметру склады, замеряя шагами расстояние между караульными постами. Ушаков искал закономерности. Этот человек мог превратить мой дом в стерильную операционную. Однако после резни, устроенной Левенгауптом, именно это, пожалуй, и требовалось.

Окончательно созревшее решение было важнее всего. Спустившись во двор, я догнал их у строящейся железнодорожной насыпи.

— Андрей Иванович, — окликнул я. — Прошу уделить мне минуту. Баронесса, не смею вас задерживать.

Изабелла бросила на меня вопросительный взгляд и, сделав легкий книксен, удалилась. Ушаков развернулся. Его светлые глаза смотрели без подобострастия.

— Слушаю, Петр Алексеевич.

Мы пошли вдоль насыпи. Под ногами хрустел гравий, поодаль рабочие укладывали шпалы, и ритмичный стук их молотков задавал тон нашему разговору.

— Капитан де ла Серда — превосходный офицер и мастер интриги, — начал я без предисловий. А чего тянуть? — Он идеален для большой игры. Однако здесь, в Игнатовском, нужна иная хватка, системное недоверие, возведенное в абсолют. Я хочу, чтобы службу безопасности Игнатовского и всех моих предприятий возглавили вы.

Он не удивился. Просто принял информацию к сведению.

— Воля ваша, Петр Алексеевич. Я знаю, что именно вы поспособствовали моему повышению и переводу на Урал. За что я вам признателен. Один вопрос: как быть с Никитой Демидовичем? Я у него на службе. Он меня так просто не отпустит.

Прагматик до мозга костей. Его волновала процедура передачи дел.

— Этот вопрос я беру на себя, — ответил я.

Мы вернулись в мой кабинет. Пока Ушаков молча изучал планы укреплений, я сел за стол. Письмо Демидову родилось не сразу — я взвешивал каждое слово, предлагая сделку.

«Никита Демидович, — писал я, — ваш гений Ушаков нужен мне здесь, для дел государственных. Но негоже мне оставлять вашу уральскую вотчину без присмотра». Вместо Ушакова, мастера внутренней грызни, я предлагал ему де ла Серду — аристократа, идеального человека для него, уже знающего то, что сделано в Игнатовском в плане безопасности лучше всех. Но это был лишь аперитив. Главное блюдо я приберег напоследок. На отдельном листе я набросал эскизы и краткое описание проекта «Конструктор»: унифицировать все элементы железнодорожного пути. Создать эталонные шпалы, рельсы определенного профиля, стандартные костыли и крепления, а затем разработать технологию их массового производства. Это превращало строительство железных дорог из штучного ремесла в простую сборку, удешевляя и ускоряя процесс в десятки раз. Монопольный подряд на производство этого «конструктора» для всего «Стального Хребта» я сулил Демидову — гарантия загрузки его заводов на полвека вперед, место в истории и контроль над главной артерией Империи. Это была наживка, которую такой хищник, как он, просто не мог не заглотнуть.

Запечатав пакет, я отдал его Ушакову.

— Отправьте с самым быстрым гонцом. А сами, Андрей Иванович, подготовьте мне докладную записку с вашими соображениями по усилению безопасности. Через три дня жду на столе.

Ушаков принял бумаги, кивнул и вышел. Он управился за сутки.

Уже на следующее утро на моем столе лежал том, исписанный убористым, бисерным почерком — приговор старому Игнатовскому. Пока я читал, я расплывался в улыбке: замысел Ушакова был чудовищен по своей сути. Отложив бумаги, я немедленно вызвал его к себе.

— Одобряю, — сказал я. — Действуйте.

Он начал в тот же час. Игнатовское вздрогнуло от новой, тихой войны. Первым делом Ушаков запер на ключ всю систему, выстроенную де ла Сердой. Его подход оказался тотальной зачисткой. Вчерашний мир уступил место безличной системе тотального контроля. Именно этот момент он и хотел перенять здесь для Демидова. И именно это он возвел в абсолют.

Ввели многоуровневую систему допусков: теперь не каждый мастер мог зайти в любой цех. Литейщики — в литейный, сборщики — в сборочный. Перемещение между зонами — только по особому разрешению и с отметкой в журнале. На воротах встали люди, досматривавшие всех, входящих и выходящих. Старого Тимофея, моего старосту, впервые в жизни заставили вывернуть мешок, в котором он нес домой краюху хлеба и кусок сала. Старик побагровел от обиды, но смолчал, лишь зыркнул на нового начальника исподлобья.

В каждом цеху и на каждом складе появились прошнурованные книги учета: приход, расход, остаток — моя идея. И подпись ответственного. Каждый гвоздь попал на строжайший учет. Любая недостача равнялась измене. Из мастерских запретили выносить даже стружку и обрезки — все сдавалось под роспись.

Творческая вольница умерла. Атмосфера неузнаваемо изменилась: в цехах смолкли разговоры, прекратились шутки. Даже Нартов, зайдя в литейку за какой-то мелочью, был остановлен часовым и отправлен за письменным разрешением. Андрей вспыхнул. Вечером того же дня за мастерскими я подслушал разговор.

— … зверь, а не человек, — вполголоса говорил один из кузнецов. — Не глядит, не говорит — сверлит. У меня от его взгляда поджилки трясутся.

— Зато порядок навёл, — возразил другой, помоложе. — Воровства не стало, и пьяных на работе не видать.

— Какой ценой, — проворчал первый. — Раньше дом был, а теперь острог.

Я хмыкнул. Глядя на суточные отчеты, я убеждался: количество брака сократилось втрое, а мелкие хищения прекратились вовсе. Производительность парадоксальным образом выросла. И меня это смущало, ведь и ранее у нас было все строго — но гляди ты, как все вывернулось.

Бездушный механизм, запущенный Ушаковым, работал безотказно, не делая различий между мастером и бароном, своим и чужим. Для него существовали протоколы. И первая серьезная угроза, с точки зрения его системы, пришла оттуда, откуда я меньше всего ожидал. Гонца, скакавшего из Петербурга с пакетом для меня, люди Ушакова остановили еще на дальнем кордоне. Личная печать Якова Брюса — для любого другого офицера в Империи приказ «не трогать под страхом смерти» — для них не значила ничего. Печать аккуратно вскрыли над паром, донесение скопировали каллиграфическим почерком и, снова запечатав пакет, доставили мне. Вместе с оригиналом на мой стол легла и копия с короткой припиской от Ушакова: «Источник не под контролем. Предлагаю взять под контроль все письма Посольского приказа во избежание несчастных случаев».

Записка была объявлением войны. Ушаков наступил на хвост опасному змею. Агентурной сетью Яков Брюс гордился больше, чем всеми орденами и титулами; она была его личным оружием, его продолжением. И какой-то безродный выскочка посмел сунуть в нее свой нос. Возмездие не заставило себя ждать.

Через два дня примчался Брюс. Без предупреждения, на взмыленной тройке, в сопровождении двух молчаливых гвардейцев. Не стал даже заходить в дом — нашел меня у цехов, где я следил за наладкой нового парового молота. Непривычное спокойствие на его лице уже было дурным знаком.

— Петр Алексеич, — начал он без приветствий. — Не объясните ли вы мне, на каком основании ваши люди читают мою почту?

По моему вызову Ушаков появился через минуту, словно все это время ждал за углом. И невозмутимо встал рядом со мной.

— Андрей Иванович, — обратился я к нему. — Яков Вилимович интересуется причинами досмотра его писем.

Ушаков посмотрел на Брюса так, как лекарь смотрит на больного.

— Вверенная мне территория, Яков Вилимович, является объектом особой государственной важности. Любое донесение, приходящее на эту территорию, я рассматриваю как уязвимость. Ваша печать гарантирует подлинность отправителя, но не сохранность пакета в пути. Его могли перехватить, вскрыть и подменить, наполнить ядом. Моя задача — исключить такую возможность.

Ледяное самообладание Брюса на миг дало трещину: он медленно провел языком по внутренней стороне щеки — жест, который я видел у него лишь дважды, и оба раза это предшествовало чьему-то падению.

— Ваша задача, сударь, — процедил он, — не лезть в дела, которые вас не касаются. Мои донеения надежнее ваших стен.

— До сего дня я не имел тому подтверждений, — ровным голосом парировал Ушаков. — Теперь буду иметь в виду.

Я сам не ожидал такого резкого ответа Ушакова. А ведь Андрей был у Брюса в подчинении. Может он так мстит за то, что не разглядел его таланты? Вряд ли, он не такой мелочный, как я понял.

Это было изощренно. Не извинившись, Ушаков лишь уведомил, что примет к сведению новые данные. Брюс повернулся ко мне. Его взгляд утратил всякий цвет, став похожим на мутное стекло.

— Генерал, я требую, чтобы этот человек был немедленно отстранен от дел и наказан за самоуправство. Он создает прецедент, который разрушит всю систему управления! Что помешает завтра какому-нибудь армейскому полковнику, начитавшись ваших уставов, вскрыть приказ от Государя, сославшись на «угрозу безопасности»?

Вот он, момент истины. Я мог уступить: сдать Ушакова, загладить вину, сохранить расположение Брюса. Однако уступить — значило уничтожить сам принцип, на котором строился «Щит»: никто не стоит над системой.

— Яков Вилимович, — я вздохнул, — Андрей Иванович действовал в рамках моих прямых инструкций. Мы живем в новой реальности, где сведения — такое же оружие, как и пушки. И я не могу позволить, чтобы это оружие бесконтрольно попадало на мою территорию, даже из самых дружественных рук. Вы правы, риск есть. Но риск оставить Игнатовское без тотальной защиты — еще выше. Лучше перебздеть, знаете ли…

— Вы создаете закрытое место, Петр Алексеич, — голос Брюса стал еще тише, еще опаснее. — Сегодня ваши люди читают мои депеши, а завтра они начнут их изменять, прежде чем передать вам. Вы становитесь заложником своего начальника охраны, теряя возможность видеть полную картину. Я не могу допустить этого.

Я промолчал.

Гул парового молота за спиной отбивал секунды. Наконец, едва заметно кивнув, он произнес холодно:

— Я вас понял, Петр Алексеич. Вы выстроили свою систему. Посмотрим, как долго она проживет.

Развернувшись, он не прощаясь зашагал к своей карете. Как же все плохо сложилось. Тихая война между «Щитом» и «Оком» началась. Ну ничего, Брюс потом поймет, что никто в его вотчину не полезет.

Цена эффективности требовала новых жертв. В тот же день я вызвал к себе капитана де ла Серду. Я не стал ходить вокруг да около: поблагодарил за верную службу, за спасенную жизнь, а потом протянул ему письмо для Демидова.

— Урал, — коротко пояснил я. — Демидову нужен человек, способный представлять его интересы и выстраивать безопасность его заводов. По сути, это повышение. Лучше вас ему не найти. Андрей Ушаков остается здесь.

Испанец принял письмо, не задав ни единого вопроса. Как профессионал, он все понял. Его методы, основанные на знании человеческих слабостей, оказались бессильны против врага, который использовал те же слабости его людей.

— Слушаюсь, барон, — только и сказал он.

Тяжелее всего было с Изабеллой. Новость об отъезде отца она встретила холодно, что естественно. В библиотеке ее лицо превратилось в маску.

— Вы его ссылаете, — констатировала она. — После всего, что он сделал.

— Изабелла, это не ссылка. Это новое, важное назначение, — парировал я.

— Не утруждайтесь, — прервала она меня. — Мой отец научил меня анализировать факты, а не верить словам. И факты таковы: вы убираете единственного человека, который видел ваш провал и вашу слабость. Вы меняете его на цепного пса, потому что боитесь доверия. Это логично. Но это неэффективно, генерал.

Она понизила голос.

— Отправляя отца на Урал, вы лишаете себя единственного советника, который понимает европейских врагов. Вы отдаете Демидову ключ к европейским рынкам, делая его еще сильнее и, в перспективе, опаснее для вас. И, наконец, вы показываете всем — от Меншикова до последнего мастера — что ваша благодарность имеет сроки. Вы разрушаете лояльность, генерал. А это — главное в любой системе.

В целом она права, вот только она не обладала всей полнотой информации, отсюда и такие выводы.

— Интересы Игнатовского как системы, — ответил я, — стоят выше личных привязанностей.

— Нет, — отрезала она. — Это ваши интересы стоят выше. Вы построили свою машину, генерал. И ей приносите в жертву живых людей. Боюсь, однажды она сожрет и вас.

Она развернулась и вышла, оставив меня одного в библиотеке.

Разрыв со старой гвардией — Брюсом, Изабеллой, даже с молчаливым осуждением Нартова, Магницкого и Орлова — создал вокруг меня вакуум. Алексей пытался исправить ситуацию, но он не совсем понимал что происходит. Не то, чтобы я отдалился от соратников, но мне кажется, они все расслабились, забыли, как было раньше. Мне кажется нужно показать, что незаменимых людей нет — я сам тому пример, меня Алексей во многом заменяет, что дает мне кучу времени на другие проекты.

Природа, как известно, пустоты не терпит. Место отдалившихся заняли новые, более эффективные в настоящий момент времени, куда менее обремененные совестью. Первым и главным из них был Ушаков. Убедившись в его железной хватке и абсолютной лояльности не мне, а делу, я решил посвятить его в свой самый мрачный и амбициозный замысел. «Черная Книга».

Шведского генерала я еще не выдал Брюсу, хотя он собирался забрать его. Я оттягивал этот момент до последнего, что еще сильнее порождало напряженность между нами. В глубоком подвале цейхгауза, в камере, где содержался Левенгаупт, я свел их. Генерал сидел за простым столом, методично разбирая и собирая сложный часовой механизм — единственная роскошь, которую я ему позволил, чтобы его мозг не заржавел от бездействия. При нашем появлении он отложил инструменты и поднял взгляд.

— Генерал, — представил я. — Это Андрей Иванович Ушаков. Отныне он будет вашим… смотрителем.

Ушаков поклонился, глядя на шведа. Я уже видел этот взгляд: так мясник смотрит на тушу, прикидывая, как лучше ее разделать. Там, где я видел в Левенгаупте равного противника, гения, вызывавшего уважение, Ушаков видел уникальный информационный ресурс. Набор данных, который нужно извлечь, систематизировать и поставить на службу.

Выйдя в коридор, мы оставили генерала наедине с его часами.

— И что вы с ним намерены делать, Петр Алексеевич? — спросил Ушаков. — Пытать? Бесполезно, как по мне. Переманить? Еще бесполезнее, у него вместо крови — принципы, наслышан уже о нем.

— Я думал использовать его как советника, — признался я. — Заставить работать на нас, анализировать военные планы европейцев.

Ушаков едва заметно усмехнулся.

— Он будет лгать. Или изображать работу, выдавая заведомо проигрышный анализ. Неэффективно.

— Что бы предложили вы?

— Не нужно его заставлять, — голос Ушакова стал вкрадчивым. — Нужно создать условия, в которых он сам, по доброй воле, будет делать то, что нам нужно, даже не осознавая этого.

В тот же вечер на моем столе лежал его план. Никаких пыток. Левенгаупта следовало поместить в полную информационную изоляцию. Ни новостей, ни писем. Раз в неделю к нему должен приходить «собеседник» — специально подобранный умный и начитанный офицер, изображающий из себя оппозиционно настроенного интеллектуала. Этот офицер будет вбрасывать генералу крупицы тщательно подготовленной дезинформации.

«Начнем с простого, — было написано в плане. — Расскажем ему, что из-за бездарного командования Меншикова русская армия потерпела сокрушительное поражение. И добавим слух, что ваш новый скорострельный „Шквал“ показал себя в бою отвратительно — стволы разрывает после сотни выстрелов. Мы дадим ему задачу, которую он не сможет не решать: „Как бы я, Левенгаупт, воспользовался этой ситуацией для контрудара?“». Его догадки и планы будут записываться и передаваться на анализ уже настоящим стратегам. Мы превращали его разум в живой механизм для предсказания будущего, работающий на нашем топливе.

Этот план снова привел к столкновению с Брюсом. Узнав о моей затее, он прислал гонца с резким письмом, в котором сообщал, что имеет на Левенгауптa собственные виды: использовать его как разменную фигуру в большой игре с европейскими дворами. Мой ответ я написал на обороте его же письма:

«Яков Вилимович, использовать генерала так — значит получить одну, пусть и важную, уступку. Использовать его разум — значит получить доступ к образу мыслей всего европейского генералитета на годы вперед. Мы с вами получим инструмент, который позволит предсказывать их. Согласитесь, ценность этого несоизмеримо выше любой дипломатической победы. Ресурс остается здесь». Снова я выбрал сторону Ушакова. И снова стена между мной и Брюсом стала толще.

Уверившись, что нашел в Ушакове идеального исполнителя, я сделал следующий шаг: познакомил два самых острых инструмента в моем арсенале. Я привел его в свою тайную лабораторию в старом складе, где над чертежами бинарного боеприпаса колдовал Анри Дюпре.

Произошла встреча двух абсолютных циников. Гений контрразведки, для которого не существовало понятия «доверие», и гений инженерии, для которого не было понятия «мораль». Ни единого лишнего слова. Ушаков изучил чертежи «Благовония». Его лицо не выразило ничего. Ани пояснял тот или иной момент.

— Какова зона действия «этого»? — спросил он Дюпре, ткнув пальцем в схему распылителя.

— Зависит от ветра и концентрации, — ответил француз. — При идеальных условиях — до полуверсты. Но главная проблема — доставка. Снаряд слишком уязвим.

— Доставка должна быть скрытной, — подхватил Ушаков. — Небольшие контейнеры, заложенные ночью лазутчиками с наветренной стороны от лагеря противника. Подрыв. Полная небоеспособность гарнизона еще до начала штурма.

Они понимали друг друга с полуслова, однако в их деловом тоне я уловил легкие нотки профессионального соперничества. Дюпре смотрел на Ушакова с любопытством ученого, изучающего редкий и опасный вид. Ушаков же, я был уверен, уже прикидывал, как установить за этим гениальным французом «ненавязчивое наблюдение», ведь верность, которую можно купить, можно и перекупить.

На моих глазах формировалось ядро новой команды. Если Нартов, Магницкий и Орлов были созидателями, то эти двое — оружием.

Их первой совместной задачей стала разработка бинарного боеприпаса и тактики его применения. Дюпре отвечал за надежность и мощность «изделия», а Ушаков — за создание специальных групп, способных доставить этот «подарок» в любую точку вражеского тыла. Я же был верховным арбитром и идеологом, ставящим перед ними все более сложные задачи.

Но не все так гладко. Тихая война между Ушаковым и Брюсом тлела, как торфяник: не вырываясь наружу, она проявлялась в мелочах — в задержанных на сутки гонцах, в «случайно» утерянных донесениях, в запросах на перепроверку данных, которыми обе стороны засыпали друг друга. Этот изящный бюрократический саботаж грозил парализовать обе службы.

Ясно, что долго так продолжаться не может. Явился сюда строить паровые машины, а вместо этого разнимаю двух пауков в банке, которую сам же и создал. Вмешиваться в их грызню — не рационально. Гасить конфликт — бессмысленно. К счастью, есть решение, такое же циничное и системное, как все, что я делал в последнее время: если пожар нельзя потушить, его нужно направить в нужное русло и заставить работать на себя.

Сев за стол, я начал писать письмо единственному человеку, который стоял над их схваткой, — Государю.

Эдакий проект переустройства самой тайной и опасной части имперской машины. Вместо того чтобы примирять врагов, я предлагал узаконить их вражду, превратив ее из деструктивной силы в двигатель системы. Выводя эти строки, я на мгновение содрогнулся от собственного цинизма. Писал о «здоровой конкуренции», а по сути — науськивал одних верных людей на других, создавая систему, в которой донос на соратника ради Государя становился доблестью.

«Ваше Императорское Величество, — писал я, — нынешние угрозы Империи требуют разделения инструментов безопасности. Опыт показал, что невозможно объять необъятное. Один человек, сколь бы гениален он ни был, не может одинаково эффективно ловить шпионов в Вене и выявлять казнокрадов на уральских заводах. Это две разные войны, требующие разного оружия и разных полководцев».

Я предлагал создать две независимые и официально конкурирующие службы. Первая, «Око Государево» Якова Брюса, получала в ведение внешнюю разведку, большую геополитику и агентурную сеть за пределами Империи. Его полем становился весь мир. Вторая, «Щит Империи» Андрея Ушакова, отвечала за внутреннюю безопасность, контрразведку, защиту промышленных и государственных секретов, борьбу с изменой и саботажем. Ее полем была сама Россия.

Саму идею я подавал Государю как новый, совершенный инструмент абсолютной власти. «Разделение полномочий, — продолжал я, — усилит Ваш контроль, Государь. Вражда между двумя службами не даст ни одной из них чрезмерно возвыситься. Они будут вынуждены следить за врагом, и друг за другом, донося Вам напрямую о промахах и успехах соперника. Таким образом, Вы, и только Вы, станете единственным верховным арбитром, получающим полную и объективную картину из двух разных источников. Вы будете держать на коротком поводке двух самых свирепых цепных псов, которые, грызясь между собой, будут вдвое яростнее охранять Вас и Империю».

Моя игра шла на самой чувствительной струне любого самодержца — страхе перед слишком сильными подданным. Я знаю, что и я сам слишком возвысился, поэтому мое предложение — ему только на руку.Однако меня неотступно преследовала мысль: а что, если Государь увидит в этом не усиление своей власти, а мою попытку стать «серым кардиналом»? Что, если он решит, будто я создаю двух псов, намордники от которых окажутся в моих руках, а не в его? Обвинение в попытке узурпации власти — и плаха станет самым легким исходом.

Завершал я письмо докладом о текущей ситуации, чтобы перевести разговор с теоретических высот на твердую почву. Сообщал, что задача о «бескровном взятии Крыма», поставленная им, находится в стадии разработки. Деталей я не раскрывал, только намекнул на создание нового «довода», который изменит саму природу осады.

«Прошу лишь одного, Ваше Величество, — писал я в конце, — не предпринимать активных действий и дать мне время для подготовки. Победа будет за нами, но она будет одержана не числом, а умением, не кровью, а разумом».

Этим я одновременно успокаивал нетерпеливого монарха, умоляя его не бросать гвардию в мясорубку, и брал на себя полную, единоличную ответственность за исход будущей кампании.

Отдав пакет гонцу, я не почувствовал облегчения. Проводив взглядом всадника, скрывшегося в утренней дымке, я направился вниз, в подвал. Скрипнула тяжелая дверь. Запах селитры и кислот ударил в лицо, смывая с души остатки дворцовой грязи. На столе лежали чертежи.

Глава 15

На столе лежали безупречные чертежи — отточенная до последней формулы логика. На бумаге все сходилось: синтез, катализ, чистый продукт на выходе. Однако между этой изящной теорией и вонючей жижей в реторте пролегала пропасть. Пропасть длиною в неделю удушливого смрада и мелких неудач

Моя тайная лаборатория в подвале соляного склада и впрямь превратилась в филиал преисподней. В плотном, неподвижном воздухе смешались запахи тухлых яиц от сероводорода и приторной сладости гниющих яблок — побочные эфиры. Вместе с Анри Дюпре и пятеркой моих учеников мы напоминали одержимых алхимиков, вот только искали не золото, а квинтэссенцию омерзения. И раз за разом терпели поражение. Камнем преткновения стала не сама реакция, а ее чистота: вместо предсказуемого агента мы получали нестабильную, многокомпонентную бурду. Химический мусор. Для того, чтобы создать нужный «механизм» смешивания веществ, нужно было хорошенько поработать над этим. При этом я не так силен в химии, как оказалось, оттого было в разы сложнее.

— Это варварство! — Дюпре с яростью чиркнул по своему чертежу, ломая грифель. — Мы должны контролировать каждый этап, а не надеяться на чудо-порошок!

Снова его палец тыкал в набросок — сложную паутину из стеклянных трубок и перегонных кубов.

— Анри, — я надавил пальцами на веки, пытаясь вдавить обратно в череп тупую, пульсирующую боль. — Твой стеклянный собор мы будем строить месяц. Мне же нужно оружие, которое солдат сможет собрать в сарае из двух бочек и ведра с гвоздями. Нам нужен приемлемый результат. Простой катализатор.

Взяв колбу с мутной желтоватой жижей — итогом наших суточных трудов, — я поставил ее рядом с его изящным чертежом.

— Вот, Анри. Твой собор. А вот — реальность. Нам нужно молиться не в соборе, а в этом сарае.

Изо дня в день мы перебирали варианты, меняя температуру, давление, состав каталитической смеси. Работа в промасленных кожаных фартуках и масках, пропитанных уксусом, давно превратилась в пытку. Тошнотворный запах въелся в кожу и волосы, преследуя даже в короткие часы забытья.

На восьмой день мы пошли на отчаянный шаг: новый катализатор на основе оксида цинка и запредельное давление. Заняв посты — я у манометра, Дюпре у термометра, — мы наблюдали, как юный Степан медленно вращает вентиль парогенератора. Стрелка манометра неохотно ползла вверх. Я вскинул руку, готовый крикнуть «стоп!», но мой окрик утонул в сухом, коротком треске лопнувшего стекла.

По боку главной реторты, у медного фланца, побежала тонкая паутинка. Секундная, звенящая тишина — и из трещины с резким шипением вырвалась, ударив в стену, струя перегретого желтоватого пара.

— Назад! — заорал я, отталкивая застывшего Степана.

Вытяжка захлебнулась мгновенно. Склад-лабораторию заполнил едкий, удушливый туман, от которого свело горло. Сквозь кашель донесся сдавленный вскрик Дюпре, а следом — глухой стук. Не раздумывая, я нырнул в белое марево, на ощупь схватил француза за шиворот и поволок к спасительной полоске света у выхода. За нами, спотыкаясь и давясь кашлем, выбрались остальные.

Мы вывалились на морозный воздух, жадно глотая его. Все живы, хотя Степан сидел на снегу, качаясь из стороны в сторону и закрыв лицо руками.

— Не вижу… Ничего не вижу… — бормотал он сквозь рыдания. — Жжет…

Подскочив к нему, я отнял руки от лица. Глаза красные, воспаленные, залитые слезами. Струя пара ошпарила ему лицо — сильный химический ожог роговицы. Не смертельно, но на несколько дней парень точно ослеп.

— Промыть водой! Бегом! — скомандовал я, а сам обернулся к складу.

В луже какой-то дряни валялись осколки реторты. Отлично. Восемь дней работы, вагон потраченных реактивов, и единственный результат — почти ослепший парень и такая вонь, что из местной деревеньки скоро все коровы сбегут. Радовало, что это было не боевое вещество, а один из компонентов. Прогресс налицо.

Привычный азарт сменился отчаянием. Мы уперлись в стену. И тут, словно в насмешку, на дороге показался всадник.

Появился Ушаков. В мои руки легли два предмета: запечатанный пакет с вензелем Посольского приказа и тонкая кожаная папка.

— Петр Алексеич. Вам пакет. Перехвачен на дальнем кордоне, — ровным голосом доложил он.

На сургучной печати — ни единого изъяна.

— Восстановлена, — без тени смущения пояснил Ушаков. — Оригинал вскрывали над паром. Копия — в моем отчете, раздел «Внешние угрозы». Рекомендую сперва ознакомиться с первоисточником. Оцените тонкость работы моих людей.

С хрустом сломав печать, я развернул лист. Каллиграфический почерк Брюса сочился иронией: «Петр Алексеевич, доходят до меня слухи о странных запахах в ваших угодьях. Не травите ли вы часом крестьян в научных целях? Уж больно беспокоятся люди».

Бумага скомкалась в моем кулаке. Брюс показывал, что знает. Ушаков, перехватив и вскрыв послание, объявлял шах самому Брюсу. А я оказался между ними, на доске, внезапно ставшей полем их битвы.

— Еженедельный отчет, — Ушаков пододвинул папку.

Я открыл ее. Убористый, бисерный почерк, лишенный эмоций, превращал мой мир в набор системных рисков.

«„Н“ (Нартов А. К.), — гласил первый пункт. — Проявляет признаки „инженерной оппозиции“. Инициировал разработку альтернативного изделия (зажигательный снаряд), что отвлекает ресурсы и создает идеологический раскол в среде мастеров…»

От строк о Нартове онемели кончики пальцев.

«„О“ (Орлов В. П.), — шло дальше. — … допускал пренебрежительные комментарии о „не солдатских методах войны“. Цитата (присутствовал поручик Синицын): „Пакостить дымом — бабья работа, а не солдатская“. Создает риск падения боевого духа…»

Мои друзья теперь — объекты с порядковыми номерами. Папка захлопнулась.

— Ты превращаешь моих людей в поднадзорных! — собственный голос прозвучал сдавленно.

Ушаков чуть склонил голову, его взгляд оставался бесцветным.

— Я предпочитаю термин «люди повышенного риска». Дружба, Петр Алексеевич, — величина переменная. Безопасность — константа. Моя задача — оперировать константами. Я докладываю вам о трещинах в фундаменте. Что с ними делать — решать вам.

— Ступай, — прошептал я.

Он поклонился и уехал, оставив меня наедине с этой ядовитой папкой и вскрытым письмом Брюса. Первым порывом было швырнуть отчет в жаровню, сжечь, уничтожить свидетельство того, во что превращается мой мир. Я уже хотел действительно все это сжечь, но замер.

Он был прав. Тысячу раз прав. Его логика безупречна. Нартов своим перфекционизмом действительно мог сорвать сроки. Орлов действительно мог взбунтовать солдат перед решающей атакой. А Брюс уже вел свою игру — этого я очень хотел избежать, да не получается.

Я выдохнул. Скомканное письмо Брюса было тщательно разглажено. Отчет Ушакова, страница за страницей, лег в папку. Эмоции — непозволительная роскошь. Правила игры приняты. Безопасность вместо дружбы.

Меня посетила грустная мысль о том, что Ушаков, по сути, вынудил меня сделать выбор. Приняв его отчет, я подписался под слежкой за собственными друзьями. Стал соучастником.

Далеко за полночь я вернулся в кабинет в Игнатовском, вымотанный до предела. Голова трещала от едких паров, в душе царила опустошенность. Технологический тупик, холодная война с Брюсом, раскол с друзьями — все сплелось в один узел. В кабинете горел свет: за моим столом, над стопками счетов, склонилась Анна Морозова.

Не то, чтобы ей здесь не место, но поздновато уже. Обычно она не сидела в моем кабинете. Тем более так поздно.

— Плохой день? — спросила она, не поднимая головы.

— Не хуже прочих, — буркнул я, проваливаясь в кресло у камина.

Она захлопнула книгу и подошла к столику с бутылкой вина. Ее движения были плавными, правда в них угадывалась легкая, почти незаметная скованность человека на чужой территории. Наливая вино, она как бы случайно коснулась моего плеча. Мышцы спины невольно напряглись. От ее руки исходило тепло, а легкий запах ее духов ударил в голову, пробуждая совершенно неуместные мысли.

— Вы совсем себя не жалеете, Петр Алексеевич, — голос ее стал тише. — Так и сгореть недолго…

Большим глотком вина я попытался заглушить смятение. Мой организм, измученный стрессом и бессонницей бунтовал, требуя простого человеческого тепла, в то время как разум кричал об опасности и манипуляциях.

— Мои люди доносят, Яков Вилимович затеял проверку расходов Посольского приказа, — сказала она, возвращаясь к деловому тону, словно почувствовав мое настроение. — Говорят, кто-то пустил слух…

Она говорила о своей подковерной войне с Брюсом, об арестованных караванах и проверках, а я, глядя на огонь, почти не слушал. Мысли ходили по кругу, снова и снова упираясь в тупик с контейнером.

— … в итоге дороги снова открыты, — закончила она. — Мы их переиграли.

— Суета все это, — глухо отозвался я. — Пока мы делим пошлины, главный проект стоит. Мы уперлись в стену. Не можем создать надежный контейнер.

Взяв свой бокал, Анна поднесла его к свету.

— Мой отец учил меня: самый хитрый товар — тот, что ломается предсказуемо.

Эта фраза пробилась сквозь шум в голове, заставив прислушаться.

— Он привозил из Богемии стекло, — продолжила она, и ее ноготь легко стукнул по краю бокала. Чистый, звонкий звук. — Говорил: уронишь на ковер — уцелеет. А стукнешь ложечкой по ободку — разлетится на сотню осколков. Потому что мастер оставил в нем скрытый изъян, который в нужный момент становится силой.

Я не знаю, что именно имела ввиду Анна, уж слишком сложно для меня разбираться в метафорах красивых девушек, но я воспринял все буквально. Ломается предсказуемо. Скрытый изъян.

Слова стали вспышкой озарения. Скорее, упали как семя в уставший, но вспаханный мозг. Я отмахнулся, пробормотав, что мне не до торговых хитростей. Наш разговор долго не продлился. Анна, поняв, что я мыслями далеко, вскоре пожелала покойной ночи и ушла. А я остался один, глядя на огонь и машинально вертя в руках бокал.

Ломается предсказуемо. Фраза сверлила мозг. Я поднес бокал к свече. И вот он: крошечный, почти невидимый пузырек воздуха, застывший в толще стекла. Дефект. Концентратор напряжения. И тут же — рассказ Анны. Управляемое напряжение, прочная, монолитная ампула, которую нужно заставить разрушиться по заранее заданному сценарию.

— Надрезы… — прошептал я.

Первая мысль — нанести их снаружи. Нет, глупо. Ослабит конструкцию, будет видно. А если… изнутри? Нанести на внутреннюю поверхность сеть микроскопических, невидимых царапин. Создать линии будущего разлома. Ампула останется прочной при транспортировке. Но при резком инерционном ударе в момент выстрела внутреннее напряжение пойдет именно по этим линиям. Она распадется на калиброванную пыль.

Я вскочил, опрокинув бокал. Красное вино растеклось по полу, но я уже был у стола. Смахнув в сторону документы Анны, я схватил грифель. Хаос в голове сменился порядком: мысли, как по команде, выстраивались в четкую схему. Смесительная камера, расположение ампулы, вышибной заряд… Все встало на свои места.

Сколько прошло времени — не помню. Только когда последняя линия легла на чертеж, я откинулся на спинку кресла в полном, звенящем опустошении. Решение было. Правда тело, державшееся на чистом адреналине, наконец сдалось. Глаза слипались, и тяжелая дрема навалилась прямо за столом.

Меня вырвало из забытья ощущение чужого присутствия. Голова резко вскинулась. Надо мной, склонившись, стояла Анна — накрывала мои плечи плед. Наши лица оказались на расстоянии ладони. Ее дыхание на моей коже. В глазах простое женское любопытство, и, кажется, искреннее сочувствие. Повисла неловкая пауза. Ее тихий жест пробил броню, и в эту секунду я ощутил себя до смешного уязвимым. Она медленно отстранилась, поправила плед.

— Вам нужно отдыхать, Петр Алексеич, — тихо сказала она и, не дожидаясь ответа, выскользнула из комнаты.

Я остался сидеть, укрытый пледом, вдыхая оставшийся в воздухе легкий запах ее духов. Решение для оружия было найдено. А вот последний рубеж обороны собственной души, кажется, только что пал.

Утро ворвалось в разум запахом пролитого вина. Идея отлилась в металлической четкости. Однако для ее воплощения требовался инструмент, создать который мог лишь один человек: Андрей Нартов. Тот, кто презирал саму суть моей затеи.

Нартов стоял в механическом цеху у нового токарного станка, с почти нежной точностью проверяя плавность хода суппорта. При моем появлении он не обернулся, но спина его напряглась. Стена отчуждения между нами стала почти осязаемой.

Я обошелся без предисловий, развернув на верстаке, поверх его собственных чертежей, свой ночной набросок — схему станка для нанесения внутренних надрезов.

Нартов долго молчал. Взгляд его скользил по линиям. Он видел сложнейшую механическую задачу.

— Изящно, — произнес он. — Превратить хрупкость в оружие. Весьма в вашем духе, Петр Алексеевич.

— Сделаешь? — спросил я в упор.

— Сделать можно все, — он пожал плечами. — Вопрос — зачем? Чтобы помочь вам создать вашу… потраву?

— Хватит играть в совесть, Андрей, — мой голос стал жестким. — У нас война. Мне нужен твой станок.

Он медленно повернулся.

— Я сделаю станок. Но я требую, чтобы на испытаниях моего зажигательного снаряда присутствовал тот же царевич Алексей. Пусть у него будет выбор.

Это был, а вызов. Он не сдался, продолжал свою «войну».

— Хорошо, — кивнул я. — Соревнование так соревнование.

— Станок будет готов через неделю.

Он отвернулся. Гений снова был моим. Друг — нет.

Вечером, когда усталость превратила кабинет в подобие склепа, собралась моя новая команда. Команда прагматиков. Мы сидели у камина. Дюпре, с бокалом вина в руке, выглядел как скучающий аристократ на казни. Ушаков был самой сутью контроля. А Анна Морозова, с деловой папкой на коленях, странно поглядывала на меня. Когда я, разложив на столе ночные чертежи, закончил излагать свой план — не только техническую часть, но и стратегию его применения, — тало тихо. Ни одного вопроса о морали, ни единого сомнения в допустимости. Только оценка эффективности.

Первым нарушил тишину Ушаков.

— Для полной и абсолютной секретности, — произнес он, не моргнув, словно зачитывал параграф устава, — группу мастеров, работающих над созданием станка, после завершения проекта следует перевести на дальний объект. Сроком на два года. Разумеется, для их же собственной безопасности.

Он сделал паузу. «Безопасность» в его устах означала изоляцию, тюрьму без решеток, где единственным стражником будет расстояние.

— Дорого и неэффективно, — немедленно вмешалась Анна, постукивая ногтем по кожаной папке. Ее взгляд был взглядом купца, оценивающего товар. — Перевозка, содержание… Проще и дешевле выдать им единовременную премию за молчание. Сумму, которая привяжет их страхом ее потерять. И приставить к каждому по соглядатаю из ваших людей, господин Ушаков. Наблюдаемый человек — управляемый актив.

Дюпре, наблюдавший с ленивым любопытством, тихо усмехнулся в свой бокал. Он сделал небольшой глоток.

— Мадам, господа, вы усложняете, — протянул он с легким французским акцентом. — Вы рассуждаете о цепях и клетках. Но есть решение элегантнее. Мертвецы — самые надежные хранители тайн.

В камине треснуло полено, выбросив сноп искр. Три варианта. Три ступени в ад: ссылка, подкуп, убийство. И все они обсуждались с таким видом, будто речь шла о выборе поставщика древесины. Кажется пора заканчивать с этим. Всему есть предел.

— Мы повременим с этим, — мой голос прозвучал отстраненно.

Проснувшись задолго до рассвета, я подошел к окну. Игнатовское, раскинувшееся внизу, жило своей собственной, лихорадочной жизнью в сотнях огней мастерских и казарм. Это был единый, дышащий механизм, созданный моей волей. Далекий, упрямый огонек в окне Нартова больше не вызывал укола совести или тоски по дружбе. Теперь это был лишь индикатор на приборной панели: «критически важный винтик работает». Яркие огни казармы, где солдаты спали перед утренним учением, — это не люди, а конечные потребители продукта, система доставки. Больше никакой рефлексии, никаких эмоций. Просто бесстрастная инженерная оценка. Одиночество перестало быть бременем и стало операционной необходимостью. Ценой эффективности.

Я смотрел на свое творение — сложный, безупречно работающий механизм из людей и машин, шестеренок и судеб — и видел, что сам стал его самой главной и самой изолированной деталью. Центральным процессором, который отдает команды, но не имеет права на сбой. Все инструменты для победы были в моих руках. Вот только платой за них стали те самые люди, ради которых все это и затевалось.

Глава 16

Игнатовское, ноябрь 1707 г.

Прижавшись лбом к ледяному стеклу высокого окна, я наблюдал за рождением нового дня над Игнатовским — до тошноты правильного. Уже не рассвет, а запуск механизма. Прежнее сумбурное пробуждение, с перекличкой старост, скрипом немазаных телег и руганью мужиков, умерло вместе с Любавой. Теперь Игнатовское заводилось, словно сложный, только что собранный хронометр. Щелчок, поворот ключа — и вот уже одна шестеренка цепляет другую, приводя в движение весь безотказный аппарат.

Мой отстраненный взгляд был прикован к главному контрольно-пропускному пункту. Система «Щит», выстроенная гением и паранойей Ушакова, работала с огромной точностью. Вместо людей — функции, исполняющие заранее прописанный алгоритм. Месяц назад на этом самом месте какой-нибудь мужик орал бы на свою лошадь, теперь же — тишина.

Вон на дальней дозорной вышке, торчащей над утренним туманом, блеснула медным боком труба рожка. Донесшийся до меня звук был кодированной последовательностью: два коротких, один протяжный. На языке устава это означало: «Объект опознан. Одиночный всадник. Движется с умеренной скоростью. Явной агрессии не проявляет». Донесение ушло по цепочке. Внизу все поняли.

Словно выросший из-под земли, начальник караула застыл у шлагбаума. Он даже не шелохнулся, когда всадник приблизился. Заведенный порядок требовал, чтобы гонец сам спешился в пятидесяти шагах, оставил лошадь и в одиночку подошел к едва заметной черте, посыпанной белым песком. Никаких переговоров, никаких «эй, кто такой?» до полного исполнения ритуала. Измученный дорогой всадник молча подчинился. И пока он шел, из-за бревенчатого укрытия левее ворот за ним неотрывно следил ствол фузеи — невидимый с дороги второй часовой держал его на мушке. Ни единого сбоя. Ни малейшего люфта.

Первичный контакт. К гонцу, без суеты, подошел третий караульный. Хлопок по плечам, по бокам, проверка пояса — поиск очевидного оружия. Всадник что-то сказал, и по его жесту — рука, прижатая к груди, тычок пальцем в сторону моей усадьбы — суть стала ясна: «Дело государевой важности. Лично к барону». Это слово-ключ запускало следующий этап. Дождавшись знака от своего подчиненного, начальник караула подошел к столбу и трижды дернул за веревку. Резкие удары медного колокола — системный вызов. Ставки выросли, теперь требовался офицер.

Не прошло и десяти минут, как из караульного помещения вышел дежурный офицер «Щита», и все пошло по-взрослому. Полный досмотр. Гонца заставили снять сапоги, офицер лично прощупал голенища. Вытряхнули седельные сумки, проверили подкладку седла, ища нож или пистолет, зашитое в коже письмо, склянку с ядом, любой намек на скрытую угрозу. Даже с такого расстояния в лице гонца я узнал бывалого преображенца из личной охраны Брюса, не раз привозившего мне пакеты. Однако сейчас его руки были пусты, и именно это, судя по всему, поставило систему в тупик. Он отказывался говорить судя по всему. Устный приказ? Сбой в программе. То, чего устав не предусматривал. Машина остановилась, ожидая того, кто примет решение за нее.

И явился Андрей Ушаков. В наспех накинутом мундире поверх ночной рубахи, сонный, но с ясным и трезвым взглядом. Его вызывали тогда, когда стандартные процедуры исчерпали себя. Он подошел к гонцу, задал несколько коротких, отрывистых вопросов. Ушаков не столько слушал ответы, сколько сверял их с чем-то, известным лишь ему — возможно, с приметами из своих тайных донесений. На мгновение он замер, обрабатывая информацию, и коротко кивнул начальнику караула.

Тяжелые створки ворот приоткрылись ровно настолько, чтобы пропустить одного пешего человека. Ни на дюйм больше. Сам, без конвоя, Ушаков провел гонца и они вместе направились через двор к моему дому.

Я отошел от окна с отстраненным удовлетворением инженера, наблюдающего за безупречной машиной. Эффективность, возведенная в абсолют ценой полного уничтожения доверия, инициативы и простой человеческой логики. Моя крепость стала безопасной.

И абсолютно необитаемой.

Ушаков вошел в кабинет без стука. За ним, переступив порог, замер гонец — преображенец, которого я видел уже не раз. Вид у него был такой, словно он проскакал без остановки от самого Петербурга: осунувшееся, покрытое седой щетиной лицо, ввалившиеся, воспаленные глаза. Всем своим существом он излучал усталость, не оставлявшую сил даже стоять прямо. Но главное бросалось в глаза своим отсутствием: привычного кожаного тубуса с сургучной печатью при нем не было.

— Устное послание от Якова Вилимовича, — доложил Ушаков, становясь у двери. Как тюремщик, отрезающий гонцу путь к отступлению.

— Говори, — кивнул я солдату.

Тот выпрямился, откашлялся и, уставившись в стену поверх моей головы, заговорил механическим, заученным голосом:

— Яков Вилимович приказал передать дословно. «Барон. Дела в столице требуют твоего немедленного присутствия. Царевич Алексей прибыл три дня назад, его донесения вызвали брожение. Государь далеко. Необходимо срочно собрать совет и выработать единую позицию. Жду тебя и всех нижеперечисленных в моем доме в Петербурге. Срочность — чрезвычайная».

Жадно глотнув воздуха, солдат сделал паузу и начал перечислять, загибая пальцы на руке в потрепанной перчатке:

— Барон Петр Смирнов. Баронесса Изабелла де ла Серда. Девица Анна Морозова. Инженер Андрей Нартов. Профессор Леонтий Магницкий. Полковник Василий Орлов. Капитан Петр Дубов. Глава службы безопасности Андрей Ушаков. Инженер Анри Дюп-ре.

Даже так? Каждый из названных — несущая опора всей моей конструкции. Брюс требовал доставить ему весь фундамент Игнатовского. Старая гвардия, новая команда, политические союзники… все. Приказ о капитуляции, не иначе. А последнее имя, которое гонец произнес по слогам, прозвучало фальшивой нотой в этом тревожном хоре. Дюпре? Зачем Брюсу понадобился пленный француз? Это выходило за всякие рамки логики.

— Что в столице? — спросил я, надеясь за механическим докладом уловить хоть какую-то живую деталь.

— Не могу знать, ваше сиятельство. — Гонец впервые посмотрел на меня. Посыльный, казалось, вот-вот упадет. — Город на ушах стоит. Слухи ходят один другого страшнее. Одни говорят, на царевича покушались, он ранен. Другие — будто он сам заговор против отца затеял, пока тот на войне. Третьи шепчут, что Меншиков гвардию поднимает, чтобы власть забрать — так он с Государем же. Яков Вилимович велел никого не слушать и мчать к вам без остановки. Сказал, только вы сможете помочь.

Отпустив солдата с приказом накормить его и дать отдохнуть, мы остались наедине. Тишина.

Ушаков ждал приказа, анализируя информацию.

Устный приказ. Уже одно это — событие из ряда вон. Брюс, параноик до мозга костей, доверявший бумаге с личной печатью, вдруг прибег к самому ненадежному способу связи. Это означало, что он боится перехвата. Боится, что любой письменный документ будет прочитан и использован против него. Второе — список. Брюс собирал весь мой силовой и интеллектуальный кулак в одном месте, полностью оголяя Игнатовское. Жест отчаяния? Приглашение в ловушку? Или третье. Демонстрация. Старый лис выставлял меня напоказ, как редкого зверя, показывая врагам мои клыки и когти.

А слухи… Классический прием: посеять панику, чтобы в мутной воде ловить свою рыбу. Кто-то очень умело раскачивал лодку в столице, создавая атмосферу хаоса, в которой любое резкое движение могло привести к взрыву.

— Андрей Иванович, — я поднял голову от карты. — Собирай всех по списку. Охрана — два десятка лучших бойцов Дубова. Выезжаем через час. Игнатовское оставляю на Федьку и Гришку. Инструкции им составишь сам.

Ушаков кивнул и вышел. Его невозмутимость успокаивала — пока он рядом, механизм будет работать.

Брюс затеял сложнейшую партию, в которой мне явно отводилась роль то ли главного козыря, то ли главной жертвы. А присутствие в списке Дюпре, чужака, по сути, и вовсе добавляло этой истории привкус чистого безумия.

Наш путь в Петербург обернулся молчаливым форсированным маршем. По узкой, разбитой осенними дождями лесной дороге мы неслись плотной группой — вся моя разношерстная команда. В воздухе искрило. Старая гвардия — Орлов, Дубов, Магницкий — держалась чуть поодаль от Ушакова и Дюпре, инстинктивно их чураясь. Изабелла и Анна ехали рядом, обмениваясь короткими, напряженными фразами, больше похожими на уколы. Я ехал в центре этой странной, расколотой вселенной, которую сам же и создал.

Где-то на полпути к столице случилось непредвиденное. Я услышал жуткий визг лошадей. Они падали, спотыкаясь будто на ровном месте, и лишь следом донесся сухой, рваный треск залпа. Из густых зарослей орешника по обе стороны дороги ударили разом, как по команде. Целились в лошадей. Несколько коней в голове колонны свалились как подкошенные, мгновенно создав живой, бьющийся в агонии завал и превратив весь отряд в легкую мишень.

Нартов, гениальный инженер, но никудышный наездник, вылетел из седла первым. Неуклюже покатившись по грязи, он ошеломленно замер на открытом пространстве, пока из лесной тени уже бесшумно бежали серые фигуры с примкнутыми штыками.

Подо мной захрапел и встал на дыбы конь. Удержался я на чистых инстинктах — спасибо недавней гонке с юга на север. Времени на раздумья не было. Развернув коня, я тут же прикрыл инженера широким конским крупом. Дерринджер в руке и выстрел — одна тень обмякла. В тот же миг грудь слева прошила тупая мощь, словно от удара кувалдой, и выбила воздух из легких. Скрытая под камзолом кираса выдержала, однако внутри что-то хрустнуло, отозвавшись острой болью.

Спасти Нартова получилось ценой своего ранения. Превозмогая тошнотворную вспышку боли, я протянул руку Нартову, все еще сидевшему на земле и не способному от ужаса пошевелиться.

— Жив, братец? — прохрипел я, сплевывая на землю вязкую слюну с привкусом крови.

— Да, спасибо… — выдохнул Андрей, с ужасом глядя на расплывающееся по моему камзолу темное пятно. В его взгляде был первобытный страх за человека, который только что заслонил его собой.

Второй залп свалил лошадь Анны. При падении ее нога запуталась в стременах, оставив девушку беспомощной рядом с бьющимся в агонии животным. Один из нападавших, видя легкую добычу, уже несся к ней, занося ружье для штыкового удара. Игнорируя огненный обруч в груди, я спрыгнул с коня. СМ-2 лег в руки как родной. Три быстрых, почти слитных выстрела — и враг упал, не добежав до нее пары шагов. На земле, рядом с бьющимся животным, осталась лежать Анна. Дорогое платье задралось, и на мгновение в грязи мелькнула белизна заграничного чулка — неуместная, уязвимая красота посреди бойни.

Не раздумывая, я подхватил ее на руки. Почти невесомая. Шатаясь, понес ее к спасительной опушке, где Орлов и Дубов, чьи кони тоже пали, уже организовали круговую оборону. Нартов плелся следом, пригибаясь под шум выстрелов.

Каждый шаг отдавался в сломанных ребрах невыносимой болью.

Бой оказался коротким. Нападавшие явно не ожидали такого отпора, да и СМ-2 — это вам не хухры-мухры. Ярость преображенцев Дубова и ураганный огонь, выкашивающий их ряды, сделали свое дело. Враг дрогнул и, оставив на дороге полтора десятка трупов, так же бесшумно, как и появился, утек обратно в зеленую чащу.

Осмотр убитых лишь сгустил туман. Не тати лесные. Добротные серые мундиры Преображенского полка без единого знака различия. Отличное, ухоженное оружие. Крепкие, хорошо выбритые лица профессиональных солдат. Но чей был приказ? Прислонившись спиной к дереву, я сполз на землю.

Кто-то пытался одним ударом обезглавить все мои проекты.

На залитой солнцем опушке, среди резких запахов пороха раздались стоны раненых. В этом хаосе рождалось нечто невероятное — то, чего не добьешься никакими приказами и уставами.

Прислонившись к шершавому стволу сосны, я пытался дышать — каждый вдох отзывался в груди тупой болью. Передо мной, на коленях в грязи, стоял Леонтий Филиппович Магницкий, мой молчаливый оппонент и судья в вопросах морали. Его пальцы на удивление твердо разрезали мой окровавленный камзол. Обнаружив глубокую вмятину на кирасе и убедившись, что пуля хотя и продырявила кирасу, застряла в ней, он облегченно выдохнул. Его руки принялись осторожно промывать рваную рану.

— Окаянный! — проворчал старик, дрожащим от волнения, голосом. — Создатель! Машины твои с тройным запасом прочности, а сам в самое пекло лезешь, будто у тебя девять жизней! Кто же думать за всех нас будет, если ты голову сложишь, дурья твоя башка⁈

Первы раз слышу от него такую ругань. Хотя, какая это ругань? Это была отчаянная, почти отцовская забота. Глядя на его сосредоточенное, нахмуренное лицо, и на то, как бережно он стягивает края раны, я с трудом сглотнул комок в горле. Впервые за долгие, недели что-то внутри, замерзшее и окаменевшее, начало оттаивать.

Рядом, под раскидистым дубом, Изабелла, забыв про аристократизм и нашу ссору, помогала Анне Морозовой. Та сидела, закусив губу, пока испанка умело накладывала тугую повязку на ее вывихнутую лодыжку. Привыкшая все контролировать Анна оказалась в унизительно беспомощном положении, и в ее взгляде читалась досада.

— Терпите, сударыня, — голос Изабеллы был деловым. — Мой отец говорил, что боль — сигнал тела. Главное — не позволять ей управлять разумом.

— Ваш отец — солдат. А я — купец, — буркнула Анна. — Мой разум сейчас подсчитывает убытки от сорванных поездок, на которые я не смогу попасть из-за этого.

Изабелла на мгновение подняла на нее глаза, и в ее взгляде мелькнула усмешка. Две соперницы стали просто женщинами, помогающими друг другу. Их тихий, деловой разговор был лишен всякого яда.

Неподалеку, на поваленном дереве, сидел тяжело раненный в руку Василий Орлов, серый от боли. А рядом с ним на коленях — Андрей Ушаков. Холодный, бездушный «механизм» методично и на удивление умело затягивал жгут из оторванного рукава рубахи, останавливая хлеставшую кровь.

— Гляди-ка, — прохрипел Орлов, криво усмехнувшись. — И у истуканов руки на месте.

— Меньше говорите, полковник, — безэмоционально ответил Ушаков, не поднимая головы. — Сбережете кровь.

Солдат и шпион, два антипода, которых разделяла пропасть, теперь были связаны одной задачей: выжить.

Глядя на них, я чувствовал, как в моем мозгу складывается иррациональная картина. Мой расколотый мир — гуманисты и прагматики, созидатели и контролеры — сплавились воедино. Общая угроза и общая кровь — стали катализатором, который соединил их. Гармония инь и янь.

По горькой иронии, именно вражеское нападение расставило все на свои места. И только сейчас я осознал, под каким чудовищным давлением находился все это время, держась на одной воле. Только в этот миг, я позволил себе расслабиться.

Но кто посмел? Кто обладал ресурсами, чтобы снарядить и отправить отряд профессиональных убийц в форме преображенцев? Мысли метались, отбрасывая варианты.

Брюс? Абсурд. Он хирург, а не мясник. Убрать меня — значит лишиться своего главного инструмента. Он действует тоньше.

Алексей? Еще больший бред. Мальчишка, которого я вытащил из-под обломков, не способен на такое. Он учится, но он не чудовище.

Меншиков? Возможно. В его стиле — грубо, прямолинейно, нагло. Однако даже для него это было бы слишком рискованно. Провал такого дела — и ему не сносить головы.

Может, кто-то третий? Неведомая сила с влиянием при дворе, доступом к гвардии и достаточной ненавистью, чтобы пойти на столь отчаянный шаг. Нападение выглядело нелогичным, но при этом было идеально спланированным. Оно не решало ни одной политической задачи.

Либо я чего-то не понимаю. Не вижу всей картины.

— Что вообще происходит? — прошептал я.

Глава 17

Ребра впивались в легкие при каждом судорожном вдохе. В горле першило от пороховой гари. Вокруг стояла адская мешанина из предсмертного конского ржания, булькающих хрипов и тихого, почти щенячьего скулежа где-то под опрокинутой телегой.

Победили. Если это слово вообще применимо к грязной, усеянной серыми мундирами поляне. Жертвой я себя не чувствовал — во мне клокотала только злость. На себя, на врага, на весь этот мир, который никак не хотел ложиться на бумагу ровными линиями чертежей.

Магницкий закончил перевязку и устремился к следующему раненному, запрещая мне двигаться. Старик сильно за меня переволновался.

Боль превратилась в помеху, в назойливый шум, который мозг, работая на пределе, уже начал отсекать, упаковывая в отдельный файл, чтобы не мешать главному — думать. Пока Орлов, баюкая раненую руку, рычал на уцелевших солдат, пытаясь собрать их в подобие отряда, я смотрел на наш отряд. Нужно было срочно принимать меры, пока враг не успел замести следы.

— Дубов… — голос сорвался на сиплый хрип. Откашлявшись, я сплюнул на землю вязкий, кровавый комок. — Капитан! Сюда!

Подбежав, он замер. Его лицо — маска из грязи и копоти, глаза горели адреналиновым огнем.

— Найди самого целого драгуна с самой живой лошадью. Через час он должен быть в Игнатовском. Хоть живой, хоть мертвый — но чтобы доскакал.

Дубов коротко дернул подбородком, ожидая.

— Пусть передаст Федьке. Тревога. Весь Охранный полк на ноги. Прочесать всё в радиусе пятидесяти верст. Леса, хутора, кабаки — каждый куст и погреб. Мне нужны пленные. Любые. Их барахло, оружие, пуговицы, обрывки писем — всё тащить в Игнатовское. Это не охота, капитан, а сбор доказательств. Мы едем в столицу на суд, и я хочу привезти им готовый приговор.

Он все понял без лишних объяснений. Спустя минуту чумазый призрак драгуна уже растворился в серой дымке лесной дороги, с письменным пропуском Ушакова. Моя личная машина расследования запущена. Никаких Брюсов, никаких Меншиковых. В этой игре я мог доверять только собственной системе.

Дорога до Петербурга превратилась в пытку. У местного жителя Ушаков реквизировал телегу, отвесив тому ее двойную стоимость. Меня и четверых раненных кое-как втиснули, каждый толчок отзывался ударом раскаленного ножа изнутри. За бортиком телеги тянулась бесконечная, унылая серость: голые деревья, низкое небо, чавкающая под колесами грязь. Эта тряска превратила нас в несовместимые детали, брошенные в один ящик и сотрясаемые до тех пор, пока острые углы не начали стачиваться друг о друга со скрежетом.

Напротив меня сидел Василий Орлов с рукой, безвольно висевшей на перевязи. Рядом верхом на коне Андрей Ушаков.

— Мы ошиблись, полковник, приняв бой на месте, — сообщил он Василию. — Статичная оборона против подготовленной засады — плохой путь. Следовало рассредоточиться, уйти в лес. Мы же создали идеальную мишень. Неэффективно.

А он все же хорош. Не теряет времени, анализирует, учитывает ошибки.

— Я солдат, а не счетовод, — прошипел Орлов, морщась от боли. — Вижу врага — бью. А ты бы, небось, сперва потери подсчитал, прежде чем стрелять.

Не удостоив его ответом, Ушаков хмыкнул. Солдат и ищейка, вынужденные находится бок о бок, — в этом противоестественном соседстве рождалось что-то новое и действенное.

В другом углу телеги шла своя беседа. Подобрав измазанный подол, Анна Морозова что-то быстро чертила в тетрадке. Напротив нее — на кобыле скакала Изабелла.

— Петербурх — это трясина, баронесса, — голос Анны был деловым, без тени сочувствия. — Пока вы будете добиваться аудиенций, нас утопят в бумагах. Бить нужно по деньгам. Перекрыть подряды, арестовать счета. Только язык ефимков они понимают.

— Деньги — рычаг, сударыня, однако не цель, — возражала Изабелла. — Выиграв торг, вы проиграете войну. Мы должны действовать через князя-кесаря, через закон. Создать прецедент, который сделает саму мысль о подобном смертельной. Нужна политическая воля. Кажется они обсуждали что делать после такого покушения и с кем вести переговоры.

Соперничество испарилось, уступив место союзу двух по-разному заточенных клинков: купеческая хватка против аристократической интриги, капитал против власти. Для победы мне были нужны они оба.

Рядом возился Леонтий Филиппович, молча меняя мне компресс каждые полчаса, заставляя «караван» стоять. Рана не такая уж и тяжелая, но сильно кровила, это его беспокоило.

— Притягиваешь ты беду, Петр Алексеевич, — пробормотал он, не глядя на меня. — Оружие твое… всех к себе манит. Вот и слетаются на тебя…

Запнувшись, он осекся. Старик не судил — осознание того, что случилось сильно изменило его мировоззрение. Он был моей совестью, живым укором, от которого я так и не смог избавиться.

Так мы и ехали. Израненные, злые и связанные одной цепью. Каждый понимал, что поодиночке нас сломают. Шанс выжить был, только если держаться вместе.

Чем больше я задумывался о том, кто больше всего получает выгоду от моего устранения, тем больше я склонялся к фигуре Брюса. Смущало только, что слишком топорно. Может, были какие-то события в Питере, что сподвигли его действовать столь прямолинейно. Только он обладал всей полнотой власти о маршрутах движения (а их было не мало) из Игнатовского в Петербург. Только он, с учетом конфликта с Ушаковым, получал дивиденды от устранения моей команды. И только он смог бы потом взять под контроль само Игнатовское. Кроме Алексея, конечно же. И мне кажется, вся команда тоже склонялась к этой мысли. Они не говорили громко, чтобы не вызвать мое недовольство этим, но обрывки разговоров дали мне общее направление мысли. Даже Анри кивал этому.

Когда в серой мгле проступили шпили Адмиралтейства, я окинул взглядом своих спутников. В столицу мы въезжали оружием, которое я сам выковал. Единственным плюсом всего произошедшего было то, что мы снова стали командой.

Едва мы ввалились в город, нас тут же подхватили. Не дали ни смыть с себя кровь и дорожную пыль, ни толком перевязать раны. Гвардейцы с постными, ничего не выражающими лицами сопроводили нас прямиком в здание Приказов. Сразу стало ясно, что это какой-то конвой. Ушаков уже собравшийся отдать приказ на обезоруживание «конвоя», нахмурился. Я качал головой, предоставляя событиям нести нас по течению. Не хватало еще обвинений в измене и братоубийственной бойне.

В просторном зале с высокими сводами уже собрались все те, чьи подписи решали судьбы полков и губерний. За длинным столом, покрытым зеленым сукном, восседали хищники в париках и бархате. Во главе — князь-кесарь Федор Юрьевич Ромодановский, не человек, а обломок скалы, живое воплощение старой, не знающей пощады власти. Его тяжелый, немигающий взгляд буравил меня, пытаясь прожечь насквозь. Рядом устроился Яков Брюс. Было еще с десяток каких-то сановников, но мне нужны были только эти двое.

Складывалось ощущение, что нас заманили сюда, чтобы сделать крайними, свалив всю вину за столичный переполох. Я не собирался ждать, пока меня начнут рвать на части. Опираясь на плечо Ушакова, я вышел вперед. Боль в ребрах меркла перед ледяной яростью, что скрутила нутро. Если это судилище — обвиняемого выберу я сам.

— Князь-кесарь! Бояре и ближние люди! — голос, сорвавшийся на хрип. — По дороге сюда на мой отряд было совершено нападение. Я требую немедленного расследования. И начать его надобно прямо здесь.

Шум в зале оборвался так резко, что стало слышно, как скрипнуло перо в руках дьяка у дальней стены. Ромодановский медленно повернул ко мне свою массивную голову. Он удивленно оглядел всю нашу пеструю компанию.

— Говори, барон, — нехотя заявил он.

— Прежде чем выкладывать улики, хочу спросить, — я развернулся к Брюсу. — Яков Вилимович, кто в отсутствие Государя за гвардию отвечает? За порядок в столице и окрест?

Брюс медленно поднялся.

— Я, — в глубине его глаз полыхнуло холодное бешенство.

— Благодарствую, — я чуть склонил голову. — Тогда дозвольте представить то, что добыто в бою. Капитан!

По моему знаку Дубов с двумя преображенцами выволок на середину зала окровавленное полотнище и с грохотом опрокинул его на натертый паркет. Мушкеты, тесаки, подсумки, пуговицы — всё казенное, с клеймами Преображенского полка.

— Нападавшие были в гвардейской форме, — я чеканил слова, пока Дубов раскладывал трофеи, как лавочник товар. — Их оружие — штатное. Снарядить и вывести из казарм целый отряд тайно от всех мог лишь один человек. Тот, кто за гвардию отвечает.

Кто-то из окружения Брюса дернулся было, но тяжелый взгляд Ромодановского вдавил его обратно в кресло. Следующий удар нанес Ушаков.

— Князь-кесарь, — его голос был монотонным, лишенным всяких чувств. — Проведен анализ. Приказ о вызове — устный. Грубейшее нарушение. Путь нашего следования доподлинно могут знать только люди из ведомства господина Брюса. Узнали наверняка оттуда.

В зале зашелестели. Команда сработала без сбоев, и теперь настал черед женщин. Первой, прихрамывая, вышла Анна Морозова.

— А я кое-что добавлю, — заявила девушка. — Последние месяцы караваны в Игнатовское люди Якова Вилимовича безбожно трясли и задерживали. Он намеренно топил все дела барона, что с торговлей связаны. Убытку — на сотни тысяч. Тут и сказке конец.

За ней, как тень, скользнула Изабелла.

— И я могу добавить, — ее голос звенел от сдерживаемого гнева. — Господин Брюс усмотрел в планах барона по созданию службы внутренней безопасности угрозу своей власти над тайными делами. Воспринял это как личное оскорбление.

Сторонники Брюса попытались было поднять шум, свалить все на меня, однако их голоса утонули в общем шуме. На щеках Ромодановского заходили желваки. Пусть доказательства и были косвенными, вместе они складывались в петлю. Средства, возможность, мотив — всё указывало на одного человека.

И тут князь-кесарь поднял свою тяжелую, как медвежья лапа, руку.

— Любопытно все это, барон, — пророкотал он, не сводя с Брюса глаз. — Особливо в свете последних событий.

Он внимательно посмотрел на меня. Я вопросительно приподнял бровь.

— Три дня назад на государя-царевича Алексея Петровича было совершено покушение.

По залу пронесся испуганный вздох моей команды.

— Стреляли из окна, когда его карета ехала по набережной. Царевич, хвала Господу, цел. Но на месте том, — Ромодановский снова замолчал, — была найдена винтовка твоей системы, барон. СМ-1. А сам государь-царевич ныне находится под охраной во дворце. Охрану же, — тут он потер переносицу и посмотрел на Брюса, — по странному стечению обстоятельств, выставили люди Якова Вилимовича.

Вот и все. Конец игры. И стоило Брюсу так подставляться? Что им двигало? Получается, главным злодеем в этой пьесе был Яков Брюс. Обвинение в государственной измене нависла над ним.

В зале стало оглушительно тихо. Каждый взгляд — от Ромодановского до последнего дьяка — впился в Брюса. Он стоял недвижно, и только побелевшие костяшки пальцев, мертвой хваткой сжимавшие эфес шпаги, выдавали, в какой адской топке он сейчас плавился. Любой другой на его месте уже бился бы в истерике, вопя о своей невиновности. Наверное.

Он повернулся к князю-кесарю.

— Ваша Светлость, — его голос был до жути спокоен, словно речь шла не о его голове, а о смете на новые пушки. — Обвинения тяжелы. Однако прежде чем я отвечу, прошу дозволения на пять минут разговора с генералом Смирновым. Наедине. У меня имеются сведения чрезвычайной важности для безопасности Империи, и доверить их я могу только ему.

Что за ход? Что-то придумал? Выходит, что он ставил на кон судьбу государства. Ромодановский застыл. Отказать — и если Брюс говорил правду, вся ответственность за последствия лягут на него. Согласиться — значит сломать весь ход судилища. Несколько долгих секунд князь-кесарь сверлил Брюса тяжелым взглядом, прежде чем коротко махнуть рукой в сторону боковой двери.

— Пять минут. Гвардия — за дверью.

Мы вошли в холодную, неуютную комнату с высоким окном. Я оставил Ушакова и команду, которые собирались идти за мной. Еле доковылял, держась за стены. Едва за нами щелкнул замок, Брюс развернулся. На лице — куча эмоций.

— Доволен, барон? — прошипел он, впиваясь в меня взглядом. — Ты их почти убедил. Еще немного — и… Отличная работа на общего врага.

— Ты считаешь меня слепцом, Яков Вилимович? — стараясь не морщиться от боли в ребрах, я подошел к окну. — По-твоему, я не вижу, что ты не поступаешь обычно столь прямолинейно? Видать покушение на Алексея заставило тебя действовать опрометчиво. Вот только зачем тебе все это? И заметь, улики… они безупречны.

— Вот именно! — он со стуком опустил кулак на подоконник. — Безупречны! Ты инженер, Смирнов, так думай как инженер! Когда механизм работает без единого скрипа, что это значит? Что его долго и тщательно собирали. Ты в самом деле веришь, что я, Яков Брюс, стал бы устраивать эту топорную резню?

Зашагав по комнате, он метал слова, как молот по наковальне.

— Включи свой мозг! Нападение на тебя. Зачем? Убить? Почему тогда палили не по тебе? Отчего оставили столько трупов, столько улик? Это же представление! Громкое, кровавое, с одной целью — чтобы все стрелки указывали на меня! Мои люди так не работают. Они действуют тихо. Без следов. Если бы я захотел тебя убрать, ты бы просто исчез. Подавился бы рыбной костью, или твоя карета «случайно» слетела бы с моста в реку. Но не так. Не в этой грязной бойне!

Его слова были жестоки и, при этом, неопровержимы. В памяти всплыло дело о французском шпионе: ни одного трупа, только аккуратно подброшенное письмо и тихий арест на рассвете. Работа тонкая. А здесь работали, как на скотобойне.

— Хорошо, — я повернулся к нему. — Допустим. Но какой смысл? Подставить тебя, если главная цель — я и мои проекты?

— А ты уверен, что главная цель — ты? — он остановился, буравя меня взглядом. — Твоя система — да. Твои люди — безусловно. Но не ты лично. Ты слишком ценный ресурс. Тебя не уничтожают. Тебя изолируют, лишают рук, глаз и ушей.

Сомнения. Я чего-то не понимал. К чему он клонит?

— Возможно, — проговорил я, думая вслух, — били не по мне. По Ушакову? Он многим на хвост наступил. И тебе в том числе. Может, это твои же подчиненные решили убрать его, заодно подставив и тебя?

Брюса прорвало — эдакая ярость оскорбленного мастера, чью работу сравнили с поделкой пьяного сапожника.

— Ушаков⁈ — его лицо исказилось. — Ты думаешь, из-за этого… твоего пса я бы стал рисковать головой⁈ Да если бы мне понадобилось от него избавиться, я бы сделал это так, что ты бы сам пришел благодарить меня за спасение от опасного фанатика! Ты меня за кого держишь, Смирнов⁈ За любителя⁈

Эта вспышка неподдельного, злого, оскорбленного профессионализма была слишком натуральной. Ну не мог Брюс так играть — при всем моем уважении к его многочисленным талантам. Человек в шаге от приговора спасает жизнь, а не репутацию. Брюс же защищал свое искусство.

Неужели он невиновен?

Факты остались прежними — мундиры, винтовка, приказ, — но теперь я видел идеально подогнанные детали механизма, собранного с одной целью: чтобы мы вцепились друг другу в глотки. Чтобы я, поверив, уничтожил Брюса, а он, даже выжив, ненавидел бы меня до конца своих дней. Пока мы рвем друг друга, настоящий кукловод остается в тени.

Простая и страшная мысль: нас обоих использовали. Сыграли на моем прагматизме и его репутации. Безупречно.

Да чтоб тебя… Мы — всего лишь инструменты в чужих руках. Один — молот, другой — наковальня. И кто-то третий, невидимый, занес этот молот для удара. Однако что-то в этой конструкции не сходилось. Одна деталь ломала всё.

— Хорошо, Яков Вилимович, допустим, верю, — прохрипел я, откашлявшись. — Но объясни мне зачем ты созвал в столицу всех моих людей? Зачем собрал весь мой штаб в одном месте, подставив его под удар, как выводок цыплят перед ястребом?

Брюс замер. Ярость на его лице сменилась искренним недоумением. Он уставился на меня так, будто я вдруг заговорил по-турецки.

— О чем ты, барон? Каких еще «всех»?

— Как каких? — я начал загибать пальцы, и каждый отзывался тупой болью в сломанных ребрах. — Нартов, Ушаков, Морозова, де ла Серда… Весь список, что твой гонец зачитал. Ты выпотрошил Игнатовское, оставив его без головы и рук.

Он смотрел на меня, и на его лице отразился мучительный мыслительный процесс.

— Я этого не делал, — произнес он так, словно вбивал гвозди. — Мой приказ гонцу был один: доставить тебе лично письмо. Срочный вызов на совет. Только тебе. В приказе не было больше никого. И я писал тебе приказ. Он не был устным, кстати.

Холод пробежал по спине. Мы смотрели друг на друга, и ужас в его глазах был зеркалом моего собственного. Осознание того, насколько виртуозно и глубоко нас обоих провели.

Гонец — изможденный преображенец. Он передал приказ, он его изменил. Был перевербован или изначально чужой. Невидимый враг, «Третья сила». Он перехватил управление. Превратил простой вызов в ловушку.

И теперь их замысел, до этого скрытый в тумане, проступил во всех своих уродливых деталях.

План «А»: собрать мозг и костяк моей системы в одной точке и вырезать всех в быстрой, кровавой засаде. Обезглавить проект. Отбросить Россию на десятилетия назад.

План «Б», если первый сорвется: использовать эту же засаду, чтобы мы вцепились друг другу в глотки. Спровоцировать войну между мной и Брюсом. И пока мы топим друг друга в интригах, пока гвардия вяжет моих людей, а мои полки отбиваются, они спокойно заканчивают начатое. Они хотели развязать войну в тылу воюющей страны.

— Найди его, — прохрипел я. — Этого гонца.

Брюс сорвался с места, подскочив к двери и заколотив в нее кулаком.

— Гвардия! Сюда!

Когда в комнату влетел ошарашенный офицер, на него свалился шквал рубленых команд.

— Преображенца, что барону послание доставил, — ко мне! Живым! Из-под земли достать! Его дом, семью, всех, с кем пил-ел, — в железо! Город на замок! Даже мышь не должна проскочитт без моего слова!

Он на моих глазах запускал свою невидимую машину, демонстрируя, что она, несмотря ни на что, по-прежнему работает и он все еще контролирует ситуацию.

Когда офицер, щелкнув каблуками, исчез, Брюс повернулся ко мне. Пять минут давно истекли. За дверью уже нарастал недовольный шум.

Мы молчали. Вражда, недоверие, обиды — всё это сгорело дотла перед лицом общей угрозы. Какая-то злая ирония — сначала враг «спаял» мою команду, теперь и с Брюсом примирил. Ну как «примирил», скорее заставляет нас с ним работать сообща.

Дверь распахнулась. На пороге, заполнив собой весь проем, стоял Ромодановский.

— Время вышло, господа.

Глава 18

Голос Ромодановского прокатился под сводами зала, Брюс метнулся к нему и что-то быстро проговорил. Нахмурившись, князь-кесарь метнул в меня тяжелый взгляд и через десяток секунд скрылся за дверью. Мы с Брюсом последовали за ним.

— На сегодня все свободны, — объявил Ромодановский, но никто не шелохнулся. Казалось, он и не заметил замерших в креслах сановников. Его тяжелая рука поднялась и сделала короткий, презрительный жест к выходу — этого хватило. Зал мгновенно ожил скрипом кресел и шелестом бархата. Вся столичная знать, готовая вершить судьбы, торопливо устремилась прочь, опасаясь встретиться взглядом с этим обломком старой, допетровской Руси. Свою команду я тоже спровадил под недовольный взгляд Ушакова. Когда последний парик скрылся за дверью, два гвардейца из личной охраны Ромодановского закрыли тяжелые створки. Щелчок засова прозвучал отрезвляюще. Спектакль окончен.

Не глядя, князь-кесарь подошел к столу, где лежало трофейное оружие. Сгреб всё это железо в охапку, будто мусор, и с грохотом швырнул в темный угол.

— Балаган, — выдохнул он в пустоту, после чего ткнул массивным подбородком в сторону неприметной двери в стене. — Туда.

Ромодановский тяжело опустился в кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом. Мы с Брюсом остались стоять.

— Два нападения, — начал он, уперев в нас свои маленькие, глубоко посаженные глаза. — Сшиты белыми нитками. Одно — на царевича, в сердце столицы. Другое — на тебя, барон, со всем твоим ученым табором. Улики, что вы тут на метали, вопят: виновен Брюс. А вот повадки — нет, согласен. Не его работа. Слишком грязно, шумно. Слишком много костей брошено для таких умных псов, как ты.

Он перевел взгляд на Якова Вилимовича. Тонкая жилка, забившаяся у виска, выдавала его напряжение.

— Мне плевать, кто из вас лис, а кто волк, — продолжил Ромодановский, его голос осел. — Государь на войне. Тыл — моя забота. И я не дам двум самым острым государевым клинкам вцепиться друг другу в глотки, пока неведомый зверь точит нож у нас за спиной. Посему слушайте.

Подавшись вперед, он положил на стол руки.

— Неделя. Либо вы вдвоем кладете мне на стол голову настоящего затейника, либо я решу, что затейники — вы оба. Тебя, Яков Вилимович, отдам под суд за измену. Заслуги твои велики, однако и спрос будет по всей строгости. А тебя, барон… — он повернулся ко мне, — тебя я обвиню в пособничестве. Ибо оружие, коим сия смута творилась, — твоего ума дело. Не уберег, допустил, что оно по рукам пошло. Итог для обоих будет один. А теперь… работайте.

Грузно поднявшись, он дал понять, что аудиенция окончена. Вот же старый хрыч. Знал, куда бить. И ведь не поспоришь. Неделя. Найти призрака за семь дней, пока сломанные ребра не вросли в легкие. Просто прелесть.

Когда дверь за Ромодановским закрылась, мы остались одни. Треск свечей в тяжелом канделябре раздражал, настолько было тихо.

— Мне нужен полный список, — первым нарушил молчание Брюс. Не глядя на меня, он уставился в стену. — Всех, кто знал о пути и времени выезда. До последнего конюха. И все донесения твоего ищейки Ушакова за последнюю неделю. Надеюсь, он умеет писать без ошибок? Мне нужны точные данные, а не его домыслы.

Даже в шаге от плахи не упустит случая подколоть. Я усмехнулся.

— Ушаков подготовит, — ответил я. — А я, с твоего позволения, займусь анализом. Нужно вывернуть наизнанку Дубова и Орлова, по косточкам разобрать повадки нападавших. Их шаг, приемы — это тоже почерк.

— Делай что должно, — вздохнул он и, не прощаясь, вышел.

Так началась наша совместная охота. Мы были вынуждены делиться крохами информации, ведь голова каждого из нас лежала на одной плахе. Ушаков, с его въедливой дотошностью, готовил для Брюса списки, перепроверяя каждую букву. Я же, запершись с Орловым и Дубовым, допрашивал их до хрипоты, вытягивая малейшие детали боя: как двигались, как перезаряжались, как падали убитые. Сам-то я не помню уже всего. Я пытался составить тактическую схему, психологический портрет врага.

Развязка наступила на удивление быстро. Уже к вечеру в двери моего временного кабинета в здании Приказов постучали. На пороге стоял один из адъютантов Брюса.

— Яков Вилимович просит вас к себе.

В кабинете Брюса встретил пахло кофе, на столе валялись бумаги. Сам он стоял у окна, глядя на погружающийся в сумерки город.

— Мои нашли его, — сказал он, не оборачиваясь.

На краю стола лежал простой домотканый плащ, пропитанный запекшейся кровью. Рядом — сапог с аккуратно вспоротым голенищем.

— Тело твоего настоящего гонца. В овраге, в двадцати верстах от засады. Убит профессионально — ножом под ребро. В голенище, под подкладкой, был тайник. Пустой. Там и лежало мое письмо.

Наконец он повернулся ко мне. На лице явные следы усталости.

— Приказ перехватили, — констатировал он. — А тот, кто явился к тебе, барон, был ряженым. Наш враг умен. Он знает наши методы, способен на сложнейшие ходы. И он где-то здесь, рядом.

Мы посидели еще с час, прикидывая кто это мог быть и каковы его цели, но ни к чему так и не пришли.

Разместившись всей командой в гостинице, я в который раз пожалел, что до сих пор не прикупил в Питере подворье. Раньше-то я останавливался у Брюса, а теперь со мной люди, многим из которых здесь и голову приклонить негде.

На следующий день я потребовал Ушакова вызвать Левенгаупта. Яков Вилимович поддержал мысль о том, что его можно использовать в своих целях в данном случае. Днем шведа доставили в казематы.

Привычная сырость и запах мокрого камня Петропавловской крепости. Зато в камере Левенгаупта было сухо. Свет из единственного окна под потолком падал на стол, за которым швед, склонившись, колдовал над россыпью латунных шестеренок. Он собирал сложный часовой механизм — единственная роскошь, которую я ему позволил, чтобы его ум не заржавел от безделья. Заметив меня, он отложил пинцет и поднял насмешливый взгляд.

— Нечастый гость, барон. Пришли полюбоваться на диковинного зверя в клетке? Или решили, что я могу быть полезен?

Я молча пододвинул к столу единственную грубую табуретку и сел. Кажется швед не понял до конца свое положение. Если в прошлый раз я по привычке еще называ его по имени или званию, то сейчас дело пойдет по другому. Он — никто, просто человек. Надеюсь он поймет перемену.

— Человек, я пришел не как тюремщик. Я пришел как наблюдатель. Хочешь заслужить какое-либо послабление? Для начала, прогулки вне камеры, на воздухе. Что скажешь, человек?

Шведа аж перекосило. Он еле держал себя в руках. Я фыркнул и встал, направляясь к двери. Ну не готов он пока, значит.

— Да! — выкрикнул швед. — Да, согласен!

Я медленно развернулся и уставился на Левенгаупта. Он аж трясся, закрыл глаза и глубоко вздохнул.

Кажется неделька в темной камере со скудной едой его уже превратила в пластилин, который моно лепить как угодно.

И я выложил перед ним все. Без эмоций, только факты: о перехваченном гонце, подделанном приказе, безупречно расставленных уликах, которые едва не стравили меня с главой имперской разведки. Об атаке, похожей скорее на кровавый спектакль, чем на реальную попытку уничтожения.

— Забудем на время, что мы враги, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Ты знаешь европейскую военную машину изнутри. Ее генералов, их повадки, стиль. Как профессионал профессионалу — чей это почерк? Кто в Европе способен на такую тонкую, многослойную игру?

Левенгаупт очень внимательно слушал, на его лице отстраненность сменилась живым интересом стратега, которому предложили решить сложнейший ребус. Он был оскорблен топорностью операции, которую пытались свалить на него и его соотечественников.

— Любопытно… — протянул он, барабаня пальцами по столу. — Англичане? Нет, слишком грубо. Они бы просто наняли головорезов в портовом кабаке. Их стиль — дубина, а не рапира. Французы? У них сейчас кавардак, а их интриги всегда пахнут духами и вином, а не порохом. Здесь же… здесь чувствуется расчетливая злость.

Заложив руки за спину, он зашагал по камере.

— Знаете, барон, это почерк человека, который проиграл цифрам, а не солдатам,. Человека, на собственной шкуре понявшего, что ваши заводы опаснее ваших гвардейских полков. Он не пытается вас убить — он пытается парализовать всю вашу систему, отрубить голову, чтобы тело забилось в конвульсиях. В Европе есть только один полководец, обладающий таким системным мышлением, ресурсами и такой личной мотивацией после своего унижения под Тулоном… Ваш враг, барон, — Евгений Савойский.

Даже так. В принципе, он был прав. Униженный гений, постигший правила новой войны раньше других, пытался взять реванш, используя интриги. Наконец-то угроза обрела имя.

— Благодарю, — сказал я, поднимаясь. — Вы мне очень помогли.

— Я помог себе, барон, — ответил он, возвращаясь к своему столу. — Я не желаю, чтобы мое имя связывали с работой простаков. И потом, — он хитро прищурился, — сидеть в вашей тюрьме, зная, что где-то по Европе разгуливает настоящий виновник, было бы просто скучно.

Ветер с Невы, встретивший меня у ворот крепости, не принес облегчения. Враг был слишком умен и опасен.

Царевича Алексея я нашел в его покоях в Летнем дворце. Его комната превратилась в штаб: карты города и какие-то списки были разложены на столах, на полу — повсюду. Сам он, осунувшийся, но со злым блеском в глазах, мерил шагами комнату.

— Нашли что-нибудь? — спросил он вместо приветствия.

Мы тепло обнялись, я посмотрел на его перевязанное раненное плечо. Вроде живчик.

Я пересказал ему разговор с Левенгауптом. Алексей выслушал хмурясь.

— Савойский… — прошипел он. — Австрияки… Значит, они. Но это все слова, догадки пленного шведа. Как доказать?

— А вот это уже твоя работа, Алексей Петрович.

Он удивленно вскинул на меня брови.

— Савойский не мог провернуть такое без поддержки здесь, в России. Ему нужны были глаза, уши и, главное, деньги. А любая покупка верности, любая подготовка операции оставляет след. Финансовый.

Подойдя к его столу, я продолжил:

— Ты — наследник престола. Для тебя открыты все архивы. Я прошу тебя, используя свой статус, получить у Ромодановского доступ к приходно-расходным книгам гвардейских полков и, главное, Посольского приказа за последние полгода. Ищи аномалии. Странные выплаты, контракты с неизвестными поставщиками, закупки по завышенным ценам. Любую мелочь, которая выбивается из общего ряда. Это грязная, кропотливая, бумажная работа. Но только так мы нащупаем нити, которые тянутся отсюда в Вену. Изабелла поможет, у нее талант к таким вещам.

Алексей смотрел с мрачной сосредоточенностью. На моих глазах он становился полноправным государственником.

— Я сделаю, — сказал он тихо. — Дай мне три дня.

Ему хватило двух. На третий вечер он сам примчался ко мне в Приказы, взбудораженный, с горящими глазами, и расстелил на столе ведомость.

— Вот. Нашел. Сколько я в этом бумажном болоте рылся! Старый дьяк из Приказа мне все нервы вымотал, подсовывал не те книги. Пришлось отцовским гневом пригрозить, только тогда притащил что надо.

Он ткнул пальцем в одну из строк.

— Контракт на поставку фуража для конюшен Преображенского полка. Сумма не бог весть какая, но в полтора раза выше рыночной. Подписан с артелью некоего Фридриха Шмидта.

— И что?

— А то, что такой артели в Петербурге не существует, — в голосе Алексея звенел азарт охотника, напавшего на след. — Я велел проверить. Пустое место. А деньги, — он сделал паузу, — были выплачены через контору австрийского торгового дома «Келлер и сыновья».

Мы смотрели друг на друга. Вот и первая ниточка, почти незаметная, зато она вела прямо в логово зверя.

Успех Алексея принес лишь минутное удовлетворение, не решив главной проблемы: моя команда, разбросанная по гостевым домам Приказов, была чудовищно уязвима. Настоящий выводок цыплят под взглядом ястреба. На следующее же утро это подтвердил Андрей Ушаков, чье присутствие стало привычным, как и ноющая боль в ребрах. Его отчет был сух: за каждым из моих ключевых людей — Нартовым, Магницким, даже за Анной и Изабеллой — установлено наружное наблюдение. Дилетантское, зато постоянное. Мы поймали парочку, так они ничего не знают, только говорят что их просили последить и передать сведения, когда они сами выйдут на них.

— Пока не нападают, — заключил он. — Изучают. Наши привычки, маршруты, контакты. Собирают сведения. Мы сидим как на ладони, Петр Алексеевич. Нам нужна нора. Глубокая и с одним входом.

Нору в чужом, полном интриг городе наспех не выроешь. Я уже прикидывал варианты, когда решение нашло меня само. В приемной ожидал гость, которого я никак не предполагал здесь увидеть — Борис Алексеевич Морозов, отец Анны, патриарх всего московского купеческого клана. Седобородый, кряжистый, в добротном кафтане, он походил на медведя, забредшего в столичный вертеп.

Встретились мы на нейтральной территории — в трактире на набережной. Морозов-старший говорил без обиняков.

— Смута в столице, барон, — это как затор на реке. Головной корабль встал — и весь караван за ним гниет, — начал он, отхлебнув сбитня. — Караваны мои на подъездах к городу стоят, товар портится, люди без дела сидят. Убытки. А я убытков не люблю. Старая власть, — он выразительно повел бородой в сторону дворца, — грызется за место у трона. Тайная власть, — тут он кивнул в сторону Адмиралтейства, — ловит неведомых лазутчиков. А дело стоит. В такое время, барон, я гружу свой товар на самый крепкий корабль. Нынче твой корабль — самый надежный.

Он смотрел на меня без подобострастия, как равный

— У меня в Петербурге подворье есть, на Васильевском острове. Дом каменный, стена вокруг в два человеческих роста, склады, погреба. Настоящая крепость. Забирай. Со всем своим людом. Живите, работайте. Мне спокойнее будет, зная, что дочь под надежной охраной, да и дела наши под твоим присмотром быстрее с мертвой точки сдвинутся.

Я ожидал подвоха. Такие подарки просто так не делают.

— А взамен? — спросил я прямо.

— А взамен — дружба, — он пожал плечами. — Мой люди, мужики тертые, присоединятся к твоим. Вместе вам сподручнее будет порядок наводить. И не только в твоем доме, но и на торговых путях. А мои приказчики и твои инженеры пусть сядут за один стол и подумают, как нам вместе из этой ямы выбираться. Я не хочу быть кошельком, барон. Я хочу быть участником.

Он предлагал сделку. Свою крепость и ресурсы в обмен на долю в моем главном активе — способности решать проблемы. Выдержав паузу, я взвесил его предложение.

— Хорошо, Борис Алексеевич. Я принимаю, но на моих условиях, — ответил я. — Моя служба безопасности становится главной. Ваши люди — в подчинении у моего человека. И вся информация от ваших людей сначала ложится на мой стол, а уже потом обсуждается совместно.

Морозов на мгновение нахмурился, но затем его борода расплылась в хитрой усмешке.

— Хватка у тебя железная, барон. Что ж, по рукам, зятем будешь хорошим.

Я сделал вид, что не услышал. Перебрались в тот же день, быстро и почти тайно. Усадьба Морозовых и впрямь оказалась настоящим бастионом. Став здесь полновластной хозяйкой, Анна с энергией быстро превратила хаотичный быт моего отряда в отлаженный механизм. А вот с безопасностью вышло не так гладко. Ушаков и присланный Морозовым глава его службы, хмурый бородач по имени Захар, немедленно вцепились друг другу в глотки, споря о расстановке постов. Мне пришлось лично вмешаться и, как третейскому судье, потратить полдня на разграничение их полномочий. Вынужденный союз, скрепленный моим приказом, со скрипом заработал.

Получив в свое распоряжение сухое и просторное крыло дома, Магницкий и Нартов уже на следующий день разворачивали там временную лабораторию. Впервые за долгое время мы все оказались под одной крышей, в безопасности.

На первом же военном совете в новом штабе выяснилось, насколько своевременным был этот союз. Борис Морозов выложил на стол донесения от своих приказчиков из Европы.

— Подтверждаю ваши сведения, — сказал он, обращаясь ко мне. — Мои люди в Вене и Женеве доносят: через тамошние банки прошли крупные суммы, связанные с закупкой оружия якобы для австрийской армии. Оружие это потом «потерялось» где-то на пути в Польшу. Савойский вооружает целую теневую армию на наших границах. И Мазепа что-то темнит.

— Мы ответим тем же, — сказал я. — Борис Алексеевич, ваша торговая сеть — это идеальный канал для передачи ложных сведений, дезинформации. Пусть ваши люди пустят на амстердамской и лондонской биржах слух, что в России найдено новое, невиданное месторождение серебра. И что Государь готовит денежную реформу, которая обрушит курс европейского ефимка.

Морозов хитро прищурился, мгновенно оценив изящество замысла.

— Суматоха начнется знатная, — одобрительно крякнул он. — Государь одобрит? — я хмыкнул. — Казну их потрясем. А еще можно перехватить их поставки селитры из Индии. Без селитры пороха не сделаешь. У меня там есть верные люди.

На моих глазах рождался экономический фронт. Мы перестали отбиваться от ударов — мы готовились нанести свой. Наконец-то у меня появился союзник, мыслящий теми же категориями.

Вечером Морозов позвал меня на ужин, правда не в парадную столовую, где шумела моя команда, а в свой личный кабинет. На столе — простая еда, без изысков, и бутылка старого венгерского. Только мы трое: я, старый купец и Анна. По сути, не ужин, а продолжение нашего делового совета в более узком кругу.

Когда с делами покончили, Морозов-старший налил себе еще вина, посмотрел на меня в упор и сменил тему.

— Хороший мы с тобой механизм ладим, барон. Надежный. Однако у всякого механизма, даже самого крепкого, есть ось, на которой все держится. И ось эту нужно беречь и укреплять.

Я чуть не поперхнулся, догадываясь к чему он клонит.

— Наш с тобой союз, — продолжил он, — держится на слове да на общей выгоде. Сегодня выгода есть — и союз крепок. А завтра ветер переменится, и каждый потянет одеяло на себя. Чтобы этого не случилось, союзы такие надобно скреплять не только бумагой, но и кровью. Родством.

Старый лис. И ведь не подкопаешься. Говорит о деле, а по сути — надевает на меня золотой ошейник. И ведь прав, чертяка. Он говорил о браке, но не как торговец о сделке, а как государственный муж, мыслящий поколениями. Анна опустила глаза, но я чувствовал, что она не пассивная разменная монета в этой игре, а полноправный участник разговора.

Что я мог ответить, когда усталость, тупая боль в ребрах и горечь последних дней смешались внутри в ядовитый коктейль? Я заставил себя сделать медленный глоток.

— Борис Алексеевич, — сказал я, ставя бокал на стол. — Какая женитьба? У меня люди погибли, ребра сломаны, а в столице заговор. Дайте мне хотя бы вздохнуть, прежде чем сватать. Вы предлагаете закладывать фундамент нового дома, когда старый еще дымится.

Я посмотрел на него прямо.

— Давайте сперва потушим пожар. Выявим и уничтожим тех, кто пытается ввергнуть Империю в смуту. А когда над головой будет мирное небо, мы вернемся к этому разговору. Как равные партнеры, уверенные в завтрашнем дне. Сейчас все силы — на войну.

Морозов-старший долго молчал, изучая меня. Он искал в моих словах уловку.

— Что ж, — сказал он наконец. — Резон в твоих словах есть. Война прежде всего. Принимается.

Опытный игрок понял, что давить дальше — значит сломать фигуру, и согласился на отсрочку.

Мои покои — просторная анфилада комнат с высоким потолком. Тут жарко натоплено. Оставшись один после того, как слуга помог мне раздеться, я провалился в кресло. Впервые за много дней — полная, абсолютная безопасность. Я сидел в тишине, глядя на пляшущие языки пламени камина. Печи не было, топили камин на европейский манер.

Дверь в спальню отворилась так тихо, что я не сразу заметил. На пороге стояла Анна — уже не в строгом платье, а в простом домашнем халате из темно-зеленого шелка, с распущенными волосами, свободно падавшими на плечи. Молча войдя, она закрыла за собой дверь на тяжелый внутренний засов. На лице — усталость и тень сочувствия.

Она бесшумно подошла к столику, налила бокал вина, взяла тарелку с нарезанным сыром и хлебом и поставила все это на подлокотник моего кресла.

— Война войной, Петр Алексеевич, — тихо сказала она. — А силы нужно беречь.

Она не отошла, опустившись на ковер у моих ног, прислонилась спиной к креслу так, что ее затылок почти касался моего колена. От нее исходил легкий, едва уловимый запах духов. Этот простой, домашний жест был настолько неожиданным, что я замер.

— Отец давил, — сказала она так же тихо, глядя на огонь. — Простите его. Он мыслит веками, родами. Иногда забывает, что союзы заключают живые люди, а не торговые дома.

Я молчал, не зная, что ответить. Эта близость была одновременно и уютной, и до дрожи опасной. Насколько я знаю такая сцена в этом времени неуместна. И я пытался понять как сейчас пойдут события

— Вы сегодня за столом… Вы были на пределе, — продолжила она. — Я видела. Эта броня, которую вы носите, она ведь тяжелая. Иногда ее нужно снимать, иначе под ней можно задохнуться.

Ее слова, как скальпель хирурга. Она видела загнанного человека.

Я выдохнул. А будь что будет. Не ввалится же сюда ее отец с криками о совращении его дочери. Я посмотрел на эту красивую и умную девушку. Не железный я. Да и организм чисто физически хотел ее.

— Спасибо, — это все, что я смог выговорить. Голос сел.

Она ничего не ответила. Мы сидели в тишине, глядя на огонь. Ее молчаливое присутствие не требовало слов и не требовало ответных жестов. Она просто была рядом. И мне наконец становилось легко на душе.

Прошло, наверное, с полчаса. Сам не заметив как, я опустошил тарелку и осушил бокал. Навалилась усталость.

— Вам нужно спать, — сказала она, поднимаясь.

Она подошла к огромной кровати, поправила подушки и откинула тяжелое одеяло. Когда я, шатаясь, подошел и опустился на край, она укрыла меня. Ее пальцы на мгновение коснулись моей щеки, убирая растрепавшуюся прядь волос. Легкое, почти невесомое прикосновение.

— Отдыхайте, генерал, — прошептала она. — Завтра будет новый день. И новая битва.

Она так же тихо выскользнула из комнаты. Я остался один. В воздухе витал легкий запах ее волос, на плечах еще хранилось тепло ее рук. Впервые за долгое время в голове не было ни чертежей, ни планов, ни интриг.

Тишина. И понимание: в этой женщине я, возможно, обрел больше, чем союзника.

А может и правда пора жениться?

Тьфу, Смирнов, выпил бокал, а такие глупости в голову лезут.

Глава 19

Главный зал в подворье Морозовых оккупировала вся мое команда. Там, где раньше степенные купцы, вероятно, щупали персидские ковры, теперь на стенах висели карты, а длинный стол прогибался под тяжестью гроссбухов и рулонов чертежей. Мы собрались в полном составе. Мой расколотый, израненный, спаянный общей кровью коллектив гениев.

Андрей Нартов внимательно изучал данные. Рядом с ним — Магницкий, что-то читающий в толстой книге. С рукой на перевязи, угрюмо буравя взглядом сапоги, сидел Василь Орлов, а за его спиной тенью застыл Петр Дубов, готовый сорваться с места в любую секунду. Напротив них, отстраненно расположился мой новый цербер Андрей Ушаков, а взгляд его соседа, Анри Дюпре, скользил по нам с любопытством энтомолога, наткнувшегося на невиданный муравейник.

Во главе стола, по правую руку от меня, — Анна Морозова. Рядом с ней ее отец, Борис Алексеевич, кряжистый медведь, из-под седых бровей которого выглядывали хитрые, все подмечающие глазки. Он был единственным, кто еще не понимал наших проблем. А чуть поодаль, в креслах у камина, расположилась власть: царевич Алексей, привезенный Брюсом, и сам же Брюс, оставшийся в роли молчаливого, всевидящего государева ока. Это был первый аудит активов моей неформальной империи после того, как ее попытались сжечь дотла.

— Что ж, господа, — начал Борис Морозов, обводя всех тяжелым взглядом. — Время смутное, дела не ждут. Давайте поглядим, чем богаты, да прикинем, как с этим богатством дальше жить. Анна, дочка, тебе слово первое, как по торговой части главной.

Морозов, стесняясь, на правах хозяина дома начал импровизированный совет.

Развязав тесемки на пухлой кожаной папке, Анна начала доклад. Голос — ни единой дрогнувшей ноты. Лед. Она оперировала сотнями тысяч так, будто речь шла о цене на муку на рынке.

— По гражданским проектам, Петр Алексеевич, дела обстоят так. Первое место по прибытку и обороту — проект «Холодильный ларь». Конструкция произвела на северных и волжских торгах сущий фурор. Архангельские-то до того дошли, что молебен заказали за здравие того, кто «ларь ледяной» придумал. Стерлядь теперь в Москву живой доходит, а не тухлятиной. За три месяца чистая прибыль составила свыше четырехсот тысяч рублей. Деньги живые, уже в обороте.

Когда прозвучала итоговая цифра, по залу прошел шепоток. Орлов, забывшись, присвистнул. Я знал общие цифры, поэтому прекрасно понимал, что теперь мы альтернативный центр силы. И судя по застывшему лицу Брюса, он понял это раньше всех.

— Второе место, — Анна перевернула лист, — за проектом «Консервы». Жестяные банки с тушеной говядиной и кашей поначалу шли туго, народ опасался. Однако после того, как первые партии ушли в армию и на Урал, пошел слух. Теперь заказывают все: от торговых караванов, идущих в Хиву, до богатых помещиков, что запасаются на зиму. Проект не такой оборотный, как лари, зато стратегически важнее. Он решает вопрос снабжения любой дальней экспедиции и дает еще около двухсот тысяч прибыли.

— Итого, — подытожила Анна, поднимая на меня глаза, — с учетом прочих мелочей — мясорубок, утюгов и прочего, — общий оборот по гражданской части за неполный год уже перевалил за миллион рублей.

Ага, это если не считать ремонтные работы в Игнатовском, на которые пришлось вытащить из оборота кучу денег. Могло быть намного больше.

Следующим слово взял Андрей Нартов. Вскочив с места, он с гордостью развернул на столе чертеж, отчего бумаги Морозовых полетели на пол.

— По проекту «Бурлак» докладываю! — улыбнулся Андрей. Радостно было видеть его в таком настроении. Меня откровенно удручало, когда команда была разобщенной, — В Игнатовском завершена сборка и обкатка первой партии тягачей в количестве двенадцати единиц! Сборочная линия отлажена и готова к серийному производству, как назвал его Петр Алексеич! Десять машин в месяц, как из печки пироги!

Двенадцать стальных монстров. Целый механизированный батальон. При виде снисходительной усмешки Дюпре, тихо пробормотавшего что-то по-французски, Нартов только добавил ему что-то, из-за чего оба быстро спрятали выбивающиеся на их физиономии улыбки. У них уже и общие шутки появились — красота.

Послышался сухой голос Магницкого.

— Дополню инженера Нартова, — произнес он, сверяясь со своими записями. — Проведены полные расчеты по логистике и расходу материалов для серийного производства. Производственная мощность в десять машин в месяц подтверждается. Также докладываю: расчеты по прочности ферм для железнодорожных мостов завершены. Проект «Стальной Хребет» теперь имеет под собой полную теоретическую базу. Заводы господина Демидова вышли на нужную мощность, поставки унифицированных элементов пути идут без сбоев. Железнодорожные насыпи строятся руками пятнадцати тысяч человек. График стройки опережается. Через полгода Игнатовское и Петербурх будут соединены железнодрожным путем.

Если Морозовы докладывали о деньгах, а Нартов — о мускулах, то Магницкий — о стальном скелете, который мы натягивали на рыхлое тело Империи. Последним отчитывался Ушаков. Его голос, лишенный всяких интонаций, заставил всех в комнате податься вперед. Он говорил о будущем.

— Проект «Катрина», — начал он, глядя в одну точку. — На верфи в южном остроге заложены корпуса семи летательных аппаратов новой, усиленной конструкции. Работы ведутся круглосуточно в три смены. Срок готовности первой тройки — два месяца.

Он сделал паузу. Не прототип. Серия.

— Параллельно разворачивается создание сопутствующей инфраструктуры. Воздушные гавани — комплексы из ангаров, мастерских и складов горючего — возводятся в четырех ключевых точках. Петербург и Москва — как столичные базы. Воронеж — как главный узел для южного направления. Таганрог — как передовая база для действий в Крыму и на Кавказе. Цинк — основной ресурс, по предложению Петра Алексеевича, его добывают из шлака, который образуется при плавке свинца. Сбор шлака поставлен на поток.

Брюс, сохранявший полную невозмутимость, чуть склонил голову. Ушаков объявлял о рождении нового рода войск. О рождении стратегической авиации. Я обвел взглядом своих людей: Нартова, Орлова, Дубова, Магницкого… Каждый из них создавал детали, решал конкретную задачу. И только сейчас, слушая все доклады разом, они, кажется, впервые осознали масштаб целого. Осознали, что именно мы строим.

Эдакое государство в государстве.

Каждый в комнате переваривал масштаб услышанного, складывая отдельные фрагменты — миллионные прибыли, серийное производство тягачей, эскадрильи летающих машин — в единую, пугающую картину.

Тут подала голос Изабелла.

— С учетом всех военных и гражданских контрактов, а также принимая во внимание плановый рост производства, в перспективе двух лет совокупный годовой оборот всех предприятий барона Смирнова может достигнуть трех, а то и четырех миллионов рублей.

Четыре миллиона. Безумные деньги. Хотя нет, это не деньги. Это вес, причем такой вес, который ломает хребет. Четыре миллиона — цена десяти гвардейских полков. Флот. Годовая дань, которую когда-то платили хану.

Брюс нахмурился. Но это было недовольство явно не из зависти. Он о чем-то думал.

Лицо Алексея вспыхнуло мальчишеским восторгом. На лице — триумфальный огонь человека, который побывал в аду и вернулся с оружием.

— Вот, Яков Вилимович, — он повернулся к Брюсу, — вот ответ на все их заговоры. Пусть теперь попробуют сунуться. А…Отчего вы не рады?

Брюс медленно повернул голову. Он долго молчал, а затем перевел свой бесцветный взгляд на меня.

— У генерала и так врагов хватает, даже в Европе, — произнес он нехотя, словно выдавливая из себя слова. — С такими деньгами за его головой начнут охотиться и короли, и каждый банкирский дом от Лондона до Вены. Он создал второй трон. А в Империи может быть только один.

А ведь он был прав. Тысячу раз прав. Я своими руками выстроил гигантскую мишень и нарисовал на ней свое имя. Недавняя засада, покушение на Алексея, интриги в столице — все это было разведкой боем. Теперь, когда масштаб моей «империи» стал очевиден, ставки возрастут многократно. Начнут бить всерьез. На уничтожение. Рано или поздно враги — и внешние, и внутренние — нанесут удар, который я не смогу отразить. И тогда все это — заводы, дороги, мои люди… Все развалится.

Моя команда была в легком дискомфорте, они явнее не знали как реагировать. Засада в лесу и общая кровь, пролитая на грязной дороге, смыли все противоречия. Забыв о моральных терзаниях, Нартов с тревогой смотрел на меня. Орлов сжимал кулак здоровой руки, и его взгляд обещал любому моему врагу не самую приятную смерть. Ушаков и Дюпре — два циника — воспринимали ситуацию как новую, сложнейшую задачу, ожидая приказа. Даже Анна и Изабелла сейчас были едины.

Лучшая защита — это нападение. Хватит латать дыры. Сидеть в осаде — гиблое дело. Пора нанести превентивный удар, который продемонстрирует всему миру чудовищную, иррациональную мощь, после которого сама мысль о нападении на меня или моих людей станет синонимом самоубийства.

Я поднялся. Все взгляды в комнате тут же впились в меня.

— Яков Вилимович прав, — голос прозвучал довольно громко. — Нас будут пытаться уничтожить. Поэтому мы ударим первыми.

Подойдя к карте южных рубежей, разложенной на столе, я продолжил:

— Мобилизация ресурсов, дамы и господа.

Взгляды моих людей загорелись. Они ждали чего-то такого. Нестандартного.

— Андрей! — я повернулся к Ушакову. — Задача номер один: воздушный флот. Немедленно заложить на южной верфи еще десять аппаратов типа «Катрина». И главное — мне нужен конвейер. Разработать и внедрить поточную сборку, унифицировать узлы. Я хочу, чтобы мы могли выпускать их так же просто, как СМки.

Ушаков хмыкнул:

— Будет сделано.

— Проект «Бурлак». Запускаем в полную серию. Формируем из них первые механизированные батальоны — мобильные крепости с ремонтными мастерскими и топливозаправщиками. — Нартов кивнул. — А вам, — Орлов и Дубов выпрямились. — Надо научить пехоту воевать на колесах.

На лицах обоих офицеров проступило эдакое солдатское счастье.

— Логистика. — Теперь Морозовы. — Мне нужна сеть складов и заправочных станций вдоль всего южного направления. Для «Бурлаков» и «Катрин». Чтобы мои машины могли пройти от Воронежа до Перекопа без единой остановки. Это — ваша война, Борис Алексеевич. И ваша прибыль.

Старый купец удовлетворенно крякнул, поглаживая бороду. Он уже подсчитывал барыши.

Оставались двое самых опасных людей в этой комнате.

— Анри. Твоя задача — самая важная. Довести до ума проект «Благовоние». Мне нужен надежный, безопасный в транспортировке бинарный боеприпас. Идеальное оружие для бескровной победы. Первая партия — сто единиц. По мере готовности отправлять с усиленным конвоем Государю под Крым. Партиями по десять штук. Пусть у него будет довод, против которого бессильны любые крепости, — я повернулся к Нартову, — Андрей, поможешь?

Дюпре хищно улыбнулся. Нартов фыркнул, но кивнул.

Я обвел взглядом свой штаб. Каждый получил задачу. Я запустил машину. Огромную, смертоносную. И она либо сокрушит наших врагов, либо перемелет нас самих.

Когда совет закончился, зал наполнился шумом голосов и скрипом отодвигаемых стульев. Получив почти невыполнимые задачи, мои люди расходились, уже на ходу обдумывая детали. Нартов что-то горячо доказывал Магницкому, тыча пальцем в чертеж «Бурлака», пока Орлов с Дубовым вполголоса совещались у карты. Моя машина, получив приказ, начала набирать обороты. Только Брюс и Алексей остались на своих местах у камина. Царевич смотрел на меня с нескрываемым восхищением, Брюс — с отстраненной задумчивостью. Он наблюдал, как на его глазах рождается сила, которую скоро станет невозможно контролировать. Но сейчас он молчал. Он дал мне карт-бланш.

Я погрузился в бумаги, рассматривая самую большую статью расходов, которая пока не приносила абсолютно никакой прибыли — стройку железнодорожных путей. Ни ускорить стройку, ни уменьшить расходы — не представлялось возможным. Из Москвы в Питер уже начали строить насыпи. Но это будет очень долго. На Урале Демидов уже тоже начал соединять заводы железкой. Не знаю сколько времени я стоял и думал как внести прогресс в эту область — меня отвлек шум.

С горящими глазами царевич что-то доказывал Якову Вилимовичу, размахивая руками, а тот слушал его с видом уставшего философа, вынужденного объяснять ребенку, почему нельзя потрогать луну.

— … но поймите же, Яков Вилимович! — донесся до меня обрывок фразы. — Это же шанс! Окончательно решить все наши проблемы одним ударом!

Увидев мой заинтересованный взгляд, они замолчали.

— О чем спор, господа? — спросил я, подходя к камину.

— Царевич предлагает не ограничиваться Крымом, — с тяжелым вздохом произнес Брюс. — Он желает, чтобы наши «Бурлаки» и «Катрины» прошли огнем и мечом до самого Царьграда.

В глазах Алексея все еще плескался азарт недавнего совета. Он хотел войны. Большой, победоносной, имперской, которая одним махом утвердит величие России. Он мыслил категориями максималиста, уверовавшего во всемогущество технологии.

— Это было бы эффектно, Алексей Петрович, — сказал я осторожно, — но неэффективно. Взять Царьград — значит объединить против нас всю Европу. Мы получим новую столетнюю войну, которая обескровит Империю. Наша задача — не захватывать, а контролировать. Запереть турок в Черном море, отрезать их от Европы и сделать нашим младшим партнером.

Алексей нахмурился. Его юношеский максимализм, помноженный на веру в мои «чудеса», требовал простых и громких побед. Он еще не понимал, что настоящая сила — в умении строить системы, где враг становится выгодным партнером. Алексей уже открыл рот для гневной отповеди, но в этот момент в зал вошел адъютант Брюса и протянул ему запечатанный пакет. Внезапное появление адъютанта, прервавшее наш спор, подарило мне несколько драгоценных секунд. И тут до меня дошло: я упустил что-то важное. Воспитывая в Алексее государственника, я научил его мыслить масштабно, но не научил главному — чувству меры и пониманию последствий.

— В Европе закончилась война за испанское наследство, — недовольно произнес Брюс.

Новость о мире в Европе, принесенная Брюсом, меня не заинтересовала. Алексей, раздраженный тем, что его имперский порыв прервали, махнул рукой.

— Да что нам до их испанских дрязг, Яков Вилимович? Пусть хоть все там друг друга перережут. Нам Крым брать надобно.

Я и сам был готов отмахнуться. Мои мысли были далеко — в дымных цехах Игнатовского, в чертежах бинарного снаряда, в пыльных степях под Перекопом. Да и нужно придумать как ускорить стройку «железки». Какое мне дело до того, что французский король и австрийский кайзер наконец поделили какой-то там трон?

Но что-то в этой новости резануло слух. Мелкая, незначительная деталь, выбивающаяся из общей картины. Нестыковка. Трещина, заметная только мне. Я повернулся к Брюсу, все так же задумчиво и недовольно смотревшему на депешу.

— Яков Вилимович, позвольте полюбопытствовать… сколько она шла, война-то эта?

Брюс удивленно поднял на меня взгляд. Вопрос был странным, неуместным. Алексей бросил на меня недоумевающий взгляд.

— Шестой год пошел, — ответил Брюс, чуть пожав плечами. — Англичане с австрияками знатно потрепали французов. Людовик запросил мира. А с чего такой интерес, барон?

Шесть лет.

А в моей памяти, эта война была кровавой язвой, терзавшей Европу больше десятилетия. Если не ошибаюсь, десять, а то и все двенадцать лет тотальной бойни, которая обескровила Францию, разорила Испанию и надолго вывела их из большой игры. А здесь — шесть. Закончилась. Почти вдвое быстрее.

Языки пламени плясали в камине. Почему изменился ход истории? Евле? я всего лишь сжег один завод. Выбил одну фигуру с доски. Я толкнул одну костяшку домино, и теперь, спустя годы, волна докатилась до меня. Неужели мир со шведами и турками на условиях России мог как-то повлиять на разборки европецев?

Сам того не желая, не ведая, я перекроил всю мировую историю. И это «улучшение» несло смертельную угрозу. Европа, не истощенная долгой войной и не зализывающая раны, была полна сил. Да, война их знатно потрепала, но и научила многому. Десятки тысяч ветеранов, которым в моей реальности было суждено сгнить в полях Фландрии, теперь остались живы. Сотни полководцев, не сложивших головы под ядрами, готовы были вести их в бой.

— Петр Алексеевич? Учитель, что с вами? — голос Алексея вырвал меня из оцепенения.

Я повернулся. Они оба — и Алексей, и Брюс — смотрели на меня с тревогой.

— Барон? — подал голос Брюс. — Что вы увидели в этой депеше, чего не вижу я?

Я медленно повернулся к Алексею.

— Вот, Алексей Петрович. Ты хотел идти на Царьград? А Царьград уже сам мжет к нам прийти. Вся Европа может.

Глава 20

— Поясни, барон, — в голосе Якова Вилимовича прорезалась тревога. — Каким образом их внутренние дрязги касаются нас?

Мысли в голове неслись вскачь, но озвучил я лишь то, что они были способны принять.

— Война в Европе закончилась слишком быстро, Яков Вилимович. Подозрительно быстро. Их казна не истощена дотла. Десятки тысяч закаленных в боях солдат, которым было суждено сгнить в полях Фландрии, теперь живы. Европа не зализывает раны — она полна сил, злости и, что самое страшное, опыта. А теперь у них появился общий враг, который пострашнее любого французского короля. Мы.

Кажется я сумел донести до него, что в Европе что-то намечается.

Первая неделя в подворье Морозовых превратилась в лихорадочную гонку, попутно мы пытались наладить управление с Игнатовским. Становым хребтом всей системы должен был стать телеграф. Донесения из Игнатовского я ждал с нетерпением. И наконец дождался.

Сначала — эйфория. Доклад от Федьки, оставленного за главного, был краток: насыпь доведена, столбы врыты, медный провод натянут. Самая грязная часть работы позади. Я уже мысленно отдавал приказы, управляя производством через сотни верст. Но эйфория испарилась, стоило мне вскрыть второе письмо.

Первая же попытка передачи сигнала обернулась катастрофой. Импульс бесследно растворился, не пройдя и десятой доли пути. Ответный сигнал умер так же бесславно. Как я понял, сигнал слабел с каждой верстой, вязнув в самой толще меди. Неумолимый и безжалостный закон Ома в действии. Простая физика, которую я в горячке великих планов попросту упустил из виду.

— Что ж, — я скомкал донесение. Магницкий с Нартовым как раз ждали известий по телеграфу, были в курсе что со дня на день работы будут завершены. — Задача усложняется. Андрей Константинович, Леонтий Филиппович, — под скрип пера Изабеллы я начал диктовать ответ, — прекратить попытки пробить линию напрямую. Сосредоточить все силы на разработке промежуточных усилителей сигнала.

Я начал описывать им принцип работы электромагнитного реле: катушка, якорь, контакты… и осекся на полуслове, прохаживаясь по кабинету. Мозг лихорадочно просчитывал варианты, и каждый упирался в глухую стену. Автоматическое реле… Господи, о чем я вообще думаю? Для этого нужны катушки с тонюсенькой, изолированной шелком или лаком проволокой. Нужна прецизионная механика, пружинки, юстировка контактов с точностью до волоса. Я могу нарисовать схему, но не могу с нуля создать отрасль точного приборостроения. Это годы, которых у нас нет.

Я остановился у окна. Годы… Пока мы будем ковыряться с этими реле, нас раздавят. Должен быть другой путь. Проще. Грубее. Решение «на коленке». Как решали подобные задачи раньше? Сигнальные башни, костры, семафоры… Всегда была цепь. Цепь постов. Цепь людей, передающих сигнал дальше.

Гонцы. Цепочка гонцов от станции к станции…

А что, если гонец — это электрический импульс? А станция и есть усилитель?

— Стоп. Изабелла, все отставить, — резко обернулся я. Перо замерло над бумагой. — Пиши новое распоряжение. Срочное.

Схватив со стола чистый лист, я начал быстро набрасывать схему. Рисунок был грубым: караульная будка, стол. На столе — Вольтов столб, ключ-замыкатель и и детектор сигнала. Как солдат поймет, что пришел слабый, умирающий импульс? Электромагнит! Я знаю, что ток создает магнитное поле. А что реагирует на магнитное поле? Обычная магнитная стрелка. Компас!

В этом мире компасы — уже не диковинка, их используют штурманы. Простейший гальванометр! Господи, да это же элементарно!

— Слушай и записывай, — я снова зашагал по кабинету, теперь уже чеканя шаг. — Первое: вдоль всей трассы, через каждые двадцать верст, немедленно поставить караульные будки с печами для обогрева. Второе: в каждой будке установить пост. На посту — один гвардеец, один Вольтов столб и одно «сигнальное устройство».

Я бросил на стол Изабелле свой набросок.

— Устройство такое: берется обычный мореходный компас. Прямо поверх стекла, вдоль линии «север-юг», крепится виток провода от основной линии. Когда из Петербурга пойдет сигнал, даже самый слабый, ток в проводе отклонит стрелку компаса. Это и есть приказ! Третье: задача гвардейца — не спать и смотреть на стрелку. Как только стрелка дернулась — немедленно замкнуть ключ своей батареи, послав свежий, мощный импульс дальше, на следующий пост!

Я остановился, переводя дух, и посмотрел на ошеломленную Изабеллу. А можно и усовершенствовать, сделать любое движение компаса звуком, но это уже потом.

— Мы создадим живую цепь из людей, скрепленной медью. Да, это ненадежно. Да, солдат может заснуть. Но это сработает. И главное, это решение это решение на неделю. Связь будет. Теперь, если в столице будет условный бунт, то сигнал о мобилизации и выдвижении к столице дойдет не за полдня, а за несколько минут. Я уж молчу о больших расстояниях.

Я закрыл глаза, представив себе не схему на бумаге, а реальность. Глухая ночь. Промерзшая будка посреди болота. Усталый гвардеец, который двенадцать часов не сводит глаз с тусклого фонаря, освещающего компас. Из Петербурга летит быстрая серия из трех «точек». Первый оператор видит три слабых подрагивания стрелки. Он не робот, его реакция не мгновенна. Передавая сигнал дальше, он чуть задерживает палец на ключе. Его «точки» получаются смазанными, чуть длиннее. Второй оператор, получив уже искаженный сигнал, пытается его воспроизвести и снова вносит свою погрешность. Третий, четвертый, десятый…

На каждом «живом реле» сигнал будет неизбежно деградировать. Короткие импульсы будут сливаться, длинные — дробиться. К концу линии вместо четкой последовательности точек и тире дойдет неразборчивая электрическая «каша». Одна-единственная ошибка, один заснувший на мгновение солдат — и смысл сообщения исказится до неузнаваемости. Приказ «Атака в полдень» может превратиться в бессмыслицу.

Нет. Морзе здесь не сработает. Я пытался применить высокоточный инструмент там, где нужна кувалда.

Нужен был другой принцип, дубовый, солдатский. Защищенный от усталости, холода и человеческой ошибки. Сигнал должен быть таким, чтобы его нельзя было понять неправильно. Не важна скорость или изящество. Важна стопроцентная помехоустойчивость.

Идея пришла быстро. Если нельзя полагаться на качество сигнала (его длительность), значит, нужно полагаться на его количество. На то, что может сосчитать даже самый уставший часовой. Не «точка-тире», а просто «раз… два… три…».

Я резко остановился. Да. Не передавать буквы. Передавать цифры. Сериями простых, одинаковых импульсов, разделенных длинными, четкими паузами. Один удар. Два. Три. Их невозможно спутать. А каждая цифра будет означать целую фразу или приказ из заранее утвержденной кодовой книги.

Это будет медленно. Невероятно медленно по меркам моего мира. Но здесь, в 1707 году, возможность передать приказ за час, а не за неделю, была сродни чуду. И это чудо должно быть надежным.

Поручения быстро перенеслись на бумагу. Магницкий и Нартов еще долго вникали в суть моих новшеств.

Пока на технологическом фронте мы терпели поражение и с трудом его преодолевали, на военном — делали главный ход. Под покровом ночи из ворот подворья вытянулся небольшой, до зубов вооруженный караван: десять неприметных, обитых железом фургонов под охраной полусотни лучших бойцов капитана Дубова. Внутри каждого, в специальных ящиках, уложенных в опилках, покоился мой главный довод в споре с историей — первая партия бинарных снарядов «Благовоние». Десять единиц абсолютного ужаса в аккуратных просмоленных ящиках.

Провожая взглядом удаляющийся отряд, я передал Дубову последний пакет — письмо для Государя. В нем содержались не только инструкции по применению и меры предосторожности, но и моя настоятельная просьба: использовать этот «довод» лишь в самом крайнем случае, как оружие последнего шанса, способное сломать волю врага, а не как инструмент тотальной войны. Я все еще цеплялся за надежду, что одной лишь демонстрации будет достаточно. Дубов, не задавая лишних вопросов, спрятал пакет за отворот мундира. В предутренней мгле его отряд растворился, увозя на юг то, что должно было закончить Крымскую кампанию.

Едва затих стук копыт конвоя, как в ворота въехала карета Якова Вилимовича. Пройдя в зал морозовского подворья Брюс сообщил неприятную новость. Он положил на стол аккуратную стопку бумаг с гербовыми печатями.

— Началось, — кивнул Брюс на стол. — Бьют совместно и без лишнего шума.

Я взял верхний лист — витиеватая латынь, герб шведской короны. Нота протеста. За ней последовала такая же от английского посланника, затем — от ганноверского, саксонского, прусского. Почерк разный, суть одна (переводы прилагались). Европа, до этого молча наблюдавшая за нашими внутренними делами, вдруг в едином порыве возмутилась. Нас обвиняли в варварстве, в попрании всех божеских и человеческих законов. Наше «Уложение о Защите Наследия», закон о «гражданской смерти», который мы создали для защиты трона, теперь стал дубиной, которой нас же и охаживали.

— Они лепят образ, — Брюс отхлебнул кофе, — дикой, непредсказуемой Московии, азиатской орды под управлением тирана и его сумасшедшего инженера.

Информационная война? Я думал это придумка XXI века. Хотя нет, вон Про Ивана Грозного пару веков назад столько всего насочиняли.

Глядя на стопку бумаг, я ощутил, как внутри закипает глухое раздражение. Мне навязывали войну, которую я презирал: войну, где оружием служили витиеватые формулировки и сургучные печати, а полем боя — пергамент. Бумажный яд, медленно отравлял репутацию рождающейся Империи. Враг затягивал нас в вязкую трясину дипломатических интриг, где любой прямой и честный ход тонул без следа.

— Они тянут время, — бросил я, отодвигая от себя ноты протеста. — За этой бумажной стеной готовится настоящий удар. Нужно узнать имя истинного врага, Яков Вилимович. Предположения шведского генерала — это всего лишь предположения.

Брюс молча извлек тонкую папку, перевязанную черной лентой. Положил ее на стол передо мной.

— Твой враг обрел имя, Петр Алексеич.

Внутри папки лежал всего один лист, исписанный убористым почерком дьяка из Тайного приказа, — эдакий протокол допроса. Мой взгляд заскользил по строкам. Чиновник, пойманный на казнокрадстве, что поставлял фураж для несуществующей артели, сломался. Финансовые ведомости, раскопанные Алексеем, оказались рычагом, вскрывшим гнойник. Предатель сознался в работе на иностранную державу — он назвал своего куратора.

— Барон Фридрих фон Штернберг, — произнес Брюс в наступившей тишине, словно пробуя имя на вкус. — Офицер для особых поручений при австрийском посланнике. Аристократ, ветеран войны, специалист по фортификации. И, как выяснилось, глава всех австрийскиз лазутчиков в нашей столице. Нити заговора тянутся в Вену, но его мозг сидит здесь, в Петербурге, пьет шампанское на балах и плетет свою паутину под защитой дипломатического статуса.

Вот значит как.

— Взять его, — вырвалось у меня. — Немедленно. Вытащить из посольства и допросить. Ушаков с Орловым развяжут язык любому барону.

Брюс медленно покачал головой.

— Нельзя, Петр Алексеич. Это не уральский казнокрад. Он — официальный представитель императора Священной Римской империи. Его арест — это casus belli, готовый повод к войне. Австрия только и ждет предлога, чтобы выставить нас варварами. Прямое действие обернется катастрофой, к которой мы не готовы.

Он был прав.

— Что же тогда? Смотреть, как он и дальше будет готовить покушения на наследника и резать моих людей?

— Нет. — Брюс подошел к окну, заложив руки за спину. — Мы его обезвредим. Но сделаем это так, что Вена сама будет умолять нас забрать его по-тихому, во избежание позора. Нам нужны неопровержимые доказательства его деятельности, которые мы сможем положить на стол их послу. Доказательства, что заставят их самим отречься от своего лазутчика.

Через пару дней Брюс, отхлебывая кофе, заявил:

— Мои люди пустили слух, ссылаясь на «купеческие слухи из Архангельска», о новом, невиданном «чуде-оружии», появившемся у русского государя, способном обращать в бегство целые армии без единого выстрела, вызывая у врага «моровую порчу» и панический ужас.

Брюс не раскрывал секрет «Благовония» — он творил его легенду, превращая реальное оружие в миф. Пусть их штабы ломают головы, как воевать с призраком.

На третьей неделе нашего столичного сидения состоялся военный совет, который я мысленно окрестил «союзом гадюки и ежа». В кабинете Брюса, за одним столом, сошлись два несовместимых мира: сам Яков Вилимович, как игрок в карты, и мой цербер Андрей Ушаков. Мне же отводилась роль верховного арбитра, которому предстояло скрепить их методы в единый, смертоносный механизм.

— Он не боится нас, — Брюс провел пальцем по краю бокала с рейнским. — Однако он до дрожи боится оказаться в подвалах князя-кесаря. Там не действуют правила венских салонов. Там ломают кости. Мы должны заставить его поверить, что его ведут именно туда.

— Не просто поверить, — вмешался Ушаков. — Он должен увидеть документ, указ Ромодановского о переводе арестанта в его ведомство. Увидеть и понять, что у него осталась одна ночь.

— И тогда он побежит, — закончил Брюс. — А мы будем ждать его на выезде.

План был утвержден. Пока два паука плели свою сеть, я на несколько часов вырвался из удушливой атмосферы интриг в единственное место, где можно было дышать свободно, — во временную лабораторию Нартова.

На пороге меня встретил Андрей. Его пальцы дрожали от нетерпения, он буквально светился изнутри, забыв и про наши ссоры, и про усталость. В мастерской пахло озоном и горячим металлом; на длинном верстаке стояло неказистое на вид устройство: небольшая деревянная коробка с торчащими медными клеммами и батарея из цинковых и медных пластин рядом.

— Работает, Петр Алексеевич! — выдохнул Андрей. — Еле-еле, на пределе, но работает!

Он замкнул ключ на одном конце стола. В тот же миг из коробки на другом конце раздался сухой, отчетливый щелчок, и стрелка подключенного к ней гальванометра дернулась. Сигнал прошел.

Первый в мире прототип реле. Надежда однажды связать воедино всю Империю, от Балтики до Урала, невидимым нервом.

— Андрей, ты гений, — только и смог я сказать, кладя руку ему на плечо. — Запускай в мелкосерийное производство. Нужно сто таких.

Он довольно хмыкнул.

Когда ночь накрыла Петербург сырым одеялом, мелкий, нудный дождь превратил улицы в грязное месиво. На Выборгской заставе, главном выезде из города на север, всего несколько фонарей выхватывали из темноты мокрые бревна караульного сруба и блестящие от влаги плащи гвардейцев. Я наблюдал из неприметной кареты без гербов, укрытой в тени склада. Рядом застыл Брюс. Это был его спектакль.

После полуночи, сквозь пелену усилившегося дождя, на дороге проступили очертания кареты. Герб голландского посольства на дверце, сытые, холеные лошади, форейтор в ливрее. У шлагбаума ее остановил офицер. Из окна высунулся разгневанный кучер.

— Что за самоуправство? Это карета посланника Генеральных штатов!

— Указ его светлости князя-кесаря, — ровным голосом ответил офицер, поднося фонарь ближе. — Ищем беглых рекрутов. Прошу извинить за беспокойство, но досмотру подлежат все.

Началась перебранка, однако офицер был вежлив. Наконец, дверца отворилась, и из кареты вышел единственный пассажир — высокий, худой мужчина в дорожном плаще с капюшоном. Фон Штернберг. Он уже узнал о «приказе» и явно бежал из столицы.

Начался методичный и нарочито медленный обыск. Гвардейцы простукивали стенки кареты, прощупывали сиденья. Австриец стоял под дождем с непроницаемым лицом.

Один из гвардейцев провел рукой по внутренней обшивке кареты. Его пальцы замерли. Потянув за едва заметную нитку, он отделил кусок бархата, открыв плоский, вшитый в подкладку карман.

Из тайника извлекли несколько плотно свернутых листков бумаги, обернутых в промасленную кожу. Офицер передал их Брюсу, который вышел из нашего укрытия. В свете фонаря Яков Вилимович развернул один из листков. Депеша.

Фон Штернберг не проронил ни слова, только метнул в Брюса взгляд, полный ненависти. Он ожидал ареста, криков, борьбы. Но финал был разыгран иначе.

Брюс не стал зачитывать обвинений. Подойдя к австрийцу вплотную, он тихо, чтобы слышал только он, произнес несколько фраз. Слов я не расслышал, однако преображение на лице фон Штернберга было красноречивее любых слов: спесь и ненависть уступили место растерянности, а затем — серому, пепельному ужасу. Он понял, что его не поведут в казематы. Ему предложили выбор страшнее любой пытки.

И чего так Ромодановского боятся? Может я чего-то не знаю?

Брюс отошел. Два гвардейца, выросшие из ночной темноты, взяли австрийца не под руки — они просто встали по бокам, отрезая путь к отступлению, и повели его к его же собственной карете.

— Что вы ему сказали? — спросил я, когда Брюс вернулся.

— Я предложил сделку, — ответил Яков Вилимович, усаживаясь рядом. — Он может вернуться в свое посольство. И завтра утром, когда его посол получит от меня вот это, — он похлопал по бумагам, — фон Штернберга ждет отзыв в Вену. Где его будут судить за провал. Или… он может сесть в эту карету и исчезнуть. Навсегда. Я даю ему фору в час. Ровно через час по его следу пойдут ищейки Ушакова. И если они его найдут… князь-кесарь будет очень рад новому гостю.

Одно меня смущало — почему барон не сжег все эти улики? Или он хотел использовать их в свою пользу? Кажется слишком много вопросов. Кто на них ответит?

На следующее утро в парадной приемной австрийского посольства пахло дорогим табаком. Брюс разыгрывал свою партию с холодной грацией фехтовальщика, загоняющего противника в угол. Напротив него, за столом из полированного красного дерева, сидел австрийский посланник, граф Вратислав, чья спесь таяла с каждой минутой, пока Яков Вилимович, не повышая голоса, выкладывал на стол доказательства.

— И последнее, граф, — сказал Брюс, лениво перебирая компрометирующие бумаги, словно это были счета от портного. — Его Императорское Величество понес… как выражается барон Смирнов, моральный вред. Мы оцениваем его в сто тысяч золотых гульденов. Разумеется, в качестве жеста доброй воли.

— Это грабеж! — прохрипел Вратислав.

— Это цена молчания, — мягко поправил Брюс. — И, поверьте, она весьма божеская.

К вечеру того же дня посол капитулировал. Осунувшийся граф Вратислав подписал все бумаги: немедленный отзыв военных советников от турок, выплата щедрой компенсации и, главное, официальные гарантии прекращения любой враждебной деятельности. Победа в этой тайной войне была полной и безоговорочной.

Сомневаюсь, что его подпись имеет значение, зато у нас была небольшая фора. Да и заставить понервничать австрияк — тоже выгодно. Глядишь постараются поумерить пыл и меньше шума производить. А то ишь ты — на наследника покушались. А мы уж преподнесем все это в Европе так, что шуму будет — закачаешься.

В разгар этих мыслей в кабинет ворвался гонец из Посольского приказа. Депеша из Гааги. Пока Брюс читал ее, его лицо медленно вытянулось. Молча он протянул бумагу мне.

В донесении сообщалось о беспрецедентном событии: по совместной инициативе Англии Австрии и Франции в Гаагу срочно созывалась общеевропейская конференция. Официальная тема: «Обсуждение и выработка совместных мер безопасности».

Я медленно опустил донесение на стол.

— Они собирают конгресс, — произнес Брюс, глядя в пустоту. — Подобные сборища бывали и раньше — в Мюнстере, в Рисвике… Однако там они всегда собирались, чтобы закончить войну между собой, поделить добычу. Здесь же…

Он замолчал, и я закончил за него:

— Здесь они впервые за столетие садятся за один стол не для того, чтобы воевать друг с другом…

Наш враг выходил на свет. И он был силен, как никогда. Против нас готовилась выступить вся объединенная мощь старой Европы.

— Их цель — приструнить зарвавшегося льва — нас, — подвел я итог. — Наша же — не позволить этой конференции превратиться в военный альянс. Мы должны вбить клин между ними. Использовать все, что у нас есть: дипломатию, компромат, деньги для подкупа. Искать союзников там, где их никто не ищет, — в Испании, ненавидящей англичан; в Османской империи, которая теперь боится этого нового союза не меньше нашего.

Я встретился взглядом с Брюсом. Кажется, теперь Игнатовское превратится в военно-промышленный кластер. Экономика станет на военные рельсы.

Глава 21

Наш импровизированный совет в подворье Морозовых, где мы пытались нащупать контуры будущего, оборвался на полуслове. Без стука распахнув дверь, в зал буквально ввалился еще один адъютант Брюса. Сегодня прямо день новостей.

Он прямиком направился к своему патрону и, протянув указ с императорской печатью, прохрипел:

— Срочный сбор в Летнем дворце, Яков Вилимович. Ее Величество созывает всех.

Пробежав глазами указ, Брюс посерьезнел, лицо его сделалось непроницаемым.

— Господа, дела откладываются, — тон его не предвещал ничего хорошего. — Европа решила подать голос.

За те полчаса, что наши кареты катили ко дворцу, в моей голове пронесся с десяток сценариев. Скоординированный демарш после провала диверсии — прелюдия к чему-то серьезному. Мои спутники тоже погрузились в свои мысли. Ушаков уже был на войне: его взгляд методично сканировал улицы, окна и крыши в поисках потенциальных снайперских позиций. Анна, напротив, ушла в себя, и лишь пальцы, едва заметно барабанившие по ридикюлю, выдавали напряженную работу мысли — просчитывала, какие контракты теперь полетят к черту. Только Нартов, которого явно вырвали из теплой постели, тоскливо зевал, глядя на чертежи, так и не убранные в папку. Я собрал свой ближний круг на всякий случай. Мало ли что.

Летний дворец был наоплнен гулом сотен голосов. Здесь собрался весь политический бомонд Империи, и раскол ощущался почти физически. В одном углу, у изразцовой печи, сбились в стаю бояре в тяжелых собольих шубах, похожие на недовольных филинов. Они лениво цедили медовуху из серебряных чарок, провожая тяжелыми взглядами «немцев» в ярких камзолах и напудренных париках. Те, в свою очередь, кучковались у окон, громко смеясь и переговариваясь по-французски, демонстративно игнорируя «бородачей». Мы же оказались между этими двумя жерновами. Все взгляды обратились на нас. В этой замкнутой экосистеме я был непонятным вирусом: кто-то шарахался, кто-то с любопытством приглядывался, пытаясь оценить степень моей заразности.

Пока мы пробирались к тронному залу, за нашими спинами тянулся шлейф перешептываний. Из этого гула меня выцепил знакомый голос:

— Петр Алексеевич!

Обернувшись, я столкнулся со Стефаном Яворским. Глава Синода буквально сиял. Мягко взяв меня под локоть, он отвел меня в тихую нишу за портьерой.

— Благодарю вас, барон! — его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Вы и не представляете, какое дело мы с вами сотворили!

Я озадаченно воззрился на него. Какое еще «дело»?

— Станки! — пояснил он, заметив мое недоумение. — Ваши печатные станки! Прежде в Троицкой Лавре один монах-переписчик за год едва одну Библию осиливал. Каждую букву, каждую виньетку выводил. Труд адский, святой. А теперь? С вашим механизмом мы по шестьдесят книг в день выдаем! В каждой церкви, в самом захудалом приходе теперь будет свое Священное Писание! Чистое, без ошибок и домыслов переписчиков!

Он говорил с таким жаром, будто не о машинах рассказывал, а о сошествии благодатного огня. А я ведь я вручил им инструмент для тиражирования их мира, их веры.

В подтверждение своих слов Яворский извлек из складок рясы книгу. Увесистый том в простом переплете из темной, пахнущей воском кожи, с тисненым крестом на обложке.

— Примите в дар, Петр Алексеич. Один из первых экземпляров. Символ нашего… сотрудничества.

Книга легла в руку. Плотные, чуть шероховатые страницы. Я открыл наугад. Ровные, как под линейку, строки, идеально четкие буквы. Ни единой помарки. Если не приглядываться конечно. Очень хорошо и добротно. Настоящий продукт эпохи.

— Вы дали нам оружие света, — понизив голос, сказал Яворский. — Враги просвещения сильны, они цепляются за прошлое, за тайное знание для избранных. А теперь слово стало доступно всем.

Взгляд мой был прикован к книге. Для него — оружие света, для меня — всего лишь результат внедрения технологии. Но, по сути, какая разница? Информация — сила, что строит и разрушает миры. И пока я взвешивал в руке этот тяжелый, пахнущий типографской краской аргумент, зычный голос герольда призвал всех на совет. Наш разговор с Яворским оборвался, однако меня посетила интересная идея.

В малом тронном зале было шумно. На временном троне, под массивным гербом, Екатерина держалась с ледяным самообладанием. Рядом сидел Алексей, на его юношеском лице застыла сосредоточенность. Он был живым элементом той стены власти, которую она воздвигла в отсутствие Государя.

Екатерина поднялась, шум в зале мгновенно стих. Она держала пачку бумаг, перевязанных черной лентой.

— Господа, — деловым тоном начала императрица. — Я созвала вас, чтобы вы из первых уст услышали, какого мнения о нас придерживаются просвещенные дворы Европы. Послушаем, к примеру, посланника его английского величества. Наш указ о защите Наследия он именует… — она на мгновение склонилась над листом, — «…возрождением азиатского варварства, возведенного в ранг закона».

По рядам бояр пронесся медвежий рык, а кто-то из молодых гвардейцев громко хмыкнул. Екатерина, не обращая на это внимания, взяла следующий лист.

— А вот какой учтивостью нас одаривает венский двор. Посланник императора Священной Римской империи сравнивает наш закон с «…обычаями языческих орд Чингисхана, где за вину одного вырезался весь род, что противно всякой христианской и цивилизованной норме».

На этот раз зал не выдержал и взорвался. У старого князя Долгорукого заходили желваки на скулах. Брюс, стоявший у окна, обменялся быстрым, ничего не выражающим взглядом с кем-то из своих людей. Я был уверен: он, в отличие от остальных, понимал, что это не оскорбления, а удары, рассчитанные на предсказуемую реакцию.

— Шведский резидент, — продолжала Екатерина, и в ее голосе появилась нотка злой иронии, — сокрушается о «глумлении над дворянской честью и законами войны». Весьма любопытно слышать это от представителя державы, чей генерал пытался захватить в заложники наследника русского престола.

Я удивленно приподнял бровь. Шведы-то куда лезут? Они же сами отреклись от него.

Опустив бумаги, Екатерина словно поднесла фитиль к пороховой бочке.

И та рванула.

Первым взорвался Долгорукий.

— Варварство⁈ Да кто они такие, чтобы нас судить⁈ — пророкотал он, его седая борода затряслась. — Торговцы и ростовщики! Мы им окно в Европу прорубили, а они нам в это окно помои льют! Гнать их всех! Послов — выслать, купцов их — в колодки, товар — в казну! Пусть утрутся!

— Верно говорит князь! — выкрикнул кто-то из толпы. — Хватит с ними нежничать!

В едином праведном гневе слились старые бояре и молодые офицеры. У Орлова загорелись глаза, здоровая рука сжалась в кулак. Даже Алексей подался вперед, лицо его вспыхнуло. Ловушка захлопывалась. Еще мгновение — и этот яростный порыв превратится в официальную политику Империи. И мы окажемся именно там, где нас жаждал видеть враг: в изоляции, в кольце вражды, в шкуре безумного, агрессивного зверя.

Я вышел на середину зала, в пустое пространство между ревущей толпой и троном.

— Ваше Величество, господа.

Мой негромкий, уверенный голос заставил несколько голов повернуться. Шум начал спадать.

— Мы делаем именно то, чего от нас ждут, — сказал я, глядя на Долгорукого и поймал одобрительное качание головы Якова Вилимовича. Видать именно это он от меня и ждал. — Ведем себя как оскорбленные дикари. Они бросили нам приманку — пачку исписанных бумаг, — и мы готовы вцепиться в нее, не замечая капкана. Они обвиняют нас в варварстве, и каждый призыв к расправе подтверждает их правоту в глазах всего мира.

Наступила тишина — недоуменная, злая. В меня впились десятки взглядов, и в большинстве из них плескалась откровенная враждебность.

— Нам объявили войну, — повысил я голос, обращаясь уже ко всему залу. — Но войну иного рода. Ту, где побеждают не штыком, а пером. Не пушкой, а слухом. Отвечать на словесный выпад саблей — значит признать, что у тебя нет других доводов. Это как пытаться рассечь туман клинком: силы потратишь уйму, а толку ноль.

Повернувшись к Екатерине, которая смотрела на меня с напряженным вниманием, я продолжил:

— Ваше Величество, я прошу позволения ответить на этот вызов. И ответить асимметрично. На их же поле. Их же оружием. Я предлагаю не оправдываться, не грозить и не бряцать оружием. Я предлагаю наступать, развязать против них нашу собственную войну — словом.

Зал замер в полном замешательстве. Долгорукий непонимающе уставился на меня, будто я заговорил по-китайски. Кто-то из молодых офицеров фыркнул. Даже Брюс удивленно приподнял бровь. Они не понимали. Что за зверь такой — «война словом», и как ею можно воевать? Главное, я завладел их вниманием. Теперь нужно было наполнить это странное, новое словосочетание содержанием.

Их скепсис был понятен — откуда им знать истинную силу информации?

— Война в умах, господа, ведется по своим правилам, — чуть громче заявил я. — И вести ее мы будем по трем направлениям. Первый проект.

Повернувшись к плотной группе купцов, я встретил хитрый, сощуренный взгляд Бориса Морозова.

— Нас обвиняют в варварстве? Прекрасно. Мы не станем кричать с площадей, что это ложь. Мы заставим их собственные города шептаться об этом. Через торговые дома господ Морозовых и других почтенных негоциантов, — я слегка поклонился им, — мы тайно профинансируем несколько печатных дворов в Амстердаме и Гамбурге. Летучие листки, «куранты», которые читают на биржах и в кофейнях. Эти листки будут писать о своем, о голландском и немецком: о том, как война с далекой Московией взвинтила цены на пеньку и лес, какие убытки несут их корабли от простоя, и как австрийский император мутит воду, а расплачиваться за это придется кошельком простого бюргера. Мы не станем спорить с их клеветой. Мы создадим «эхо» из их собственных страхов и жадности. И это эхо заглушит любую пропаганду.

Идея оказалась достаточно циничной, чтобы понравиться даже старым боярам. По залу прошел одобрительный гул: бить врага чужими руками, да за его же деньги — это они понимали. Правда Морозовы не очень были рады, зато молчали, не возмущались.

Но тут из рядов поднялся высокий, сухопарый старик в строгом черном кафтане — глава Казенного приказа Матвей Артемьевич Головин.

— Затея любопытная, барон, — проскрипел он. — Но кто будет читать сии «летучие листки»? Простой народ в Европах грамоте не шибко обучен. А господа и так все нужных людей прознают. Не впустую ли деньги потратим?

Неприятный вопрос.

— Мы целимся не в простой народ, Матвей Артемьевич, — парировал я. — А в тех, кто дает королям деньги на войну: в купцов, банкиров, судовладельцев. Уж они-то читать умеют. И считать убытки — тоже. Листок, прочитанный вслух в роттердамской кофейне, повлияет сильнее, чем речь короля в парламенте.

Головин хмыкнул и сел. Первый раунд остался за мной.

— Второе направление, — я повысил голос, — Они пытаются ударить по нашей репутации — мы ударим по их талеру и гульдену.

Я поймал еще больше заинтересованных взглядов.

— Мы организуем целенаправленную утечку. Слух. Всего лишь слух о том, что мои рудознатцы в Сибири наткнулись на серебряную жилу невиданной мощи. И что мы готовимся наводнить Европу дешевым серебром. Этот слух мы подкрепим парой реальных сделок: наши доверенные люди «случайно» продадут на бирже несколько слитков нового, удивительно чистого металла, полученного… новым методом. Что будет дальше? Банкирские дома, вместо того чтобы финансировать антироссийскую коалицию, бросятся спасать свои вклады, продавать талеры, скупать золото. Мы заставим их думать о собственном разорении.

— Это безумие! — снова подал голос Головин. — Ты предлагаешь сломать их рынок, барон! А наши купцы? Тот же Морозов, что держит капиталы в голландских банках? Ты их по миру пустишь вместе с немцами! Это обоюдоострый меч!

И ведь он был прав. Брюс впился в меня тяжелым взглядом.

— Риск велик, — согласился я. — Но действовать мы будем тонко. Удар будет точным. Предупрежденные заранее, наши негоцианты успеют перевести свои активы в золото или товары. Однако для венских и лондонских банкиров это станет сюрпризом. Мы не обрушим их экономику. Мы создадим на несколько месяцев финансовую бурю, которая заставит их корабли вернуться в свои гавани.

Последнее слово оставалось за Екатериной. Она смотрела на меня долго, взвешивая.

— Риск велик, но и ставка велика, — произнесла она наконец. — Продолжайте, барон. Судя по всему вы не закончили с идеями.

Внутри у меня что-то отпустило. Самую опасную часть плана императрица приняла.

— И, наконец, третье, — я повернулся к Алексею. — Хватит показывать Европе кнут. Пора явить ей пряник. Я предлагаю устроить в Амстердаме, в сердце их торговли, первую Всероссийскую выставку. Но не военную. Мы повезем туда токарный станок Нартова, покажем наши «холодильные лари», продемонстрируем точные медицинские инструменты. Мы пригласим их ученых, их Лейбница и Ньютона, и пусть они своими глазами увидят, что Россия — это не про гвардейские полки. Пусть поймут, что с нами выгоднее торговать, а не воевать.

Эта идея, после двух предыдущих, агрессивных, прозвучала почти миролюбиво, давая выход и показывая готовность к сотрудничеству. И тут Алексей не выдержал.

— Ваше Величество, господа, — его голос звучал твердо. — План Учителя хорош. Но я бы предложил поправку. Начинать с двух первых проектов — опасно. Может, сперва показать им последний? Усыпить их бдительность, показать наше миролюбие. А уже потом, если не поймут, — бить по кошельку.

Я удивленно посмотрел на Наследника. И это говорит тот, кто хотел на Царьград идти? Тактически грамотно. Он поддержал меня и улучшил мой план, проявив политическую гибкость, которой я от него не ожидал. Он учился. Быстро.

— Царевич прав, — немедленно поддержал его Брюс, впервые за все время подав голос. — Сначала — оливковая ветвь, и только потом — дубина. Так будет изящнее.

Екатерина посмотрела на Наследника.

— Быть по сему, — сказала она. — План принимается с поправкой царевича. Барону Смирнову и Алексею Петровичу — подготовить соответствующие указы.

Победа. Не дожидаясь конца заседания и поймав одобрительный взгляд императрицы, я поклонился и направился к выходу. Мои спутники за исключением Алексея и Брюса присоединились ко мне.

Покинув дворец, я уходил с горьким привкусом: битва выиграна, но не война. Все эти политические маневры — отсрочка, ведь настоящая победа куется не в тронных залах, а в мастерских.

Вечером, в импровизированной чертежной, устроенной во флигеле, я ашел Андрея Нартова и Анри Дюпре. Два антипода — русский самородок и европейский эрудит — склонились над чертежом реле, яростно споря на смеси русского, французского и языка жестов. При моем появлении спор оборвался. Я краем глаза заметил, что жирно обведена фраза электрическое реле. Помнится, я обронил эту фразу, когда размышлял о решении проблем с телеграфом. Ладно, пусть балуются.

— Война переходит на бумагу, господа, — сказал я, кладя на стол принесенную Яворским Библию. — И нам для нее нужно оружие, способное производить тысячи «бумажных снарядов» в день.

Я вкратце обрисовал им задачу: производительность, на порядки превосходящая существующие прессы.

— Тысячи в час? — скептически хмыкнул Дюпре, которому вкратце рассказали как сделали эту библию. — Мсье барон, это невозможно. Физически. Пока печатник наложит лист, сделает оттиск, снимет его… Это предел человеческих возможностей. Вам понадобится армия печатников.

— Вот именно, — я взял грифель. — Поэтому мы уберем из процесса человека. И сам процесс изменим до неузнаваемости.

На чистом листе ватмана я набросал грубую схему двух массивных валов, расположенных один над другим.

— Мы отказываемся от плоского пресса. Вместо него — два вращающихся цилиндра. Один — печатный, второй — прижимной. Между ними непрерывно идет бумага. За один оборот — один оттиск. Скорость ограничена только скоростью вращения.

Нартов впился в чертеж взглядом, его мозг механика мгновенно начал просчитывать кинематику. Дюпре же, как теоретик, тут же нашел слабое место.

— Идея изящна, но утопична, — произнес он. — Во-первых, бумага. Как вы заставите отдельные листы подаваться с такой скоростью? Их будет заминать. Во-вторых, и это главное, — он постучал пальцем по нарисованному цилиндру, — печатная форма. Как вы прикажете набирать текст на изогнутой поверхности? Ваши свинцовые литеры просто высыплются под действием вращательной силы.

Он был прав. Передо мной стояли два лучших инженера Империи. И сейчас мне требовалось взломать их мышление.

— Бумага будет не в листах, а в рулоне, — бросил я первую наживку.

Нартов хекнул. Дюпре задумчиво прищурился, оценивая масштаб задачи.

— А проблему с формой, — я выдержал паузу, — мы решим не механически, а химически. Мы не станем набирать текст на цилиндре. Мы будем отливать печатную форму целиком. Создавать стереотип.

И тут начался сущий ад. Три дня и три ночи в нашей чертежной было шумно от постоянных мозговых штурмов. Сама идея стереотипа, отливки цельной печатной пластины, наткнулась на яростное сопротивление Нартова.

— Невозможно, Петр Алексеевич! — кричал он, тыча в мои наброски. — Сплав при остывании даст усадку! Форму поведет, буквы поплывут! Выйдет грязное пятно!

Дюпре же, напротив, в идею вцепился, но зашел с другой стороны, со стороны химии.

— Нам нужен специальный сплав, — бормотал он, покрывая листы формулами. — Свинец, сурьма для твердости и… олово, чтобы снизить температуру плавления и усадку. Но пропорции! Нам понадобятся недели экспериментов!

Так они и работали: Нартов, гений механики, доказывал, почему это не сработает, а Дюпре, теоретик и химик, искал способ, как это заставить. Я же курсировал между ними, будучи арбитром, катализатором и единственным носителем знания, что это возможно. Оставалось лишь подтолкнуть их в верном направлении.

Прорыв случился на четвертый день, когда измотанный Нартов, в очередной раз доказывая мне нереальность задачи, сам нашел решение.

— … и даже если мы отольем эту вашу пластину, как ее крепить к валу⁈ — в сердцах воскликнул он.

— А мы не будем ее крепить, — тихо сказал я. — Мы сделаем ее полой изнутри. И наденем на вал, как чулок. А внутрь вала пустим пар, чтобы он разогревал форму и не давал краске густеть.

Нартов замер. Взгляд расфокусировался. В его голове, я был уверен, с грохотом рушились одна за другой привычные аксиомы. Полая форма… подогрев паром… Это решало разом десяток проблем! Он медленно, словно боясь спугнуть мысль, взял грифель и начал чертить. Дюпре с легкой улыбкой молча пододвинул ему свои расчеты по составу сплава. Лед тронулся.

Следующую неделю мы почти не спали, разделив задачи. Дюпре с моими учениками колдовал над сплавами и, что не менее важно, над новой, быстросохнущей краской на основе скипидара и сажи — без нее вся затея теряла смысл. Мы с Нартовым корпели над механикой. Здесь я уже был на вторых ролях, лишь направляя и корректируя, и его гений развернулся во всю мощь. Он спроектировал сложнейшую систему подачи и натяжения бумажной ленты. Для красочных и прижимных валов предложил использовать мой «резиноид», чья упругость обеспечивала идеальное прилегание. Разработал гениальный в своей простоте механизм ножа, который, работая от общего привода, должен был рубить ленту на равные листы.

— А привод… — сказал он, когда основная схема была готова, — от отдельной паровой машины. Компактной, как для «Бурлака». И соединить не жестко, а через ременную передачу. Из резиноида. Так сможем регулировать скорость.

Через десять дней на столе лежал полный комплект чертежей — целый завод, промышленный монстр, где слились воедино точная механика, химия, металлургия и энергетика. Мы, как бы пафосно это не звучало, с нуля создали целую отрасль.

— И последнее, — сказал я, когда мы ставили свои подписи на последнем листе. — Нам нужно название. Простое, хлесткое.

— «Скоропечатня», — не задумываясь, предложил Нартов.

— Trop simple (Слишком просто), — поморщился Дюпре. — «Вестник Меркурия».

Я усмехнулся.

— Она будет называться «Правда», — сказал я. — Потому что с ее помощью мы будем создавать ту правду, которая нужна Империи. Сила — в правде.

Откинувшись на спинку стула, я устало смотрел на чертежи. Это было оружие и для него срочно требовались боеприпасы: километры рулонной бумаги и бочки типографской краски.

Глава 22

Десять дней. Десять суток я жил с этим монстром из дерева и стали, рожденным в спорах и бессоннице. «Правда». Громкое, почти издевательское имя, учитывая ту гору лжи, которую нам предстояло на ней отпечатать. В моем новом кабинете в морозовском подворье — просторном, пахнущем воском — на столе лежали чертежи. Но вся эта инженерная симфония была бесполезна без одной прозаической вещи. Бумаги.

Зарывшись пальцами в волосы, я пялился на расчеты. Чтобы завалить Европу нашими «летучими листками», требовались горы дешевой рулонной бумаги. Но ее не было. Были голландские купцы с их заоблачными ценами да тряпичные мануфактурки, способные выдать за день от силы пару листов серой, рыхлой дряни. Вся моя информационная война рисковала захлебнуться, не начавшись, увязнув в банальном дефиците сырья.

В кабинет, не входя, а словно материализуясь из воздуха, шагнул Брюс. За прошедшую декаду он словно высох: кожа обтянула скулы, а под глазами залегли тени. За его спиной бесшумной тенью скользнул Ушаков.

— Кофе, — бросил Яков Вилимович моему денщику, не оборачиваясь, и прошел к столу.

На полированную столешницу легла пухлая, перевязанная тесьмой папка. Он положил ее, аккуратно. Словно нарыв, готовый лопнуть от резкого движения.

— Итоги твоего красноречия, Петр Алексеевич. Можешь ознакомиться.

Я недоуменно развязал тесемки. Внутри — тридцать семь аккуратно составленных досье на каждого, кто был на том императорском совете. Князь Долгорукий, Головин, бояре, генералы… Напротив каждого имени — столбик цифр: долги, заложенные имения, расходы любовниц. Рядом — паутина связей, тянущаяся или нет — в Вену, Стокгольм, Лондон. И в конце каждого листа — короткая пометка: «Уязвим».

— Десять дней, — тихий, ровный голос Брюса делал его слова еще весомее. — Десять дней вся моя сеть, вместо того чтобы душить гадов Савойского в их же норах, копалась в великосветских сплетнях. Мои лучшие люди сидели в засадах на камердинеров, выведывая, не проболтался ли их хозяин за штофом венгерского о твоих идеях. Мы проверили слуг, вскрыли любовную переписку, подкупили духовников. Я вывернул наизнанку всю столицу, чтобы прикрыть те тридцать семь брешей, которые ты пробил в нашей обороне одним своим языком!

Он говорил, а я листал страницы. Передо мной разворачивалась анатомия предательства, подробная карта гнили, разъедающей Империю изнутри. Я-то думал, что выступаю перед соратниками, а оказалось — читал лекцию в змеином гнезде.

Просчитался. Грандиозно просчитался, заставив Брюса заниматься работой, от которой он только сейчас и оправился. Нужно было наедине все высказывать.

Я поднял голову и посмотрел на Ушакова. Мой бесстрастный механизм смотрел на Брюса. И в этих глазах, впервые отразилось нечто живое: сложное, почти болезненное усилие мысли, попытка постичь что-то за рамками протоколов.

Дошло. Кажется, до моего гения сыска наконец-то дошло. Он, выстроивший совершенную физическую защиту, впервые столкнулся с угрозой иного порядка — нематериальной, расползающейся по каналам родства, алчности и тщеславия. Он умел ловить людей с ножом в рукаве. А Брюс за эти десять дней поймал за хвост десятки невидимых демонов, что сидят в человеческих душах. Ушаков увидел мастера, работающего с совершенно иным материалом. Андрей не думал смотреть на мой монолог на совете с такого ракурса. А должен был. Поэтому и уставился на Брюса.

Брюс, с его звериным чутьем на малейшую перемену в атмосфере, уловил и эту. Он чуть повел плечом, и на его губах проступила едва заметная, усталая усмешка.

— Ваши люди слишком заметны, Яков Вилимович, — произнес Ушаков, видимо, пытаясь «приземлить» его. — Их присутствие создает возмущение в среде. Шум.

Брюс медленно повернул к нему голову.

— Мой «шум», Андрей Иванович, — это эхо. По нему я слышу, что происходит в дальних комнатах. А ваши идеальные, глухие стены не спасут, когда враг, которого вы не слышите, уже будет пить ваше вино за вашим столом.

Ушаков принял это. Не ответил, не оспорил. Только чуть склонил голову — признание другой правды, другой школы. Они впервые увидели друг в друге сложный, непонятный, но необходимый для общей системы инструмент.

Когда через час дверь за Брюсом и Ушаковым закрылась, кабинет накрыла тишина. Подойдя к столу, я провел пальцем по папке с досье. Тридцать семь судеб, тридцать семь потенциальных предателей, которых Брюс теперь держал на коротком поводке. Он свою работу сделал. Теперь моя очередь.

Передо мной на столе раскинулись чертежи «Правды». Вот только кормить этого зверя было нечем. Эта информационная война уперлась в простую проблему: отсутствие бумаги. Наши мануфактурки, где мужики толкли тряпье в ступах, годились разве что для прошений в приказную избу, но никак не для войны с целой Европой.

Нужно было свое. Массовое. Дешевое. Смахнув со стола все донесения и отчеты, я взялся за мозговой штурм. Измученный интригами мозг с облегчением переключился на знакомую, понятную работу — проектирование.

Древесная целлюлоза, сульфитная варка, гигантские комбинаты из моего будущего — вся эта химия была отброшена сразу. Утопия. Нет ни серной кислоты в нужных объемах, ни оборудования, ни времени. Работать нужно с тем, что есть под ногами. А под ногами в России начала XVIII века в избытке имелись две вещи: тряпье и лес. Тряпье — это тупик. Его мало, оно дорогое, и на сборе ветоши войну не выиграешь. Значит — лес. Но как взять из него волокно без кислоты? Не химией, так силой.

Прикрыв глаза, я вспоминал всю имеющуюся информацию о бумаге. Процесс должен быть прямолинеен. Нужно измельчать древесину в пыль, в волокнистую кашу, из которой потом можно отлить лист. Весь ручной труд — в топку. На каждом этапе человека должна заменить машина.

Грифель заскрипел, оставляя на листе жирную, злую линию. Первый контур. Цех-монстр, пожирающий бревна с одного конца и извергающий бумагу с другого.

Сырье. Это будет явно не строевой лес, который идет на флот и крепости, а бросовый. Осина, ольха, еловый молодняк — то, что гниет в лесу или идет на дрова. Я уже видел целую систему, опутавшую подмосковные губернии — лесные артели, работающие по моему подряду. В каждом крупном городе — приемный пункт. За каждый кубометр дешевой, ни на что не годной древесины — живые деньги. Я превращу лесной мусор в стратегический ресурс, дам тысячам крестьянских семей стабильный заработок и одновременно проведу санитарную чистку лесов. Они будут привязаны ко мне выгодой.

Дальше — сердце машины, дефибратор. Вырисовывается эскиз огромного, в несколько тонн, жернова из песчаника, вращающегося с бешеной скоростью в закрытом кожухе. Движение ему даст мой верный пар. Короткие поленья, очищенные от коры, будут под давлением подаваться к вращающемуся камню. И жернов, словно терка великана, будет истирать их в мельчайшую древесную массу. Постоянная подача воды смоет эту кашицу в сборный резервуар. Десять таких жарко дышащих, воющих монстров, работающих в три смены, выдадут столько бумажной массы, сколько не даст и вся Европа со своими тряпичными мануфактурами.

Но самое сложное — отливка и сушка. Черпать массу формами и развешивать сырые листы на веревках, как баба белье после стирки, — нелепость. Процесс должен быть непрерывным.

На бумаге родился второй монстр, соединенный с первым. Бесконечная река из тонкой медной сетки, движущаяся на валах. На нее из бака ровным слоем будет литься бумажная масса. Вода стекает сквозь сетку, оставляя на поверхности хрупкую плоть будущих приказов и доносов. Дальше эта лента пойдет через систему валов-прессов, отжимающих остатки влаги. И финал — череда огромных, полых внутри чугунных цилиндров, разогретых изнутри все тем же паром. Бумага, огибая их, высохнет за считанные секунды. А на выходе гигантский нож, работающий от общего привода, будет рубить эту ленту на листы или, что еще лучше, сматывать ее в тяжелые рулоны, готовые для моей «Правды».

Откинувшись на спинку стула, я смотрел на набросок. На бумаге был настоящий промышленный конвейер полного цикла, основанный на технологии, которой здесь еще не существует.

Оставался один вопрос: деньги. Идти с этим к Головину в Казенный приказ? Утонуть в бумагах, унижаться, доказывать очевидное… Нет уж.

Я подошел к массивному, окованному железом сундуку, привезенному из Игнатовского. Щелкнул замок. Внутри, в аккуратных кожаных папках, покоилась вся финансовая отчетность. «Общая Компанейская Казна». То, что начиналось как фонд для железных дорог, разрослось в нечто иное. Прибыли от «холодильных ларей», от консервов, доля от Демидова, проценты от торговых операций Морозовых — все стекалось сюда.

Открыв главную конторскую книгу, я нашел итоговую цифру. Я создал параллельное министерство финансов, теневое правительство, чьи возможности уже сопоставимы с государственной казной. Вот она, моя настоящая сила.

Меня отвлек почтительный кашель у приоткрытой двери, возвестивший о госте.

— Его преосвященство, местоблюститель патриаршего престола Стефан Яворский, прибыли.

Яворский. Сейчас? Без предупреждения? Такие визиты случайными не бывают. Отложив конторскую книгу, я велел просить.

В кабинет вошел глава Синода, и вместе с ним в комнату проник едва уловимый, сухой запах ладана. Яворский подошел и обвел взглядом мой кабинет, словно оценивая его обороноспособность.

— Ваша идея с листками, как одинокий колокол на ветру. Звону от него много, вся Империя слышит. А придет буря, одна злая гроза — и сорвет колокол, и некому будет бить в набат.

Он говорил странными образами, я не понимал к чему он клонит и чего хочет. Хочет сам заняться информационной войной? Но у него нет таких мощностей. Понимает ли?

— У вас есть стены получше, ваше преосвященство? — спросил я, откидываясь в кресле.

— У меня — нет. У Церкви — есть. — Он развернул принесенную с собой карту, испещренную десятками крестов. — Троице-Сергиева Лавра под Москвой. Кирилло-Белозерский монастырь на севере. Соловки, что держат Белое море. Это крепости. С саженными стенами, верной охраной и веками отлаженной защитой. Чужак там — как бельмо на глазу. Ни один лазутчик не пройдет под видом богомольца дальше монастырских ворот.

Его палец заскользил по карте.

— Вы даете нам свои машины. А мы даем вам неуязвимые бастионы для них. И не только. Как вы повезете свои «летучие листки» в Архангельск или Астрахань? Долгими, опасными обозами, которые легко перехватить. Мы же будем печатать на месте. Указ для Сибири — в Тобольском монастыре. Для Дона — в Воронежском. Мы доставим ваше слово в любую точку Империи.

Он предлагал идеальную, готовую инфраструктуру. Безопасность. Логистику. И людей.

— В наших монастырях — тысячи грамотных монахов, — словно прочитав мои мысли, добавил Яворский. — Они умеют читать, писать и, что важнее, подчиняться. Из них получатся идеальные солдаты вашей бумажной армии.

Он замолчал. Предложение было безупречным. Слишком безупречным. Я ждал, когда он назовет цену.

И он не разочаровал.

— Взамен, Петр Алексеевич, я прошу немногого. Отдайте Церкви исключительное право на печать всех государственных заказов — от указов до ваших листков. Мы станем вашим единственным подрядчиком. Вашим голосом.

Вот оно. Голос. Он хотел получить монополию на информацию, стать главным рупором Империи. Этот тихий интеллектуал мгновенно оценил истинную силу информационной власти и теперь протягивал руку, чтобы забрать ее себе.

— Церковь веками жила подаяниями, — его голос стал жестче. — Просила у государей денег на ладан и новые крыши. Я хочу положить этому конец. С вашей помощью монастыри из богаделен превратятся в промышленные центры. Мы будем печатать книги и указы. Мы будем торговать, зарабатывать. Церковь станет силой, с которой придется считаться. Мы перестанем быть просителями, барон.

Передо мной был жесткий, дальновидный политик, мечтающий о возрождении былого могущества Церкви. Сделка с дьяволом, где в роли дьявола выступала сама история. Отдать ему главный идеологический инструмент — значило создать силу, способную поспорить за власть с самим троном и, однажды, повернуться против меня.

В голове завертелись шестеренки, лихорадочно просчитывая варианты.

Отказать? Глупо. Сделать врагом человека, держащего в руках души миллионов, — самоубийство.

Согласиться? Еще глупее. Отдать ему контроль над «Правдой» — все равно что вручить ключ от порохового склада пироману, искренне верящему, что он умеет управлять огнем. Ах да, он еще про «Правду» не в курсе, тогда и вовсе будет идеальное для него развитие событий. И логистика есть, и станки.

Я смотрел на этого умного человека. Нужна отсрочка. И контрпредложение. Что-то ценное, но не смертельно опасное. Что-то, что удовлетворит его амбиции, но оставит ключи от арсенала в моих руках.

Поднявшись из-за стола, я подошел к книжному шкафу. Оттуда на свет появились два тома: тяжелая, окованная медью Библия времен патриарха Никона и изящная книжица французских стихов, привезенная Дюпре. Оба легли рядом, прямо на карту Яворского.

Была у меня старая идейка, но она не сильно к спеху была. Что же, скормим ее ему.

— Ваше преосвященство, вы предлагаете мне могучую армию. Однако, прежде чем вооружать ее, давайте убедимся, что наши солдаты говорят на одном языке.

Недоуменно Яворский перевел взгляд с меня на книги.

— Взгляните. — Мой палец лег на витиеватую, трудночитаемую вязь церковнославянского шрифта. — Прекрасно. Торжественно. Но это — язык молитвы, язык для посвященных. А вот, — я подвинул к нему французский томик, — это язык торга, науки, приказа. Простой, ясный, понятный любому от короля до солдата. Их слово летит, как стрела, наше — тащится, как обоз.

Его брови сошлись на переносице: он уловил мою мысль.

— Не до букв сейчас, барон! — отмахнулся он. — Империя в опасности, а вы мне о красоте виньеток.

— Именно о буквах, ваше преосвященство. Именно сейчас. — Открыв обе книги на случайных страницах, я продолжил: — У вас, насколько я знаю, четыре печатных двора, и в каждом — свои, кустарные литеры. Одна и та же буква в Москве и Новгороде выглядит по-разному. Это не некрасиво, это хаос. Системная ошибка, которая тормозит все. Как мы будем воевать с Европой их же оружием, если наши «летучие листки» будут выглядеть для их глаз варварской абракадаброй?

Я вернулся за стол и сел напротив него, глядя в упор.

— Вы хотите дать Церкви экономическую мощь. Я предлагаю вам большее — дать Церкви право установить стандарт, определить, как это слово будет выглядеть для всей Империи на столетия вперед.

Яворский замер. Он мгновенно оценил масштаб предложения. Речь шла не о деньгах. Речь шла о культурном коде нации.

— Я предлагаю совместный проект, — продолжил я, видя, что наживка проглочена. — Мы создадим единый гражданский шрифт. Простой, четкий, изящный. Чтобы и указ Государя, и научный трактат, и торговая ведомость были набраны одинаково. Мы дадим России новый язык.

— Леонтий Филиппович! — крикнул я денщику. — Позовите ко мне профессора Магницкого!

Когда Магницкий вошел, моя затея поначалу вызвала у него лишь ворчливый скепсис. Слушая о «порче» священных букв «латинской ересью», он хмурился и качал головой. Но стоило мне набросать на листе первые эскизы и заговорить о математической гармонии, о «золотом сечении» в начертании литер, как глаза старика загорелись азартом. И на моих глазах свершилось невероятное: инженер-попаданец, гениальный математик и глава Синода склонились над одним столом, чтобы перекроить русскую азбуку.

— За основу возьмем лучшие европейские образцы, антикву, — объяснял я. — Но не слепо скопируем, а переосмыслим. «А», «Б», «В»… они должны быть нашими, родными, но при этом понятными и привычными для европейского глаза.

Магницкий тут же подхватил идею, его грифель забегал по бумаге, выводя идеальные с точки зрения геометрии дуги и прямые. Яворский, склонившись над столом, следил за его работой с восторгом ценителя, наблюдающего за рождением шедевра.

Так рождалась «Гражданица». Название не очень, конечно, но что есть. В последнее время не для красивостей.

Шрифт был лишь наживкой. Главный удар я приберег напоследок.

— А теперь, ваше преосвященство, — сказал я, когда первые наброски легли на бумагу, — о том, как мы превратим это искусство в ремесло, а ремесло — в ваш неиссякаемый источник дохода.

Со стола я взял тяжелую сургучную печать и кусок мягкого воска.

— Сейчас ваши мастера вырезают каждую литеру вручную. Долго, дорого, и все они получаются разными. А мы сделаем так. — Я с силой вдавил печать в воск, оставив на поверхности четкий, идеальный оттиск. — Представьте, что эта печать — из лучшей закаленной стали. Это идеальная, эталонная буква. А этот воск — брусок мягкой меди. Матрица. Один удар молота — и стальная душа буквы входит в податливую медь, оставляя свой след навеки. Это лоно, из которого родятся тысячи абсолютно идентичных, безупречных дочерей-литер.

Яворский смотрел на простой оттиск на воске: в его воображении эта простая демонстрация разрасталась в гудящие цеха, в вереницы телег, груженых ящиками с новенькими, блестящими буквами.

— Понимаете, что это значит? — я обвел их взглядом. — Конец кустарщине. Стандарт. Любая типография в Империи — и ваша церковная, и моя инженерная, и любая частная, что появится в будущем, — будет обязана покупать литеры только у вас. Потому что только у вас будет эталон. Вы становитесь монополистом. Не на слово, как вы хотели. А на букву.

Он сидел оглушенный. Пришел просить о контроле над информацией, а я предложил ему контроль над самим инструментом ее создания.

— Я… — он с трудом подобрал слова. — Петр Алексеевич, вы… вы даруете Церкви миссию. Просветительскую.

Он поднялся.

— Да будет так, — сказал он твердо. — Церковь примет на себя этот труд. И эту честь. Хитрый ты, Петр Алексеевич. Дал игрушку блестящую, чтобы от большой сабли отстал. Умно.

В любом случае, Яворский был доволен и этим. Видимо, надеясь продавить меня в будущем.

Глава 23

Конец декабря 1707 года, Петербург.

Под полозьями карет трещал невский лед — злой звук, похожий на хруст костей. В канун Нового года мы созвали всю Европу на их же похороны, хотя они об этом еще не догадывались. Слетаясь на диковинный бал-маскарад, на причуду «русского колдуна», каждый из них на самом деле ступал в идеально выстроенный хрустальный гроб, в мавзолей для собственной спеси и самоуверенности.

Мое детище. Ледяной дворец. Снаружи, в лиловой предновогодней мгле, он и впрямь походил на чудо — нагромождение исполинских, в сажень толщиной, глыб, сложенных в подобие дворца с башнями и причудливыми арками. Однако стоило приблизиться, и сквозь мутную толщу льда проступал золотистый свет. Сотни замурованных в стены ламп превращали их в гнойники света, пульсирующие в такт пламени. Иллюзия тепла в царстве абсолютного холода.

Внутри острой болью прострелило ребра — эхо недавней засады. Здесь, в этом рукотворном айсберге, холод был иным: не кусал, а давил, пробираясь под сукно мундира, заставляя мышцы деревенеть. Похожие на медведей слуги в тулупах раскатывали по полу шкуры своих бурых собратьев, однако мертвую хватку льда ноги чувствовали даже сквозь мех. Вся обстановка — столы, кресла, диваны — тоже была вырезана из прозрачной ледяной плоти, и лишь наброшенные сверху собольи и песцовые меха создавали обманчивое ощущение уюта. Присядешь на такой трон — и через пять минут задница примерзнет к символу власти. Вся суть этого мира в одной детали.

— Изящно, Петр Алексеич, — голос Брюса за спиной прозвучал как скрип наждака по стеклу. — И безбожно дорого. Надеюсь, барыши от этой затеи окупят хотя бы свечи.

Закутанный в свой безупречный мундир, Яков Вилимович оглядывал зал с видом оценщика, прикидывающего стоимость похоронной процессии.

— Прибыль будет не в казне, Яков Вилимович, а в донесениях, что полетят завтра в Вену, Лондон и Париж, — я потер грудь, пытаясь унять ноющую боль. — Убытки же понесут те, кто поверит в эту сказку.

Он криво усмехнулся — ответ его, очевидно, устроил. Наши взгляды скрестились на главном украшении зала: четырех ледяных пушках, отлитых в формах с такой точностью, что на их «стволах» виднелись даже гербы. Из жерл уже сочился пряный пар — слуги готовились разливать гостям обжигающий сбитень. Идеальный символ нашей политики: ледяная пушка, стреляющая горячим медом. Пусть пьют. Пусть греются. И пусть ни на секунду не забывают, что ствол направлен на них.

— Гости съезжаются, — бросил он, взглянув на часы. — Пора надевать маски, барон. Спектакль начинается.

Они повалили, как стая ворон на падаль. Скрип дорогой кожи, шелест шелков, приглушенный гул голосов на всех языках Европы. Лица под напудренными париками — тонкий ледок над мутной водой, на котором застыли любопытство, брезгливость и плохо скрываемый страх. Входя в мой ледяной вертеп, они вглядывались в прозрачные изваяния греческих богинь, осторожно касались пальцами стен, словно боясь обжечься о холод. Каждый второй косился на потолок, видимо, ожидая, что вся эта махина свалится ему на голову.

Да и можно ли их винить? Это было не чудачество, а жест абсолютного, запредельного могущества. Пока в просвещенных Европах нас клеймили варварами, мы, «дикари», играючи в двухнедельный срок возводили на замерзшей реке эфемерный дворец, швыряя им в лицо свое презрение к деньгам, усилиям и самой материи. Пусть видят: мы строим вечность из того, что обречено на смерть через три месяца. Главное, чтобы в их головах засел нужный вопрос: если эти русские тратят столько сил на минутную прихоть, то что же они возводят там, в своих лесах, из камня и железа? Какую мощь копят, развлекаясь ледяными игрушками?

Из тени колонны глаза сканировали толпу, распределяя цели. Вот австрийский посланник, граф Вратислав, в маске напыщенного Павлина. Ему предстояло весь вечер не отходить от царевича Алексея и Изабеллы, слушая их сказочку про дырявый русский флот и бездарно потраченные миллионы. Пусть шлет в Вену донесение, что на море мы по-прежнему никто. А вот английский посол, лорд Уитворт, — самодовольный Лев в окружении своей свиты. Его ждал танец с Лисой — Анной Морозовой — и короткий разговор со мной. Разговор о цене фунта стерлингов и о том, как быстро эта цена может превратиться в ничто.

Каждый ход был просчитан, каждый «случайный» разговор и каждый бокал вина — часть большой игры. С первыми тактами музыки, смешавшейся с гулом голосов, начался и первый акт.

Мы с Брюсом и Ушаковым потратили огромное количество сил, чтобы свершить сегодняшний день.

Нацепив маску — простой лоскут черного бархата, домино без единого украшения, — я шагнул из полумрака в ревущий, искрящийся зал. Маска Никто. В этом кипящем котле тщеславия, где французский атташе щеголял в виде Юпитера, а какой-то голландский купец нарядился Нептуном с трезубцем из фольги, мой выбор был продуманным оскорблением. Я не играл в их игры — просто пришел забрать свой выигрыш.

Мои люди уже работали. У ледяной балюстрады, выходившей на черную пустоту Невы, стояли Алексей и Изабелла. Царевич, в маске Грифона с хищным золоченым клювом, держался со статью, которую не купишь ни за какие деньги, а рядом с ним, закутанная в перья мудрой Совы, замерла Изабелла. Их дичь, австрийский посланник граф Вратислав, уже попался: маска Павлина, с хвостом в добрый аршин, топорщилась за спиной, мешая развернуться.

Слов было не разобрать, но по тому, как играли желваки на лице Алексея, было ясно: он с юношеской горячностью что-то доказывает графу. Жалуется, не иначе. На меня, разумеется. На мои затеи, на кривые котлы, что лопаются на испытаниях, на миллионы ефимков, выброшенных на ветер. Вступив в разговор, Изабелла лишь скорбно поджала губы под маской. Вратислав слушал, чуть склонив свою павлинью голову, и я мог поклясться, что в его мозгу идут расчеты. Он получал то, что хотел, — весть о том, что морская мощь России лишь дутый пузырь. Отлично, мальчик.

Пора было заняться своей целью. Лорд Уитворт, английский посол, — Лев, окруженный стаей шакалов-атташе, — как раз заканчивал свой рассказ, заставляя фрейлин хихикать за веерами. Рядом выросла Анна Морозова в маске хитрой Лисицы с острыми прорезями для глаз.

— Наша очередь, Петр Алексеич, — прошептала она дрожащим от волнения голосом. — Лев заскучал. Пора показать ему, что в этом лесу водятся звери и позубастее.

Мы вышли в центр, как раз когда оркестр заиграл менуэт, и зал закружился в медленном, церемонном танце-поединке. Заметив нас, Уитворт с ленивой грацией передал свою даму какому-то клерку и вышел, преграждая путь.

— Барон! А я уж думал, вы решили весь вечер хорониться по углам, — его голос сочился самодовольством. — Хотя ваша маска вам к лицу. В Лондоне сказывают, будто в России объявился некий тайный советник, что вертит вашим Государем, как Петрушкой на ярмарке.

— В Лондоне много чего сказывают, лорд, — ответил я. — Особенно когда на бирже сумятица и цена фунта начинает плясать от каждого чиха из дикой Московии.

Он нахмурился — упоминание денег всегда отрезвляет этих торгашей в расшитых золотом камзолах.

— Ваши слухи о сибирском серебре, барон, чинят великую смуту в торговых делах, — процедил он, пока мы расходились в сложной фигуре. — Мой король обеспокоен столь… неучтивыми приемами.

Чуть наклонившись, я заговорил тихо, почти по-дружески:

— Лорд, слухи о сибирском серебре сильно приуменьшены. Ежели Государь наш соизволит выбросить на торг хотя бы десятую часть того, что в горах нашли, то за ваш хваленый фунт и медного гроша не дадут. И тогда вашему королю придется думать не о торговле, а о том, чем платить матросам на его кораблях.

Маска льва смотрела на меня пустыми прорезями, за ней сквозила растерянность. Он уже открыл рот, чтобы бросить что-то в ответ, когда в разговор, словно бабочка, впорхнула Анна.

— Ах, эти торговые дела, вечно с ними суета, — пропела она. — Вот и в Архангельске намедни конфуз приключился. Несколько ваших кораблей в порту задержали. Говорят, шведский порох в трюмах сыскали, под мешками с пенькой. Теперь вот бумаги ворошат, дознание ведут… Боюсь, до вешней воды ваши капитаны у нас загостят. Экая досада.

Второй удар, нанесенный с ангельской улыбкой. Я пугал его будущим разорением, она — била по настоящему, по кораблям, что уже стояли под арестом. За маской в его глазах полыхнула ярость. Лев попал в капкан. Он мог сколько угодно рычать о «неучтивости», но пока он рычал, его корабли покрывались инеем в северном порту, а над его драгоценным фунтом уже занесли русский серебряный топор.

Когда началась музыка, мы с Анной раскланялись и отошли, оставив его. Он больше не был львом — просто купцом, которому только что предъявили счет.

Танцуя с Анной, я увлек ее к ледяной колонне, мы взяли по бокалу вина.

— Два волка в овчарне, — тихо сказал я, глядя, как Уитворт, забыв о приличиях, что-то злобно шипит своему помощнику. — Переполох будет знатный.

— Суматоха — лучшее время для торга, Петр Алексеич, — ответила Анна с лисьей усмешкой. — Особенно когда ты сам ее и устроил.

Победа над англичанином не принесла куража. Слишком просто, слишком грубо, словно обыграл в карты пьяного купчишку. Разговор с Анной не клеился: она что-то говорила о ценах на пеньку, а я кивал, скользя отсутствующим взглядом по залу, где все шло по плану. Алексей с Изабеллой продолжали обхаживать австрийца; Орлов у бочки с вином выуживал из гвардейцев полковые сплетни; Ушаков тенью скользил вдоль стен. Эта безупречность бесила.

Взгляд зацепился за фигуру. На нем была маска Ворона — из черного, как сажа, бархата, с длинным, хищным клювом. Никакой мишуры. Что-то в его неподвижности, в том, как он держал бокал, не прикасаясь к нему губами, стало сигналом тревоги. Он, как и я, был здесь на работе.

Наши взгляды встретились. Едва заметно склонив голову, он медленно двинулся ко мне, лавируя в толпе с легкостью тени. Поравнявшись, он не остановился, а лишь бросил вполголоса на безупречном французском:

— Не желаете ли, барон, глотнуть свежего воздуха? Боюсь, от здешних духов у меня скоро треснет голова.

Не дожидаясь ответа, он проследовал к неприметной арке, за которой чернел вход в ледяной грот. Анна проводила его вопросительным взглядом.

— Иди, — сказал я ей. — Поговори с голландцами. Узнай, что у них.

Хмыкнув, она растворилась в толпе. А я, сделав глубокий вдох, направился вслед за Вороном в ледяной сумрак.

Грот оказался тесной норой с грубыми стенами, в которых тускло мерцали пузырьки воздуха. Мой собеседник ждал, прислонившись к стене. Сняв маску, он подставил свету усталое лицо с глазами, которые, казалось, видели тебя насквозь. Передо мной был маркиз де Торси, правая рука короля Людовика.

— Рад видеть вас в добром здравии, барон, — произнес он с легкой усмешкой. — Хотя, по слухам, еще недавно ваше здравие вызывало большую тревогу у всех европейских дворов.

— Слухи, маркиз, такая же монета, как и талер, — парировал я, оставаясь у входа. — Смотря в чьем кошельке звенят.

— О, в этом не сомневаюсь, — фыркнул он. — Ваша маленькая война с венским лазутчиком была разыграна отменно. Мои поздравления. Вы лишили Савойского его лучших глаз и ушей в этой стране. Однако все это, — он сделал неопределенный жест, — учтивые уколы. Мы оба знаем, что настоящая драка еще впереди. И я предлагаю перейти от любезностей к делу.

Он выдержал паузу.

— Мой король, как и ваш Государь, не любит, когда Вена и Лондон слишком уж тесно сговариваются за его спиной. У нас с вами, барон, объявился общий недруг. И я готов помочь вам вырвать у этого недруга клыки. Я готов передать вам полный список лазутчиков Савойского, что мутят воду в Польше. Имена и пути, по коим они гонят оружие вашим бунтовщикам. Вы сможете одним ударом обезглавить всю их сеть.

Предложение — царское. Но такие подарки даром не делают.

— И какова цена, маркиз?

На его губах появилась улыбка.

— Я не прошу секрета ваших паровых чудищ или скорострельных фузей. Техника — дело наживное. Слухи куда ценнее. — Он понизил голос. — Мои люди доносят о неком… «Благовонии», что вы готовите для Крыма. О зелье, что не убивает, но обращает в бегство целые полки, наводя на врага «моровую порчу».

«Благовоние». От одного этого слова я напрягся. Он знал кодовое название проекта, о котором в Империи ведала горстка людей. Кто? Ушаков? Дюпре? Кто-то из учеников? Или Брюс? Внутренности скрутило ледяным узлом. Пока я разыгрывал здесь спектакли, в моем собственном доме завелся предатель.

Лицо, надеюсь, осталось непроницаемым, но такой опытный игрок, как де Торси, наверняка заметил секундную заминку.

— Любопытные слухи, маркиз, — произнес я как можно спокойно. — В наших кабаках и не такое плетут.

— О, я верю, — не стал спорить он. — Но представим на миг, что это не пустая болтовня. Мне нужен лишь один малый флакон этого… лекарства. И, разумеется, рецепт. У Англии слишком много кораблей, а у Франции — слишком мало. Ваше средство кажется весьма убедительным доводом в споре за господство.

Вот и цена. Судьба Польши в обмен на склянку с вонючей жижей, которая могла перевернуть всю мировую историю. Соблазн был чудовищен. Один ход — и мои враги сцепятся. Или нет? Не они ли собрались создать союз против Востока? Даже если они получат вонючку, что потом? Французы распылят эту дрянь над гаванями Портсмута. Англичане создадут свою, улучшенную версию. А за ними — все остальные. Да и не верю я, что вчерашние вынужденные союзники начнут друг другу глотки грызть.

— Боюсь, маркиз, у этого лекарства слишком много побочных эффектов, — произнес я медленно. — Оно вызывает привыкание. И однажды вы можете обнаружить, что оно отравило не только вашего недруга, но и самого лекаря.

Он нахмурился, пытаясь понять, о чем я — о химии или о политике.

— Россия не торгует отравой, — продолжил я тверже. — Но она всегда готова к союзу против тех, кто мнит себя владыкой морей. Мы можем вместе строить корабли, маркиз. Быстрые, сильные корабли. Это дольше, это дороже. Но это честный бой, а не потрава крыс в трюме.

Де Торси разочарованно смотрел на меня.

— Вы мыслите веками, барон, — сказал он с тяжелым вздохом. — Похвально. Но опасно. Пока вы строите свои корабли, наши враги успеют сплести веревку для нас обоих. Что ж, я вас услышал. Мое предложение остается в силе. Если передумаете… — он усмехнулся, — я уверен, ваши люди знают, как меня найти.

Надев маску Ворона, он, не прощаясь, вышел из грота, растворившись в шуме бала.

Я вернулся в главный зал. Предательство. Мысль билась в черепе, как подстреленная ворона, вновь и вновь перебирая имена: Ушаков? Дюпре? Брюс? Под подозрением теперь был каждый. Внешний враг имел имя, однако внутренний оставался безликой тенью.

Музыка гремела, пары кружились — все это слилось в далекий, бессмысленный гул. Машинально взяв у слуги бокал, я сделал глоток. Терпкое, кислое вино немного привело в чувство. Нужно доиграть эту комедию до конца. Не время для самокопания, время для финального удара.

Взгляд нашел Брюса. Он стоял у импровизированного трона Екатерины, что-то негромко ей говоря. Поймав мой взгляд, он едва заметно кивнул. Пора.

По его знаку в зале воцарилась тишина, оркестр захлебнулся на полутакте. Распахнулись ледяные двери, и дюжина преображенцев в парадных мундирах торжественно внесла три огромные, вырезанные из цельных глыб, чаши. Их установили на постаменты в центре, и слуги наполнили их до краев темно-рубиновым, пряно пахнущим пуншем.

Сгрудившись вокруг, гости с любопытством наблюдали. Стал слышен треск фитилей в лампах. Часы на башне, чей бой доносился сквозь морозный воздух, начали бить полночь. Новый, 1708 год.

Под последний удар мы с Алексеем вышли в центр, держа в руках по серебряному кубку с прозрачной жидкостью. Спирт особой очистки из моей лаборатории, сам по себе — диво для этого мира. Алексей держался с каменным лицом, хотя по напряженным плечам было видно, как он собран.

— С Новым годом, господа! С новым счастьем! — провозгласил Брюс, и его голос разнесся под ледяными сводами.

В тот же миг мы опрокинули кубки в чаши.

Эффект превзошел все ожидания. Без хлопка, без дыма поверхность пунша в трех чашах вспыхнула высоким, ровным, абсолютно беззвучным пламенем немыслимых, неземных цветов.

Одна чаша горела глубоким, колдовским изумрудно-зеленым. Другая — полыхала густым, багрово-красным, отбрасывая на лица зловещие отсветы. Третья — источала холодное, призрачное синее сияние, в котором ледяные стены казались чертогами из северной сказки.

По залу пронесся сдавленный, полный суеверного ужаса вздох. Какой-то гвардеец с грохотом уронил бокал. Дамы ахнули, мужчины подались вперед. Это было красиво — хотя и противоестественно. Огонь не мог и не должен был так гореть. В глазах этих просвещенных европейцев, верящих в механику и логику, я был чернокнижником.

Лорд Уитворт таращился на пламя, приоткрыв рот. Граф Вратислав невольно перекрестился. Даже де Торси, стоявший в тени, подался вперед.

Секрет фокуса был до смешного прост. Обыкновенные соли металлов — то, что в моем мире знал каждый школьник, здесь выглядело как колдовство. Зеленый цвет давал медный купорос, отходы наших опытов с гальваникой. За багрово-красный отвечали соли кальция, которые Магницкий получил, обработав кислотой обыкновенную известь. Синий — хлорид меди. Простые реактивы, превратившиеся в оружие.

Взгляд скользнул по застывшей толпе. Тонкий, предельно ясный сигнал. Этот безмолвный, цветной огонь говорил с ними на единственном языке, который они понимали, — на языке страха перед неведомым.

Вы видели наши машины и ружья и решили, что поняли, в чем наша сила. Вы ошибаетесь. Вы видите лишь верхушку айсберга. То, что я могу сделать с пуншем, я сделаю и с вашими деревянными кораблями. То, что сегодня горит для забавы, завтра сожжет ваши города. Вы все еще воюете железом. Мы уже начали войну химией.

Взгляды наши с Брюсом встретились. В его глазах плясали цветные отблески и полное понимание всей многослойности этой безмолвной угрозы. Алексей, стоявший рядом, тоже смотрел на огонь, но в его взгляде был восторг сопричастности. Он был частью этого чуда, эдакого акта устрашения, чувствуя, как в его руках рождается новая сила.

Бал замер на своей высшей точке. Психологическая война перешла на новый уровень. Мы пугали. И судя по тишине, по застывшим фигурам послов, — у нас это получилось. Они приехали в варварскую страну посмотреть на диковинного зверя. И зверь показал им свои клыки из цветного, бесшумного, ледяного огня.

Глава 24

1708 г., Петербург

Рождество. В натопленном до духоты Троицком соборе воздух, тяжелый от ладана и запаха сотен разгоряченных тел, был словно кисель. Зажатый между плечом Орлова, от которого несло дорогим вином, и сухой, пергаментной фигурой Магницкого, я отчаянно боролся со сном. Монотонное пение дьякона, смешиваясь с треском свечей, убаюкивало, погружая в тягучее, липкое оцепенение. Впереди, в золоченом кресле, прямая, будто аршин проглотила, сидела Екатерина. Рядом — Алексей; его напряженные плечи и со спины выдавали, как неуютно мальчишке в роли наследника на публике.

Сознание уже начало уплывать, когда пол под ногами качнулся. Раз, другой. Не толчок — низкая, щекочущая дрожь прошла через подошвы сапог, поднялась по позвоночнику ледяным холодком и заставила нутро неприятно сжаться. Резко вскинув голову, я через головы молящихся на долю секунды встретился взглядом с Брюсом — в его глазах плеснулось то же холодное недоумение. Это не пушки. И не стук молотов на верфи.

И тут пришел звук.

Родился он не в ушах, а где-то в грудной клетке — ровный, давящий рокот, от которого тонко, по-комариному, запели стекла в высоких стрельчатых окнах. Протодьякон запнулся на полуслове. Хор, захлебнувшись, смолк. В наступившей мертвой тишине этот звук, идущий неведомо откуда, с самих небес, стал невыносимым.

— Что за чертовщина? — прошипел мне в ухо Орлов, его рука сама собой легла на эфес.

— Тихо, — бросил я, пытаясь сквозь гул разобрать хоть что-то.

Звук шел сверху. Ровный, механический. Черт возьми, они что, раньше графика?

Толпа, ведомая скорее паникой, чем разумом, колыхнулась и хлынула к выходу. Нас подхватило этим потоком и вынесло на заснеженную площадь, где после соборного полумрака в глаза ударило слепящее солнце. Подняв голову, я их увидел.

Они шли клином. Три исполинских веретена, обитые просмоленной тканью, сверкающие на солнце медными деталями, резали бездонную синеву зимнего неба. Три «Катрины». Идеальный V-образный строй: ведущий чуть впереди, ведомые — по бокам, держа дистанцию с такой точностью, будто их соединяла невидимая нить. Одно дело — чертежи и доклады. Совсем другое — видеть их здесь, живых, дышащих мощью.

— Матерь Божья… — выдохнул Орлов рядом, забыв перекреститься. — Это что ж… наши?

— Наши, Василь, — у меня самого голос сел. — Летают.

Площадь охватило безумие. Мужики и бабы, высыпавшие из окрестных домов, падали на колени прямо в снег: одни тянули руки к небу, другие бились лбом оземь. По толпе прокатился многоголосый, полный суеверного ужаса и восторга шепот: «Чудо!», «Архангелы!», «Колесницы небесные!».

Предсказуемо. Господи, до чего же предсказуемо. Я-то ждал страха, а получил религиозный экстаз. Кажется, перестарался. Брюс потом съест мне всю плешь. Впрочем, пусть. Пусть верят в архангелов. Архангелы не бунтуют.

Просвещенная знать, однако, ниц не падала. Их потрясение было тихим, но, пожалуй, еще более глубоким. У старого князя Долгорукого отвисла челюсть, обнажив редкие желтые зубы. Всегда невозмутимый английский посол Уитворт вцепился в эфес шпаги так, что побелели костяшки. Они видели проповедь, прочитанную не с амвона, а с небес. И язык этой проповеди поняли отлично.

— Невероятно… — прошептала Анна Морозова, оказавшаяся рядом. В ее глазах плескался неподдельный восторг. — Какая… мощь.

— Это не мощь, Анна Борисовна, — тихо ответил я. — Это новый аргумент в торге. И он только что сильно поднял нашу с вами долю.

Эскадрилья, между тем, не просто плыла по небу — она жила, дышала, исполняя сложный, смертоносный танец. Подойдя к центру города, три гиганта, как по невидимой команде, начали синхронный, немыслимо точный разворот над золотым шпилем Адмиралтейства. Солнце, отразившись от их медных рулей, ослепительной вспышкой ударило по глазам. Завершив маневр, они перестроились: из клина вытянулись в кильватерную колонну и пошли на снижение.

Низкий рокот перерос в оглушительный рев.

— Гляди-ка! — радостно рявкнул Орлов, хлопая себя по ляжке. — Молодцы, черти!

Эскадрилья прошла над крышами дворцов так низко, что казалось, можно дотронуться до просмоленных днищ. Ветер от вращающихся винтов сорвал с десяток париков, взметнул снежную пыль и заставил толпу отшатнуться. Тень от флагмана накрыла площадь, на мгновение погрузив все в сумрак. Это был их салют — высшая форма воинского приветствия, отданная не пушками, а невиданными доселе машинами. Приветствие императрице, застывшей на ступенях собора. Единственная во всей этой толпе, она не задрала голову, а смотрела прямо перед собой, и лицо ее было непроницаемо.

Выполнив проход, «Катрины» снова набрали высоту, развернулись и взяли уверенный курс на запад, в сторону Васильевского острова, где над замерзшей Невой уже вздымались деревянные фермы и ангары первой в России воздушной гавани.

Рокот начал стихать, растворяясь в морозном воздухе. Толпа медленно приходила в себя.

— Ну что, господа, — я обернулся к своей ошеломленной команде. — Кажется, рождественская сказка закончилась. Пора ехать встречать гостей.

Едва затих рев воздушных машин, как площадь взорвалась — не криками восторга, а деловитой, лихорадочной суетой. Вынырнув из толпы, какой-то адъютант что-то быстро прокричал на ухо Брюсу. Тот резко обернулся, и на его лице, обычно похожем на маску, на миг проступило чистое, человеческое изумление.

— Государь… — выдохнул он так тихо, что расслышал лишь я. — На борту флагмана — сам Государь.

Эта фраза ударила похлеще любого пушечного ядра. Государь? Здесь? Его ждали к весне, с распутицей, а то и к лету. Мелькнула мысль: Брюс рехнулся. Однако суматоха, вмиг охватившая гвардейских офицеров, которые заметались вокруг, отдавая отрывистые команды, не оставляла сомнений.

— Кареты! Живо! На Васильевский! — рыкнул Брюс, уже проталкиваясь сквозь ошарашенную толпу. — Алексей Петрович, с нами!

Этот вихрь подхватил и нас. Уже через минуту, подгоняя возниц криками, мы неслись по заснеженным улицам. В карете повисла тишина. Зачем? Почему так внезапно, без предупреждения? Он что, прилетел судить нас за столичную смуту? Или наоборот, раздавать награды? Эта неизвестность выматывала хуже любой битвы. Алексей сидел напротив, вцепившись в рукоять шпаги; на его лице застыла сложная смесь страха и надежды перед встречей с отцом.

Васильевский остров встретил нас ревущим муравейником. Воздушная гавань, бывшая просто стройплощадкой, на глазах превратилась в военный лагерь. По периметру уже выстроилось оцепление из преображенцев, едва сдерживавших натиск толпы, а на огромном, расчищенном от снега поле разворачивалась невероятная картина.

Пришвартованные к высоким деревянным мачтам, три исполина казались еще громаднее, чем в небе. Их просмоленные бока поблескивали инеем, из сопел паровых машин еще тянулись тонкие струйки пара. Вокруг них, с деловитой слаженностью, сновали люди в незнакомой мне форме — плотных кожаных куртках и штанах, без всяких галунов и париков. Первые в мире авиационные техники. Проверяли крепления, подвозили на санях бочки с водой и топливом, переговариваясь короткими, понятными лишь им командами. Вот она — моя система в действии, выросшая и окрепшая без моего присмотра.

— Гляди-ка, твой выводок, — криво усмехнулся Орлов, кивая на техников. — Ишь ты, как заправски бегают. Не узнать.

Я не ответил, прикованный взглядом к флагману. С него уже спускали дощатый трап, у подножия которого замерла небольшая группа встречающих: Ромодановский, еще несколько сановников, явно выдернутых из-за праздничных столов. Лица у всех были растерянные.

Наверху показалась фигура. Государь. И в то же время не он.

Прежний высокий рост, те же широкие плечи — на этом сходство и заканчивалось. Я помнил его крепким, полнокровным мужчиной, а этот исхудал, осунулся. Кожа на лице, задубевшая от степных ветров и южного солнца, стала темной, почти черной, отчего глаза на этом фоне горели нестерпимо ярко. В густых, вечно растрепанных волосах отчетливо пробилась седина. Он похудел, постарел лет на пять, но в каждом его движении, в том, как он сбежал по трапу, перепрыгивая через ступеньку, сквозила бешеная, неистовая энергия победителя.

Бросив короткий кивок Ромодановскому, он впился взглядом в меня. Он шел прямо на меня, не видя никого вокруг. В наступившей тишине был слышен только скрип его сапог по утоптанному снегу да гулкий стук моего сердца.

Остановившись в шаге, он втянул носом морозный воздух.

— Пахнет гарью, Смирнов. Опять что-то жег?

Я не успел ответить. Его тяжелая, как медвежья лапа, ладонь опустилась мне на плечо, сжав так, что треснувшие ребра взвыли от боли. Он тряхнул меня, как грушу.

— Летит, стерва! — выдохнул он мне в лицо, и в его голосе смешались восторг, усталость и запах степного ветра. — Трясет, конечно, хуже, чем в шторм на буере, но летит! Знаешь, сколько мы шли? Пятнадцать дней! Пятнадцать! — он вскинул растопыренную ладонь. — Вся моя канцелярия с картами с ума сошла, не верили! Я в Воронеже еще завтракать буду, а к ужину уже в Москве им бороды повыдергиваю!

Новость разнеслась по рядам, вызывая новую волну изумления. Расстояние, на которое у фельдъегеря уходил месяц-полтора бешеной скачки, было преодолено за ничтожный срок. Он привез приговор старой России. Приговор расстояниям, приказной волоките, долгой переписке. Теперь его воля будет долетать до любого угла Империи быстрее, чем слухи о ней.

Наконец отпустив мое плечо, он позволил мне вздохнуть и только тогда обернулся к остальным. Его взгляд нашел Алексея, застывшего по стойке смирно, бледного, как полотно. Отец смотрел на него долго, без гнева, но с той же тяжелой, оценивающей пристальностью.

— Слышал, отличился тут, — наконец произнес он. — Воевал. Что ж, посмотрим. Поговорим позже.

Для Алексея и это было сродни награде: отец его заметил. Признал.

Петр обвел взглядом всех нас: мою израненную, разношерстную команду, насупившихся Морозовых, Брюса.

— Что ж, господа. Праздники отменяются. Через час жду всех у себя. Вернее… — он огляделся, — там где вы обосновались, барон. В вашем логове. Докладывать будете. Обо всем. Хочу знать, чем вы тут занимались, пока я басурмана бил.

Всего через час главный зал морозовского подворья уже был сердцем Империи. Там, где еще вчера мы, нервно переругиваясь, пытались нащупать путь во тьме, теперь царил порядок, имя которому — воля одного человека. Во главе длинного стола, в простом походном мундире, без парика, сидел Петр, и само его присутствие меняло геометрию пространства. Он не председательствовал — был центром, вокруг которого вращалась вся эта сложная вселенная из генералов, инженеров и купцов. Сановники, примчавшиеся следом, жались у стен, не решаясь занять места без приказа, тогда как моя команда сидела в полном составе, ощущая себя то ли подсудимыми, то ли героями дня.

— Ну, — Петр обвел всех тяжелым, пронизывающим взглядом, — давайте, выкладывайте. Что наворотили, пока меня не было? Алексей, с тебя начнем. Рассказывай, как австрияка ловил. Без прикрас.

Алексей поднялся. Бросив на меня быстрый взгляд, он сглотнул вставший в горле ком; под мундиром напряглась спина. Я едва заметно кивнул ему: держись, мальчик. Твой экзамен.

— Государь-батюшка… — голос поначалу дрогнул, — заподозрив неладное в делах столичных…

— Сам заподозрил али надоумил кто? — прервал его отец.

— Сам, Государь, — уже тверже ответил Алексей. — Учитель лишь научил, куда смотреть.

И он начал докладывать. Сухо, почти по-уставному, он рассказал, как, получив доступ к приказным книгам, они с Изабеллой часами рылись в бумажном болоте. Как наткнулись на странный контракт по фуражу, как ниточка потянулась к австрийскому торговому дому, как родилось подозрение. Он отчитывался, раскладывая на стол факты. Петр слушал молча, не перебивая, вперив в сына немигающий взгляд. Он оценивал не столько результат, сколько процесс: как его сын, вчерашний мальчишка, оперирует понятиями «финансовый след», «анализ», «данные».

— … таким образом, — закончил Алексей, — круг замкнулся на бароне фон Штернберге. Дальнейшее было уже делом Якова Вилимовича.

Он сел. В зале повисла тишина.

— Недурно, — наконец произнес Государь. — Копать научился. А то, что дьяка приказного отцовским гневом припугнул, — это и вовсе похвально. С ними иначе нельзя. Брюс. Говори.

Поднявшись, Яков Вилимович принес с собой запах озона. Его доклад был образцом изящества и цинизма. Он рассказал, как, используя данные царевича, они загнали фон Штернберга в ловушку; как выманили его из города и «случайно» нашли компрометирующие бумаги; как потом, на переговорах с послом, вежливо, но твердо обменяли позор Австрии на сто тысяч золотых гульденов и политические уступки.

— Итого, Государь, — подытожил Брюс с гордостью фокусника, только что вытащившего кролика из шляпы, — заговор подавлен, Вена унижена, а в казне прибавилось сто тысяч звонкой монетой. Ну и пропал, конечно же австрияк, видать тати лесные порубили, хмыкнул Брюс напоследок.

Петр хмыкнул, но в глазах его мелькнуло одобрение: он ценил не только грубую силу, но и тонкую, злую работу ума.

— Ловко. А ты Аннушка? Морозова! Что у тебя по купеческой части? Как казна?

Анна поднялась — спокойная, собранная, настоящая хозяйка финансовой империи. Ее доклад был симфонией цифр. Она говорила о миллионной прибыли от «холодильных ларей» и консервов, о новых торговых путях на юг после мира с турками, о том, как ее московский капитал, слившись с моими технологиями, создал экономический механизм, уже не зависящий от капризов европейских бирж.

— Государь, — заканчивала она. — Пока их купцы несут убытки, мы осваиваем персидский и хивинский рынки.

Петр слушал. В его глазах, я это видел, по кирпичику складывалась общая картина: моя система. Цельная махина, где каждый из нас, от Алексея до последнего мастера, стал ее частью. Он уезжал тушить пожар, а вернулся в государство, которое, оказывается, уже само училось жить и дышать по новым правилам.

Наконец очередь дошла до меня. Я не стал утомлять его цифрами — их уже назвали. Я говорил о другом.

— Пока вы воевали на юге, Государь, мы готовили арсенал для будущих побед. В Игнатовском запущено серийное производство тягачей «Бурлак» — двенадцать машин уже в строю, формируется первый механизированный батальон. Железная дорога на Урал строится с опережением графика. На южных верфях заложены семь новых «Катрин». И наконец, — я сделал паузу, — совместно с Синодом начата работа по созданию единого гражданского шрифта и, возможно, подготовке печатных дворов в монастырях. Ваше слово, Государь, скоро станет не только слышно, но и видно в каждом уголке Империи.

В его голове отдельные доклады — бумажная волокита Алексея, интриги Брюса, миллионы Морозовой, мои заводы и машины — сплавлялись в единое, цельное полотно. Он уезжал из столицы, охваченной интригами и стоящей на грани смуты. А возвращался… Куда он возвращался?

Его «инструменты» не просто выполнили приказ — они создали систему.

И он увидел своего сына — не испуганного мальчика, а молодого государственного мужа, способного находить предателей и принимать решения. Именно тогда, я уверен, в нем что-то окончательно переменилось. Взгляд, которым он смотрел на Алексея, был уже не взглядом отца, обращенным на досадную обузу, а взглядом монарха, увидевшего преемника.

— Что ж… — протянул он, когда я закончил. — Поработали. Не без шума и пыли, но поработали.

Поднявшись, он прошелся вдоль стола. Его тень легла на карту России, раскинувшуюся на стене.

— Я уходил на войну, оставив за спиной свору псов, готовых вцепиться друг другу в глотки. А вернулся… — он замолчал, подбирая слово, — и вижу — часы. Работают. Скрипит, искрит местами, но работают. И каждый из вас — шестерня в этом механизме.

Его взгляд снова нашел меня.

— Ты, Смирнов, главная шестерня. Самая зубастая. Но механизм без смазки ржавеет.

Он обернулся к Меншикову, который все это время неприметно стоял у стены, пытаясь казаться мебелью.

— И ты, Данилыч, станешь этой смазкой. Твоя задача — чтобы все эти хитроумные шестерни крутились без скрипа. Чтобы бумага в приказах ходила исправно, а казна не пустела. Чтобы бояре не роптали, а купцы не воровали. Повоевал со мной на юге, отдохнул, теперь работать пора. Справишься?

Меншиков, привыкший к самым крутым поворотам, лишь склонил голову. На его лице проступило выражение покорности.

— Как прикажете, мин херц, — промурлыкал он. — Рад служить.

Петр уже не слушал, находя каждому место в своей новой Империи.

Когда уже казалось, что совет вот-вот завершится приказами о наградах, Брюс снова поднялся. В руке он держал один-единственный лист, перевязанный черной лентой.

— Государь, господа, — его голос, точно скрип сухого снега под сапогом, оборвал облегченный гул в зале. — Боюсь, праздновать нам пока нечего. Пока мы здесь подводили итоги, Европа выписала нам счет.

Развязав ленту, он развернул бумагу.

— Получена депеша из Гааги. По совместной инициативе английского, австрийского и, внезапно, французского дворов, в феврале будущего года созывается общеевропейская конференция. Официальная тема, — Брюс сделал паузу, и на его губах появилась злая усмешка, — «О выработке совместных мер по обеспечению безопасности и стабильности в Европе».

В зале зашептались. Меньшиков хмуро брякнул:

— А при чем здесь мы?

— А вот при чем, — Брюс поднял глаза от бумаги, обводя всех ледяным взглядом. — Позволю себе зачитать выдержку из официального приглашения, адресованного вашему величеству. «…Учитывая недавние события на восточных рубежах, вызывающие крайнюю обеспокоенность, а также принимая во внимание применение Российской Империей методов, несовместимых с принятыми в цивилизованном мире нормами… мы настоятельно рекомендуем русскому государю направить своих полномочных послов в Гаагу для дачи исчерпывающих объяснений…»

Он опустил бумагу. Каждое слово, произнесенное его ровным, безэмоциональным голосом, падало в тишину, как капля яда. «Крайняя обеспокоенность»… «несовместимые методы»… «дача объяснений»…

Дошло до всех. Мы для них — медведь, вырвавшийся из клетки. И теперь они хотят судить нас за то, что мы посмели задрать их охотничьих собак. Нас не приглашали на переговоры. Нас, как нашкодивших школяров, вызывали на ковер для публичной порки.

Император откинувшись на спинку кресла, смотрел в одну точку, его лицо превратилось в камень. По тому, как ходили желваки на скулах, я понял, что внутри у него бушует шторм. Весь зал замер, боясь дышать, ожидая приказа. Одного слова, которое бросит гвардейские полки на Нарву, флот — на Ревель, а новые механизированные батальоны — на Варшаву. Все ждали слова «Война».

Петр молчал. Долго, мучительно долго. Затем медленно поднялся. Не глядя ни на кого, он подошел к огромной карте Европы на стене. Его палец заскользил по пергаменту, очерчивая границы — от Ла-Манша до Балкан, от Пиренеев до Одера. Он смотрел на них, на эту лоскутную, грызущуюся между собой свору, которая вдруг, позабыв вековую вражду, решила объединиться против нас.

И тут случилось то, чего я никак не ожидал.

На его лице, до этого бывшем темнее тучи, медленно расцвела улыбка. Невеселая, не добрая — хищная, полная азарта игрока, которому на руки пришла немыслимая комбинация карт. Резко развернувшись, он пророкотал под своды зала:

— Судить? Послов наших на порку вызвать?

Удар кулаком по столу заставил подпрыгнуть посуду.

— Они хотят увидеть диких московитов? Хотят суда над варварами? Отлично! — он рассмеялся, и от этого смеха у меня по спине пробежал холодок. — Мы дадим им такое зрелище, какого они до конца своих дней не забудут!

В зале по-прежнему стояла тишина. Никто не понимал, к чему он клонит. А он, распаляясь все больше, уже не говорил — вещал, чеканя каждое слово:

— Хватит! Хватит учиться у них, хватит подражать, хватит заискивающе заглядывать им в глаза! Мы взяли все, что нам было нужно: их науки, их ремесла, их корабли. Переплавив все это в своей доменной печи, мы получили сплав, который им и не снился! Они думают, что мы все те же бородатые послы в соболях? Они увидят Империю!

Он резко повернулся ко мне, и от его взгляда, казалось, мог загореться воздух.

— Готовить Второе Великое Посольство!

Чего? Зачем?

— Но на этот раз, — гремел Петр, и в глазах его плясали безумные огни, — мы едем не учиться! Мы едем УЧИТЬ! Явится не посол, а сам Император! Пусть судят! Я — как Император победившей державы, явившийся принять капитуляцию их высокомерия! А ты, барон, — он ткнул в меня пальцем, словно пригвоздив к месту, — ты поедешь как мой главный довод! Как живое воплощение того, что они называют «варварством»!

Снова повернувшись к карте, он обвел ее одним размашистым жестом.

— Мы устроим им выставку! В каждой европейской столице! Проедем от Берлина до Парижа, от Вены до самого Рима! Привезем им станки Нартова, диковины твоих лабораторий, модели наших кораблей и пушек! Мы покажем им мощь, о которой они и не догадывались! Мы не будем просить мира. Мы его продиктуем! Пора Европе познакомиться с настоящей, новой Россией!

Он замолчал, тяжело дыша. А я стоял, оглушенный масштабом этого безумного замысла. Он хотел не просто ответить на вызов — он хотел перевернуть саму шахматную доску. Устроить тотальную демонстрацию не военной силы, а интеллектуальной, промышленной, культурной. Вторгнуться в их мир не армией, а идеей. Идея была настолько дерзкой, настолько немыслимой, что могла сработать.

Оглянувшись на свою команду, я увидел, как у Орлова отвисла челюсть, а потом лицо его расплылось в безумной ухмылке — вот она, настоящая драка! Увидел, как Нартов, уже прикидывал видать, какой станок можно взять с собой. Даже на лице Ушакова впервые проступило нечто похожее на азарт. Это была задача по его масштабу.

Внутри меня все ликовало. Это я выпустил джинна из бутылки — разбудил в Петре не просто реформатора, а Императора, мыслящего континентами. И теперь нам предстояло вместе сжечь дотла старый, уютный европейский мир.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — только и смог я выговорить.

Следующая глава цикла здесь: https://author.today/reader/496004/4662450

Content

Инженер Петра Великого — 9

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24