Лекарь Империи 7

Глава 1

Мы ужинали в «Трех медведях» — небольшом, уютном кафе недалеко от больницы. Это место было нашей тихой гаванью, негласным клубом для медработников.

Здесь никто не удивлялся разговорам о редких патологиях за соседним столиком, а официантки знали, что фраза «у меня срочный вызов» означает немедленно упаковать оставшийся ужин с собой, а не нести книгу жалоб.

Вероника задумчиво ковыряла вилкой салат «Цезарь», витая где-то в своих мыслях.

— О чем задумалась? — спросил я, отрезая сочный кусок от своей котлеты по-киевски.

— Да вот думаю, — она подняла на меня свои чуть уставшие глаза. — Теперь с этим твоим диагностическим центром наша рыбалка накрылась медным тазом. Помнишь, мы планировали на выходные на Оку съездить? С удочками, с термосом…

Точно, рыбалка.

А ведь и я сам сильно хотел на неё поехать. Только вот барон и граф нарушили мои планы. Не сказать, что меня это прям огорчало. Но рыбалка… Надо как-то извернуться.

— Да, придется отложить, — я вздохнул. — На неопределенный срок. Слишком много всего навалилось. Документы эти изучить под микроскопом, с Кобрук встретиться, подготовить свои условия, контраргументы…

— Я тебя поддерживаю, Илюш, правда, — Вероника накрыла мою руку своей, и ее теплое прикосновение немного сняло напряжение. — Я горжусь тобой. Но пообещай, что будешь себя беречь. Здоровье-то у тебя одно, а ты и так работаешь на износ. Вчера ближе к ночи домой пришел, сегодня в шесть утра уже на ногах.

В той жизни мое тело было изношенным инструментом, который я загнал вконец. А здесь… здесь во мне почти безграничная энергия двадцатилетнего парня. Я не просто работаю, я наверстываю упущенное. Упиваюсь этой возможностью — спасать, думать, действовать, не чувствуя себя развалиной.

— Пока молодой и полон сил, нужно работать, — улыбнулся я. — Спасать людей, двигать медицину вперед. Все мои сверстники сейчас по клубам тусуются, а я над атласами по анатомии сижу.

Фырк, который материализовался на соседнем стуле и, пользуясь моим отвлеченным состоянием, нагло делал вид, что таскает картошку фри с моей тарелки, громко фыркнул.

— Ой, какой герой! «Спасать людей»! — проскрипел он у меня в голове. — А то, что ты просто адреналиновый наркоман и трудоголик, который без работы и дня прожить не может, это мы, конечно, не учитываем?

— И не жалеешь? — тихо спросила Вероника, не видя моего наглого компаньона.

— Ни капли, — ответил я твердо и абсолютно искренне. — Это мое призвание.

Призвание… Это была лишь половина правды.

В прошлой жизни я гнался за статусом, деньгами, признанием в научных кругах. И в итоге остался один в пустой квартире с инфарктом на пороге.

Здесь… здесь у меня была она. Было дело, которое имело настоящий смысл.

Мы доели ужин в спокойном молчании, каждый думая о своем, но чувствуя плечо друг друга.

Дорога до дома, короткий разговор о пустяках, ее теплая рука в моей — все это было тем самым якорем, который держал меня в реальности. Он не давал утонуть в водовороте больничных интриг и чужой боли.

Засыпая рядом с ней, я впервые за долгое время не думал ни о диагнозах, ни о переговорах. Просто был счастлив. Странно, необычно, непривычно. Но счастлив.

Но ночь проходит быстро, и реальность всегда возвращается вместе с пронзительным звоном будильника.

Следующее утро началось с привычной суеты.

Понедельник, восемь утра — час пик в ординаторской. Я вошел, ожидая увидеть обычную картину: напряженные лица, стопки историй болезни и очередь из желающих задать мне каверзный вопрос.

Так и было, но с одним отличием. Все Хомяки были уже в сборе и чем-то заняты.

Величко, нахмурив лоб, штудировал свежий номер «Вестника целителя». Фролов сосредоточенно строчил что-то в истории болезни, его почерк был на удивление ровным.

Даже Славик Муравьев, обычно мечущийся по комнате в поисках кофеина, спокойно сидел за столом с чашкой в руке.

Только Крылов, как всегда, стоял мрачной тенью у окна. А вот Шаповалова не было.

Странно. Он и опоздание — два несовместимых понятия. Либо случилось что-то серьезное, либо… он намеренно давал мне возможность побыть главным.

— О, Илья! — Величко первым поднял голову. — Вернулся! Ну как прошел прием у барона? Правда, что там драка была?

Остальные тут же отвлеклись от своих дел и повернулись ко мне с живейшим любопытством.

— Все, что вы слышали — правда, — кивнул я, ставя на стол свой портфель и усаживаясь на свободное место.

— Даже то, что тело какого-то аристократа летало над столом, объятое синим пламенем? — Муравьев с шумом отложил журнал.

— И бабочки из чистого света вокруг него кружились? — с серьезным видом добавил Муравьев.

— И ангелы пели а-капелла? — не выдержал и подхватил Фролов.

Ужас.

Сарафанное радио больницы — самый мощный усилитель слухов во вселенной. Началось с остановки сердца, а закончилось чуть ли не вторым пришествием.

К концу недели будут рассказывать, что я воскресил мертвого и превратил воду в вино. Нужно было срочно гасить этот пожар тщеславия.

— Что за бред? — я устало покачал головой. — Никто не летал, бабочек не было. Обычная внезапная остановка сердца на фоне гипертрофической кардиомиопатии. Стандартная реанимация в нестандартных условиях.

— Стандартная? — Фролов недоверчиво поднял брови. — Десять минут поддержания жизни на чистой «Искре» — это теперь стандарт?

— Ладно, не совсем стандартная, — пришлось мне согласиться. — Но давайте к делу. Время идет. Чем вам помочь? Где затыки с пациентами?

Я приготовился к привычному потоку вопросов, но вместо этого хомяки переглянулись.

— Да у нас как-то все нормально, — пожал плечами Величко.

— Все под контролем, — уверенно кивнул Муравьев.

— Ну, вот вчерашний случай с Бельским… — неуверенно проговорил Фролов.

— Бельский не считается, — строго прервал я его. — Это уникальный случай, один на сто тысяч. С таким вы, может, больше никогда не столкнетесь. Я про рутину.

— Тогда у меня тоже все отлично, — с широкой улыбкой отрапортовал Суслик.

Я смотрел на них с нескрываемым удивлением. И легким разочарованием.

Я привык быть центром их профессиональной вселенной, последней инстанцией, решающей все ребусы. А теперь… они справляются сами? Неужели я их так хорошо научил? Или они просто боятся признаться в проблемах после моего двухдневного отсутствия?

Крылов, все это время молчавший у окна, неожиданно подал голос. Его тон был, как всегда, сухим и нейтральным, но в нем не было привычной враждебности.

— Да нет у них проблем, — констатировал он, глядя куда-то во двор. — Это они все сами справляются. Я же тут был все это время, наблюдал. Их даже Шаповалов в субботу хвалил. Сказал, что наконец-то дождался в отделении настоящих лекарей, а не студентов-недоучек.

Вот это да.

Похвала от Шаповалова — это как орден «За заслуги перед отечеством». А из уст Крылова, нашего приставленного «шпиона», это звучало как объективный отчет разведки.

Значит, это была не бравада. Они действительно… выросли. Мои хомяки превращались в настоящих волков. И это было чертовски приятно.

Я обвел их взглядом, и на этот раз в нем было искреннее, неподдельное уважение.

— Молодцы, ребята. Горжусь вами.

Они тут же засмущались, как школьники, получившие неожиданную пятерку. Фролов покраснел, Величко уткнулся в свой журнал, а Муравьев сделал вид, что его кофе вдруг стал невероятно интересным.

— Смотри-ка, птенцы научились летать! — хихикнул в моей голове Фырк. — Скоро из гнезда выпихнут тебя и займут твое место!

— Пусть выпихивают, — с теплотой ответил я. — В этом и есть смысл работы наставника. Не держать их вечно под своим крылом, а научить летать выше, чем ты сам. Хотя… немного непривычно. Кажется, мне тоже придется искать для себя новые вызовы.

К половине девятого Шаповалов так и не появился.

Это было уже не просто странно. Это было аномально.

Шаповалов и опоздание — это как сухой скальпель или стерильный гной. Несовместимые понятия. Его ежедневный приход в половине восьмого был таким же незыблемым ритуалом, как утренняя планерка или вечерний обход.

Его отсутствие — это не просто сбой в расписании, а системная ошибка. Что-то пошло не так.

— Ладно, — я поднялся, принимая на себя роль старшего. — Идите на утренний обход по своим пациентам. А я пока займусь новыми поступлениями.

Хомяки послушно разошлись, оставив меня одного в ординаторской.

А я направился на сестринский пост, надеясь получить хоть какую-то информацию. За стойкой, перебирая истории болезни, сидела Кристина.

И не просто сидела — она буквально светилась изнутри, как новогодняя елка с включенной гирляндой.

— Доброе утро, Илья! — просияла она, заметив меня. Улыбка была такой широкой, что, казалось, еще чуть-чуть, и она просто лопнет от счастья.

— Доброе, Кристина, — я невольно улыбнулся в ответ. — Что-то ты сегодня особенно радостная. Хорошие новости?

Она тут же густо покраснела, но глаза продолжали сиять.

— С Артемом все хорошо, — смущенно проговорила она. — Мы в субботу на свидание ходили. В кино, потом в ресторан… Он такой… замечательный.

Хорошо. Хоть у кого-то сегодня все идеально.

Артем был надежным, порядочным парнем. Может, Кристина с ним наконец остепенится и перестанет коллекционировать разбитые сердца адептов. Отличная пара получится.

— Рад за вас, — искренне сказал я. — Кстати, Игоря Степановича не видела?

— Нет, с утра не было, — она снова стала серьезной. — Странно, обычно он первый приходит, еще до меня.

Итак, это не мне показалось. Весь пост его не видел.

Значит, он не застрял в каком-то другом отделении. Он просто… не пришел в больницу. А как же наша договоренность? Встреча с Кобрук после совещания.

Он не тот человек, чтобы просто «забить» на такое. Это начинало пахнуть очень скверно.

— А новые пациенты есть? — спросил я, чтобы исключить последнюю логичную причину.

— Увы, нет. Выходные на удивление спокойные были. А старых уже хомяки… то есть, ординаторы, разобрали, — отрапортовала она.

Я достал телефон, нашел в контактах номер Шаповалова и нажал на вызов. Пошли длинные, монотонные гудки.

Один, второй, третий… На пятом гудке звонок резко оборвался. Сброс.

Вот это уже было не просто странно. Это был красный флаг.

Не брать трубку — это одно. Он мог быть на совещании, в душе, да где угодно. Но сброс…

Сброс — это активное действие. Это означало, что он видел мой звонок, но не мог или не хотел на него отвечать. Учитывая его педантичную пунктуальность и наш вчерашний важнейший разговор… вариант «не хочет» отпадал сам собой.

Оставался только один. «Не может». И этот вариант мне нравился гораздо, гораздо меньше.

Следующие два часа я пытался утонуть в рутине, забить голову работой, чтобы вытеснить неприятное предчувствие.

Сначала прибежал взволнованный Славик с вопросом по антибиотикам для пациента с острым холециститом. Затем появился Фролов — уточнить схему снижения дозировки гормонов для Бельского. Потом Величко притащил длинную ленту ЭКГ с сомнительными изменениями у молодого пациента.

— Смотри, Илья, — он ткнул пальцем в бумагу. — Тут в третьем отведении зубец Т какой-то странный, высокий и заостренный…

Синдром ранней реполяризации желудочков. Классика.

Вариант нормы у молодых и здоровых. Месяц назад они бы подняли на уши всю кардиологию, подозревая инфаркт миокарда. А сейчас… просто сомневаются.

Прогресс. Но объяснять все равно надо. Терпеливо, по пунктам.

— Это ранняя реполяризация, Семен. У молодых, особенно у спортсменов, часто встречается. Не патология, можешь спать спокойно.

Эта рутина на время успокаивала. Создавала иллюзию, что все идет по плану, что мир стабилен и предсказуем. Хотя я нутром чувствовал, что главный план на сегодня уже летит ко всем чертям.

В коридоре, нарушая нашу рабочую идиллию, появился магистр Журавлев.

Важный, как индюк, в идеально накрахмаленном халате, он прошествовал мимо сестринского поста, удостоил меня снисходительным, величественным кивком и проследовал дальше вглубь отделения.

Фырк, до этого дремавший у меня на плече, тут же оживился. Он спрыгнул на пол, выпятил свою тощую бурундучью грудь и прошелся парой шагов, комично копируя надменную походку магистра.

— Смотрите все на меня! Я павлин! Я самый красивый! — проскрипел он у меня в голове. — Все должны пасть ниц и восхищаться моим великолепным оперением!

Фырк, как всегда, был точен в своих метафорах. Журавлев действительно походил на павлина в курятнике.

Яркий, шумный, горделивый и абсолютно бесполезный с практической точки зрения. Но его появление именно сейчас… это не было совпадением. В моем мире не бывает таких совпадений.

— Но он не просто так тут дефилирует, — мысленно сказал я Фырку, наблюдая за удаляющейся спиной магистра. — Что-то вынюхивает.

— Или высматривает, — тут же откликнулся фамильяр. — Заметил, как он на дверь кабинета Шаповалова покосился? Долго так, с интересом.

Наблюдение Фырка стало последней каплей. Связь между отсутствием Шаповалова и присутствием Журавлева стала для меня пугающе очевидной.

Пазл начал складываться, и картина мне совсем не нравилась.

Шаповалов, самый пунктуальный человек в мире, не приходит на работу и сбрасывает мои звонки. А его главный враг, Журавлев, разгуливает по его отделению с видом победителя и косится на дверь его кабинета.

Это похоже на рейдерский захват. Только захватывают не бизнес, а власть.

Я снова достал телефон. Пальцы сами нашли в списке контакт «Шаповалов И. С.». Вызов.

На этот раз было по-другому. Не сброс. Просто длинные, безнадежные гудки, уходящие в пустоту. Один. Второй. Третий. Четвертый.

Хуже. Гораздо хуже. Теперь он даже не сбрасывал. Телефон просто лежал где-то, а его хозяин… Где его хозяин?

В обед я сидел в гудящей, как улей, больничной столовой, механически ковыряя вилкой пюре. Запах котлет, борща и хлорки смешивался в один, неповторимый аромат казенного общепита.

Этот шум и гам обычно успокаивали, заземляли после стерильной тишины операционных. Но сегодня — только раздражали. Тревога, поселившаяся внутри с самого утра, никуда не уходила.

Ко мне за столик с подносом в руках плюхнулся Артем. Выглядел он странно: глаза светились счастьем, но уголки губ были озабоченно опущены.

— Привет, герой выходного дня, — усмехнулся он. — До меня уже дошли слухи о твоих подвигах на аристократическом приеме.

— Не преувеличивай, — устало отмахнулся я. — Обычная реанимация в необычных декорациях.

— Ну да, ну да. Десять минут поддержания жизни на чистой «Искре» — это у нас теперь «обычная реанимация», — он иронично хмыкнул. — Ладно, не скромничай. Лучше расскажи, как в целом съездил.

Я вкратце, без лишних эмоций и подробностей, пересказал ему помощь сыну графа Ушакова. Артем слушал, и его лицо становилось все более восхищенным. Он был одним из немногих в нашей профессии, кто умел искренне радоваться чужим успехам, без тени зависти.

— Круто. Просто невероятно круто! Спасти сына высокопоставленного человека… Да он тебе теперь по гроб жизни будет обязан, — он искренне улыбнулся. — А я вот… — он вдруг замялся и отвел взгляд, словно собирался признаться в чем-то постыдном.

— Что?

— Кажется, я влюбился, — выпалил он и тут же добавил, как бы извиняясь: — В Кристину.

Так вот почему он так светится. И почему озабочен.

Он не просто влюбился, он влюбился в Кристину — самую красивую, самую сложную и самую… опасную девушку в нашем отделении. Это было сродни добровольному согласию на операцию на сердце без наркоза.

Но, судя по его решительному лицу, он был готов. Что ж, могу только пожелать ему удачи. И очень крепких нервов.

— Поздравляю, — я тепло и искренне улыбнулся ему. — Совет да любовь, как говорится.

— Спасибо, — он с облегчением выдохнул. — Но ты что-то сегодня сам не свой. Плохо выглядишь. Не выспался?

Проницательный черт. Настоящий реаниматолог — диагност по призванию.

Он читает людей так же, как мониторы витальных функций. Заметил напряжение в плечах. От него не скроешься.

— Да Шаповалова нет с утра, — я решил не увиливать. — Трубку не берет, на звонки не отвечает. Все отделение на мне повисло. Думал, может, задерживается, но уже полдень.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Артема. Он нахмурился, и в его глазах появилась тревога.

— Странно, — протянул он. — Очень странно. На моей памяти Шаповалов работу не прогуливал ни разу за те пять лет, что я здесь. Даже когда с тяжелейшим гриппом свалился, все равно из дома звонил и раздавал указания по телефону. Если его нет, и он не на связи — это повод для серьезного беспокойства.

— Вот и я так думаю, — мрачно кивнул я.

Одно дело — мои догадки, основанные на интуиции и косвенных уликах. И совсем другое — когда их подтверждает человек со стороны, знающий Шаповалова годами.

Тревога перестала быть просто неприятным предчувствием. Она обрела вес и форму. С Шаповаловым действительно что-то случилось.

И я, кажется, догадывался, кто за этим стоит.

После обеда чаша моего терпения переполнилась. Хватит этого пассивного ожидания и тревожных догадок. Если гора не идет к Магомету, значит, Магомет сам идет выяснять, что, черт возьми, случилось с горой.

Я направился к Кобрук.

Административное крыло на четвертом этаже было другим миром. Вместо суеты лечебных отделений, запаха лекарств и стонов пациентов — тишина, ковровые дорожки, глушащие шаги, и полированные двери кабинетов.

Это была территория власти, а не медицины.

У приемной главврача было пусто — секретарша еще не вернулась с обеденного перерыва. Это было даже к лучшему. Я подошел к массивной дубовой двери и коротко, уверенно постучал.

— Войдите! — донесся изнутри властный женский голос.

Анна Витальевна Кобрук сидела за своим огромным, как аэродром, столом, погруженная в изучение каких-то бумаг. Для важности нацепила на нос очки. Генерал в своем штабе, сосредоточенная и полностью контролирующая ситуацию.

— Илья, — она подняла голову, и в ее глазах не было ни тени удивления. — Как раз хотела вас вызвать. Присаживайтесь.

«Хотела вызвать».

Эта фраза мгновенно сместила баланс сил. Я пришел задавать вопросы, а оказалось, что меня уже ждали, чтобы дать ответы. Или вынести приговор.

Она знала, что я приду.

Неужели Шаповалов вчера вечером успел с ней поговорить о центре? Или… или это напрямую связано с его исчезновением?

Я сел на стул для посетителей, чувствуя себя как на допросе.

— Анна Витальевна, мне нужно с вами поговорить, — начал я, решив идти напролом.

— Да, слушаю вас, — она отложила бумаги в сторону, полностью сосредотачиваясь на мне.

— Где Игорь Степанович Шаповалов? — спросил я прямо, без предисловий. — С утра его нет на рабочем месте, телефон не отвечает.

Она не ответила сразу.

Вместо этого начался медленный, почти ритуальный танец. Она сняла очки, аккуратно положила их на идеально чистую поверхность стола. Медленно потерла переносицу, словно пытаясь снять невидимое напряжение. Сделала глубокий, едва заметный вдох.

Эта пауза была мучительной.

Молчание. В мире административных игр молчание — это оружие. Она не торопилась с ответом, взвешивала каждое слово.

Ее лицо было непроницаемо, как у игрока в покер, но усталость в жестах выдавала ее с головой.

Что-то произошло.

Наконец, она подняла на меня свой усталый, но абсолютно прямой, немигающий взгляд.

— Шаповалов у нас больше не работает.

Глава 2

— Как это — «не работает»? — я нахмурился. — Вчера вечером мы с ним планировали встречу с вами на сегодня. Он не мог просто… взять и исчезнуть.

Кобрук тяжело вздохнула.

— Присядь, Илья. Разговор будет непростой.

Когда врач перед сообщением диагноза предлагает родственникам присесть, это никогда не сулит ничего хорошего. Это значит, новость будет такой, что может сбить с ног.

Кобрук была опытным «врачом» административной системы. Она готовила меня к худшему.

Я прошел к ее столу и сел напротив.

— Вчера вечером, около девяти, мне позвонили домой, — начала она, медленно массируя виски. — Прямо на личный телефон, номер которого знают единицы.

Позвонили домой. На личный телефон. Приказ, от которого нельзя отказаться. Не просьба. Ультиматум. И сделано все ночью, в воскресенье, чтобы не было времени на реакцию, на контригру.

— Сообщили, что Игорь Степанович срочно, с сегодняшнего утра, переводится во Владимир. В связи с обострением эпидемиологической ситуации.

— Журавлев? — вырвалось у меня. Первая и самая очевидная мысль.

Кобрук покачала головой.

— Нет, не Журавлев. Звонили люди куда более серьезные. Из центрального аппарата Гильдии в Москве. Но Журавлев, разумеется, с утра уже подтвердил их слова. Сказал, что решение принято на самом высоком уровне.

«Центральный аппарат». «Высокий уровень».

Стандартные эвфемизмы для обозначения силы, с которой бессмысленно спорить. Но зачем «центральному аппарату» понадобился обычный заведующий отделением из провинциальной больницы?

Он не политик, не олигарх, не носитель государственных тайн. Он просто хороший хирург. Или… дело было не в нем?

— Чует мое бурундучье сердце — тут дело нечисто! — засуетился в моей голове Фырк. — Шаповалова убрали, чтобы ослабить тебя! Без него ты как черепаха без панциря!

Он был прав. Это было похоже на рокировку в шахматной партии. Убирают с доски сильную фигуру, чтобы открыть путь к главной цели.

Ко мне.

— Официальная версия, — продолжила Кобрук ровным голосом, — Гильдия хочет усилить кадровый состав Владимирской центральной больницы перед прогнозируемой волной «стекляшки». Говорят, всплеск заболеваемости уже начался и он будет куда сильнее предыдущих.

— То есть, перевод временный? — я зацепился за эту тонкую соломинку. Всерьез обдумывая все возможные варианты.

Кобрук посмотрела на меня с сочувствием. И в этом взгляде надежды не было.

— Илья, я в этой системе работаю давно. Такие «временные» переводы обычно заканчиваются принудительной сменой места жительства и работы. Сначала его отправят на месяц, потом, под предлогом нехватки кадров, продлят еще на три. А потом просто найдут формальную причину, чтобы оставить его там насовсем.

Она говорила прямо. Без обиняков. Это была ссылка. Изощренная, обставленная красивыми словами о «производственной необходимости», но ссылка. Его убрали с доски.

И я остался один.

— Но это же нелогично! — я чувствовал, как внутри закипает холодное раздражение. — Крылова, владимирского хирурга, здесь оставили, хотя он опытнее меня как минимум на бумаге. Журавлев тут с утра до ночи торчит со своей комиссией. А Шаповалова, ключевую фигуру, заведующего целым отделением, в разгар этой суеты просто забирают?

Я намеренно перечислял факты, указывая на вопиющую абсурдность ситуации.

Это был классический прием «разделяй и властвуй». Убирают сильного, независимого лидера, который мог бы стать моей опорой. Оставляют «надзирателя» Крылова и «инквизитора» Журавлева, чтобы держать меня в узде.

— Да, — спокойно кивнула Кобрук, и это ее спокойствие было чересчур показным. — Система так работает. Иногда просто нужно подчиниться. Кстати, чтобы ты не волновался, Крылова тоже через неделю отправляют обратно во Владимир.

— И Крылова? — удивился я.

— И Журавлев здесь долго не задержится, — добавила она, глядя на меня поверх очков, которые снова нацепила на нос. — Выполнит свою миссию и уедет.

«Миссия». Какой точный и зловещий выбор слов. Не «проверка», не «инспекция». У проверок есть регламент. У инспекций — цели.

А у «миссии» есть только одна задача, и она, как правило, не афишируется.

Я задумался, пытаясь выстроить логическую цепочку.

Эпидемия «стекляшки» идет уже полгода. Сначала все силы бросили на усиление Мурома, прислав того же Крылова. Теперь внезапно усиливают Владимир, забирая нашего лучшего хирурга.

Логики в этом не было никакой — население Владимира в пять раз больше, им всегда нужны кадры. Но забирать заведующего хирургией из и так обескровленной районной больницы?

— Странно, что Игорь Степанович трубку не берет, — заметил я, снова возвращаясь к этой тревожной детали. — Мог бы хотя бы предупредить.

— У них там действительно аврал, — Кобрук пожала плечами с видом человека, которого уже ничем не удивить. — Вся область в экстренном порядке скинула им персонал. Около ста человек дополнительно за сутки. Представляешь, какой там хаос?

Сто человек. Она создавала картину вселенского бардака, в котором пропажа одного человека — ничего не значащая мелочь. Но это была ложь.

Шаповалов не тот, кто потеряется в толпе. Он тот, кто эту толпу организует.

Даже если бы во Владимире начался конец света, он нашел бы тридцать секунд, чтобы ответить на звонок. Или скинуть короткое сообщение. Хотя, в больнице никогда нельзя быть ни в чем до конца уверенным. Все-таки я не знаю той ситуации, что там творится.

— И вы не считаете это странным? — я пристально посмотрел на нее. — Он же заведующий отделением. На нем вся экстренная хирургия держится.

Кобрук откинулась в своем массивном кресле, и ее поза из оборонительной стала властной. Она перешла в наступление.

— Считаю. Но, во-первых, у нас есть Игнат Семенович Киселев, который временно возьмет ваше отделение под свое крыло. А во-вторых, — она сделала паузу, глядя мне прямо в глаза, — у нас есть ты.

— Я? — я невольно поднял бровь.

Конец гамбита. Они пожертвовали «ладьей», Шаповаловым, чтобы продвинуть в «ферзи» меня.

Или она хочет заставить меня так думать. Вопрос — это их изначальный план? Или гениальная импровизация Кобрук, которая решила использовать атаку врага в своих целях?

Сообщив мне эту новость, она еще и сделала мне предложение. И от моего ответа теперь зависела судьба всего отделения.

— Да, вы, — подтвердила Кобрук, и ее взгляд стал жестким. — Слухи распространяются быстро, Илья Григорьевич. Девяносто шесть баллов на экзамене, спасение барона фон Штальберга, позавчерашний невероятный случай с сыном графа Ушакова… В общем, мне сказали напрямую, цитирую: «пусть это будет проверкой для Разумовского».

Проверкой. Какое точное и циничное слово. Скорее полевое испытание под вражеским огнем. Они бросали меня в самое пекло — без командира, без поддержки, — чтобы посмотреть, выживу ли я. Или сгорю.

А они будут наблюдать с безопасного расстояния. Блестящий ход.

Если я справлюсь, у них будет новый герой, которого можно будет предъявить общественности. Если провалюсь, то на меня спишут все проблемы, и Журавлев с радостью меня сожрет.

— Но тут же Журавлев со своей комиссией, — возразил я, пытаясь понять эту безумную логику. — Они что, в разных ведомствах работают? Гильдия-то одна.

— Гильдия одна, а отделы в ней разные, — терпеливо объяснила Кобрук. — Когда организация разрастается до таких масштабов, правая рука часто не знает, что делает левая. Мы до сих пор не понимаем, чего на самом деле хочет Журавлев. Так что будь начеку.

Бюрократическая отговорка. «Правая рука не знает, что делает левая». Это было слишком просто, а Кобрук была не так примитивна.

Что означало одно из двух: либо в верхушке Гильдии шла война кланов, и разные фракции делали ставки на разные фигуры — одни на Журавлева, другие на меня. Либо… она намеренно скармливала мне эту упрощенную версию, чтобы скрыть истинную картину и посмотреть, проглочу ли я наживку.

— Правая рука, левая рука, а голова у этой вашей Гильдии вообще в отпуске на Канарах! — хихикнул в моей голове Фырк. — Бюрократия еще хуже чем у нас в Совете!

Кобрук тем временем достала из ящика документ — официальный бланк с водяными знаками и гербом Гильдии.

— Хотя вот это должно тебе немного помочь. Твое назначение на ранг Целителя третьего класса.

— Я видел, спасибо, — спокойно кивнул я.

Кобрук даже бровью не повела. Похоже понимала, что я уже владею этой информацией. Что ж у нее тоже много ушей в больнице.

— Должно было быть торжественное вручение от Игоря Степановича сегодня на пятиминутке, — она вздохнула. — Но при таком бардаке… Прости, я и сама забегалась. Хочешь, вручу в торжественной обстановке? Пригласим коллег?

— Не нужно, — я покачал головой. — Мне не нужна мишура. Достаточно самого документа.

— Прекрасно, — она с облегчением отложила бланк. — Этот ранг дает тебе право оперировать самостоятельно, без контроля целителя старшего ранга. Но имей в виду, — она подняла палец, — на особо сложные, нестандартные операции все равно нужно будет получать разрешение либо у Киселева, либо лично у меня.

Никуда не деться без условностей. Нужно быстрее подниматься по ранговой лестнице, чтобы их избежать. Иначе так и придется бегать за разрешениями, чтобы просто делать свою работу.

— Понимаю, — ровным голосом ответил я. — Получается, Шаповалова никак не вернуть? — я задумчиво потер подбородок, глядя куда-то в сторону окна.

Я хотел увидеть ее реакцию. Если она сразу скажет «нет», значит, она уже смирилась и списала его со счетов. Но если она засомневается…

Шаповалов же не просто хороший хирург. Это мой единственный надежный тыл в этой больнице. Он знал все подводные течения и негласные правила. Без него я был как на минном поле без сапера. Таких союзников нельзя было терять.

— Нужно верить в лучшее, — грустно улыбнулась Кобрук. — Но я реалист, Илья. Когда я верю в лучшее, обычно случается худшее. Так что сейчас я предпочитаю работать с тем, что есть. А есть у нас — отсутствие лучшего заведующего хирургией в этой области.

Реалист она…. Значит, она не будет цепляться за прошлое, а будет работать с настоящим. И сейчас «настоящее» — это я. Интересно что в этой ситуации она не расстраивалась, а делал ставку на меня. Возможно ей даже предлагали кандидатуры на перевод — либо я, либо Шаповалов.

Выбор был неочевиден. С Шаповаловым они много лет работали вместе. И тем эпичнее был бы ее выбор, если бы мое предположение подтвердилось.

Без руки Журавлева тут не обошлось. Он видел отчеты, первым стал подозревать, что Шаповалов меня прикрывает. И сейчас хочет дотянуться до меня поскорее. Вот и оставил одного. Решил посмотреть, что я буду делать в такой ситуации.

Но он не учел моего повышения на новый ранг. Эта информация прошла мимо него. Когда она до него дойдет, будет слишком поздно.

Шаповалова надо возвращать.

— Если позволите, у меня есть идея, — я подался вперед, меняя позу с оборонительной на атакующую.

— Слушаю тебя, — в ее глазах появился живой интерес.

— Можно попробовать вернуть Игоря Степановича под предлогом создания нового, уникального отделения. Аргументировать, что для запуска такого проекта нужен не просто хирург, а опытный администратор и организатор. Коим он и является.

— Какое еще отделение? — Кобрук удивленно нахмурилась.

Вот и пришло время. Нужно только презентовать все самому.

Я вкратце, но емко изложил суть предложения барона и графа Каменского. Инвестиции. Отдельное здание на территории больницы либо этаж. Самое современное диагностическое оборудование, которого нет даже во Владимире. Полная специализация на редких и сложных случаях, включая магические.

Кобрук слушала, не перебивая. Ее лицо было непроницаемым, но я видел, как в глубине ее глаз загораются огоньки. Она оценивала.

Взвешивала риски и выгоды. Она была гроссмейстером, и каждый новый ход на доске рассматривала со всех сторон.

— Не слышала об этом, — задумчиво произнесла она, когда я закончил. — Но звучит… более чем интересно. Принесите мне их проект договора, как только изучите сами.

— Обязательно. Но мне важно ваше мнение, Анна Витальевна. Если вас заставят принять это отделение против вашей воли, через приказы Гильдии, — толку не будет.

Это был мой главный козырь.

Я показывал, что вижу в ней не просто начальника, которому нужно подчиняться, а партнера, без искренней поддержки которого проект обречен. Обращался не к ее должности, а к ее интеллекту и амбициям.

На ее губах впервые за весь разговор появилась искренняя, теплая улыбка.

— Мне нравится твоя позиция, Илья. Я рада, что ты работаешь именно в моей больнице, а не где-нибудь во Владимире. Буду содействовать твоему проекту всеми силами.

Есть. Контакт установлен. Она приняла мое предложение. Теперь мы были не просто начальник и подчиненный. Мы были заговорщиками.

— Тогда предлагаю действовать сообща. Если в их документах вы увидите юридические ловушки или подводные камни — скажите мне честно.

— Договорились, — твердо кивнула она.

Я встал, чувствуя, что добился максимума из возможного. Направился к двери, но уже взявшись за ручку, обернулся.

— Еще одна просьба. Если Игорь Степанович все-таки объявится, если выйдет на связь… пусть наберет меня.

Несмотря на новый союз, я не собирался сдавать старого друга. Шаповалов — это не просто фигура на доске. И если был хоть один шанс из тысячи его вернуть, я должен был за него уцепиться.

— Я ему передам, — пообещала Кобрук.

Я вышел из кабинета Кобрук, и дверь за мной закрылась с тихим, уверенным щелчком. Воздух в коридоре показался свежее и легче.

— Ну что, двуногий, как тебе наша железная леди? — Фырк, до этого тихо сидевший в кармане, снова занял свой наблюдательный пост у меня на плече.

— На нашей стороне. И это хорошо, — ровным голосом ответил я.

Не «на моей стороне». А «на нашей».

Она давала мне политическое прикрытие, я давал ей результаты и мощный инструмент в виде будущего центра. такие партнерские отношения часто были надежнее эмоциональных. Пока наши интересы совпадали, она будет самым сильным моим союзником.

— Она сильный игрок! — с несвойственным ему уважением проскрипел Фырк. — В этой больнице, пожалуй, только ее я и уважаю. Остальные — так, мелкая сошка, планктон.

— Не преувеличивай.

Мы двинулись по коридору в сторону ординаторской, и, словно по заказу, из-за поворота нам навстречу выплыл магистр Журавлев. Он шел так, будто уже владел этим местом.

Не инспектировал, а патрулировал свою будущую территорию.

Увидев меня, он не замедлил шаг, лишь удостоил величественным кивком. Это было не приветствие. Это было клеймо. Он метил меня, показывая, что я под постоянным наблюдением.

— Как будто гильдейскому чинуше заняться больше нечем, кроме как за тобой по пятам ходить! — прошипел Фырк мне в ухо.

— Как раз есть чем, — мысленно ответил я, провожая магистра взглядом. — Он выполняет свою «миссию» — следит за мной.

— Толстозадый паразит!

— И пришло время его немного поднапрячь. Пассивная оборона — проигрышная стратегия. Они сделали свой ход, убрав Шаповалова. Теперь мой черед.

Я зашел в ординаторскую. Величко сидел за компьютером и сосредоточенно что-то печатал. Он был моим бесценным активом. Его родственные связи — это прямой канал в штаб противника. Нужно было использовать его, пока этот канал не перекрыли.

— Семен, есть новости от дяди? — спросил я негромко.

Величко быстро огляделся по сторонам, убедился, что мы одни, и понизил голос до шепота:

— Дядя говорит, что-то очень странное происходит. Журавлев обычно на плановые проверки тратит три дня максимум, а потом уезжает писать отчеты. А тут уже пятый день пошел, и он, кажется, вообще уезжать не собирается.

— И что его интересует?

— Ты, Илья. Только ты. Он перерыл все твои истории болезни, опросил медсестер, санитарок, даже в буфете спрашивал, о чем вы за обедом говорите. Остальное — это просто для вида, для создания шума.

Так и есть. Интересная инспекция. Единственная цель — я. Но кто заказчик? Журавлев — это просто ружье, а не стрелок. Кто нажимает на курок?

— Эй, двуногий! Дай я за ним послежу! — Фырк вскочил на плече, боевито распушив хвост. — Я вмиг узнаю, что у этого индюка в его напыщенной башке творится!

Я откладывал эту опцию уже довольно давно. Кто знает какими силами обладает гильдейский магистр. Он вполне может почувствовать Фырка и как-то ему навредить. А этого мне бы ой как не хотелось.

— Подожди. Он владеет магией, его ментальные щиты сильны. Он может тебя почувствовать. Нужно быть предельно осторожным.

— Понял-принял! Буду не как таран, а как призрак! Как дуновение ветерка! Как комар на лысине! — с готовностью затараторил Фырк и, не дожидаясь дальнейших инструкций, просто растворился в воздухе.

Я не успел ничего сказать. Ну что за прыткий… бурундук.

Надеюсь, у него получится. Это был мой первый контрудар.

Невидимая вылазка на вражескую территорию. Информация — это оружие, а у меня его сейчас было катастрофически мало. И то, что принесет Фырк, определит всю нашу дальнейшую стратегию в этой войне.

В кармане халата коротко и резко завибрировал телефон.

Я глухо выдохнул, вырванный из напряженных размышлений. Рука сама потянулась к карману. Достал аппарат, мельком взглянув на экран.

И чуть не выронил его на кафельный пол.

Неожиданно и ожидаемо одновременно. Я нажал на кнопку вызова, тут же поднося телефон к уху.

— Да, Игорь Степанович. Как вы?

Глава 3

Секунда тишины, треск помех, а затем — знакомый, усталый, но с несгибаемой иронией голос Шаповалова.

— Ну что, потерял меня, Разумовский?

Его голос звучал устало, но не сломлено. Ирония — хороший признак. Значит, контроль над ситуацией он не потерял. Это главное.

— Еще бы! Докладывайте обстановку, Игорь Степанович, — ровным, деловым тоном ответил я.

— Хах… Кобрук уже рассказала, что ты в курсе. Так что ничего нового я тебе не скажу, — он тяжело вздохнул. — В целом все нормально. Если не считать, что у них тут действительно… полная жопа.

Выражается. Это маркер.

Шаповалов прибегал к такой лексике только в двух случаях: либо когда ситуация полностью выходила из-под контроля, либо когда он хотел подчеркнуть ее крайнюю степень серьезности для собеседника.

Сейчас, судя по всему, было и то, и другое. Значит, информация Кобрук об аврале была не преувеличением, а преуменьшением.

— Насколько все плохо? — уточнил я, продолжая собирать факты.

— Заведующий хирургией слег со «стекляшкой», заведующий терапией — тоже. Половину опытных врачей еще на прошлой неделе забрали в Москву, видимо, там тоже все несладко. А неопытную молодежь оставили крутиться как могут. В общем, я тут, еще пара стариков предпенсионного возраста, и на нас троих держится вся экстренная хирургия областной больницы.

— То есть вызов был не чистой провокацией?

— Да кто ж его теперь разберет, — усмехнулся он в трубку. — Но то, что я им здесь нужен как воздух, — это факт. У вас там ты и Киселев вполне справитесь. Так что я пока здесь, латаю дыры.

— Кобрук считает, что вы не вернетесь, — весомо произнес я.

В трубке на несколько секунд повисла долгая, тяжелая пауза.

— Приятно, черт возьми, слышать такое от своего персонала, — наконец произнес он, и в его голосе прорезался металл. — Значит ты переживаешь. И это хорошо. Но не беспокойся. Привык я к своему отделению, к тебе, «хомякам»… Так что. Не дам я им меня здесь насовсем оставить. У меня в Муроме дача, жена, дети. Да и не нравится мне этот ваш Владимир. Слишком большой, слишком суетливый.

Аргументы мощные. Семья, дача…

Но это эмоциональные привязки, которые система легко сломает. Хотя его уверенный тон — это уже что-то. Он не сдался. Он оценивает ситуацию и ищет пути отхода. Это хорошо. Значит, его еще можно будет использовать в наших планах.

— Держитесь там, Игорь Степанович. Мы здесь ситуацию контролируем, — заверил его я.

— Знаю. Береги себя, Илья. И приглядывай там за моими… — он не договорил. Связь прервалась.

Я убрал телефон в карман. Лицо оставалось непроницаемым.

Фырк вылез из-под воротника халата и устроился на плече.

— Вон оно как! Все-таки не просто так его во Владимир дернули. Реальная нужда есть.

Фырк видит очевидное. Но ситуация сложнее.

Реальная нужда стала идеальным предлогом. Это классическая многоходовка. Они одновременно решили свою кадровую проблему во Владимире и мою «проблему» с прикрытием в Муроме. Два выстрела — одна пуля.

— Это хорошо, — кивнул я, скорее своим мыслям, чем ему. — Вернее, плохо, что у них там коллапс. Но хорошо, что с Шаповаловым все в порядке.

Ситуация с Шаповаловым временно стабилизировалась. Он оставался в игре, хоть и на другом поле. Следующая задача в моем списке — Яна Смирнова.

Моей текущей компетенции было недостаточно для решения ее проблемы. Следовательно, нужно было привлечь внешнего специалиста. Самый быстрый путь к редким ресурсам лежал через людей, у которых были связи и власть.

Я без промедления набрал номер барона.

— Илья! — фон Штальберг ответил после первого же гудка, его голос был бодрым и полным энтузиазма. — Рад слышать! Что надумал с нашим центром? Не терпится начать!

— Пока изучаю документы, ваше благородие, — дипломатично ответил я, не давая ему увести разговор в сторону. — Но звоню по другому поводу. Нужна ваша помощь в одном деликатном вопросе.

— Всегда к твоим услугам! Слушаю тебя.

— У меня в отделении пациентка в коме, предположительно магического генеза, — я говорил четко, как при постановке задачи подчиненному. — Требуется срочная консультация узкого специалиста — мага. Уровень — лучший из доступных в регионе.

— Мага? Да тут нужен менталист, — барон присвистнул в трубку. — Ха! Илья, да это редчайший зверь! Их по всей империи, может пару сотен человек наберется, не больше. Но задача интересная. Я попробую, задействую свои каналы. Стопроцентной гарантии, конечно, не дам, но свяжусь с нужными людьми.

— Буду очень признателен.

— Пустяки. Жду твое решение по центру. Не затягивай!

Он отключился. Задача была поставлена. Канал связи активирован.

Барон — эффективный инструмент, если правильно сформулировать запрос. Теперь нужно было подготовить «план Б» на случай, если его поиски не дадут результата. И, что более важно, нужно было самому срочно повышать квалификацию в этой области.

Внешний консультант — это хорошо, но это зависимость от чужих ресурсов.

Мне нужны были собственные фундаментальные знания. Но где в этом мире хранились труды о магических болезнях, ментальных блоках, проклятиях? Обычные медицинские библиотеки на этот счет были бесполезны.

— Эй, двуногий! Совсем память отшибло? — Фырк, до этого тихо дремавший, подпрыгнул на моем плече от возбуждения. — У моего старого профессора! В его библиотеке! В подвале! Там такие фолианты по темной магии и всяким ментальным тварям, что тебе и не снились!

Я замер посреди коридора. Точно. Библиотека профессора Снегирева. Мы там проводили свой ритуал соединения. Там было много книг.

Забытый архив знаний, который все в больнице считали простым складом рухляди. Идеальное место.

— Точно! — я мысленно хлопнул себя по лбу. — Нужно туда сходить. Прямо сейчас.

Но не успел я сделать и шага в сторону подвальной лестницы, как передо мной выросла фигура. Игнат Семенович Киселев.

Волосы на висках подстрижены с математической точностью, идеально выбрит, белоснежный халат накрахмален до хруста. Он был не просто хирургом, он был ходячим воплощением порядка и дисциплины.

— Разумовский, надо поговорить.

Он назвал меня по фамилии. Не «Илья», как Шаповалов в личных беседах. Просто «Разумовский». Это было установление дистанции. Четкий сигнал: мы не коллеги, мы — начальник и подчиненный. Сейчас будет инструктаж, а не разговор.

Мы молча отошли в сторону, к широкому окну в конце коридора, откуда открывался вид на больничный двор.

— Остались мы без Шаповалова, — начал он без предисловий, его голос был таким же холодным и стерильным, как его халат. — Ты уже в курсе, полагаю. Журавлев здесь рыщет, ищет малейший повод, чтобы устроить показательную порку. Вы с Игорем Степановичем действовали на свой страх и риск, но я свою репутацию подставлять под удар не намерен. Мне моя карьера дорога.

Классический администратор.

Главная цель — не результат, а отсутствие проблем. Шаповалов рисковал ради спасения пациента. Киселев не будет рисковать, чтобы не испортить себе отчетность. Он полная противоположность своему предшественнику.

— Разве вы не рисковали, закрывая глаза на то, как Игорь Степанович меня прикрывал? — задал я прямой вопрос.

Киселев едва заметно поморщился.

— Мы бы выкрутились. Его прикрытие не было так очевидно для посторонних. А сейчас, если что-то вскроется, вся ответственность ляжет на меня. В общем, — он посмотрел мне прямо в глаза, — бегать и прикрывать твои авантюры, как Шаповалов, я не буду.

— И не надо. У меня ранг Целителя третьего класса, я имею право на самостоятельную работу.

— Да ты и не проводишь стандартные операции, положенные на этом ранге, — парировал он. — Ты занимаешься казуистикой, которая не вписывается ни в один протокол.

Хитрый ход.

Он не запрещает мне работать, а ставит меня под тотальный контроль. Хочет превратить меня из хирурга в «подавателя инструментов».

А главное юридически он будет чист. Любой успех — его заслуга как руководителя. Любой провал — моя вина как исполнителя. Перестраховывается. Логично. Но для меня это клетка.

— Значит, будем решать проблемы постфактум.

— Не будем, — отрезал он. — С сегодняшнего дня мы с тобой везде работаем в паре. Ты мне ассистируешь на всех моих операциях. Без самодеятельности. У меня куча плановых больных, и мы займемся ими. По крайней мере, пока Журавлев не уберется из нашей больницы.

— Согласен, — неожиданно для него легко кивнул я. — Но у меня есть условия.

Киселев усмехнулся, в его глазах мелькнуло превосходство.

— Да какие у тебя могут быть условия, Разумовский?

Я ничего не ответил. Просто молча смотрел на него. Прямо, не отводя взгляда. В наступившей тишине, казалось, было слышно, как пылинки оседают на подоконник. Он выдержал мой взгляд секунд пять. И первым моргнул.

— Ладно, говори.

— У меня есть мои пациенты, которых я веду. Яна Смирнова, Ашот, Артур. Я их оставить не могу.

— Переложи на ординаторов. Они уже не дети.

— Нет.

— Разумовский! — в его голосе прорезался металл.

— Мои пациенты — моя ответственность. Новых плановых пациентов я буду брать только с вами.

Киселев тяжело вздохнул, понимая, что проще уступить в малом, чем продолжать бессмысленный спор.

— Хорошо. Твоими занимайся сам в свободное от моих операций время. Новых — только со мной. И раз уж мы договорились, у меня как раз есть один интересный случай. Пошли.

Компромисс достигнут. Я отстоял свою минимальную автономию.

Он показал свою власть, но понял, что со мной нельзя говорить только с позиции силы. Это был не союз, как с Шаповалом. Вынужденное и очень хрупкое перемирие. И оно продлится ровно до первой моей ошибки.

Пока мы шли по гулкому коридору к палатам, Киселев вводил меня в курс дела. Говорил он сухо, отстраненно, перечисляя факты, как диктор в новостях.

— Обухов Виталий Валентинович, пятьдесят лет. Бывший военный, полковник в отставке. Мужик крепкий, анамнез чистый, никогда ничем серьезным не болел. Поступил к нам неделю назад. Неясные боли в животе, тошнота, периодическая лихорадка до тридцати девяти. Симптомы тянутся уже несколько месяцев.

— Абсцесс печени? — предположил я самый очевидный и вероятный диагноз.

— Так все и думали, — криво усмехнулся Киселев. И в этой усмешке было скрытое торжество. Он был доволен, что я попал в ту же ловушку, что и все остальные. Он не искал помощи, он устраивал мне экзамен. — Дежурный хирург, заведующий терапией Гогиберидзе, я сам. Влили в него три разных курса самых мощных антибиотиков, которые у нас только есть. Эффект — абсолютный ноль. Стало даже хуже.

Три курса антибиотиков без эффекта. Это была ключевая информация.

Значит, либо это атипичный, крайне резистентный возбудитель, либо это вообще не бактериальная инфекция. Терапевты и хирурги уперлись в диагноз «абсцесс» и пытались проломить стену головой. Классическая ошибка.

— Анализы? Амебиаз, эхинококкоз исключили?

— Все исключили, — методично отбивал он мои предположения. — Серология отрицательная. Кровь на стерильность — трижды чистая. Никаких бактерий, никаких паразитов. Все мыслимые онкомаркеры в норме. Это не рак.

Интересно. Очень интересно. Диагностическая загадка.

Когда все очевидные диагнозы не подтверждаются, значит, нужно искать то, о чем никто не подумал. Они ищут лошадь, а нужно искать зебру.

— Что показывает визуализация?

— И УЗИ, и КТ показывают одно и то же: крупное, до десяти сантиметров, объемное образование в правой доле печени. Выглядит как многокамерный абсцесс или сложная киста. Пункцию под контролем УЗИ делали. Получили около двадцати миллилитров густой, мутной жидкости без запаха. Лаборатория дала заключение — бактерий и атипичных клеток нет.

— Дай-ка я загляну в этого дядьку! — зашевелился в кармане Фырк. — Может, что интересное увижу!

— Валяй, — мысленно разрешил я.

Мы вошли в одноместную палату. На койке лежал мужчина, в котором даже сквозь измученность болезнью и больничную пижаму угадывалась военная выправка. Он уже был переодет в операционную рубаху, а рядом стояла анестезиологическая сестра, готовя его вену для катетера. Все было готово к экстренному вмешательству.

— Виталий Валентинович, это целитель третьего класса Разумовский, — представил меня Киселев. — Будет мне ассистировать.

— Здравия желаю, господин лекарь, — Обухов крякнул, но попытки приподняться не сделал. — Надеюсь, вы сегодня положите конец моим мучениям.

— Сделаем все возможное, — я подошел ближе, положив руку ему на плечо. — Как самочувствие?

— Паршиво, если честно, — без жалоб, как о факте, сообщил он. — Температура скачет, живот ноет, слабость такая, что до туалета дойти — уже подвиг.

Фырк тут же нырнул в пациента, а я сделал вид, что провожу финальный осмотр, аккуратно пальпируя живот. Данные пальпации полностью соответствовали картине абсцесса. Печень увеличена, край закруглен, болезненна при надавливании. Любой хирург, не задумываясь, взял бы в руки скальпель. Но жидкость из пункции была стерильна… Антибиотики не работали… Что-то здесь не сходилось.

Фырк вынырнул из пациента, взволнованно отряхиваясь.

— Двуногий! Там огромный гнойник! Размером с твой кулак! Стенки толстые, как броня! А внутри какая-то мутная каша! Бактерий я не вижу, но это точно абсцесс!

Итак, Фырк подтверждает наличие объемного образования с жидким содержимым. Но его вердикт «точно абсцесс» — это его интерпретация. Он не микробиолог. Он видит «гной», но не видит причину. «Каша» без бактерий — это не гной. Это… что-то другое. Некротические массы? Продукт распада опухоли, которую не видят маркеры? Или результат работы какого-то не-бактериального возбудителя?

Киселев посмотрел на меня, затем на пациента.

— Ну что ж, консервативное лечение неэффективно, ждать больше нельзя, — произнес он свой окончательный вердикт. — Пациент готов, бригада ждет. Разумовский, ты готов?

Для него, как для хирурга, решение было очевидно. Если не знаешь, что внутри, — вскрой и посмотри. Классический подход. Я бы предпочел сначала получить больше данных, но времени на это не было. Операция уже назначена по экстренным показаниям.

— Готов, — твердо ответил я.

— Тогда через пятнадцать минут в операционной.

Он развернулся и вышел. У меня было пятнадцать минут. Пятнадцать минут, чтобы мысленно перебрать все известные мне атипичные патологии печени и подготовиться к любым сюрпризам, которые могли ждать нас внутри.

Операционная Киселева была отражением его самого.

Ни одного лишнего инструмента на стерильном столике, ни одного случайного движения со стороны операционной сестры, ни одного лишнего слова от анестезиолога.

Это была не творческая мастерская Шаповалова, где вечно царил управляемый хаос. Это был завод по ремонту человеческих тел. Эффективный, выверенный до миллиметра, но абсолютно бездушный.

Я стоял напротив Киселева через операционный стол, выполняя привычные обязанности первого ассистента — тампоны, зажимы, аспирация. Пациент Обухов лежал под наркозом, его жизненные показатели ровной линией рисовались на мониторе. Анестезиолог коротко кивнул — можно начинать.

— Скальпель, — Киселев протянул руку, не глядя.

Разрез по Федорову — длинный, огибающий правую реберную дугу.

Лезвие шло плавно, точно по намеченной линии. Послойное рассечение тканей, аккуратный гемостаз с помощью коагулятора. Ни одного лишнего движения, минимальная кровопотеря.

Техника была безупречной. Он мог быть осторожным администратором, но здесь, за операционным столом, он был мастером своего ремесла.

Это вызывало уважение.

— Ранорасширитель.

Металлические крючья развели края раны, открывая доступ к брюшной полости. Печень предстала перед нами — увеличенная, багрово-синюшная, ее капсула была напряжена.

— Вижу образование, — констатировал Киселев, осторожно вводя пальцы в рану и пальпируя правую долю. — Вот здесь. Плотное, около десяти сантиметров в диаметре.

— Вот оно! Ну же! Вскрывайте! Там точно гной, говорю тебе! — нетерпеливо заерзал на краю операционного светильника невидимый Фырк.

— Делаем контрольную пункцию, — следуя протоколу, распорядился Киселев.

Сестра подала длинную иглу со шприцем. Он аккуратно ввел ее в центр образования. Медленно потянул поршень на себя. В шприц начала поступать густая, мутно-желтая жидкость.

Стандартный, единственно верный по уставу ход. Подтвердить наличие жидкого содержимого перед вскрытием. Правильно, но предсказуемо. Он не искал новых путей, он шел по проторенной дороге.

— Вскрываем, — скомандовал он.

Он сделал небольшой разрез на капсуле печени. И тут началось нечто странное.

Из разреза не хлынул гной, как это обычно бывает при вскрытии абсцесса под давлением. Вместо этого из него медленно, как зубная паста из тюбика, начала выдавливаться волна густой, охряной, желто-зеленой жидкости.

Литр, не меньше. Она заполняла подпеченочное пространство, и в воздухе операционной не появилось главного — запаха.

Первый сигнал тревоги — запах. Вернее, его полное отсутствие.

Любой бактериальный процесс такого масштаба, будь то анаэробный или аэробный, произвел бы смрад, который ударил бы в нос, как кувалдой.

А это… пахло только кровью и озоном от работающего коагулятора. Это был не гной. Это был стерильный распад тканей.

Вопрос номер один: что убивает клетки печени так эффективно, не оставляя после себя никаких бактериальных следов?

— Аспиратор! Быстрее! — скомандовал Киселев, и его голос впервые за операцию дрогнул от удивления.

Я уже держал наготове трубку отсоса, убирая густые массы из брюшной полости.

Мы промывали полость раствором, снова и снова, пока она полностью не очистилась. Нашему взору предстала жуткая картина — огромная полость внутри печени с грубыми, неровными, сероватыми некротическими стенками.

— Некроз тканей… — ошеломленно пробормотал Киселев, глядя в рану. — Но что, черт возьми, его вызвало?

— Дренажи ставим? — я вернул его к реальности техническим вопросом.

— Да… обязательно. Два широких силиконовых.

Мы установили дренажи, вывели их наружу. Начали ушивать рану. Операция технически была завершена.

Пациент был избавлен от огромного токсичного очага. Но это не было лечением. Это была лишь симптоматическая помощь.

Мы убрали следствие, но причина болезни осталась в его теле. Установить два дренажа — это как вычерпать воду из лодки, не заделав пробоину. Мы выиграли ему время.

И теперь моей задачей было использовать это время, чтобы найти настоящую причину. И у меня уже была одна догадка.

До самого вечера я был погребен под лавиной рутинных дел, которые обрушились на отделение после выходных. Новые поступления, коррекция назначений, консультации с терапевтами. Лишь когда рабочий день подошел к концу, меня вызвали в лабораторию.

Лаборантка Светлана, худенькая женщина лет сорока с вечно усталыми глазами, указала на микроскоп.

— Илья Григорьевич, посмотрите, пожалуйста. Я такого никогда не видела.

Я приник к окулярам. На предметном стекле, окрашенная по Граму, распласталась та самая жидкость из печени полковника Обухова.

— И что там? — спросила Светлана, стоя за моей спиной.

— Ничего, — я отстранился от микроскопа. — Точнее, ничего из того, что должно здесь быть.

— Это ведь не гной? Я не ошиблась? А что же тогда?

— Клеточный детрит. Каша из некротизированной ткани печени. Мертвые гепатоциты, обломки ядер, жировые капли. Но признаков инфекции нет. Ни единой бактерии. И, что самое странное, почти полное отсутствие нейтрофильных лейкоцитов.

Картина стерильного ликворфакционного некроза.

Дифференциальный диагноз: Ишемия? Атипичная локализация, нет сосудистой патологии в анамнезе.

Токсическое поражение? Возможно, но течение слишком медленное.

Аутоиммунный процесс? Вероятно, но почему в виде одного массивного, инкапсулированного очага? Ни одна из версий полностью не объясняла клинику.

— Может, я плохо посмотрел? — Фырк забрался на тубус микроскопа. — Давай еще раз нырну в этого полковника!

— Светлана, сделайте, пожалуйста, посев этого материала на все возможные среды, включая грибковые и анаэробные. И отправьте образец на гистологию в областной центр.

— Уже отправила, — кивнула она. — Результат будет дня через три, не раньше.

Я вернулся в палату к Обухову. Он уже полностью отошел от наркоза и даже пытался читать книгу. Увидев меня, он слабо улыбнулся.

— Ну что, господин лекарь, вычистили из меня эту заразу?

— Вычистили, — подтвердил я. — Но теперь наша главная задача — выяснить причину, чтобы она не вернулась.

Фырк, не дожидаясь моей команды, нырнул в пациента для контрольного осмотра. Через минуту он вынырнул обратно, и его мысленный крик был полон паники.

— Двуногий! Оно растет обратно! Полость уже начала заполняться той же самой дрянью!

Глава 4

— Что значит растет обратно? — машинально спросил я.

— То и значит! Сам посмотри, — возмутился Фырк

Тело среагировало раньше, чем мозг успел обработать информацию. Никакого страха, только резкий, холодный всплеск адреналина, обостривший слух и зрение до предела.

Мир сузился до койки пациента. Три быстрых, бесшумных шага — и моя рука уже лежала на правом подреберье Обухова.

Хорошо что больше чем на половину я уже восстановился. Я активировал Сонар.

Картина, которую я увидел, противоречила всем законам биологии и медицины. Полость, которую мы так тщательно вычистили и дренировали всего шесть часов назад, уже на треть была заполнена той же самой мутной, бесструктурной массой.

Процесс шел прямо сейчас.

Я видел это на клеточном уровне: здоровые, полнокровные гепатоциты по краям полости внезапно темнели, их мембраны съеживались, а затем они просто распадались, превращаясь в ту же самую серую кашу.

Данные противоречат известным биологическим моделям.Скорость некроза и регенерации патологической ткани превышала все мыслимые пределы. Это был не рецидив абсцесса — он не мог сформироваться за шесть часов в дренированной, стерильной полости.

Мы убрали мертвые ткани, но фабрика по их производству продолжала работать в усиленном режиме.

Что-то активно уничтожало его печень в реальном времени.

Я бросил взгляд на монитор. Температура — тридцать восемь и пять. Объективное подтверждение, что в организме идет активный патологический процесс.

— Фырк, — мысленно произнес я, мой голос был абсолютно спокоен. — Ты ошибся. Это не гнойник.

— Как не гнойник⁈ — возмутился бурундук, материализуясь на спинке кровати. — Я же сам видел! Густая, мутная дрянь!

Он видел результат, а не процесс. То, что похоже на гной, но не является им по сути. Он — превосходный сканер, но плохой патоморфолог.

— Ты видел некроз, — констатировал я. — Мертвую ткань. Но не инфекцию. Ныряй обратно. Мне нужна полная ревизия.

— Опять⁈

— Да. И не саму полость смотри — осмотри пограничную зону. Стенки. Мне нужен отчет о том, что происходит на клеточном уровне. Что именно убивает гепатоциты? Это лизис? Клетка разрывается изнутри? Или апоптоз? Она съеживается и распадается на части? Или есть какое-то внешнее воздействие, которое пожирает их снаружи?

Я задавал ему вопросы из мира цитологии и патофизиологии. Он не поймет терминов, но его уникальный дар позволит ему увидеть сам процесс.

А я смогу интерпретировать то, что он опишет. Нужно было сменить масштаб. Перестать смотреть на опухоль и начать смотреть на клетку.

Фырк снова исчез в теле пациента. Я стоял у кровати, мысленно прокручивая и отбрасывая очевидные теории одну за другой.

Первая версия: неполная санация очага. Отпадает. Киселев — хирург старой школы, он работает дочиста. Плюс я сам контролировал процесс аспирации и промывания. Полость была стерильна.

Вторая версия: агрессивная, антибиотикорезистентная инфекция. Отпадает. Посевы стерильны, нет системной реакции, характерной для сепсиса — ни озноба, ни гипотонии.

Третья версия: агрессивная, быстрорастущая опухоль. Отпадает. Онкомаркеры в норме, и ни одна известная мне злокачественная опухоль не способна к регенерации с такой феноменальной скоростью.

Следовательно, причина была не в этом.

Фырк вынырнул из пациента так же внезапно, как и исчез. Его мысленный голос дрожал от смеси ужаса и недоумения.

— Двуногий, я в полном шоке! — выпалил он. — Клетки печени просто растворяются! Как сахар в горячем чае! Как будто их невидимой кислотой поливают! Но вокруг них… там настоящее поле битвы! Огромное, просто аномальное количество эозинофилов! Целые облака этих белых штук! Они лезут со всех сторон, как армия муравьев на кусок сахара!

Я замер. Эозинофилы. В таком количестве. Это был не просто шум на фоне. Это был недостающий фрагмент пазла, который переворачивал всю картину. Эозинофилы… Мозг заработал с удвоенной скоростью, отсекая лишнее. Это говорит не просто о воспалении, а о массивной эозинофильной инфильтрация.

Иммунная система пациента в состоянии паники. Эозинофилы отвечают за две основные реакции: борьба с многоклеточными паразитами и аллергия.

— Фырк, а ты видел самих паразитов? — мысленно уточнил я. — Червей, личинок, цисты, что-нибудь, что не похоже на клетки его собственного тела?

— Нет! Абсолютно ничего! Только эти белые твари! Горы эозинофилов! И мертвые клетки печени!

Итак, что мы имеем?

Массивный стерильный некроз печеночной ткани. И гигантская, неадекватная эозинофильная инфильтрация при полном отсутствии паразитарной инвазии. Картина была… редчайшая.

Стерильный эозинофильный абсцесс печени. Один случай на миллион. В прошлой жизни я читал об этом в «Ланцете», но никогда не видел воочию.

Идиопатический гиперэозинофильный синдром с висцеральным поражением. Организм по неизвестной причине сошел с ума и начал атаковать собственную печень армией эозинофилов, буквально растворяя ее.

— Эй, двуногий, ты чего завис? — Фырк помахал своей крошечной лапкой прямо перед моим носом. — План есть какой-нибудь? А то твой полковник тут тает на глазах!

Диагноз был. Он был безумен, но он был единственно возможным, который объяснял абсолютно все симптомы.

А раз есть диагноз, должен быть и протокол лечения. И он был прямо противоположен тому, что мы делали до сих пор.

— Есть, — я выпрямился, — Нужно срочно подавлять его собственный иммунитет. Иначе к утру от его печени останется решето.

Решение было принято. Ждать до утра, до гистологии, до консилиума — означало подписать полковнику смертный приговор. Я вышел из палаты и быстрым, уверенным шагом направился в реанимацию.

За сестринским постом, залитая тусклым светом настольной лампы, сидела Ольга Петровна — дежурная сестра, женщина лет пятидесяти, опытная и невозмутимая, как скала. За годы работы она видела все, и удивить ее было практически невозможно. Она подняла на меня спокойный взгляд от журнала с назначениями.

— Илья Григорьевич? Что-то случилось с вашим полковником?

— Да. Мне срочно нужен дексаметазон, — я говорил четко, как отдавал приказ. — Восемь миллиграммов. Внутривенно, струйно. Для Обухова из третьей палаты. По жизненным показаниям.

Ее густые брови медленно поползли вверх. Это была не паника и не страх. Это было профессиональное недоумение.

— Но, господин лекарь, — ее голос был ровным, без тени неповиновения, — у него же диагностирован абсцесс печени? Глюкокортикоиды при гнойных процессах абсолютно противопоказаны.

Типичная, абсолютно правильная реакция.

Ее учили годами: инфекция плюс стероиды равняется сепсис и смерть. Она не спорила со мной, а защищала пациента от потенциальной врачебной ошибки.

Переубеждать ее сейчас, читая лекцию по иммунологии, было долго и бессмысленно. Сейчас был нужен не консилиум, а приказ, подкрепленный стопроцентной уверенностью.

— Ольга Петровна, я беру на себя полную ответственность, — мой голос прозвучал спокойно, но с такой непререкаемой твердостью, что спорить с ним было невозможно. — Это не бактериальный процесс. Это агрессивное стерильное воспаление. Если мы его не остановим прямо сейчас, к утру у пациента не будет печени. Давайте препарат.

Она несколько секунд молча смотрела мне в глаза, оценивая. Она видела не неуверенного ординатора, а специалиста, абсолютно уверенного в своей правоте. И она приняла решение. Подчиниться не уставу, а авторитету.

Молча, без единого слова, она встала, подошла к металлическому сейфу с препаратами строгой отчетности, щелкнула ключом и достала упаковку дексаметазона.

Я взял ампулу.

Руки работали на автомате. Щелчок, с которым отломился кончик стеклянной ампулы. Легкое шипение набираемого в шприц прозрачного раствора.

Плавное движение поршня, выпускающего пузырьки воздуха.

Тысячи раз я делал это в прошлой жизни. Мышечная память — великая вещь. Голова решала сложнейшие диагностические задачи, а тело в это время выполняло рутинные, но жизненно важные манипуляции.

Я вернулся в палату. Обухов не спал, а лишь смотрел в потолок мутными от температуры глазами. Услышав мои шаги, он повернул голову.

— Господин лекарь? Что-то случилось?

— Виталий Валентинович, я сейчас введу вам препарат, который должен остановить воспалительный процесс, — я подошел к его кровати со шприцем в руке. — Доверьтесь мне.

Он слабо кивнул.

— Делайте что нужно, господин лекарь. Я вам доверяю.

Доверие — опасный ресурс. Оно давало мне право на риск. Но оно же увеличивало цену возможной ошибки до бесконечности. Ошибаться было нельзя.

Я присоединил шприц к свободному порту центрального венозного катетера. Движения были медленными, точными, без малейшего намека на колебания.

Восемь миллиграммов дексаметазона. Ударная доза. Расчет был прост. Если моя гипотеза верна, мы увидим положительную динамику в течение двух-четырех часов.

Если гипотеза неверна и это атипичная инфекция, я подавлю остатки его иммунного ответа и ускорю развитие сепсиса. Но бездействие приводило к летальному исходу от печеночной недостаточности со стопроцентной вероятностью.

Риск был оправдан.

Я медленно нажал на поршень, вводя прозрачную жидкость прямо в центральный кровоток.

— А если это все-таки какая-то хитрая инфекция, которую я не вижу? — Фырк устроился на прикроватной тумбочке, нервно подергивая усами. — Ты же его этими гормонами просто добьешь!

— Это не инфекция, — мысленно ответил я, не отрывая взгляда от канюли. — Вероятность этого — девяносто процентов.

— А остальные десять?

— Остальные десять — это статистически приемлемый риск.

Действие было совершено. Теперь его нужно было зафиксировать.

Я подошел к небольшому столику в углу палаты, где лежала история болезни полковника, и открыл ее на странице дневниковых записей.

Это был не просто дневник для коллег. Это был мой официальный рапорт для Журавлева и ему подобных.

Каждый термин должен был быть выверен, каждое предложение — непробиваемо с юридической и медицинской точки зрения.

Я создавал документ, который доказывал мою правоту.

Ручка уверенно заскользила по бумаге.

'21:15. Дежурный лекарь, целитель 3-го класса Разумовский И. Г.

Состояние пациента с отрицательной динамикой: гипертермия до 38,5°C, нарастание симптомов интоксикации. При контрольном УЗ-сканировании — рецидив объемного образования в правой доле печени с тенденцией к быстрому росту.

Учитывая стерильность данных бактериологических посевов, отсутствие клинического эффекта от трех курсов антибактериальной терапии широкого спектра и наличие выраженной эозинофилии в пунктате (более 70% в поле зрения), выставлен предварительный диагноз: Идиопатический эозинофильный гепатит с формированием стерильного абсцесса.

По жизненным показаниям, с целью предотвращения развития острой печеночной недостаточности, начата пульс-терапия глюкокортикостероидами (Дексаметазон 8 мг в/в струйно).

Планируется продолжение гормональной терапии под строгим контролем лабораторных показателей и витальных функций'.

Я закрыл историю болезни.

Зафиксировано. Юридически чисто. Медицински обосновано.

Каждое мое действие имело логическое объяснение, подкрепленное объективными данными, которые уже были в карте. Пусть теперь попробуют придраться.

Я решил остаться на ночное дежурство.

Оставлять такого пациента после начала столь рискованной терапии было нельзя. Нужно было контролировать динамику, отслеживать малейшие изменения в его состоянии.

Отправил Веронике короткое сообщение: «Срочный пациент, останусь в больнице. Не жди». Ответ пришел почти мгновенно: «Береги себя».

Проверил Яну в реанимации — без изменений, все стабильно.

После этого заглянул к Бельскому, который уже с аппетитом доедал поздний ужин и чувствовал себя значительно лучше.

Убедившись, что все мои пациенты под контролем, я направился в ординаторскую.

Спать пришлось на старом, продавленном дерматиновом диване, подложив под голову свернутый халат.

Сон был коротким и поверхностным, я просыпался от каждого шага в коридоре, прислушиваясь к звукам больницы.

Утро наступило внезапно. Только окунулся в сон и уже вставать. Не уверен что спал вообще. Быстрый душ в сестринской, чашка крепкого, как смола, кофе — и я снова был в полной боевой готовности.

Первым делом я направился к Обухову. Данные на мониторе не радовали — температура не спадала. Моя рискованная терапия пока не давала видимого эффекта.

Только я собрался идти в лабораторию за свежими анализами, как телефон в кармане коротко вибрировал. Сообщение от Киселева. Лаконичное и не терпящее возражений: «Срочно ко мне в кабинет».

Пришлось сначала отправиться туда.

Расстановка сил была очевидна с первого взгляда. Киселев сидел во главе стола в позе беспристрастного судьи. Справа от него, вальяжно развалившись на стуле, расположился магистр Журавлев — прокурор, предвкушающий казнь.

Я стоял перед ними — свидетель, которого они очень хотели сделать обвиняемым.

— Разумовский, — начал Киселев строго, без предисловий. — Объясните ваши вечерние действия по пациенту Обухову.

Информация дошла быстро.

Ночной дежурный персонал обычно неразговорчив. Значит, у Журавлева в отделении есть эффективный информатор. Это необходимо учесть в дальнейших планах.

Ольга Петровна — старая гвардия, она не из стукачей. Кто-то другой.

— У пациента Обухова наблюдалась отрицательная динамика с быстрым рецидивом патологического образования в печени, — начал я спокойно, излагая факты, как на научной конференции. — Полость, санированная во время вчерашней операции, заполнилась некротическими массами на треть в течение шести часов. При экстренной микроскопии пунктата, взятого из дренажа, была выявлена массивная эозинофильная инфильтрация. На основании этих данных я выставил предварительный диагноз «стерильный эозинофильный абсцесс» и начал соответствующую протоколу лечения этого заболевания гормональную терапию.

— Гормоны при абсцессе? — Журавлев картинно поднял брови, его тон был полон снисходительного удивления. — Разумовский, вы хоть помните базовые принципы терапии? Это же абсолютно противопоказано!

Предсказуемо. Он атаковал не суть, а форму.

Вцепился в слово «абсцесс», полностью игнорируя определение «эозинофильный». Классический прием бюрократа, который оперирует терминами из учебника, не вникая в сложную клиническую картину.

— При гнойном, бактериальном абсцессе безусловно, — ответил я ровным, почти лекторским тоном. — При стерильном эозинофильном, вызванном, предположительно, аутоиммунной агрессией, глюкокортикоиды являются единственным патогенетическим лечением, направленным на подавление неадекватной реакции иммунной системы.

Киселев задумчиво потер подбородок. Он, в отличие от Журавлева, был практиком и видел логику.

— Эозинофилы… Логика в ваших действиях есть, — неохотно признал он. — Но почему нельзя было дождаться утра? Собрать консилиум?

— Процесс регенерации патологической ткани был слишком агрессивным, — ответил я, излагая неоспоримый факт. — Промедление в несколько часов с высокой долей вероятности привело бы к развитию острой печеночной недостаточности.

На самом деле, я просто не хотел, чтобы этот консилиум превратился в балаган с участием Журавлева, который заблокировал бы единственно верное решение под предлогом «необходимости дальнейших исследований».

Время — это ресурс, и я не собирался тратить его на бессмысленные прения.

— Хорошо, — кивнул Киселев, принимая решение. Он посмотрел на меня, и в его взгляде читался приказ. — Продолжаем гормональную терапию. Но под моим личным контролем. Все дальнейшие назначения по этому пациенту — только через меня. Понятно?

— Понятно, — ровным голосом ответил я.

День прошел в напряженном ожидании.

Каждые шесть часов, точно по расписанию, Обухову вводилась очередная доза дексаметазона. Я лично контролировал каждый миллилитр. Но к вечеру стало очевидно — мы стреляли впустую.

Контрольные данные были неутешительны.

Субфебрильная температура упрямо держалась на отметке тридцать семь и восемь. Объем мутной жидкости, сочившейся по дренажам, не уменьшился ни на кубический сантиметр.

А контрольное УЗИ, которое я сделал час назад, показало то, чего я опасался больше всего — увеличение образования еще на полтора сантиметра в диаметре. Гипотеза не подтвердилась.

Вечерний обход. Мы втроем — Киселев, я и притихший Фролов, которому было любопытно — стояли у кровати полковника. Тот спал, но сон его был неспокойным. Атмосфера в палате была тяжелой.

— Твои гормоны не работают, Разумовский, — мрачно констатировал Киселев, глядя на показатели монитора. В его голосе не было злорадства, только тяжелая констатация факта. — Твоя теория оказалась неверной.

Он был прав.

Глава 5

Объективные данные подтверждали его слова.

Я видел их полчаса назад. С-реактивный белок вырос до двухсот. Прокальцитонин зашкаливал. Объем отделяемого по дренажам за последние сутки составил триста миллилитров некротических масс.

УЗИ, которое я сделал час назад, показало дальнейший рост образования еще на полтора сантиметра. Гипотеза об идиопатическом эозинофильном процессе была неверна.

Ее следовало отбросить.

Я сжал кулаки, но не от злости. Это был физический якорь для мыслей, точка концентрации, пока мозг на полной скорости отбрасывал неверную теорию и очищал «оперативную память» для построения новой.

Возвращаемся к аксиомам.

Первое: это не стандартная бактериальная инфекция — антибиотики неэффективны.

Второе: это не стандартный аутоиммунный или аллергический процесс — кортикостероиды неэффективны.

Третье: массивная эозинофильная инфильтрация — подтвержденный факт. Они — следствие, но следствие чего?

Какая патология вызывает одновременно массивный стерильный некроз и локальную гиперэозинофилию, будучи при этом резистентной к гормонам? Переменная «Х» в уравнении все еще была неизвестна.

— Я найду причину, — сказал я вслух. Мой голос прозвучал ровно и уверенно, как констатация намерения.

Киселев медленно покачал головой.

— Хорошо бы, Разумовский. Потому что если ты ее не найдешь, дело плохо. Пациент умирает. Судя по динамике, у него не так много времени.

В уравнение был добавлен новый, критический параметр — время. Диагностический поиск из академической задачи превратился в гонку с обратным отсчетом.

Дальнейшие обсуждения в палате были бессмысленны. Требовались новые данные, которые лежали за пределами стандартной лабораторной диагностики. Я развернулся и вышел из палаты. Движения были резкими, но целенаправленными. Время пошло.

Коридор хирургического отделения погрузился в вечерний полумрак. Половину ламп выключили для экономии, и длинные тени легли на линолеум. Я стоял у окна, глядя на россыпь огней темнеющего города, но не видел их. Мой мозг методично, раз за разом, прокручивал один и тот же цикл.

Полный диагностический тупик. Перебираем переменные.

Инфекционный агент? Исключено.

Аутоиммунная агрессия? Исключено.

Токсическое поражение? Нет подтверждающих данных.

Неопластический процесс? Исключено.

Все стандартные и нестандартные алгоритмы были исчерпаны. Результат — ноль.

— Двуногий, может, это вообще не болезнь? — Фырк сидел на подоконнике, уныло свесив пушистый хвост. — Может, его прокляли? Или отравили каким-то хитрым магическим ядом, который я не вижу?

— Магия оставляет энергетические следы, — ровным тоном мысленно ответил я, не отрывая взгляда от улицы. — Сонар их не фиксирует. Следовательно, это не стандартное магическое воздействие. Хотя, все может быть. Я еще не до конца изучил магические болезни в этом мире. Но сначала мы должны сконцентрироваться на не магических и исключить их.

Я это прекрасно понимал. Еще это означало, что если болезнь магическая, то гораздо меньше шансов ее вылечить.

— А если это такая хитрая магия, которая маскируется под обычную болячку?

Теоретически возможно. Но кому мог понадобиться обычный полковник в отставке? Сзади послышались торопливые шаги.

Я обернулся.

Ко мне бежал Фролов. Запыхавшийся и взволнованный.

Странно. Он не выглядит подавленным после нашего общего провала. Наоборот. Что-то нашел? Или придумал новую, столь же неверную теорию?

— Илья! — он подбежал ко мне, едва переводя дух. — Я тут подумал… пока в ординаторской сидел, все анализы пересматривал… Может, мы что-то в анамнезе упустили? Когда опрашивали Обухова в первый раз?

Слово «анамнез» ударило как разряд дефибриллятора. Я резко выпрямился. Взгляд, до этого расфокусированный, мгновенно стал острым. В мозгу что-то щелкнуло, и вся картина пересобралась заново.

Анамнез. Черт. Системная ошибка.

Я был настолько поглощен данными лаборатории, показателями УЗИ, красивой и редкой клеточной картиной, что нарушил главный диагностический протокол. Я смотрел на болезнь, а не на пациента.

«Хорошо собранный анамнез — это восемьдесят процентов диагноза».

Аксиома. Базовый принцип, который я проигнорировал. Непростительно.

Я резко развернулся к Фролову. Вся апатия, владевшая мной секунду назад, испарилась. Ее сменила холодная энергия.

— Ты прав! — мой голос был быстрым и четким. — Абсолютно прав! Мы копали не там! Мы искали причину болезни в его печени, а нужно искать в его жизни! Пошли за мной!

Новый вектор поиска определен. Вся предыдущая работа обнуляется. Начинаем с чистого листа. И на этот раз по правилам.

Ординаторская была почти пуста. Величко уже собирался домой — рюкзак перекинут через одно плечо, куртка в руке, на лице усталое выражение человека, честно отработавшего двенадцатичасовую смену.

— Семен! — окликнул я его от самой двери. Мой голос прозвучал резко в вечерней тишине. — Поход домой отменяется.

Он замер, потом медленно повернулся. Взглянул на меня, на вошедшего следом взбудораженного Фролова и мгновенно все понял. Без единого вопроса он сбросил рюкзак на стул и повесил куртку обратно на вешалку.

Хорошая реакция. Без пререканий, без жалоб. Он понял, что это не прихоть, а производственная необходимость. Они становятся настоящей командой.

— Что случилось? — спросил он, уже снова превращаясь из уставшего человека в собранного лекаря.

— Обухов. Нужен свежий взгляд. Собираемся здесь.

Я прошел к белой маркерной доске, которая служила нам полем для интеллектуальных сражений, и взял черный маркер.

Фролов и Величко молча расселись за столом, превратившись во внимательных слушателей.

Время для нестандартного подхода.

Классическая дифференциальная диагностика завела нас в тупик, потому что мы отталкивались от симптомов. Нужно было сменить парадигму.

Забыть все медицинские догмы, обнулить все предыдущие выводы и начать с абсолютного нуля. С чистого листа.

— Так, команда, — начал я, и в тишине ординаторской щелчок снимаемого колпачка маркера прозвучал как выстрел. Я намеренно использовал это слово. Оно повышало их ответственность и вовлеченность. Они были не просто ординаторами, они были участниками решения сложнейшей задачи. — Давайте начнем с нуля. Забудьте все, что вы знаете про эозинофилы, гормоны, антибиотики. Забудьте про абсцесс.

Я нарисовал в центре доски круг и написал внутри «ОБУХОВ».

— Мы ищем не болезнь, — я обвел слово, — мы ищем причину. Что мы знаем о нем как о человеке, кроме того, что у него по неизвестной причине разрушается печень?

Фролов, как прилежный ученик, тут же поднял руку.

— Он бывший военный. Полковник в отставке. Крепкий мужик, практически всю жизнь был абсолютно здоров.

— Это лирика, — отмахнулся я, даже не поворачиваясь к нему. — Социальный анамнез. Это важно, но потом. Мне нужны факты. Сухие, конкретные факты из его жизни, которые могут иметь медицинское значение.

Нужно было сразу направить их мышление в правильное русло. Не «какой он человек», а «что с ним происходило». История жизни, а не характеристика личности. Каждая, даже самая незначительная, деталь могла оказаться ключом.

Величко задумчиво почесал затылок.

— Жена его говорила, он упрямый как баран. К лекарям не ходит принципиально. Пришел, только когда уже совсем скрутило, ходить не мог.

Поведенческий паттерн. Типично для военных старой закалки. Основной вывод: симптомы появились не неделю назад. Процесс хронический, идет уже давно, возможно, несколько месяцев. Пациент обратился за помощью только в стадии декомпенсации.

Я молча написал на доске: «УПРЯМЫЙ. К ЛЕКАРЯМ НЕ ОБРАЩАЛСЯ». Каждая деталь была важна.

— Что еще? Факты.

— Может, это хроническое отравление? — предположил Фролов. — Он же военный, мог на каких-нибудь старых складах с химоружием служить. Свинец, ртуть, мышьяк?

Величко тут же фыркнул.

— Бред! При отравлении тяжелыми металлами была бы совсем другая клиника! В первую очередь — неврология: тремор, полинейропатия, энцефалопатия. А у него чисто печеночная симптоматика.

Величко прав.

Клиническая картина не соответствует отравлению тяжелыми металлами. Но сама мысль Фролова была ценной.

Он начал думать в правильном направлении — поиск внешнего, экзогенного фактора. Не внутренний сбой, а что-то, что попало в организм извне.

— А может, это… паразиты? — вдруг, словно стесняясь своей идеи, выпалил Величко.

Я повернулся к нему.

— Паразиты? Семен, мы же делали серологию. Все отрицательно.

— Ну да, на стандартных паразитов, — он набрался смелости. — Аскариды, токсокары, эхинококк… А если это что-то редкое? Экзотическое? Что-то, на что у нас в лаборатории просто нет нужных тестов?

Я замер с маркером в руке. Эта мысль, простая и очевидная, подействовала как второй удар дефибриллятора за вечер.

Интересная мысль. Очень интересная.

Мы искали известных возбудителей стандартными методами. А что, если враг использует «стелс-технологии»? Что, если это паразит, неизвестный медицине этого региона?

Или даже паразит, мутировавший под воздействием местной магии, который не определяется стандартными антителами? Это объясняло бы и стерильность пунктата, и неэффективность антибиотиков, и… эозинофилы! Чертовски точно. Это объясняло все!

— Эй, я же все там проверил! — возмущенно вскочил на столе Фырк. — Никаких червяков или личинок там нет! Чисто!

Но я его уже не слушал. Фырк видит то, что знает. Если он никогда не сталкивался с подобным организмом, он может просто не распознать его как паразита, приняв за измененные ткани самого пациента.

Я повернулся к Величко. Весь мой вид изменился. Усталость исчезла, ее сменил холодный азарт исследователя, напавшего на верный след.

— Семен, ты гений, — констатировал я. Это была признание ценности его идеи для решения общей задачи. — Что если это паразит, эндемичный для какого-то конкретного, очень специфического региона? Настолько редкий для Мурома, что его здесь просто никто и никогда не ищет?

Уже вскоре мы вошли в палату Обухова втроем. Атмосфера была тяжелой. Полковник лежал с закрытыми глазами, но я видел, как подрагивают его веки — он не спал, просто собирал остатки сил.

Я сел на стул у его кровати.

Фролов и Величко встали чуть позади, как моя группа поддержки. Или, скорее, как ассистенты следователя.

— Виталий Валентинович, — я начал спокойно, но настойчиво. — Нам нужно поговорить. Очень подробно.

Он с трудом открыл глаза.

— О чем, господин лекарь? Я, кажется, уже все рассказал.

— Нет, не все. Мы ищем что-то экзотическое. Необычное. Давайте вспоминать — любые, даже самые короткие поездки за пределы Муромской области за последний год.

Распределяем роли. Я веду общую линию, задаю вектор поиска — география. Фролов будет копать детали питания — самый вероятный путь заражения. Величко — социальные контакты и прочие возможные факторы. Работаем как единый механизм.

Обухов нахмурился, напрягая память.

— Да некуда мне особенно ездить. Я человек оседлый. Дача под Муромом, работа консультантом в охранной фирме, дом. Все.

— А в отпуск? — подключился Величко. — На юг не ездили? Или, может, в гости к дальним родственникам?

— Нет, никуда… Хотя постойте! — он вдруг оживился и с кряхтением приподнялся на локте. — На рыбалку же ездил! С бывшими сослуживцами! Весной, в апреле.

Рыбалка. Потенциальный источник заражения.

— Куда именно? — я наклонился чуть ближе.

— В Астраханскую область. На Волгу, в самую дельту. Там у одного моего приятеля своя рыболовная база.

Астрахань. Дельта Волги. Есть.

Это была не просто зацепка, это был прямой, яркий указатель. Эндемичный регион для целого букета гельминтозов, особенно связанных с речной рыбой. Гипотеза получала первое серьезное подтверждение.

Я переглянулся с Фроловым.

— Максим, твой выход, — коротко кивнул я.

Фролов шагнул вперед, заняв мое место у кровати.

— Виталий Валентинович, а что вы там ели? Рыбу, которую ловили, готовили?

— Конечно! — впервые за долгое время на лице полковника появилась тень улыбки от приятных воспоминаний. — За тем и ездили! Щука, судак, сом! Трофеи были — во!

— А как готовили? — методично продолжал Фролов.

— Да по-всякому! Уха тройная, на костре! Жареная, копченая горячего копчения… И строганина! — он причмокнул губами. — Вот это, я вам скажу, вещь! Свежепойманная щучка, замороженная, тонко-тонко настроганная, с солью и черным перцем, да под ледяную водочку! Эх!

Сырая речная рыба. Есть.

Прямой контакт с потенциальным источником заражения. Это была уже не гипотеза. Это был практически доказанный факт. Оставалось только определить вид паразита.

— Сырая рыба из Астрахани? — возбужденно запрыгал в моей голове Фырк. — Это же классика! Описторхоз, дифиллоботриоз, клонорхоз! Целый букет! Выбирай любой!

— А осетрину не ели? Икру? — для полноты картины уточнил Величко.

— Где там! — отмахнулся полковник. — Это же браконьерство, статья. Мы люди законопослушные. Только обычную речную рыбу.

Мы втроем снова переглянулись. Во взглядах не было удивления.

Было тихое, профессиональное удовлетворение от решенной задачи. Все сходилось.

Все точки на карте были соединены. Анамнез, клиника, лабораторные данные в виде зашкаливающей эозинофилии — все укладывалось в одну-единственную, стройную картину.

Мы нашли его. Мы нашли невидимого врага.

Оставив Обухова отдыхать, вернулись в ординаторскую. Возбуждение в маленькой комнате, казалось, можно было потрогать руками.

Фролов и Величко смотрели на меня с благоговейным восхищением, как ученики на фокусника, только что доставшего кролика из шляпы.

Я подошел к маркерной доске. Стер старые записи и методично, как лектор в аудитории, начал рисовать новую схему: яйцо, моллюск, рыба, человек. Замкнутый круг.

— Вот он. Наш убийца, — я обвел маркером финальную стадию цикла. Голос мой звучал ровно и холодно, как у патологоанатома, оглашающего причину смерти. — Описторхис фелинеус. Кошачья двуустка. Диагноз — описторхоз.

Классическая ошибка когнитивного искажения.

Мы столкнулись с редкой для этого региона патологией и сразу начали искать еще более редкое, экзотическое объяснение, вроде идиопатического гиперэозинофильного синдрома.

А нужно было просто вернуться к основам. Эозинофилы плюс анамнез. Это была обычная «лошадь», просто замаскированная под «зебру» атипичным течением в виде псевдоабсцесса.

— Печеночные сосальщики! — выдохнул Величко. — Конечно! Заражение через сырую рыбу семейства карповых. Эозинофилы кричали нам об этом с самого начала, а мы, идиоты, уперлись в «аллергию»!

Фролов тут же поднял руку.

— Но как мы докажем это Киселеву? — его азарт сменился практическим сомнением. — Серология отрицательная. В кале мы яиц не нашли. Он нас просто пошлет с этой теорией.

Он прав.

Киселев — прагматик до мозга костей. Он верит не теориям, а цифрам и изображениям. Без объективного подтверждения он не даст разрешения на смену терапии. Наша красивая гипотеза разобьется о его «докажите». Нужны неопровержимые, визуальные доказательства.

Стандартные методы — УЗИ, КТ — не покажут таких мелких паразитов. ЭРХПГ — инвазивно и опасно в его состоянии. Дуоденальное зондирование — долго, мучительно для пациента и не всегда информативно. Нужен был метод, который даст нам картинку здесь и сейчас.

У меня был такой метод.

Я слегка отвернулся от них, словно задумавшись.

— Фырк, — мысленно отдал я приказ. — Новое задание. Ныряй в Обухова. Цель — внутрипеченочные желчные протоки, особенно в зоне некроза. Ищи взрослых особей. Плоские черви, листовидной формы, размер — до сантиметра. Мне нужно их точное местоположение и примерное количество. Действуй.

— Будет сделано, шеф! — с энтузиазмом откликнулся фамильяр. — Отряд «Пушистый скальпель» приступает к эндоскопической ревизии!

Он тут же растворился в воздухе. Я повернулся обратно к своей команде. Лицо мое было абсолютно спокойным.

Теперь ждать. Через несколько минут у нас будут точные координаты цели. И тогда мы сможем нанести точечный удар. Не прошло и двух минут, как воздух рядом со мной дрогнул, и на столе материализовался Фырк. Его вид говорил о полной катастрофе. Усы поникли, хвост безвольно лежал на столешнице.

— Двуногий… — его мысленный голос был полон растерянности. — Там пусто.

Внешне я никак не отреагировал, продолжая смотреть на доску, чтобы Фролов и Величко ничего не заподозрили. Но внутри все напряглось.

— Что значит пусто? — мысленно строго спросил я.

— Я просканировал каждый миллиметр внутрипеченочных желчных протоков! — в его голосе звенело недоумение. — От самых крупных до самых мелких капилляров! Стенки чистые, просвет свободный, желчь нормальной консистенции. Никаких листовидных тварей! Вообще ничего живого, кроме его собственных клеток!

Глава 6

Ошибка.

Где-то в моей логической цепочке была критическая ошибка.

Все данные анамнеза — Астрахань, сырая рыба, клиника — поражение печени, лабораторные показатели — гиперэозинофилия, сходились в одной-единственной точке. Но главный, самый надежный верификационный метод давал абсолютно отрицательный результат.

Это было невозможно. Это противоречило всем законам патофизиологии.

— Может, ты плохо смотрел? — мысль была отчаянной, но я должен был ее озвучить.

— Я три раза все проверил! — почти обиженно ответил Фырк. — Даже в желчный пузырь заглянул на всякий случай! Пусто! Стерильно! Ни одного червяка!

Величко и Фролов продолжали смотреть на меня с надеждой и восхищением, не подозревая о шторме, который только что начался у меня в голове.

Крах.

Полный крах самой стройной и логичной теории за всю мою практику. Мой самый надежный диагностический инструмент, который никогда не ошибался, утверждал, что паразитов нет.

Но эозинофилы были. Анамнез был. Некроз печени был.

Значит… значит, существовало нечто, что имитировало паразитарную инвазию до мельчайших деталей, но не являлось ею.

— Нам нужно визуальное подтверждение, — сказал я вслух, обращаясь к Фролову и Величко. Мой голос звучал уверенно и спокойно, как у командира, отдающего следующий приказ. — Готовьте пациента к ЭРХПГ — эндоскопической ретроградной холангиопанкреатографии. Завтра утром зайдем эндоскопом прямо в желчные протоки и получим для Киселева четкое изображение паразитов.

Этот план был лишь прикрытием и запасным вариантом.

ЭРХПГ — сложное, инвазивное исследование с высоким риском осложнений, особенно у ослабленного пациента.

Но Фырк не принес подтверждение. И теперь, как ни крути, нам не обойтись без рискованной процедуры.

Я посмотрел на воодушевленных Фролова и Величко, которые уже начали обсуждать детали подготовки к завтрашней процедуре. Прерывать их энтузиазм сейчас было бессмысленно.

— Ладно, на сегодня все, — сказал я им. — Подготовку начнем утром. Идите домой, отдыхайте. Вы сегодня отлично поработали.

Они, уставшие, но довольные, кивнули и, попрощавшись, покинули ординаторскую. Я остался один в наступившей тишине, которая казалась оглушительной после их ухода.

Дорога домой прошла как в тумане.

Фонари проплывали мимо, оставляя на мокром асфальте длинные желтые следы. Я шел на автомате, а мозг продолжал лихорадочно перебирать варианты, пытаясь найти ошибку в своих рассуждениях.

Все данные кричали об одном, но главный свидетель утверждал обратное. Парадокс.

— Эй, двуногий, не грузись так, — Фырк высунулся из кармана и похлопал меня по щеке своей крошечной лапкой. — Утро вечера мудренее. Съешь чего-нибудь вкусного, поспи, и решение само придет. Ты же у нас гений, в конце концов!

Его наивная вера в меня была единственным, что хоть как-то поддерживало.

Я вошел в пустую, тихую квартиру.

Вероники не было — но она отправила смс о том, что ее вызвали на экстренное ночное дежурство. И эта тишина, которая обычно приносила покой, сегодня давила своей пустотой.

Не было никого, кто мог бы отвлечь, заставить переключиться. Я остался один на один с нерешаемой задачей.

Полночь. Я смотрел в окно на редкие огни ночного Мурома.

В руках — чашка давно остывшего чая, которую я механически помешивал ложкой. Напротив, на столе, сидел Фырк и с таким же унылым видом грыз сухое печенье.

Тишина давила.

Исходные данные подтверждены.

Аксиома номер один: Фырк никогда не ошибается в том, что видит. Паразитов в желчных протоках нет.

Аксиома номер два: клиническая картина — анамнез, лаборатория, патоморфология — с вероятностью в девяносто девять процентов указывает на паразитарную инвазию.

Обе аксиомы не могли быть истинными одновременно в рамках стандартной медицинской логики. Следовательно, стандартная логика здесь была неприменима.

— Двуногий, может, мы вообще не там ищем? — нарушил тишину Фырк. — Может, дело и правда не в паразитах?

— В чем тогда? — ровным голосом спросил я. — Все переменные указывают на них.

Я снова начал прокручивать в голове сухие факты, как компьютер, перебирающий байты информации в поисках ошибки.

Некроз печени. Массивная эозинофилия. Поездка в Астрахань. Употребление в пищу сырой речной рыбы. Все звенья цепи были на месте. Но сама цепь не замыкалась.

Стоп.

Я пытался доказать или опровергнуть аксиому номер два. А что, если не верна аксиома номер один? Не в том смысле, что Фырк врет, а в том, что его возможности ограничены.

Что, если существуют вещи, которые он не может увидеть?

Я снова зацепился за деталь, которую до этого рассматривал лишь как географическую привязку. Астраханская область.

Астрахань — это не просто эндемичный регион для гельминтозов.

Это еще и одна из крупнейших зон повышенной магической активности на территории Империи. Магическая аномалия.

Что, если местная фауна за сотни лет адаптировалась? Мутировала?

Что, если местные описторхи, или проще сказать всевозможные паразиты, за тысячи поколений эволюционировали, научившись вырабатывать магический камуфляж, чтобы скрываться от хищников, обладающих эфирным, магическим зрением? Это была не биологическая адаптация, а магическая мимикрия.

— Фырк! — я резко поднял голову, и бурундук от неожиданности подавился крошкой. — Ответь на один вопрос. Ты можешь не увидеть живое существо, если оно защищено магией?

Он задумался, перестав жевать.

— Ну… теоретически — да. Если у существа есть активная магическая защита или пассивный камуфляж, который искажает его эфирную сигнатуру, мой сканер может воспринять его как часть энергетического фона. Или как собственную ткань носителя. Такое бывает, но очень редко.

Вот оно.

Единственное объяснение, которое примиряет обе, казалось бы, взаимоисключающие аксиомы. Фырк не ошибся. И клиника не врала. Просто мы столкнулись с феноменом, которого не существовало в моем прошлом мире. Магически адаптированные паразиты.

И это меняло все.

Я должен был доверять своему клиническому мышлению, а не «приборам», если у этих «приборов» были слепые зоны. К черту визуальные доказательства, которые я не мог получить. Я знал, что прав. Отступать сейчас, из-за неполноты данных, означало убить пациента.

Действуем.

Восемь утра следующего дня. Кабинет Киселева. Я не садился. Просто стоял перед его массивным дубовым столом. Позиция человека, пришедшего не просить, а ставить условия.

— Игнат Семенович, — я начал без предисловий, мой голос звучал твердо и ровно. — Диагноз пациенту Обухову — описторхоз.

Киселев медленно отложил ручку, которой подписывал какие-то бумаги, и поднял на меня тяжелый взгляд.

— Разумовский, у тебя есть доказательства? — спросил он устало. — Серология отрицательная, анализ кала отрицательный…

— У меня есть анамнез, клиническая картина и массивная эозинофилия, — я прервал его, не давая превратить разговор в перечисление неудач. — Этого достаточно для обоснованного подозрения. Я требую немедленного проведения ЭРХПГ для визуализации возбудителя.

— Требуешь⁈ — Киселев медленно поднялся из-за стола. В его голосе зазвенел лед. — На основании косвенных улик и догадок⁈ Ты предлагаешь проводить сложную инвазивную процедуру ослабленному пациенту без единого прямого доказательства⁈

Он злится не на мою наглость, а на ситуацию, в которой оказался.

С одной стороны умирающий пациент и моя железобетонная уверенность. С другой — Журавлев, который, как коршун, ждет малейшей ошибки. Он боится. И это нормально.

— У вас есть другая рабочая гипотеза? — я посмотрел ему прямо в глаза. Мой голос был холодным, как скальпель. — Или ваш план — позволить пациенту умереть от печеночной недостаточности, но с идеально чистыми бумагами, не нарушающими ни одного протокола?

Мой аргумент попал в цель. Гнев на лице Киселева сменился гримасой усталости и безысходности. Он тяжело вздохнул и снова сел в кресло.

— Илья, пойми, меня зажали, — сказал он уже тише, почти как признание. — Журавлев следит за каждым нашим шагом. Сегодня на утренней планерке он заявил — у нас есть один шанс с Обуховым. Одна-единственная диагностическая процедура. Если мы после нее не ставим окончательный диагноз — пациента немедленно эвакуируют во Владимир, а нас с тобой… — он многозначительно покачал головой. — насчет нас он инициирует разбирательство по поводу некомпетентности которая могла привести к смерти пациента. — он в упор посмотрел на меня. — Ты надеюсь знаешь что это такое?

Я конечно знал. Вся эта процедура очень тягомотная и времязатратная. Плюс ко всему Журавлев может усугубить ситуацию и вывернуть ее в свою сторону, и начать проверку на профпригодность.

— Ты уверен? — спросил тем временем Киселев явно сделав какие-то свои выводы из затянувшейся паузы.

Уверен ли я на сто процентов? В медицине не бывает ста процентов. Но вероятность моей гипотезы, основанная на совокупности косвенных данных, была не менее девяноста процентов.

Вероятность летального исхода при бездействии — сто процентов. Выбор был очевиден.

— Уверен, — твердо ответил я. — Другого выхода нет. Бездействие в данной ситуации равносильно убийству пациента.

Киселев помолчал несколько долгих секунд, барабаня пальцами по полированной столешнице. Он взвешивал риски. Свои риски.

— Ладно, — наконец выдохнул он. — Назначай ЭРХПГ через час. И молись всем богам, чтобы ты был прав.

Я не молюсь. Я рассчитываю.

Единственный вопрос, на который у меня не было ответа: если эти твари были невидимы для магического сканера Фырка, сможет ли их увидеть обычная оптика эндоскопа? Или они были скрыты и от физического мира?

Игра шла ва-банк. И ставкой в ней была не только жизнь полковника Обухова, но и моя собственная карьера.

Десять утра. Рентген-операционная.

Здесь всегда царил полумрак, нарушаемый лишь холодным светом медицинских мониторов и зеленоватым свечением индикаторов на сложной аппаратуре.

Массивная С-дуга рентгеновского аппарата нависала над операционным столом, как гигантский доисторический зверь. Атмосфера была как на капитанском мостике подводной лодки перед боевым погружением.

Обухов лежал на столе, укрытый стерильными простынями. Введенные Артемом два миллиграмма мидазолама погрузили его в легкую седацию — он был спокоен, расслаблен, но в сознании.

Киселев стоял у столика с инструментами, резкими, рваными движениями натягивая стерильные перчатки. Латекс с сухим щелчком облегал его пальцы.

Я внимательно наблюдал за ним.

Он злится. Это видно по тому, как туго натянуты его плечи, как щелкают суставы пальцев.

Он злится на меня за то, что я втянул его в эту авантюру. На Журавлева, который загнал его в угол. На себя за то, что поддался давлению.

ЭРХПГ — сложная процедура, требующая ювелирной точности. Ошибка хирурга часто является следствием не недостатка навыков, а потери концентрации из-за стресса.

Его текущее состояние — дополнительный фактор риска. Нужно будет внимательно следить за его руками.

Стоявший у наркозного аппарата, Артем Воронов был воплощением спокойствия. Он методично проверял контуры, давление в баллонах с кислородом, выставлял на инфузомате нужные дозировки препаратов.

Артем — скала.

В любой, даже самой безумной ситуации, он просто делает свою работу. Его спокойствие — это наш единственный островок стабильности в этом хаосе. Он не думает о последствиях. Думает о пациенте. И это правильно.

Я бросил взгляд на монитор над головой Обухова.

Пульс — девяносто ударов в минуту. Сатурация — девяносто восемь процентов. Артериальное давление — сто тридцать на восемьдесят. Идеальные показатели.

Я стоял рядом со столом, уже в стерильном халате и перчатках, готовый ассистировать. Все готово. Пациент стабилен.

Команда на местах, хоть и в разном психоэмоциональном состоянии. Следующие двадцать минут решат все.

Либо мы находим врага, и я становлюсь спасителем. Либо мы ничего не находим, и я превращаюсь в шарлатана, который подверг пациента необоснованному риску ради безумной теории.

Третьего не дано.

— Готовы к углублению седации по вашей команде, — четко доложил Артем. — Но предупреждаю: у пациента на фоне тяжелой интоксикации нестабильная гемодинамика. Любая избыточная вагусная стимуляция при манипуляциях в дуоденум может привести к резкой брадикардии и остановке кровообращения.

Артем абсолютно прав.

Стимуляция Фатерова сосочка — это как дернуть за чеку у гранаты. Может вызвать мощный вагусный рефлекс, вплоть до асистолии. В прошлой жизни я видел два таких случая на своем операционном столе. Оба раза мы их откачали, но адреналина хватило на месяц вперед.

Артем не просто предупреждал. Он готовил меня к тому, что в любой момент эта диагностическая процедура может превратиться в экстренную реанимацию.

Фырк, найдя идеальный наблюдательный пост, устроился на полке с упаковками контрастного вещества. Оттуда ему был отличный обзор всего операционного поля.

— Эй, двуногий, а ты уверен, что этот твой Киселев справится? — с ехидством пропищал он у меня в голове. — Он же нервничает, как студент на первом экзамене! Руки-то у него не дрожат?

Не уверен. Его эмоциональное состояние — главный фактор риска сейчас. Но выбора не было.

По уставу Гильдии, проводить ЭРХПГ имел право только Мастер-целитель с соответствующей специализацией. Он был единственным таким специалистом в этой больнице. Придется работать с тем, что есть, и быть готовым вмешаться в любой момент.

Киселев взял в руки дуоденоскоп — длинный, гибкий, черный шланг с рукояткой, усеянной джойстиками, и сложной оптической системой сбоку.

Высокотехнологичный и очень капризный инструмент.

— Ну что, Разумовский, — его голос сочился сарказмом, который он даже не пытался скрыть. — Веди меня. Какими путями плыть, чтобы найти твоих мифических червей?

Я полностью проигнорировал его язвительность.

— Стандартный доступ, Игнат Семенович, — мой голос прозвучал сухо и четко, как у навигатора, диктующего курс. — Проведите эндоскоп до нисходящей части двенадцатиперстной кишки, визуализируйте большой дуоденальный сосочек. Затем канюлируйте устье общего желчного протока и введите контрастное вещество. Если моя гипотеза верна, мы увидим множественные дефекты наполнения во внутрипеченочных протоках.

Я говорил с ним как по учебнику.

Диктовал алгоритм, который сам в прошлой жизни выполнял больше двухсот раз. Но здесь, по правилам этого мира, я был всего лишь ассистентом, целителем третьего класса.

Моей задачей в сложившихся обстоятельствах было давать навигационные указания, а не стоять у штурвала. Пока.

Киселев взял в руки гибкий тубус дуоденоскопа. Я молча подал загубник, который сестра зафиксировала во рту пациента.

— Начинаем, — процедил он.

На большом подвесном мониторе появилось изображение. Розовая, гладкая слизистая пищевода, которая быстро сменилась складками желудка.

Техника у Киселева в целом неплохая. Прохождение через привратник уверенное. Но движения… в них нет легкости.

Он слишком сильно давит на джойстики управления, слишком резко поворачивает головку эндоскопа. Это не работа хирурга-виртуоза. Это работа ремесленника, который находится в состоянии сильного стресса.

Аппарат проскользнул через привратник и оказался в луковице двенадцатиперстной кишки.

Киселев аккуратно продвинул его дальше, в нисходящую часть. На экране, на одной из складок слизистой, показалось небольшое, похожее на сосок, возвышение.

Фатеров сосочек.

Место, где в кишку открывались общий желчный проток и проток поджелудочной железы.

Наша цель.

— Вижу сосочек, — пробормотал Киселев себе под нос. — Сейчас будем канюлировать.

Он нажал кнопку на рукоятке, и из рабочего канала эндоскопа выдвинулся тонкий, как леска, катетер с металлическим кончиком.

Теперь начиналась самая ювелирная часть процедуры — попасть этим катетером в крошечное, едва заметное устье общего желчного протока.

Киселев подвел кончик катетера к сосочку и попытался войти в проток.

Промах. Катетер соскользнул, оставив на нежной слизистой белесую царапину.

Он выругался сквозь зубы. Вторая попытка. Он изменил угол, слегка повернул джойстик. Снова мимо. Кончик катетера уперся в стенку кишки рядом с сосочком.

Сосочек отечный, гиперемированный. Признак воспаления. Устье сужено, его почти не видно. Это был объективно сложный случай даже для опытного, спокойного эндоскописта. А у Киселева руки были напряжены, его движения становились все более мелкими и рваными. Он злился, и эта злость мешала ему. Эндоскопия — это не силовая хирургия. Здесь было нужно не давление, а чувство.

— О-о-о, да он же просто тычет наугад! — с издевкой прокомментировал происходящее Фырк. — Как слепой котенок в блюдце с молоком! Еще пара таких попыток, и он ему кишку проткнет

Прошло пять минут. Затем десять.

Тишину в операционной нарушало лишь пиликанье монитора, показывающего учащающийся пульс пациента, да сдавленное сопение Киселева.

На его лбу выступили крупные капли пота, которые ассистирующая сестра молча, раз за разом, промокала стерильной марлевой салфеткой. Его движения становились все более резкими и нетерпеливыми.

— Черт! — выругался он сквозь зубы. — Не идет! Сосочек твердый, как камень!

— Игнат Семенович, — спокойно, но настойчиво подал голос Артем от наркозного аппарата. — У пациента тахикардия. Пульс сто десять ударов в минуту. Он явно реагирует на ваши манипуляции.

— Я вижу! — огрызнулся Киселев, не отрываясь от окуляра. — Не мешай!

Классическая ошибка. Злость и фрустрация затуманивали его разум. Вместо того чтобы сделать паузу, успокоиться, сменить тактику, он продолжал давить, пытаясь силой проломить стену.

Чем больше он злился, тем хуже у него получалось. Это был порочный круг, который вел к единственному результату — провалу и, возможно, к серьезным осложнениям.

Прошло еще пять минут, превратившихся в вечность. Пять минут бесполезных, грубых попыток.

Он уже не пытался найти устье протока. Он просто тыкал тонким катетером в отечную слизистую, рискуя вызвать кровотечение или, что еще хуже, перфорацию двенадцатиперстной кишки.

Наконец, его терпение лопнуло.

Он резко отстранился от аппарата, со злостью сбросив рукоятку катетера на стерильный столик. Металлический инструмент звякнул, нарушив гнетущую тишину.

— Все! — громко, почти выкрикнув, объявил он. — Невозможно! Канюляция не удалась! Там либо рубцовая стриктура устья, либо врожденная аномалия развития! Процедура окончена! Извлекаю аппарат!

Он сдался.

И, как любой хирург, не способный признать собственную неудачу, нашел виноватого. Не его дрожащие от злости руки, а «аномальная» анатомия пациента. Естественная психологическая защита. Проще было обвинить обстоятельства, чем признать полную потерю контроля над ситуацией.

В операционной повисла гнетущая тишина, густая и тяжелая.

Ее нарушал только ровный писк кардиомонитора да тихое шипение аппарата ИВЛ. Киселев стоял, отвернувшись от стола, его спина излучала волны ярости и унижения.

Я сделал шаг вперед. Этот шаг нарушил оцепенение и привлек всеобщее внимание.

— Разрешите мне попробовать, Игнат Семенович, — мой голос прозвучал спокойно, но твердо.

Киселев резко развернулся. Его лицо было бледным, в глазах — дикая смесь ярости и отчаяния.

— Что⁈ — выкрикнул он. — Ты⁈ Ты хоть раз в жизни в руках держал дуоденоскоп⁈

Двести семнадцать раз, если быть точным. Но эта статистика была из другой вселенной. Ему она ничего бы не сказала.

— Достаточно, чтобы попробовать, — ответил я с холодной логикой. — Вам уже нечего терять. Пациенту тем более.

Он смотрел на меня долгих пять секунд, тяжело дыша.

Смотрел на мое спокойное лицо, на Артема, который с надеждой кивнул мне, на беспомощно лежащего пациента. Он был загнан в угол. Наконец, он с какой-то обреченностью махнул рукой.

— Да валяй! — бросил он со злостью. — Топи нас всех! Мне уже все равно!

Он отошел к стене и встал там, скрестив руки на груди. Зритель в первом ряду на представлении, которое предвещало либо чудо, либо катастрофу.

Я подошел к столу.

Сбросил свои перчатки, взял новую стерильную пару, которую мне тут же протянула сестра. Натянул их. Затем взял в руки рукоятку эндоскопа.

Приятная тяжесть пластика и металла. Знакомые изгибы джойстиков под пальцами. Рукоятка легла в ладонь как влитая. Память никуда не делась.

Спокойствие. Концентрация. Выдох.

Забыть про Киселева, стоящего у стены. Забыть про Журавлева, который ждал моей ошибки. Забыть про все. Было только три элемента: я, инструмент в моих руках и анатомия пациента.

— Давай, двуногий! Покажи этим старперам, как надо работать! — подбодрил меня Фырк, спрыгнув с полки мне на плечо.

Я снова ввел эндоскоп. Движения были плавными, почти нежными. На мониторе замелькала уже знакомая картина, но теперь я смотрел на нее другими глазами.

Я активировал Сонар, направив его тонким лучом через оптику эндоскопа.

Картинка на мониторе была лишь двухмерной картой. Сонар давал мне третье, четвертое и пятое измерение. Я не просто видел ткани. Я их чувствовал. Их плотность, температуру, натяжение, микровибрации от тока крови в капиллярах.

Вот оно, устье общего желчного протока.

Сонар показывал, что оно было сильно спазмировано из-за грубых манипуляций Киселева, но анатомически проходимо. Киселев пытался войти в него под прямым углом. Ошибка. Проток отходил вверх. Нужен был правильный угол — примерно тридцать градусов в краниальном направлении и пятнадцать градусов влево. Компьютерная точность.

Я выдвинул катетер. Легкое, почти незаметное движение джойстиком, задающее нужный угол. Мягкое, плавное, поступательное движение вперед.

И кончик катетера, легко и без малейшего сопротивления, вошел в устье протока с первой же попытки.

— Есть! — не удержался от восхищенного выдоха Артем, который все это время, затаив дыхание, следил за монитором.

Но именно в этот момент, на пике нашего тихого триумфа, все пошло не так.

— Давление падает! — раздался резкий, тревожный крик Артема. — Восемьдесят на пятьдесят! Пульс срывается! Частая желудочковая экстрасистолия!

Я бросил взгляд на кардиомонитор.

Идеальная синусоида исчезла. Вместо нее по экрану плясала уродливая, хаотичная кривая — широкие, аномальные зубцы желудочковых комплексов вклинивались в нормальный ритм, предвещая скорый срыв в фибрилляцию.

Классический вагусный рефлекс на стимуляцию сосочка. Предсказуемо. Артем предупреждал. Сердце на грани остановки.

Кардиомонитор истошно завопил.

— Убирай эндоскоп! — заорал Киселев, отталкиваясь от стены и бросаясь к операционному столу. Его лицо исказилось от паники. — Немедленно! Мы его сейчас убьем!

Глава 7

Я не шелохнулся.

Мои руки мертвой хваткой держали рукоятку эндоскопа, взгляд был прикован к монитору. Нет. Отступать сейчас — значит провалить все.

Второго шанса войти в этот спазмированный проток у нас не будет. У меня было окно в десять-пятнадцать секунд до того, как гемодинамика рухнет окончательно. Нужно было действовать на опережение.

— Артем! — мой голос прозвучал властно и абсолютно спокойно, перекрывая панические выкрики Киселева. Я не отрывал взгляда от монитора. — Атропин, ноль целых пять миллиграмма, внутривенно! Немедленно!

— Но… — Артем на долю секунды замялся, разрываясь между моим приказом и паникой старшего по рангу.

— Делай! — твердо сказал я, и в этом слове была такая стальная уверенность, что все сомнения исчезли.

Артем метнулся к шкафчику с препаратами экстренной помощи. Я продолжал удерживать кончик катетера в устье протока, ощущая пальцами малейшие вибрации напряженных тканей.

Десять секунд. Девять. Восемь. Мне нужно всего несколько секунд, чтобы получить изображение. Главное — не сдвинуть катетер.

— Контраст! — крикнул я операционной сестре, и она тут же протянула мне заранее набранный шприц с темной йодсодержащей жидкостью.

Я присоединил его к порту катетера и начал медленно, но уверенно давить на поршень.

На большом рентгеновском мониторе, который до этого был просто серым экраном, начало проявляться изображение.

Контраст заполнял общий желчный проток, рисуя на светлом фоне темную, извилистую трубку, похожую на ветвь дерева.

Он пошел выше, во внутрипеченочные протоки, и… вот они. Внутри темных «ветвей» были видны десятки мелких, овальных дефектов наполнения. Они были похожи на семечки подсолнуха.

Извивающиеся, подвижные тени, которые контрастное вещество обтекало со всех сторон.

Есть. Вот они. Невидимые для магического сканера Фырка, но вполне осязаемые для грубых рентгеновских лучей.

Моя гипотеза была подтверждена на сто процентов.

Я повернул голову к застывшему у моего плеча Киселеву.

— Вот они, Игнат Семенович, — произнес я спокойно, почти равнодушно, и это спокойствие на фоне общей паники прозвучало оглушительно. — Ваши «несуществующие» паразиты.

Артем ввел атропин.

На кардиомониторе хаотичный танец желудочковых экстрасистол прекратился. Кривая начала выравниваться, возвращаясь к нормальному синусовому ритму.

Шестьдесят ударов в минуту, семьдесят, восемьдесят… Давление медленно поползло вверх.

— Кризис миновал, — с облегчением выдохнул Артем. — Гемодинамика стабильна.

Киселев, бледный и вспотевший, стоял у рентгеновского монитора, не веря своим глазам. Его злость и паника сменились профессиональным шоком.

— Описторхоз… — бормотал он, как в трансе. — Массивная инвазия… Тут сотни, если не тысячи паразитов… Я бы в жизни не поверил…

Он видит только то, что на поверхности.

Подтверждение диагноза. Но я вижу больше. Есть деталь, которая не вписывается даже в эту, уже аномальную, картину.

Я подошел к панели управления рентгеновского аппарата и, пользуясь правами ассистента, включил режим цифрового увеличения, сфокусировав изображение на правой доле печени.

— Смотрите сюда, — мой голос прозвучал спокойно, почти лекторским тоном.

На увеличенном изображении стала видна тонкая, как нить, извилистая линия контраста. Она отходила под прямым углом от одного из крупных желчных протоков и, пробивая его стенку, уходила куда-то в сторону, вглубь паренхимы печени.

— Что это? — Артем наклонился ближе к монитору. — Артефакт изображения? Или свищевой ход?

Фистула. Это очевидно. Паразиты прогрызли стенку протока. Но куда?

Я снова активировал Сонар, но на этот раз использовал его не для общей диагностики, а как высокоточный навигатор, прослеживая путь этого аномального хода сквозь ткани.

— Они пробились в правую печеночную артерию, — констатировал я факт.

В операционной воцарилась мертвая тишина, еще более гнетущая, чем во время сердечного приступа. Было слышно лишь шипение аппарата ИВЛ.

— Ничего себе! — раздался в моей голове восхищенный писк Фырка. — Червяки-бурильщики! Прямо в артерию! Это же полный абзац!

— Боже… — Киселев побледнел как полотно, его профессиональная уверенность, казалось, рассыпалась в прах на моих глазах. — Паразиты в артериальном русле? Это невозможно! Это должно было вызвать тотальный тромбоз, эмболию сосудов мозга, инфаркт, инсульт! Он должен был умереть недели назад!

— Но он не умер, — я закончил его мысль с холодной логикой. — И тромбоза нет, сосуды чистые. Следовательно, это не обычные описторхи. Это мутировавшая форма, адаптированная к жизни в условиях высокоскоростного артериального кровотока.

Магическая адаптация. Теперь все сходилось. Астраханская аномальная зона. Они эволюционировали. Научились не только прятаться от магического зрения, но и вырабатывать мощнейший природный антикоагулянт, позволяющий им свободно путешествовать по артериям, не вызывая свертывания крови.

Мы столкнулись не просто с редкой болезнью. Мы столкнулись с новым, неизвестным науке видом. И стандартные методы лечения здесь будут абсолютно бесполезны.

— Заканчиваем процедуру, — скомандовал я. В операционной больше не было Мастера-целителя Киселева и ассистента Разумовского. Был только один центр принятия решений. — Артем, держи гемодинамику на текущем уровне. Сестра, готовьтесь к извлечению.

Я медленно и осторожно, миллиметр за миллиметром, начал извлекать катетер из желчного протока.

Затем так же плавно — сам эндоскоп. На полное извлечение аппарата ушло почти три минуты. Любое резкое движение могло спровоцировать новый вагусный рефлекс, и второго такого кризиса пациент мог уже не перенести.

— Переводим в реанимацию, — распорядился Киселев, немного пришедший в себя. Его голос звучал глухо. — Срочно. Под круглосуточный мониторинг.

Правильное решение. Пациент требует постоянного наблюдения. Но реанимация — это не лечение. Это просто отсрочка.

Пока санитары и анестезиологическая сестра аккуратно перекладывали пациента на каталку, мы вышли в предоперационную и начали снимать стерильные халаты и перчатки. Атмосфера была пропитана напряжением.

— Что теперь будем делать? — спросил Артем, снимая шапочку и проводя рукой по влажным волосам. Вопрос был адресован мне, а не Киселеву, и это красноречиво говорило о смене иерархии.

— Оперировать, — ответил я, бросая использованный халат в бак. — Другого выхода нет.

— Сейчас⁈ — Киселев, услышав наш разговор, резко повернулся. — Он не выдержит! Только что перенес вагусный криз, седация еще не отошла полностью!

Он прав.

Экстренная операция на фоне нестабильной гемодинамики — это почти стопроцентная летальность. Нужна предоперационная подготовка.

Минимум сутки на стабилизацию, коррекцию электролитов и восполнение депо гликогена в истощенной печени.

— Завтра утром, — уточнил я. — Дадим ему сутки на восстановление. За это время мы подготовим операционную, соберем лучшую команду, которая у нас есть, и продумаем каждый шаг.

— И что это будет за операция? — Киселев снял перчатки и с силой бросил их в урну. — Вскрытие печеночной артерии? Разумовский, это же ювелирная сосудистая хирургия! У нас в больнице нет специалистов такого уровня!

— Именно, — подтвердил я, глядя ему прямо в глаза. Я говорил так, словно диктовал простой и понятный алгоритм. — План трехэтапный. Первый этап: доступ, выделение и временное пережатие печеночной артерии. Второй этап: артериотомия, механическое извлечение паразитов, ушивание сосуда атравматичной нитью. Третий этап: интраоперационная холангиография и полная санация желчных протоков от оставшихся особей.

Сосудистая хирургия на печеночной артерии — это высший пилотаж.

В прошлой жизни я провел с десяток подобных операций, в основном после тяжелых ножевых или огнестрельных ранений.

Технику артериотомии и наложения анастомоза я знал досконально, мои руки помнили каждое движение. Но то были травмы — чистые, понятные разрывы.

Здесь же ситуация была иной.

Мне предстояло не просто сшить сосуд, а провести его ревизию, извлекая изнутри десятки живых, возможно, сопротивляющихся существ, не повредив при этом интиму артерии. Такого не было ни в одном учебнике. Придется импровизировать, совмещая классическую хирургию с уникальными возможностями Сонара.

После операции кабинет Киселева превратился в военный штаб.

На его полированном столе, сдвинув в сторону аккуратные стопки бумаг, мы разложили рентгеновские снимки Обухова, распечатанные в разных проекциях. Атмосфера была пропитана запахом крепкого кофе и интеллектуальным напряжением.

— За сорок лет практики я такого не видел, — Киселев вглядывался в один из снимков через увеличительное стекло, словно пытался разглядеть лицо врага. — Паразиты в артерии… Это переворачивает все фундаментальные представления о паразитологии.

— Это не классический Описторхис фелинеус, — пояснил я, выступая в роли эксперта-аналитика. — Это его астраханский подвид, возможно мутировавший под влиянием магических аномалий региона. Они научились вырабатывать мощнейшие антикоагулянты, чтобы предотвратить тромбоз. Возможно, даже изменили свой метаболизм и питаются напрямую компонентами артериальной крови, что и объясняет такой агрессивный некроз окружающих тканей.

Я излагал это как гипотезу, но был почти уверен в своей правоте.

Это была единственная теория, которая объясняла все факты: отсутствие тромбоза, агрессивный некроз и магическую мимикрию, которая сделала их невидимыми для Фырка.

— Умные червяки! Эволюционировали! — Фырк, невидимый для остальных, сидел прямо на снимках, с интересом их разглядывая. — Скоро разумными станут, профсоюз организуют и захватят больницу!

— А консервативное лечение точно не поможет? — спросил Артем, который до этого молча изучал данные. Как анестезиолог-реаниматолог, он всегда искал менее рискованный, терапевтический путь. — Может, празиквантел в ударных, токсичных дозах?

Киселев, не отрываясь от снимка, покачал головой.

— Бесполезно, — авторитетно заявил он. — Во-первых, препарат просто не проникнет через артериальную стенку в нужной концентрации, чтобы убить их всех. А во-вторых, даже если и проникнет, представь, что будет. Массивная гибель паразитов прямо в кровотоке — это все равно что взорвать склад боеприпасов в центре города. Их мертвые тела и фрагменты превратятся в сотни эмболов, которые разлетятся по всему организму. Тотальный тромбоз, инфаркты мозга, сердца, почек. Лечение будет смертельнее самой болезни.

Киселев был прав. Мы не могли их отравить. Мы должны были их извлечь.

— Значит, остается только хирургия, — подытожил я, подводя их к единственно возможному выводу. — Мы должны физически извлечь их из артерии и восстановить ее целостность.

— У нас нет сосудистых хирургов, способных на такое, — напомнил Киселев, и в его голосе прозвучала горечь. Он отложил лупу и посмотрел на меня. — Я… я не возьмусь за эту операцию. Это за пределами моих компетенций. Слишком тонко, слишком сложно.

Он не трусил. Он трезво оценивал свои возможности.

И это — признак хорошего хирурга. Знать не только то, что ты можешь, но и то, чего ты не можешь. Это было честно.

Момент истины. Все альтернативы были отброшены. Все эксперты признали свое бессилие. Образовался вакуум власти, который необходимо было заполнить.

— Буду оперировать я, — произнес я в наступившей тишине. Голос прозвучал ровно и спокойно, как будто речь шла о постановке обычного дренажа.

Оба — и Киселев, и Артем — одновременно уставились на меня. В их глазах читался одинаковый шок.

— Ты? — наконец выдавил из себя Киселев, недоверчиво поднимая брови. — Но у тебя же только третий класс целителя! Разумовский, это операция уровня Мастера, с узкой сосудистой специализацией!

— У нас нет выбора, — ответил я с холодной логикой. — Либо я оперирую, либо пациент умирает. Третьего варианта нет.

И у меня есть опыт, эквивалентный двадцати годам практики в лучшей клинике другого мира. Но им об этом знать было необязательно. Для них это будет просто чудо. Или катастрофа.

Я не стал ждать их согласия или возражений, а немедленно перешел к планированию.

— Игнат Семенович, вы будете мне ассистировать, — я говорил как командир, распределяющий роли перед боем. — Мне нужен ваш опыт в общей хирургии печени для обеспечения доступа. Артем, от тебя — анестезия с управляемой гипотонией. Нам нужно будет снизить систолическое давление пациента до восьмидесяти миллиметров ртутного столба на время манипуляций с артерией, чтобы минимизировать кровотечение.

Я ставил их в единственно верные позиции. Киселев из начальника превращался в опытного ассистента, чьи навыки будут полезны.

Артем получал сложнейшую, но выполнимую задачу. Я не просил их, а распределял роли в команде, которую только что возглавил.

Киселев молчал, его мозг лихорадочно обрабатывал информацию, взвешивая все немыслимые риски.

Он встал из-за стола и начал нервно ходить по кабинету — к окну, резкий разворот, три к двери. Снова разворот.

Метания загнанного в угол зверя.

Он просчитывал варианты, и каждый из них вел к проигрышу. Он понимал безвыходность ситуации с медицинской точки зрения, но его административный инстинкт самосохранения все еще искал лазейку, которой не было.

— Разумовский, — он резко остановился посреди кабинета и повернулся ко мне. Его лицо в полумраке казалось измученным. — Ты не понимаешь всей глубины проблемы. Если ты встанешь к этому операционному столу, а пациент умрет — а он, судя по его состоянию, с вероятностью восемьдесят процентов умрет — то под трибунал Гильдии пойду я. Именно я!

Он с силой ударил себя кулаком в грудь для пущей убедительности.

— Меня обвинят в том, что я допустил целителя третьего класса к операции высшей, пятой категории сложности! — продолжил он. — Твои красивые слова о том, что ты «берешь на себя ответственность», не будут стоить ломаного гроша перед комиссией Журавлева! Меня лишат звания Мастера, отберут лицензию и с позором выкинут из профессии, которой я отдал сорок лет!

Он драматизировал, но по сути был прав.

Вероятность летального исхода действительно была высока. И бюрократическая машина Гильдии работала именно так: она всегда находила крайнего.

В текущей иерархии крайним становился он. Моя запись в истории болезни защищала меня от обвинения в самоуправстве, но его — от обвинения в преступной халатности — нет.

Он это прекрасно понимал.

Фырк, невидимый для Киселева, перелетел на подоконник, с интересом наблюдая за его метаниями.

— Смотри-ка, старикан совсем расклеился! — с циничным любопытством прокомментировал он у меня в голове. — Еще чуть-чуть и в истерику впадет!

Я сохранял полное спокойствие, сложив руки на груди. Эта поза позволяла мне дистанцироваться от его паники и наблюдать за ситуацией со стороны.

Его логика отказала, включился инстинкт самосохранения. Он ищет не лучшее решение для пациента, а самое безопасное решение для себя. Предсказуемо. Теперь моя задача доказать ему, что самый безопасный путь для него это довериться мне.

— Игнат Семенович, я прекрасно понимаю ваши риски, — я начал говорить спокойно, как лектор, объясняющий аксиому. — Но давайте рассмотрим альтернативы. Первая — бездействие. Если мы ничего не сделаем, полковник Обухов умрет со стопроцентной гарантией. Паразиты в артериальном русле — это несовместимое с жизнью состояние. Операция — это шанс. Бездействие — это приговор.

— Можно отправить его во Владимир! — Киселев ухватился за эту мысль, как утопающий за соломинку. — Там есть настоящие сосудистые хирурги! Мастера!

— В его текущем состоянии? — я медленно покачал головой. — Нестабильная гемодинамика, постоянный риск повторного вагусного криза при любой тряске, прогрессирующий некроз печени. Он не переживет даже часовую транспортировку. Он умрет в машине скорой помощи где-то на полпути до Владимира.

И ты прекрасно это знаешь, Игнат Семенович. Это не медицинское предложение. Это попытка переложить ответственность на другую больницу. С глаз долой — из сердца вон. А главное — из протокола.

Мои аргументы, казалось, возымели действие. Он замолчал, но тут же нашел новый выход.

— Тогда… тогда нужно срочно вызвать целителя-мага! — в его голосе появилась отчаянная надежда. — Пусть попробуют экстрагировать этих тварей магически! Без разрезов!

Последний рубеж обороны. Когда кончается наука, начинается вера в чудо. Но и здесь есть своя неумолимая логика.

— Во-первых, это займет минимум несколько суток, — я методично, пункт за пунктом, разрушал его иллюзии. — А то и неделю. Целителя такого класса сложно найти. Пока мы отправим экстренный запрос в Гильдию, пока они найдут свободного Мастера, пока он доберется до Мурома… у нас нет столько времени. А во-вторых, — я сделал небольшую паузу, чтобы следующий аргумент прозвучал весомее, — и это главное. Мы уже установили, что эти паразиты обладают магической мимикрией. Стандартная магическая экстракция, рассчитанная на обычных возбудителей, просто не сработает. Целитель их не увидит.

Как их не увидел мой фамильяр. Но эта информация была для него лишней.

Артем, все это время молчавший в углу, неожиданно подал голос. Его слова прозвучали спокойно, но веско, как заключение эксперта.

— К тому же, любая попытка магической экстракции — это мощное энергетическое воздействие непосредственно на стенку артерии. Это с высокой вероятностью вызовет неконтролируемый спазм сосуда и приведет к тотальному инфаркту печени.

Отличный ход, Артем. Своевременно и точно.

Он перевел разговор из плоскости «а вдруг получится» в плоскость «гарантированно убьем». Он закрыл последний путь для отступления.

Я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию между мной и Киселевым, и посмотрел ему прямо в глаза.

— Игнат Семенович, давайте подведем итог, — я говорил холодно, чеканя каждое слово, как прокурор, зачитывающий обвинительное заключение. — У вас на руках умирающий пациент. У вас есть подтвержденный рентгенологически диагноз редчайшей, уникальной патологии. У вас есть единственно возможный план лечения — хирургический. И у вас есть лекарь, готовый взять на себя всю полноту ответственности и провести эту операцию.

Я сделал короткую паузу, давая ему осознать вес сказанного.

— Если при всех этих вводных вы откажетесь действовать, и пациент умрет, это будет квалифицировано как преступная халатность, — бросил на стол козырь я. — Статья сто двадцать четыре Уголовного Кодекса Российской Империи. «Неоказание помощи больному, повлекшее по неосторожности его смерть», — я выдержал еще одну паузу и закончил. — До пяти лет лишения свободы.

Киселев резко побледнел. Краска схлынула с его лица, оставив мертвенную серость. Он отшатнулся и тяжело оперся рукой о край стола, чтобы не потерять равновесие.

Шах и мат. Я показал ему, что клетка захлопнулась.

Любое его действие было риском. Но бездействие — это был уже не риск, а гарантированное преступление с последующим наказанием. Я не оставил ему выбора. Теперь его инстинкт самосохранения будет работать на меня, а не против меня.

— Вот это ты его прижал! Красавчик! — с восторгом захихикал в моей голове Фырк. — Смотри, он сейчас либо согласится, либо в обморок от ужаса грохнется

Киселев тяжело опустился в свое кресло.

Минуту он сидел молча, уставившись в полированную поверхность стола, словно пытаясь найти там ответ. Затем медленно поднял голову, и в его глазах, до этого полных отчаяния, мелькнула слабая искорка надежды.

Он нашел свой последний козырь. Последнюю соломинку.

— Даже если я соглашусь на это безумие… — начал он медленно, прощупывая почву. — Нам нужно информированное согласие пациента. Полное, документированное, с подробным разъяснением абсолютно всех рисков.

Хитрый ход. Очень хитрый.

Смещает фокус с медицинского решения на юридическую процедуру. И, что самое главное, перекладывал финальное решение с себя на пациента.

Если Обухов откажется — Киселев будет чист. Если согласится, а потом умрет — Киселев всегда сможет сказать комиссии: «он сам этого хотел». Классическая бюрократическая защита.

Увидев, что я не возражаю, он воодушевился.

— И мы обязаны, — он сделал нажим на этом слове, — честно и открыто сказать полковнику Обухову, что оперировать его будет целитель третьего класса, а не Мастер. Любой здравомыслящий человек откажется! — в его голосе появилась уверенность. — Никто в здравом уме не согласится лечь под скальпель младшего специалиста, когда рядом с ним в операционной стоит опытный Мастер!

Он откинулся в кресле с видом человека, только что нашедшего идеальное, безупречное решение своей проблемы.

Он думает, что это остановит меня. Наивно.

Он апеллировал к формальному статусу — «третий класс» против «Мастера». А я буду апеллировать к единственному, что имеет значение для умирающего человека — к шансу выжить.

Я умел убеждать.

В прошлой жизни мне удавалось уговорить на рискованную операцию даже параноидального олигарха, который подозревал в каждом лекаре потенциального убийцу.

— Отличная идея, Игнат Семенович, — я легко кивнул, и на моих губах, возможно, даже промелькнула тень улыбки. — Пойдемте к пациенту прямо сейчас. Вместе объясним ему ситуацию, и пусть он сам примет решение.

Киселев растерянно моргнул. Он ожидал спора, возражений, попыток скрыть мой ранг — чего угодно, но не такого мгновенного и полного согласия. Он не понимал, в чем подвох.

— Прямо… прямо сейчас?

— А зачем откладывать? — я пожал плечами. — Время работает против нас и против него.

Артем, который все это время молча стоял в углу, решительно шагнул вперед.

— Я пойду с вами, — твердо сказал он. — Как анестезиолог, я тоже обязан предупредить его о всех рисках наркоза при такой сложной операции.

Киселев посмотрел на Артема, потом на меня.

Он думал, что передает мне бомбу с зажженным фитилем. А на самом деле он только что вручил мне ключ от сейфа.

Теперь все зависело не от его страха, а от моего умения говорить с пациентом. И в этой области я чувствовал себя гораздо увереннее, чем он.

Реанимация. Палата номер три. Воздух здесь был густым от запаха лекарств и тишины, нарушаемой лишь мерным писком мониторов. Полковник Обухов лежал на функциональной кровати, опутанный проводами. Выглядел он откровенно плохо — осунувшееся за сутки лицо приобрело землистый оттенок, глаза запали, дыхание было частым и поверхностным.

Но взгляд, которым он нас встретил, оставался ясным и цепким. Взгляд человека, привыкшего смотреть в лицо опасности.

Первичная оценка.

Физическое состояние — тяжелое, на грани декомпенсации. Психологическое — абсолютно стабильное. Это не испуганный обыватель. С ним нельзя говорить с позиции «мы лучше знаем». С ним нужно говорить как с равным. Четко, по фактам, без уговоров и сюсюканья. Он должен принять не решение пациента, а решение командира.

Мы встали полукругом у его кровати — Киселев справа от него, я слева, Артем в изножье.

— Виталий Валентинович, — начал Киселев официальным, почти похоронным тоном. — Нам нужно обсудить с вами дальнейший план лечения.

— Слушаю вас, господин лекарь, — Обухов с усилием приподнялся на подушке, его взгляд был прикован к Киселеву.

Тот откашлялся, собираясь с мыслями.

— Ситуация, мягко говоря, критическая, — начал он. — Проведенная диагностика показала наличие паразитов не только в ваших желчных протоках, но и в главной печеночной артерии. Это крайне редкая, я бы даже сказал — уникальная патология.

Он начал издалека. Стандартная тактика запугивания.

Нагнетает атмосферу безнадежности, чтобы потом, когда он озвучит, что оперировать будет «неопытный» лекарь, пациент впал в панику и отказался.

— Стандартное медикаментозное лечение в данном случае абсолютно бессильно, — продолжил Киселев трагическим тоном, который был бы уместен в театре. — Единственный вариант — сложнейшая, беспрецедентная операция на сосудах печени. Но… — он сделал паузу, давая пациенту в полной мере ощутить вес следующих слов. — Но шансы на успех, скажу вам честно, минимальны. Это операция высшей, пятой категории сложности. Риск летального исхода на столе — восемьдесят, даже девяносто процентов. Я, как Мастер-целитель с сорокалетним стажем, — он сделал нажим на своем звании, — считаю эту операцию… нецелесообразной.

Он вынес приговор. Умело и профессионально.

Ссылаясь на свой ранг и опыт, он фактически предлагал пациенту смириться и умереть достойно, сняв с себя и с больницы всякую ответственность. Классическая тактика пораженчества, замаскированная под врачебный реализм.

— Вот же… бюрократ! — возмущенно зашипел в моей голове Фырк. — Он же его на смерть программирует! Убивает последнюю надежду!

Полковник Обухов молча, не мигая, смотрел на Киселева. Выслушал его вердикт, никак не изменившись в лице. А затем медленно перевел свой цепкий, оценивающий взгляд на меня.

— А вы что скажете, господин лекарь Разумовский?

Я сделал шаг вперед, принимая на себя этот взгляд и эту ответственность.

— Полковник, Мастер Киселев прав в общей оценке рисков. Операция действительно сложнейшая, — я говорил спокойно и прямо, без тени сочувствия или заискивания. — Но он умолчал об одной важной детали.

Киселев мгновенно напрягся, его взгляд стал колючим.

— Я готов провести эту операцию. Да, риск огромный. Но шансы при операции — примерно пятьдесят на пятьдесят. А без операции, как уже было сказано, ваш шанс выжить ноль. Абсолютный ноль.

Честность. Это была единственная валюта, которую примет такой человек.

Не уговоры, не ложные надежды. Сухие цифры и факты. Военный всегда выберет шанс, даже самый призрачный.

— Но господин лекарь Разумовский всего лишь целитель третьего класса! — в отчаянии вмешался Киселев, пытаясь вернуть контроль. — А такие операции по уставу Гильдии имеют право проводить только Мастера!

Полковник Обухов долго молчал.

Он переводил взгляд с меня на Киселева и обратно.

Это был оценивающий взгляд командира, который перед боем выбирал, кому доверить фланг — опытному, но перепуганному генералу, который уже готов отступить, или молодому, дерзкому лейтенанту, который готов идти на прорыв.

Сейчас он принимал решение. Оценивал не наши ранги, а нас.

Наконец, полковник усмехнулся. Криво, болезненно, одними уголками губ, но в этой усмешке было столько иронии и знания жизни, что Киселев невольно съежился.

— Господа лекари, — прохрипел Обухов. — Я хоть и не медик, но кое-что в людях за свою жизнь понимать научился. Я бы не хотел, чтобы меня оперировал целитель третьего класса.

Глава 8

Полковник Обухов выглядел уставшим, но гораздо более спокойным, чем днем.

Киселев, стоявший рядом со мной, едва заметно выдохнул с облегчением. Его плечи, до этого напряженные, слегка опустились. Я же, наоборот, напрягся.

Что это? Психологическая игра?

Но Обухов, выдержав театральную паузу и насладившись произведенным эффектом, продолжил. И улыбка его стала шире.

— Но господину лекарю Разумовскому — доверю без малейших колебаний.

Киселев застыл. Он непонимающе открыл рот, потом закрыл. Потом снова открыл, как рыба, выброшенная на берег.

— Но… но это же один и тот же человек! — наконец выдавил он из себя.

Я молчал. Я понял его игру. И она мне нравилась.

— Нет, Мастер Киселев, — медленно покачал головой Обухов, глядя на заведующего с мудрым спокойствием. — Ранг — это просто бумажка, которую дают и отбирают чиновники в высоких кабинетах. А репутация — это дела, которые идут за человеком по пятам. Я ничего не знал и не слышал про целителя третьего класса Разумовского. Но я очень много слышал про подмастерье Разумовского, который творит в вашей больнице настоящие чудеса.

Он только что, сам того не ведая, сформулировал мой главный принцип в этом мире. Неважно, что написано на твоем халате. Важно то, что ты делаешь, когда на тебе этот халат.

Он доверял не моему новому, купленному аристократами рангу, который ему пытался «продать» Киселев. Он доверял моим старым делам.

Интересный поворот. Его решение — не просто интуиция старого солдата. Это результат сбора разведданных. Он использовал свои связи, чтобы получить объективную информацию. Умный ход.

— У меня много знакомых во Владимире, — продолжил полковник, и в его голосе не было хвастовства, только констатация факта. — Военные, отставники, люди из администрации. Они рассказывали, как молодой целитель из Мурома ставил диагнозы, которые местные Мастера пропускали. А ваша главврач, госпожа Кобрук, на одном приеме, полчаса расписывала мне, какой у нее в больнице появился талантливый молодой специалист, который скоро всю областную медицину на уши поставит.

Кобрук… Так вот как она играет.

На публике — пиарит меня как свое главное достижение, повышая статус больницы и свой собственный. Внутри — использует как инструмент для решения самых сложных проблем.

Дальновидно. Да она… мой продюсер. Как бы смешно и забавно это ни звучало.

— Вот это реклама! — с восторгом пискнул Фырк. — Железная леди тебя на губернаторских приемах пиарит! Скоро на улице автографы просить начнут!

— Так что оперируйте смело, господин лекарь, — Обухов протянул мне папку с документами. — Я вверяю свою жизнь в ваши руки.

Я взял папку. На бланке информированного согласия стояла его размашистая, четкая, абсолютно уверенная подпись. Ни одной дрогнувшей линии.

— Спасибо за доверие, Виталий Валентинович, — сказал я спокойно, с должным уважением. — Операция назначена на завтра, на восемь утра. Будьте готовы.

— Я-то готов, — усмехнулся он. — Это вы готовьтесь! Вам же меня резать!

Он пытался разрядить обстановку, показать, что не боится. Сильный человек.

— Вы готовьтесь морально, полковник, — я позволил себе легкую ответную улыбку. — А мы — физически и технически. Это наша работа.

Едва за нами закрылась дверь палаты, я глубоко выдохнул. Не от облегчения, а скорее, как после завершения сложного, многоэтапного действия.

— Надеюсь, это все. Больше сюрпризов на сегодня не будет.

Киселев резко остановился и повернулся ко мне. В его глазах, до этого растерянных, снова вспыхнула решимость. Решимость отчаяния.

— А теперь пошли к главврачу, — процедил он.

Предсказуемо.

Когда исчерпаны медицинские и психологические аргументы, в ход идет последний — административный ресурс.

Он не сдался.

Просто перешел на следующий уровень эскалации. Надеялся, что Кобрук, как администратор до мозга костей, испугается чудовищных рисков и своей властью отменит операцию.

— О, началось! — с издевкой прокомментировал Фырк у меня в голове. — Сейчас побежит жаловаться мамочке! А что, Журавлева еще с собой не позвал для полного комплекта?

— Пойдемте, — спокойно кивнул я.

Киселев откровенно удивился. Он ожидал чего угодно: сопротивления, спора, попыток меня отговорить.

— Ты согласен? Вот так просто?

— А что мне скрывать? — я пожал плечами. — Главврач в курсе моих диагностических способностей. И теперь она будет в курсе, что пациент дал полное и информированное согласие на операцию, которую проведу именно я.

Я знал, что он побежит к Кобрук.

Это был самый логичный и единственно оставшийся у него ход. Она была последней инстанцией, которая теоретически могла наложить вето. Но он не учел одного: мы с Кобрук уже заключили свой негласный союз. Она не будет играть против меня. Она будет играть вместе со мной.

Мы шли по коридорам больницы. Киселев шагал впереди, злобно пыхтя, его напряженная спина кричала о проигранном сражении. Я шел следом, абсолютно спокойный.

— Почему ты так спокоен? — не выдержал он, бросив на меня злой взгляд через плечо.

— Потому что Кобрук нечего мне предъявить. Как и вам, — ответил я с холодной уверенностью. — Она знает меня и знает, на что я способен. Пациент дал свое согласие не на абстрактную операцию, а на операцию, которую проведу конкретно я, Разумовский. С юридической точки зрения, ситуация безупречна. Здесь даже Журавлев бессилен.

Хотя он, несомненно, попытается вмешаться. Этот коршун только и ждет моей малейшей ошибки, чтобы вцепиться в нее. А сегодня я выиграл все ключевые сражения.

Мы вошли в кабинет главврача. Анна Витальевна Кобрук сидела за своим огромным столом, склонившись над какими-то документами в круге света от настольной лампы.

Услышав нас, она подняла голову и удивленно посмотрела на нас поверх очков.

— Игнат Семенович? Илья Григорьевич? Что-то случилось? Пожар? Наводнение?

Киселев, не дожидаясь приглашения, выпалил с порога, с интонацией человека, сообщающего о конце света:

— Завтра Разумовский будет проводить операцию!

Кобрук медленно отложила ручку. Ее лицо не выразило ни тревоги, ни удивления. Только легкое недоумение.

— И? — она пожала плечами. — Он хирург. Он должен проводить операции. Желательно, каждый день. В чем проблема?

— Сложную операцию! — Киселев почти перешел на крик. — Сложнейшую! Пятой категории!

— Так, — Кобрук сняла очки, положила их на стол и потерла переносицу. — Садитесь оба. И объясните все спокойно, по порядку.

Киселев тяжело плюхнулся на стул и начал торопливо, сбивчиво излагать.

— У пациента Обухова паразиты не только в желчных протоках! Они в печеночной артерии! Нужна сложнейшая сосудистая операция! И Разумовский хочет провести ее сам!

Кобрук даже не смотрела в мою сторону, полностью сосредоточившись на Киселеве.

Становилось ясно: это не медицинское совещание, а административная игра. Ее не волновала сложность патологии, ее интересовал только протокол.

Каждый заданный ею вопрос был направлен не на то, чтобы найти причину запретить операцию, а на то, чтобы выстроить безупречную юридическую защиту для ее разрешения.

Она вела свою партию, и в этой партии она играла за меня

— И пациент в курсе о ранге господина лекаря Разумовского? — ее голос был ровным и деловым, как у следователя.

— Да! Мы честно ему все объяснили! — выпалил Киселев.

— И он дал на это свое письменное информированное согласие?

— Да, но…

— Тогда в чем проблема, Игнат Семенович? — Кобрук развела руками с видом полного недоумения. Она посмотрела на Киселева с легкой иронией. — Вы выявили сложнейший клинический случай. Провели уникальную диагностику. Затем честно предупредили пациента о всех возможных рисках и о ранге оперирующего лекаря. Пациент дал свое согласие. С точки зрения устава Гильдии и закона Империи, все сделано безупречно. Молодцы. Спасибо, что поставили меня в известность. Удачи завтра на операции.

Вот и все. Административный ресурс не сработал. Она меня поддержала, перевернув ситуацию и записав этот рискованный случай в «достижения» больницы. А Киселева сделала формально ответственным за этот успех.

Блестящий ход.

— Ну у него и морда! — расхохотался в моей голове Фырк. — Как будто ему вместо козыря подсунули двойку червей и заставили ею ходить!

Мы молча вышли из кабинета. Киселев был полностью деморализован. Я не смог удержаться от легкой, едва заметной усмешки. Это было не злорадство, а скорее удовлетворение от чисто выполненной работы.

Он поймал мой взгляд.

— Не вздумай это комментировать! — прошипел он. — Ни единого слова!

— Я молчу, — спокойно ответил я.

Он еще секунду буравил меня злым взглядом, потом махнул рукой.

— Пошли. Лучше к операции будем готовиться.

Динамика власти в отделении только что была официально перекалибрована. Теперь он был не моим руководителем в этом вопросе. Он был моим первым ассистентом.

Смена близилась к концу.

Мы собрались в пустой операционной, которая завтра должна была стать полем решающей битвы. Свет горел только над центральным операционным столом, превращая его в ярко освещенный остров в океане полумрака. Это был наш штаб.

Я стоял во главе стола. Киселев и Артем — по бокам, с блокнотами в руках.

Теперь, когда административные баталии были позади, Киселев снова стал профессионалом.

Его злость ушла, сменившись мрачной сосредоточенностью. Он понимал, что от нашей слаженности теперь зависела не только жизнь пациента, но и его собственная карьера.

— Итак, поехали. Список необходимого, — я начал диктовать, не повышая голоса. — Первое: операционный микроскоп с увеличением не менее двадцати крат.

— Есть в ЛОР-отделении, — тут же отреагировал Артем. — Я уже договорился, к семи утра его перекатят к нам.

— Второе: шовный материал. Пролен семь-ноль на атравматической игле. Минимум десять нитей.

— Заказал в центральной аптеке, — подтвердил Киселев. — Обещали привезти спецрейсом к семи утра.

— Третье: полный микрохирургический набор. Сосудистые зажимы Сатинского, прямые и изогнутые.

— В наличии. Проверил лично, — сказал Киселев.

— Четвертое: препараты для управляемой гипотонии. Нитропруссид натрия и эсмолол.

— Подготовлю, — Артем сделал пометку в блокноте. — Я бы еще добавил свежезамороженную плазму, минимум четыре дозы, и пару доз эритроцитарной массы. На всякий случай.

Правильно. Артем мыслит как реаниматолог. Он готовится не к операции, а к катастрофе.

Кровопотеря при манипуляциях на магистральных сосудах печени может быть массивной и стремительной. Четыре дозы плазмы — это необходимый минимум.

— Согласен, — кивнул я. — И приготовьте аппарат для экстракорпоральной мембранной оксигенации. На случай, если придется временно полностью отключать печеночный кровоток.

Киселев, до этого молча записывавший, поднял голову и присвистнул.

— Ты собираешься делать операцию на «сухой» печени, в условиях искусственного кровообращения?

— Только если потребуется, — спокойно ответил я. — Лучше иметь план на случай самого худшего сценария, чем импровизировать на операционном столе.

В сосудистой хирургии побеждает не тот, кто лучше оперирует, а тот, кто лучше подготовлен к осложнениям. У нас должен был быть не только план «А» и «Б», но и «В», «Г» и «Д».

Фырк, который с любопытством сидел на краю стола и болтал лапками, внезапно вмешался в мои мысли.

— Эй, а если один из этих червяков во время операции оторвется и сбежит? Поползет дальше по артериям, в мозг, например? Будет у вашего полковника червяк в голове!

Он задал правильный вопрос, хоть и в своей дурацкой манере.

Риск дистальной эмболии живым, подвижным паразитом. Я думал об этом. Стандартные сосудистые зажимы могут его раздавить, выпустив в кровоток токсины и антигены, что вызовет анафилактический шок.

Нужен был другой подход.

Закончив с планированием, я решил сделать финальный обход своих пациентов перед тем, как уйти отдыхать. Последним в списке был полковник Обухов.

Я тихо вошел в его палату. Он не спал. Лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел в большое темное окно, где отражались огни ночного города.

— Как самочувствие, Виталий Валентинович?

Он повернул голову.

— Нервничаю, — честно признался он. — Перед боем всегда так. Сложная операция, да?

— Да, — я не стал лгать. — Придется попотеть. И мне, и вам, и всей команде.

— И шансы невелики, как я понимаю.

— Они есть, — я подошел и поправил капельницу. — Без операции их нет вообще.

— Этот толстый хмырь в накрахмаленном халате мне примерно то же самое и сказал, — вдруг произнес Обухов, глядя в потолок.

Я замер.

«Толстый хмырь». «Накрахмаленный халат». Описание подходило только под одного человека.

— Какой хмырь? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Да заходил тут с час назад какой-то гильдейский чинуша, — отмахнулся полковник. — Представился как «магистр Журавлев». Ходил тут кругами, вынюхивал, расспрашивал. Про операцию знает, про мое согласие тоже. Был крайне удивлен, что я согласился. Долго рассказывал, какой ваш коллега, Мастер Киселев, опытный и уважаемый, а вы — молодой и неопытный. Намекал, что я совершаю роковую ошибку.

Журавлев. Предсказуемо.

Не сумев остановить операцию из-за согласия Обухова, он пошел на последний, самый грязный ход — психологическое давление на пациента. Надеялся, что ослабленный, напуганный человек в последний момент дрогнет и отзовет свое согласие.

Он недооценил полковника. И меня.

— Вот же гад ползучий! Стервятник! — зашипел в моей голове Фырк. — Пришел запугивать умирающего человека! Ничего святого

— Все переспрашивал: «А вы точно уверены?», «А вы понимаете все риски?», «А вы знаете, что у господина лекаря Разумовского недостаточно опыта для такой операции?», — с иронией передразнил его Обухов.

— И что вы ему ответили? — спросил я, испытывая профессиональный интерес.

— А то, что не его собачье дело, кто меня будет оперировать! — рявкнул полковник так, что монитор над его кроватью, кажется, пискнул от неожиданности. — Я свое решение принял, и точка! Он надулся, как индюк, и ушел.

— Правильно сделали, — я позволил себе легкую улыбку.

— Ненавижу чинуш, — проворчал он, уже успокаиваясь. — Вечно только палки в колеса вставляют, а сами ничего сделать не могут.

Полковник помолчал, его взгляд снова стал серьезным. Бравада ушла, и на ее место пришла слабая тень тревоги. Он посмотрел на меня с детской, почти отчаянной надеждой.

— Вы же справитесь, господин лекарь?

Вот он, главный вопрос.

Не про шансы, не про риски. А про веру. Он выгнал чиновника, но червь сомнения тот все-таки успел посеять. Сейчас был нужен не научный прогноз. Нужна была абсолютная, непоколебимая уверенность.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Могу заверить вас в одном, полковник. Я сделаю все, что находится в пределах человеческих сил, — я сделал короткую паузу и добавил. — И, если это вас успокоит, если не справлюсь я, то в вашем уникальном положении вам не поможет никто в этой Империи.

Он несколько секунд смотрел на меня, переваривая мои слова. А потом рассмеялся. Сначала тихо, нервно, а затем — громко и искренне, насколько ему позволяли силы.

— А вы невероятно самоуверенный молодой человек! — выдохнул он, отсмеявшись. — Но знаете что? Мне это нравится. В бою самоуверенные выживают гораздо чаще, чем сомневающиеся.

В этом он прав. Сомнение на операционном столе — это скальпель, который дрогнул в решающий момент. Уверенность — это твердая рука, которая делает то, что должна.

— Ладно, — он снова стал серьезным, но в его глазах больше не было тревоги. — Идите отдыхать, господин лекарь. Завтра вы мне нужны свежий и выспавшийся. Со светлой головой и твердой рукой.

Уже дома. Я сидел за кухонным столом в своей тихой квартире.

Вероника, вернувшись со смены, молча поставила передо мной тарелку с легким салатом из куриной грудки и овощей и чашку ромашкового чая. Ни одного лишнего вопроса.

Никакой эмоциональной накачки в духе «я в тебя верю».

Умная девушка. Она понимала протокол и создавала оптимальную среду для предоперационной ментальной подготовки хирурга. Она была не просто партнером в жизни, она была коллегой, который знал правила игры.

Я ел механически, почти не чувствуя вкуса. Все мои высшие функции мозга были заняты другим.

Разрез по Кохеру, огибающий правую реберную дугу. Мобилизация правой доли печени. Аккуратное выделение элементов гепатодуоденальной связки. И так далее, и так далее.

Каждый шаг. Каждый анатомический ориентир. Каждое возможное осложнение и четкий протокол действий при его возникновении.

Сухой прогон всех этапов, ментальная симуляция боя в мельчайших деталях.

— Эй, двуногий, хватит себя накручивать! — Фырк устроился на спинке соседнего стула. — Ты же крутой хирург из будущего! Все получится!

— Из прошлого, — мысленно, холодно скорректировал я его. — И «крутизна» — нерелевантный параметр. Важны только техника и подготовка.

— Ну, круче местных старперов точно!

Он пытался помочь, но лишь создавал ненужный информационный шум. Отключить.

Ровно в полночь я отодвинул тарелку.

Не потому, что устал, а потому, что так было нужно по моему внутреннему расписанию. Мой основной инструмент — мозг и руки — требовал восьми часов отдыха для функционирования на пике эффективности.

Сон был обязательной частью предоперационной подготовки.

Я лег в постель и активировал протокол, отработанный до автоматизма за годы изнурительных дежурств в прошлой жизни.

Глубокое диафрагмальное дыхание, замедляющее частоту сердечных сокращений. Четыре секунды вдох, семь секунд задержка, восемь секунд выдох.

Последовательное мышечное расслабление. От кончиков пальцев ног, вверх по икрам, бедрам, расслабляя каждую мышцу, каждый зажим. Поясница, спина, плечи, руки. Шея. Мышцы лица.

Отключиться.

Это был не призыв ко сну. Это был приказ. И организм подчинился. Я провалился в глубокий сон без сновидений.

Семь тридцать утра.

Операционная номер три была залита ярким, безжалостным светом. Команда работала в полной тишине, как единый, хорошо отлаженный механизм.

Киселев методично проверял микрохирургические инструменты. Артем колдовал над своим наркозным аппаратом. Две операционные сестры, не сговариваясь, раскладывали на стерильных столиках белоснежные салфетки и блестящий шовный материал.

Я стоял у большого окна, глядя на восходящее солнце, которое заливало город золотом.

День «Х».

Сегодня решалась не только жизнь пациента. Это был финальный ход в партии, начатой Журавлевым. Ставки: моя репутация и будущее диагностического центра. Провал был недопустим.

Двери операционной бесшумно открылись, и санитары вкатили каталку с Обуховым. Он был бледен, но его взгляд оставался твердым.

— Помните, господин лекарь, — сказал он мне, пока его аккуратно перекладывали на операционный стол. — Вы мне обещали.

— Если я обещал — я сделаю, — ровным голосом ответил я.

Он не искал утешения. Лишь напоминал мне об условиях нашего контракта. Он выполнил свою часть — доверился. Теперь была моя очередь.

Я встретился взглядом с Артемом и коротко кивнул. Можно начинать.

— Вводная анестезия, — скомандовал Артем. — Пропофол, два миллиграмма на килограмм. Виталий Валентинович, сосчитайте от десяти до одного.

Полковник начал считать вслух: «Десять… девять… восемь…» На семи его голос затих, тело полностью расслабилось.

— Интубация, — Артем ловко ввел эндотрахеальную трубку. — Аппарат ИВЛ подключен. Миорелаксация — рокуроний. Пациент готов.

Я подошел к столу. Окинул взглядом команду, готовые инструменты, показатели на мониторе. Все было на своих местах.

— Ну что, коллеги, — сказал я, протягивая руку за скальпелем. — Поехали.

Но в этот момент Артем, вместо того чтобы сосредоточиться на пациенте, тревожно кивнул в сторону большого смотрового окна, которое отделяло нашу операционную от коридора.

Я повернул голову.

За толстым, звуконепроницаемым стеклом стоял магистр Журавлев. Один. Руки засунуты в карманы идеально отглаженного халата. Лицо непроницаемое, почти каменное. Взгляд — холодный, оценивающий, без тени эмоций. Взгляд хищника, наблюдающего за жертвой из засады.

Так и должно было случиться.

Он здесь не просто чтобы посмотреть. Он здесь в качестве официального свидетеля от Гильдии. Чтобы задокументировать мой провал и оказать психологическое давление на команду, в надежде, что кто-то дрогнет и ошибется.

В животе образовался плотный узел — реакция тела на прямое, неприкрытое присутствие врага. Мобилизация всех ресурсов. Переход в боевой режим.

— Вот гад! — яростно зашипел в моей голове Фырк. — Давить психологически приперся! Стервятник!

— Игнорируем, — тихо, но так, чтобы слышала вся команда, сказал я. — У нас есть работа.

Глава 9

Я встал у операционного стола, держа руки в стерильной позиции.

Операционная сестра, Марина Сергеевна, женщина с тридцатилетним опытом, чьи движения были отточены до автоматизма, натягивала на меня стерильные перчатки. Резина с сухим щелчком плотно обхватила запястья.

Ритуал. Финальный этап психологической подготовки. Щелчок перчаток — это звуковой триггер, отсекающий внешний мир. С этого момента личность Ильи Разумовского отступала.

Оставалась только функция. Хирург. Эмоции были заблокированы. Сомнения — удалены. Существовало только операционное поле и задача.

— Скальпель, — произнес я, и мой голос прозвучал в тишине операционной ровно и четко. Я протянул правую руку.

Марина Сергеевна с привычным, выверенным движением вложила в мою ладонь холодную рукоять скальпеля номер двадцать два.

Знакомая тяжесть. Идеальный баланс. Продолжение руки.

— Обрабатываем операционное поле, — скомандовал я.

Сестра взяла зажим с тампоном и трижды, меняя тампоны, протерла кожу живота Обухова сначала раствором хлоргексидина, затем йодом. Движения были классическими — концентрическими кругами от центра к периферии.

— Стерильное белье.

Четыре зеленые простыни легли на пациента, ограничив операционное поле. Передо мной остался только прямоугольник желтоватой от йода кожи размером тридцать на двадцать сантиметров.

Мое поле битвы. Глубокий вдох. Выдох. Абсолютная концентрация.

Разрез по Кохеру. От мечевидного отростка вдоль реберной дуги. Длина — двадцать два сантиметра. Глубина — до апоневроза. Траектория рассчитана.

Лезвие коснулось кожи. Одно плавное, непрерывное, уверенное движение — от начала и до конца. Кожа послушно разошлась, обнажая желтоватую подкожную клетчатку. По краям идеально ровной раны выступили мелкие капельки крови.

— Электрокоагуляция мелких сосудов, — отдал я следующую команду.

Киселев взял коагулятор. Его рука была тверда. Вчерашняя паника исчезла, сменившись профессиональной сосредоточенностью. Он был снова в строю. Это было хорошо. Он будет полезен.

С тихим шипением он начал прижигать кровоточащие точки.

— Ранорасширитель Госсе.

Металлические зубья ранорасширителя Госсе встали на место, и края раны разошлись на пятнадцать сантиметров. Путь к брюшной полости был открыт. Теперь нужно было пройти через мышечный каркас.

Наружная косая, внутренняя косая, поперечная мышца живота. Слой за слоем, как луковица. Максимально атравматично. Тупое разделение волокон, а не пересечение. Меньше повреждений — быстрее реабилитация.

— Тупое разделение тканей, — сказал я, беря в руки длинный зажим Бильрота.

Я аккуратно, слой за слоем, раздвигал мышечные волокна, стараясь не повредить их. Вот показалась тонкая, блестящая пленка — брюшина.

— Вскрываем брюшину.

Я подхватил ее двумя анатомическими пинцетами, приподнял, формируя конус, и сделал маленький надрез скальпелем. Воздух с характерным свистом ворвался в брюшную полость. Мы были внутри.

Перед нами открылась печень. И вид ее заставил напрячься даже меня.

Черт. Картина была хуже, чем я ожидал по данным КТ.

Орган был увеличен почти в полтора раза, его поверхность была не гладкой и блестящей, а неровной, бугристой.

Цвет — нездоровый, синюшно-багровый, вместо нормального красно-коричневого.

Я осторожно коснулся ее края пальцем в перчатке. Консистенция была плотной. Это не просто гепатит. Это тотальный токсический фиброз. Орган был на грани отказа. Хрупкий, как промокший картон. Любое неосторожное движение — и он просто расползется в руках.

— Токсический гепатит, — констатировал Киселев, его голос прозвучал мрачно. — Тяжелый.

— Продукты жизнедеятельности паразитов, — кивнул я. — Они отравляли его организм месяцами.

— Фу, какая гадость! — донесся мысленный комментарий Фырка. — Как будто ее в чернилах вымачивали! И воняет!

Он был прав. От печени исходил слабый, но отчетливый сладковато-приторный запах аммиака — верный признак нарушения белкового обмена и тяжелой печеночной недостаточности.

— Начинаем мобилизацию правой доли, — скомандовал я, отбрасывая лишние мысли. — Игнат Семенович, поддерживайте печень снизу. Аккуратно, она очень хрупкая.

Мобилизация печени — это была ювелирная работа.

Нужно было методично пересечь связки, которые держали массивный орган на месте, выделить все сосуды и протоки, при этом не повредив ни один из них.

— Круглая связка печени, — я указал на плотный тяж, идущий от пупка к нижней поверхности печени.

Киселев подвел под нее зажимы. Я пересек ее, он лигировал культи прочной нитью викрила три-ноль.

— Серповидная связка.

Та же самая процедура. Пересечь, лигировать.

Каждое движение было выверено. Здесь не было места для ошибок. Один неверно наложенный зажим — и мы получили бы неконтролируемое кровотечение еще до того, как добрались бы до основной проблемы.

Теперь самое сложное. Отделить гепатодуоденальную связку. Это были ворота в печень, где плотным пучком проходили все основные магистрали: печеночная артерия, воротная вена и общий желчный проток.

— Осторожнее, — сухо предупредил Киселев. — Ткани здесь отечные, рыхлые.

Я взял в руки диссектор и начал аккуратно, тупо разделять ткани вокруг связки, пытаясь визуализировать артерию.

И тут… началось.

Кровь.

Она появилась не из конкретного, поврежденного сосуда. Она начала сочиться отовсюду. Вся поверхность отечных тканей, к которым я прикасался, начала кровоточить диффузно, как губка, из которой выжимают красную краску.

— Черт! — выругался Киселев. — Он течет! Вся поверхность!

За минуту в рану натекло около двухсот миллилитров темной венозной крови. Отсос, который держала сестра, не успевал ее убирать, громко хлюпая и захлебываясь.

Это не хирургическое кровотечение из конкретного сосуда. Это — коагулопатия. Нарушение свертываемости крови.

Продукты жизнедеятельности паразитов и токсины из некротического очага полностью истощили его факторы свертывания. Печень больше не справлялась с их синтезом. Мы оперировали пациента с приобретенной гемофилией. Это усложняло задачу на порядок.

— Давление падает! — встревоженно крикнул Артем от наркозного аппарата. — Было сто двадцать, сейчас девяносто на шестьдесят!

— Тампонада! — скомандовал я, хватая со столика пачку больших стерильных салфеток.

Мы начали быстро и плотно тампонировать всю кровоточащую поверхность, но это было все равно что пытаться осушить болото губкой. Белые салфетки мгновенно становились багровыми.

— Электрокоагуляция! — крикнул Киселев, хватая свой инструмент.

Он начал лихорадочно прижигать самые крупные кровоточащие точки, но эффект был минимальным. На месте одной прижженной точки тут же начинали сочиться три новых.

Проблема гемостаза. Локальные методы были бесполезны. Нужно было действовать системно. Антикоагулянты.

Паразиты выделяли вещества, блокирующие каскад свертывания. Умные твари, эволюционировали, чтобы кровь хозяина не превратилась в тромб вокруг них. Но сейчас это убьет его прямо на столе.

— Артем! — я резко повернулся к анестезиологу. — Свежезамороженная плазма, две дозы по двести пятьдесят миллилитров, струйно! И транексамовая кислота, один грамм внутривенно, медленно!

— Но это же… — начал было Киселев.

— Нам нужны факторы свертывания и ингибитор фибринолиза, немедленно! — я прервал его, не давая начать бессмысленный спор. — У него острая коагулопатия потребления на фоне паразитарной интоксикации!

Картина была один в один как при тяжелейшем ДВС-синдроме. Принцип тот же — влить извне то, что организм перестал вырабатывать. Восполнить дефицит факторов свертывания.

— И несите аргоноплазменный коагулятор! — добавил я, обращаясь к операционной сестре.

— Но… мы же им почти не пользуемся… — растерянно пробормотал Киселев. — Я не умею…

— Я умею, — спокойно ответил я.

Сестра, не дожидаясь дальнейших указаний, выкатила из угла операционной внушительный аппарат на колесиках — АПК-3000, новейшую модель, произведенную во Владимире по имперской лицензии.

В больницах Мурома такая техника была огромной редкостью.

Я сам включил аппарат. Знакомое гудение наполнило операционную. Выставил на панели нужные параметры: мощность — сорок ватт, поток аргона — четыре литра в минуту. Взял в руки легкий, похожий на пистолет, манипулятор.

— Смотрите. Сейчас вылетит птичка, — сказал я Киселеву.

Я поднес наконечник манипулятора на расстояние пяти миллиметров от кровоточащей поверхности печени. Нажал на педаль.

С тихим шипением из наконечника ударила струя ионизированного аргона, окутав ткани голубоватым, потусторонним свечением. Белки на поверхности крови и тканей мгновенно коагулировались, образуя тонкую, прочную, эластичную пленку.

Методично, сектор за сектором, я начал «закрашивать» всю кровоточащую поверхность. Это было похоже на работу художника-реставратора. Пять минут непрерывной, сосредоточенной работы.

— Отсос, — скомандовал я.

Сестра убрала остатки жидкой крови. Под ними была идеально сухая поверхность, покрытая тонкой белесой пленкой коагулированного белка. Кровотечения не было.

— Невероятно… — выдохнул Киселев, глядя на это чудо. — Я читал про эту методику в журнале «Хирургия Империи», но вживую…

— Давление стабилизировалось, — тут же доложил Артем. — Сто десять на семьдесят. Плазма пошла.

— Во дает мой двуногий! Из лазерного пистолета их! Пиу-пиу! — с восторгом пропищал Фырк. — Показал старику, как надо работать!

Первый кризис был преодолен. Мы выиграли время. Но это была лишь битва за плацдарм. Основное сражение было еще впереди.

Прошло два часа с момента первого разреза — два часа непрерывной, изматывающей борьбы с кровотечением и тщательной подготовки плацдарма.

Теперь печеночная артерия была полностью выделена из окружающих тканей. Передо мной, на дне раны, лежал тонкий, пульсирующий в такт сердцу сосуд диаметром не более четырех миллиметров.

Его стенки были синюшными, напряженными и бугристыми. Внутри сидел наш враг. Момент истины.

Вся предыдущая работа — диагностика, остановка кровотечения — была лишь прелюдией. Основное действие начиналось сейчас.

Одно неверное движение — и мы получим либо неконтролируемое кровотечение, либо необратимый тромбоз. Право на ошибку отсутствовало.

— Подкатываем микроскоп, — скомандовал я.

Операционная сестра и Артем подкатили к столу массивный операционный микроскоп — гордость ЛОР-отделения, выпрошенный нами на время операции.

Я склонился к окулярам. Настроил межзрачковое расстояние — шестьдесят восемь миллиметров. Сфокусировался.

При двадцатикратном увеличении стенка сосуда предстала передо мной, как поверхность чужой, враждебной планеты — каждая неровность, каждая извилина была видна в мельчайших деталях.

— Сосудистые турникеты, проксимальнее и дистальнее, — отдал я следующую команду.

Турникеты пережмут артерию до и после зоны интереса. Это даст нам «сухое» операционное поле, но запустит таймер.

Киселев, работая теперь как безупречный ассистент, аккуратно подвел под артерию тонкие резиновые полоски и мягко затянул их, пережимая кровоток. Пульсация сосуда прекратилась.

— Засекаем время, — сказал я, не отрываясь от окуляров. — У нас максимум двадцать минут тепловой ишемии печени.

— Время пошло, — ровным голосом подтвердил Артем.

— Артем, снижай давление до восьмидесяти систолического. Управляемая гипотония, — скомандовал я.

— Начинаю инфузию нитропруссида натрия. Титрую по эффекту, — тут же отозвал реаниматолог.

Пока Артем возился с капельницей, я протянул руку.

— Микроскальпель.

Сестра вложила мне в пальцы ювелирный инструмент с лезвием размером всего в три миллиметра. Разрез должен быть идеальным. Продольный, по передней стенке. Длина — ровно восемь миллиметров. Недостаточная длина не позволит извлечь паразита. Избыточная — ослабит стенку и критически затруднит ушивание.

Под микроскопом я навел кончик лезвия на синюшную стенку артерии. Глубокий вдох. Задержка дыхания. Плавное, контролируемое движение.

Стенка артерии послушно разошлась. Из просвета показалась темная, почти черная, густая кровь — застойная, лишенная кислорода. И там, в глубине, медленно извиваясь в этой темной крови, был…

Он!

Паразит. Около сантиметра отвратительной, плоской, листовидной плоти, покрытой блестящей слизью. На его брюшной стороне я отчетливо видел две мощные присоски, которыми он цеплялся за внутреннюю стенку сосуда.

— Фу, мерзость какая! — с отвращением пискнул Фырк, который устроился на моем плече и тоже заглядывал в окуляр. — Как большая, слизкая пиявка!

— Микропинцет Дебейки, — произнес я, протягивая руку.

Марина Сергеевна подала мне длинный, двадцатисантиметровый инструмент с тонкими, как иглы, браншами, специально созданными, чтобы держать, но не повреждать нежные ткани сосудов.

Главное — не раздавить его.

Если его тело будет повреждено, в кровоток попадет огромное количество антигенов, что вызовет анафилактический шок, который мы уже не купируем.

Захват должен быть мягким, но твердым. Взять его за головной конец, чуть ниже ротовой присоски.

Я осторожно ввел кончики пинцета в разрез.

На мониторе, куда выводилось изображение с микроскопа, все затаив дыхание следили за медленным танцем двух тонких стальных лепестков. Миллиметр за миллиметром я приближался к извивающемуся телу.

Еще чуть-чуть…

Но как только холодные кончики пинцета коснулись его слизистого тела, существо отреагировало с невероятной скоростью. Оно резко сократилось, как сжатая пружина, и метнулось вглубь артерии, в сторону ворот печени, мгновенно скрывшись из виду.

— Черт! — не сдержался я. — Он уходит!

— Что происходит? — встревоженно спросил Киселев, который видел на мониторе лишь то, как кончик моего пинцета ткнулся в пустоту.

— Он реагирует на металл! Чувствует прикосновение!

Он разумен. Или, по крайней мере, обладает сложнейшими рефлексами. Он воспринимает инструмент как угрозу.

Вторая попытка.

Я попробовал зайти с другой стороны, подцепить его за хвостовой конец, пока он снова медленно выползал к разрезу. Бесполезно.

Паразит был покрыт толстым слоем плотной слизи, скользкий как кусок мыла. Пинцет просто соскальзывал. И при каждом новом прикосновении он снова уходил все глубже в сосуд.

— Пять минут ишемии прошло, — ровным голосом напомнил Артем.

Время уходило. Механический захват был неэффективен. Еще пара таких неудачных попыток — и придется прерваться, восстановить кровоток, дав ему время закрепиться еще глубже. Нужно было менять тактику. Кардинально.

— Двуногий! — запрыгал на моем плече Фырк. — Он же как угорь! Ты его так снаружи никогда не поймаешь!

Снаружи не поймаешь… Значит… Мысль была безумной, невозможной, противоречащей всем канонам хирургии. Но она была единственной.

Глава 10

Если нельзя захватить его снаружи, нужно заставить его двигаться изнутри. Выгнать. Как зверя из норы. Но чем? У меня нет инструментов, которые могли бы проникнуть в артерию за ним.

Но у меня есть инструмент, который может проникнуть куда угодно.

— Фырк, — мысленно позвал я. — Мне нужна твоя помощь. Срочно.

— Какая еще помощь? Я же сказал, он скользкий!

— Ты полезешь внутрь артерии.

— ЧТО⁈ — его мысленный вопль был оглушительным. — Ты спятил⁈ В эту слизь⁈ К этой мерзкой твари⁈ Ни за что!

Слушай внимательно, — мой мысленный голос был холодным, как сталь. — Ты нематериальный, можешь пройти сквозь стенку сосуда. Твоя задача — загнать паразита прямо в мой пинцет. Как пастух загоняет упрямую овцу в загон.

Фырк на секунду замолчал, осмысливая план.

— Это же… это же гениально! — наконец выдал он. — Операция «Загонщик»! Я буду твоим секретным, нематериальным хирургическим инструментом!

— Именно. Я сейчас введу пинцет в разрез и раскрою бранши максимально широко. Создам ловушку. Твоя задача — ударить паразита сзади, заставить его двигаться вперед, ко мне.

— Понял! Ныряю!

Для всех присутствующих в операционной я просто замер на несколько секунд, держа раскрытый пинцет внутри артерии.

— Разумовский, что ты делаешь? — нетерпеливо спросил Киселев. — Время идет!

— Жду подходящего момента, — спокойно ответил я.

Но внутри артерии в этот момент разворачивалась невидимая битва. Фырк без труда просочился сквозь стенку сосуда. Внутри было темно, тесно и склизко. Впереди, в глубине протока, извивалась темная тень врага.

— Ну, держись, червяк! — Фырк собрал свою энергию и ударил.

Он не коснулся его. Он создал за ним мощную энергетическую волну — концентрированное ощущение угрозы, страха, отторжения. Паразит дернулся.

Его примитивный инстинкт самосохранения сработал безупречно — он рванул вперед, прочь от невидимой опасности.

Прямо в мои раскрытые бранши.

Я почувствовал легкий, но отчетливый тактильный толчок, который передался от кончиков пинцета по металлу к моим пальцам.

— Есть контакт, — произнес я вслух.

Мои пальцы плавно, но твердо сжались, закрывая атравматичные бранши пинцета. Захват был произведен.

Паразит отчаянно забился, извиваясь всем своим скользким телом, пытаясь вырваться, но я держал его крепко, чувствуя его отвратительную, упругую силу.

— Начинаю экстракцию!

Миллиметр за миллиметром я начал вытягивать его из разреза в артерии.

Под двадцатикратным увеличением микроскопа это выглядело как рождение инопланетного монстра. Сначала из темной крови показалась уплощенная голова с мощной ротовой присоской, затем — широкое, листовидное тело, покрытое переливающейся слизью.

Сантиметр… три… пять…

— Боже мой, — потрясенно прошептал Киселев, следя за изображением на мониторе. — Он огромный!

Десять сантиметров… двенадцать… пятнадцать… Наконец, его хвостовой конец показался из разреза. Одним быстрым, но аккуратным движением я извлек его полностью и перебросил в металлический лоток с физраствором, который тут же подставила сестра.

Тварь отчаянно билась в лотке, сворачиваясь в тугой клубок и снова разворачиваясь. Пятнадцать сантиметров живого кошмара, который несколько месяцев убивал полковника изнутри.

— Как… — Киселев не мог оторвать взгляд от извивающегося монстра. — Как ты это сделал? Он же сам, он буквально прыгнул тебе в пинцет!

— Хирургическая интуиция, — я пожал плечами. — Иногда нужно просто выждать подходящий момент.

И иметь невидимого помощника. Фырк вынырнул из артерии и материализовался у меня на плече, брезгливо отряхиваясь.

— Фу! Больше никогда! Там такая гадость! Но мы его сделали!

— Десять минут ишемии, — напомнил Артем.

— Ревизия просвета, — скомандовал я, снова склоняясь к окулярам.

Я взял тончайший сосудистый зонд и осторожно ввел его в разрез артерии, проверяя, не осталось ли внутри яиц или более мелких особей.

— Чисто, — констатировал я через минуту. — Начинаем ушивание.

Два с половиной часа от начала операции. Паразит был извлечен, но это была лишь самая зрелищная часть дела. Теперь предстояло самое сложное — ушить восьмимиллиметровый продольный разрез на артерии диаметром в четыре миллиметра.

Это как зашить дырку в соломинке для коктейля, не сузив при этом ее просвет. С той лишь разницей, что эта «соломинка» была сделана из поврежденной, неэластичной живой ткани, и от качества каждого стежка зависела жизнь человека.

— Пролен семь-ноль, двойная игла, — я протянул руку, не отрывая взгляда от окуляров микроскопа.

Марина Сергеевна подала мне иглодержатель, в котором была зажата нить, на глаз — тоньше человеческого волоса.

Ее официальный диаметр — ноль целых семь десятых миллиметра. На обоих концах сияли крошечные атравматические иглы, изогнутые на три восьмых окружности, каждая длиной не более четырех миллиметров.

— Увеличение на максимум, — попросил я.

Я повернул ручку фокусировки. Сорокакратное увеличение.

Стенка артерии превратилась в детализированный ландшафт — была видна структура каждого коллагенового волокна, каждая клетка эндотелия на внутренней поверхности.

— Пятнадцать минут ишемии, — напомнил Артем. — Осталось максимум пять.

Восемь швов за пять минут. Меньше сорока секунд на один шов. Это включало вкол, выкол, протягивание нити и завязывание трех узлов.

Без права на ошибку, без права на переделку. Первый шов. Я подхватил иглу микропинцетом.

Прокол стенки снаружи внутрь, на расстоянии в один миллиметр от края разреза. Игла прошла через наружную адвентицию, мышечную медию и остановилась в долях миллиметра перед внутренней выстилкой, чтобы не повредить ее.

Легкий, выверенный поворот запястья — игла вышла в просвет сосуда. Я подхватил ее кончик, вывел через противоположный край изнутри наружу. Завязал первый узел — три оборота, плавная затяжка.

— Красиво, — прошептал Киселев, который, забыв о своей роли, с восхищением наблюдал за процессом в ассистентский окуляр микроскопа.

Второй шов. Третий. Четвертый. Я работал как автомат, полностью отключившись от внешнего мира.

За стеклом смотровой комнаты я краем глаза заметил движение. Журавлев подался вперед, практически прижавшись лбом к стеклу, пытаясь рассмотреть детали на мониторе.

Смотри, Журавлев. Смотри внимательно, как работает «неопытный» целитель третьего класса. Запоминай. Такого ты больше нигде не увидишь.

Пятый шов. Шестой.

— Ювелирная работа! — восхищенно пискнул Фырк. — Как Левша блоху подковывает!

Седьмой шов. Осталось два.

Я почувствовал, как мышцы предплечья начинают уставать. Сорок минут непрерывной работы под микроскопом давали о себе знать.

Появился микротремор — едва заметное дрожание, невидимое невооруженному глазу, но под сорокакратным увеличением кончик моего иглодержателя вибрировал, как крыло бабочки.

Спокойно. Дыхание ровное. Пульс под контроль.

Я использовал технику из прошлой жизни. Уперся локтем в специальную подставку на операционном столе, зафиксировал запястье, оставив подвижными только пальцы. Дрожь ушла.

Восьмой, последний шов.

Я аккуратно протянул нить и начал затягивать узел. Не слишком сильно, чтобы не прорезать ослабленную ткань. Не слишком слабо, чтобы обеспечить полную герметичность…

И в этот момент случилась катастрофа.

В момент финальной, самой плавной затяжки, истонченная, поврежденная паразитом и воспалением ткань не выдержала.

Нить, тонкая, но невероятно прочная, прорезала край стенки. На моих глазах, под чудовищным увеличением, по линии шва, прямо от последнего узелка, побежала трещина.

РАЗРЫВ

Алая артериальная кровь, даже при сниженном давлении, ударила тугим, пульсирующим фонтаном прямо мне в лицевой щиток. Теплые, липкие капли потекли по пластику.

— КРОВОТЕЧЕНИЕ! — заорал Артем. — Давление падает! Семьдесят на сорок!

— Зажимай! Быстрее зажим! — Киселев в панике бросился к ране с зажимом Сатинского в руке.

Зажим раздавит и так поврежденную стенку. Это конец. Нужно другое решение. Прямое пальцевое прижатие. Немедленно.

— СТОП! — рявкнул я. Мой голос, усиленный акустикой операционной, прозвучал как выстрел и заставил всех замереть. — НЕ ТРОГАТЬ!

Я молниеносно прижал разрыв подушечкой указательного пальца левой руки. Фонтан крови мгновенно иссяк.

Пульсация артерии теперь отдавалась прямо в мой палец. Я был пробкой в этой пробоине.

— Тихо, — сказал я уже спокойнее. — Всем тихо и слушать только меня.

Паника убивает пациентов быстрее, чем кровотечение. Первоочередная задача — восстановить управление командой. Дать каждому четкую, выполнимую задачу.

— Игнат Семенович, отсос в правую руку. Убирай кровь, мне нужен идеальный обзор. Артем, давление на минимум — шестьдесят систолическое. Держи на этой грани, но ни миллиметром ниже.

— Но это может вызвать ишемию мозга!

— Делай! Марина Сергеевна, заплатка из аутовены, которую мы заготовили. Срочно!

— Какого размера?

— Пять на три миллиметра. И пролен восемь-ноль, четыре нити на отдельных иглах.

Простой шов уже не сработает. Ткань не держит.

Нужна реконструкция, укрепление всей зоны с помощью аутовенозной пластики. Сложнее, дольше, но это единственный надежный вариант.

Пока сестра готовила заплатку, я, не отрывая взгляда от раны, аккуратно перехватил разрыв большим пальцем той же левой руки, освобождая указательный и средний для манипуляций.

— Семнадцать минут ишемии, — голос Артема дрожал.

— Знаю. Работаем быстро.

Марина Сергеевна подала мне на кончике пинцета крошечный, почти невесомый овальный лоскут вены.

А теперь самое сложное. Пришить заплатку одной рукой, в то время как другая рука прижимает артерию.

— Игнат Семенович, — я посмотрел на Киселева. — Сейчас вы будете моей второй рукой. Делайте в точности то, что я скажу.

— Готов, — он сглотнул, но в его глазах появилась былая сосредоточенность.

— Держите заплатку микропинцетом. Позиция — точно над разрывом, ориентация продольная.

Он выполнил. Его рука, на удивление, не дрожала.

— Теперь прокалывайте иглой край заплатки. Я проведу иглу через стенку артерии.

Началась работа, похожая на танец двух скорпионов. Киселев держал заплатку. Я, изловчившись, одним движением пальцев левой руки подхватывал иглу, проводил ее через стенку артерии и выводил наружу.

Он перехватывал иглу и под моим контролем завязывал узел.

Первый фиксирующий шов. Второй. Заплатка легла на место.

— Теперь я уберу палец, — предупредил я. — Игнат Семенович, готовьте отсос.

Я медленно, миллиметр за миллиметром, начал ослаблять давление большого пальца. Кровь просочилась по краям заплатки, но уже не фонтаном, а ленивой струйкой.

— Быстро заканчиваем!

Теперь, работая двумя руками, я наложил оставшиеся швы с невероятной скоростью. Непрерывный обвивной шов — стежок за стежком, я герметично пришивал заплатку к стенке артерии.

Последний стежок. Затяжка. Узел.

— Девятнадцать минут тридцать секунд, — выдохнул Артем. — Еще чуть-чуть, и начались бы необратимые повреждения…

— Снимаем турникеты. Восстанавливаем кровоток, — скомандовал я.

Это был момент истины. Киселев медленно ослабил сначала дистальный, потом проксимальный турникет.

Артерия наполнилась алой, пульсирующей кровью. Венозная заплатка натянулась, но выдержала. Швы держали. Подтекания не было.

— Держит, — констатировал я. — Кризис преодолен.

В операционной повисла оглушительная тишина. Все, затаив дыхание, смотрели на маленькое чудо — пульсирующую артерию с аккуратной белесой заплаткой.

Киселев первым нарушил молчание. Его голос был полон шока и благоговения.

— Это было… Я никогда не видел, чтобы кто-то шил артерию одной рукой. Это… это невозможно.

— Возможно, если нет другого выбора, — я устало откинулся от окуляров микроскопа.

— Ты герой! Ты супергерой! — восторженно завопил в моей голове Фырк. — Ты заткнул дырку пальцем и зашил ее одной левой.

Прошло почти четыре часа с момента первого разреза. Самое опасное было позади. Теперь оставалась «рутина».

«Рутина» в кавычках, разумеется. Холедохотомия на фоне токсического гепатита и остаточной коагулопатии — это сама по себе операция повышенной сложности.

— Переходим к санации желчных путей, — объявил я. Атмосфера в операционной разрядилась, напряжение спало. — Игнат Семенович, выделите общий желчный проток.

Это был жест доверия. Я возвращал Киселеву его роль хирурга.

Он молча кивнул и аккуратно выделил из окружающих тканей холедох — трубку диаметром около восьми миллиметров, по которой желчь течет из печени в двенадцатиперстную кишку. При пальпации под пальцами ощущались мелкие, плотные неровности — скопления паразитов внутри.

— Холедохотомия, — скомандовал я. — Продольный разрез, десять миллиметров.

Киселев взял скальпель номер одиннадцать с тонким, заостренным кончиком и сделал аккуратный разрез по передней стенке протока.

И оттуда полезли они. Десятки, сотни мелких, плоских, похожих на огуречные семечки описторхов. Извивающийся, шевелящийся клубок омерзительной паразитической жизни хлынул в рану вместе с густой, темной желчью.

— Господи, — молоденькая операционная сестра отшатнулась. — Сколько же их там!

— Штук восемьдесят, может, сто, — прикинул я на глаз. — Целая колония.

— Детский сад паразитов! — присвистнул Фырк. — Ясли для червяков!

— Промывание, — скомандовал я. — Литр теплого физраствора с бетадином.

Я взял большой, 200-миллилитровый шприц Жане, подсоединил к нему тонкий катетер и ввел его в проток. Мощная струя антисептического раствора под давлением начала вымывать паразитов. Они вылетали из разреза потоком жидкости, падая в подставленный лоток.

— Еще литр.

Я промывал снова и снова, пока из протока не пошла абсолютно чистая, прозрачно-янтарная жидкость без малейшей примеси паразитов.

— Холедохоскопия для контроля, — попросил я.

Сестра подала мне тонкий, гибкий эндоскоп диаметром всего три миллиметра. Я ввел его в разрез, осматривая проток изнутри. На мониторе появилась картинка: розовая, но во многих местах изъязвленная от присосок паразитов слизистая. Но она была чистой.

— Санация завершена. Ушиваем холедохотомию.

Нить викрила четыре-ноль. Непрерывный шов. Герметичность проверил, введя в проток физраствор — ни капли не просочилось.

— Устанавливаем дренаж по Керу, — решил я. — На всякий случай.

Дренаж — это моя страховка. Если внутри остались единичные, незамеченные особи или яйца, они выйдут с током желчи наружу, а не попадут в кишку, что предотвратит рецидив.

Т-образная трубка легла на место.

— Дренирование брюшной полости.

Две широкие силиконовые трубки — одну я подвел к ложу печени, другую установил в малый таз. Для оттока любого раневого отделяемого.

— Начинаем ушивание раны, — объявил я финальный этап.

Это была методичная, почти медитативная работа.

Послойное восстановление анатомии. Брюшина — непрерывный шов викрилом.

Мышцы — отдельные узловые швы, чтобы не нарушить их кровоснабжение. Апоневроз, каркас передней брюшной стенки, — особенно тщательно, прочной, нерассасывающейся нитью, П-образными швами.

— Внутрикожный косметический шов, — сказал я сестре, когда мы дошли до кожи.

Он — полковник. Человек, который ценит порядок и эстетику. Стандартный узловой шов оставит грубый, уродливый рубец-«гусеницу». Внутрикожный косметический шов — это дань уважения пациенту. Хирургия не только спасение жизни, но и качество этой жизни после.

Я взял тонкую нить монокрила три-ноль. Стежок за стежком, я сшивал края кожи изнутри. Снаружи оставалась лишь тонкая, идеально ровная линия. Когда шов будет снят, останется едва заметный, тонкий рубец.

— Асептическая повязка.

Час пятьдесят минут дня. Прошло пять часов и пятьдесят минут с начала операции.

— Последний шов, — объявил я, завязывая финальный узел и обрезая нить.

Я отступил от стола.

Руки мелко дрожали от колоссальной усталости. Спина, напряженная почти шесть часов, казалась каменной. Но в голове была звенящая пустота и глубокое удовлетворение. Мы справились.

Артем начал выводить пациента из наркоза.

— Прекращаю подачу севофлурана. Ввожу антидот миорелаксантов.

Через пять минут на мониторе появились первые самостоятельные вдохи. Еще через пять полковник Обухов открыл глаза.

— Операция завершена успешно, — сказал я ему, склонившись над его лицом. — Паразиты удалены. Все чисто.

Он слабо улыбнулся и снова закрыл глаза, погружаясь в целительный послеоперационный сон.

Комната отдыха хирургического отделения. Маленькая, обшарпанная комнатушка со старым продавленным диваном, хромающим столом и вечным запахом дешевого кофе. Но после шести часов непрерывного напряжения в стерильном аду операционной она казалась настоящим раем.

Мы сидели втроем — я, Киселев и Артем.

На столе дымились три кружки с растворимым кофе, но никто к ним не прикасался. Все молчали, пытаясь переварить и осознать то, что только что произошло.

Киселев сидел, уставившись в свои большие, сильные руки хирурга. На его лице было выражение человека, который только что увидел настоящее чудо и теперь отчаянно пытался в него поверить.

Артем, откинувшись на спинку стула, медленно массировал виски. Шесть часов непрерывного балансирования на грани между жизнью и смертью пациента вымотали его до предела.

Я же просто сидел, откинувшись на спинку дивана, и закрыл глаза. Внутри была абсолютная пустота.

— Эй, герой! Ты чего там? — Фырк, невидимый для остальных, устроился у меня на коленях. — Мы же победили!

Первым тишину нарушил Киселев. Его голос был тихим, без привычного начальственного апломба.

— Я до сих пор не понимаю, как ты поймал того… первого. Он же сам, он буквально прыгнул тебе в пинцет. Я стоял в метре и видел все своими глазами на мониторе. Это было невозможно.

— Иногда, когда долго смотришь в бездну, она начинает тебе помогать, — философски ответил я, не открывая глаз.

Артем усмехнулся.

— А я до сих пор в шоке от того разрыва артерии, — сказал он. — Я был на сто процентов уверен — все, мы его потеряли. А ты просто заткнул дырку пальцем и продолжил шить. С таким спокойствием, будто штопаешь старый носок.

— Главное правило хирурга: в операционной паникует только пациент, — произнес я как аксиому. — Все остальные — работают.

Мы снова замолчали. Но тишина изменилась. Из напряженной и тяжелой она стала спокойной, почти умиротворенной. Тишина товарищества.

Киселев медленно повернулся ко мне.

— Знаешь, Разумовский, я сорок лет в хирургии. Думал, что видел все. Пересадку почки, операцию на открытом сердце, сшивание оторванных конечностей. Но сегодня… сегодня я понял, что ничего не знаю, — он говорил медленно, подбирая слова. — Ты использовал техники, о которых я только читал в столичных журналах. Ты провел операцию уровня лучшей университетской клиники Империи. Ты… ты хирург. С большой буквы хирург!

Если бы ты только знал, насколько ты прав, Игнат Семенович.

— Вот так! Пусть знают наших! — с гордостью пискнул Фырк. — Хирург из будущего и его гениальный пушистый ассистент!

Киселев медленно встал, подошел к старому, обшарпанному шкафчику в углу. Порывшись в нем, он достал пыльную, запечатанную сургучом бутылку.

— Мой «эН-Зэ», — пояснил он. — Имперский коньяк, двадцатилетней выдержки. Берег для особого случая. Думаю, сегодня он наступил.

Он нашел три пыльные рюмки, сполоснул их под краном и разлил янтарную, пахнущую ванилью и дубом жидкость.

— Я не знаю, как ты это сделал. И, честно говоря, не хочу знать, — он поднял свою рюмку. — Но сегодня я видел не просто операцию. Я видел настоящее искусство. За искусство!

Мы молча чокнулись. Коньяк обжег горло и разлился горячей, живительной волной по уставшему телу.

В этот момент в дверь комнаты отдыха тихо постучали. Вошла Кобрук. Она выглядела уставшей, но в ее глазах горел огонь. Она все знала.

— Илья Григорьевич, можно вас на минуту?

Я поставил рюмку и поднялся. Киселев тут же встал следом.

— Нет, Игнат Семенович, — мягко, но твердо остановила его Кобрук. — Разговор только с Ильей Григорьевичем.

Глава 11

Кобрук ждала меня прямо у двери. Она нетерпеливо постукивала носком элегантной туфли по стертому линолеуму — похоже нервная привычка, которую она обычно тщательно контролировала. Сейчас контроль, очевидно, дал сбой.

Интересно.

Анна Витальевна Кобрук, «железная леди» муромской медицины, теряет контроль над языком тела. Постукивание ногой — признак нетерпения и скрытого беспокойства. Это что-то новое.

Значит, ситуация, в которую она меня ведет, для нее самой некомфортна и непредсказуема.

— Пойдемте, Илья Григорьевич, — она резко развернулась и быстро пошла по коридору, не дожидаясь ответа. — Магистр Журавлев ждет.

Я молча последовал за ней, засунув руки в карманы халата. Тело гудело от шестичасового напряжения. Мышцы спины казались каменными, в руках ощущался легкий тремор от усталости.

Но адреналин послеоперационного периода все еще циркулировал в крови, поддерживая мозг в состоянии повышенной боеготовности.

— Эй, двуногий, а что это железная леди так дергается? — Фырк устроился у меня на плече. — Смотри, как плечи ходят. Прямо как у кошки перед прыжком!

Он прав. Ее шаг был слишком быстрым, спина — неестественно прямой. Она шла на бой, а не на совещание.

Мы свернули в длинный, тихий коридор административного корпуса. Посреди этого коридора Кобрук вдруг резко остановилась и обернулась ко мне.

— Илья, — она посмотрела на меня в упор, — а ты… ты что совсем не нервничаешь?

Я пожал плечами.

— А из-за чего? — в моем голосе прозвучало искреннее недоумение. — Операция прошла успешно, пациент жив и стабилен. Паразиты извлечены. С медицинской точки зрения, результат идеальный. Чего еще можно желать?

— Но это же Журавлев! — она понизила голос до встревоженного шепота, оглянувшись по сторонам, словно боялась, что нас подслушивают даже картины на стенах. — Он все эти дни искал малейший повод, чтобы тебя уничтожить! Он копался в документах, он опрашивал персонал, он следил за каждым нашим шагом!

Она боится за меня. Или за себя?

Скорее, за нас обоих.

Она администратор, для нее процесс часто важнее результата. Видит в Журавлеве представителя высшей, карающей власти, который может уничтожить их всех одним росчерком пера.

А я… я мыслю в категориях решенной задачи.

— Анна Витальевна, — я слегка улыбнулся. — Успокойтесь. После того, что магистр Журавлев сегодня видел в операционной, максимум, что он может сделать — это молча пожать мне руку и поздравить с блестящей работой. Или, что более вероятно, тихо признать свое поражение и уехать обратно во Владимир. Других логичных вариантов у него просто нет.

Она покачала головой, не разделяя моего оптимизма.

— Ты не знаешь этих людей, Илья. Они никогда не признают поражений. Они просто меняют тактику.

Она права. Поражение для таких, как Журавлев, — это не стимул стать лучше, а повод для мести.

— Ну, посмотрим, какую новую тактику он для нас приготовил, — спокойно ответил я.

Мы снова двинулись вперед по тихому, гулкому коридору. Прошли мимо приемной, мимо кабинета заместителя по хозяйственной части, мимо бухгалтерии.

Она чересчур сильно нервничала, но пыталась это тщательно скрыть. Должна была уже привыкнуть к присутствию Журавлева за такое время, но нет. Видимо, не получалось.

— Скажи ей, что если что ты и ее защитишь! — с энтузиазмом пискнул Фырк. — Пусть железная леди знает, что за ее спиной стоит настоящий рыцарь в белом халате!

А это была неплохая идея. Сейчас она видела во мне источник проблем, из-за которого ей приходилось нервничать. Нужно было изменить ее восприятие. Она должна была увидеть во мне не проблему, а решение.

— Не переживайте, Анна Витальевна, — сказал я спокойно, но очень веско. — Если возникнут проблемы, я и вас защищу.

Она резко остановилась и развернулась. В ее глазах было искреннее удивление.

— Защитишь? Меня? От магистра Журавлева?

— От кого угодно, — я посмотрел ей прямо в глаза, и в моем взгляде не было ни тени хвастовства, только констатация факта. — Вы дали мне шанс, когда другие хотели меня списать. Вы поддержали меня, когда это было рискованно. Я не забываю такие вещи.

На ее строгом, обычно непроницаемом лице промелькнула целая гамма эмоций — шок, растроганность и даже что-то похожее на теплую, материнскую нежность.

— Спасибо, Илья, — она впервые назвала меня просто по имени, и ее голос дрогнул. — Это… это много для меня значит.

Момент длился всего секунду. Потом она снова взяла себя в руки, стала официальной, собранной.

— У вас есть догадки, зачем он тебя вызвал? — спросила она уже деловым тоном.

— Я думал, вы знаете. Вы же наш всевидящий главврач. Ну и это он по всей видимости вас направил сюда.

— К сожалению, нет, — она покачала головой. — Журавлев просто передал через мою секретаршу: «Срочно приведите ко мне Разумовского». И все. Даже не объяснил, в каком тоне мне это воспринимать — то ли как вызов на расстрел, то ли как приглашение на награждение.

— Значит, сейчас и узнаем, — заключил я.

Мы подошли к двери с временной табличкой, напечатанной на простом листе бумаги: «Временный офис инспекционной комиссии Гильдии Целителей». Кобрук решительно постучала.

— Войдите, — раздался изнутри глухой, недовольный голос Журавлева.

Кабинет, выделенный Журавлеву, был обставлен по-спартански — казенный стол, три жестких кресла, шкаф, забитый папками с документами. Он явно не собирался здесь обживаться.

Сам магистр сидел за столом, тяжело подперев голову правой рукой. И вид у него был… странный.

Синдром острого стресса.

Нарушение сна, астения, апатичное состояние. Внешний вид — неряшливый, что для него абсолютно нехарактерно. Не усталость. Состояние человека, который пережил полное крушение всех своих планов и, весьма вероятно, получил за это мощнейший удар от своего собственного начальства.

Мешки под его глазами стали темнее и глубже.

Щеки, обычно полные и румяные, слегка ввалились, придавая лицу нездоровый, сероватый оттенок. Даже его фирменный, идеально сшитый костюм-тройка выглядел помятым. Немыслимо для педантичного до мозга костей Журавлева.

— Ого! — присвистнул в моей голове Фырк. — Да его как будто всю ночь били! Или он всю ночь пил горькую!

— Проходите, — Журавлев махнул рукой на кресла. — Садитесь. Нам нужно поговорить.

Его голос тоже изменился. Пропала обычная напыщенность, елейность, фальшивая доброжелательность. Остался просто глухой, усталый голос уставшего человека.

Я молча сел в кресло напротив него. Кобрук, понимая, что ее роль сейчас — быть незаметным свидетелем, устроилась за маленьким приставным столиком в углу. Журавлев закрыл глаза и начал медленно массировать виски. Молчание длилось секунд двадцать — долгие, тягучие, гнетущие секунды.

Он собирается с духом. Ему предстояло сказать нечто, что шло вразрез с его натурой и гордыней.

Наконец, он заговорил, так и не открывая глаз.

— То, что я увидел сегодня в операционной…

Он сделал паузу. Затем открыл глаза и посмотрел прямо на меня.

Его взгляд был странным — в нем не было привычной враждебности, не было подозрительности. Просто пустой, усталый взгляд побежденного человека.

— Это было невероятно. Просто невероятно. За тридцать лет работы в Гильдии я присутствовал на сотнях операций. Видел работу лучших хирургов Империи — Мастеров-целителей из столичных клиник, профессоров из Военно-медицинской академии, даже дважды присутствовал на операциях, которые проводил личный лекарь Его Императорского Величества.

Он откинулся в кресле, уставившись в потолок.

— Но то, что сделали вы сегодня… Само по себе извлечение паразита из артерии — это уникальный случай, который войдет во все учебники. Таких достоверно описанных случаев в медицинской литературе — от силы пять-шесть за всю историю. Но то, КАК вы это сделали…

Я молчал, не показывая никаких эмоций, хотя внутри все было напряжено до предела. Я ждал. Ждал, где будет подвох. Такие, как он, не делали комплиментов. Они расставляли ловушки.

Журавлев медленно покачал головой, словно пытаясь отогнать наваждение.

— Этот… паразит… он же сам прыгнул вам в пинцет. Я стоял в трех метрах, за стеклом, и видел это своими глазами на большом мониторе. Это было похоже на… на какую-то форму целительской магии. Хотя я знаю из вашего досье, что вы не маг.

Не маг. Просто у меня есть ручной, невидимый бурундук-загонщик. Деталь, которую в досье почему-то не указали.

— А потом, — продолжил Журавлев, и его голос начал набирать силу от переполнявших его эмоций, — разрыв артерии. Я, честно говоря, подумал, что все, конец. Пациент умрет, вы провалились, можно писать рапорт о вашей профнепригодности и закрывать это дело. Но вы… вы просто заткнули разрыв пальцем и продолжили оперировать. Одной рукой! Вы наложили сосудистую заплатку, работая одной, чтоб её, левой рукой!

Его голос дрогнул. В нем прозвучала смесь профессионального шока и благоговейного ужаса.

— Вы знаете, сколько хирургов в нашей Империи способны на такое? Может быть, трое. Максимум пятеро. И все они — живые легенды с сорокалетним стажем. А вам сколько лет? Двадцать пять?

— Двадцать четыре, — ровным голосом поправил я.

— Двадцать четыре! — Журавлев всплеснул руками. — В двадцать четыре лет — техника и хладнокровие уровня Грандмастера!

Он наклонился вперед через стол, сцепив пальцы в замок. Его взгляд был прикован ко мне.

— Поэтому, Разумовский, я делаю то, чего никогда в своей жизни не делал. — Он произносил слова медленно, с трудом, словно выталкивая их из себя. — Я беру свои слова и свои действия в отношении вас обратно. Все. Полностью. Категорически.

В кабинете повисла мертвая тишина. Я услышал, как Кобрук в углу беззвучно открыла рот от изумления. Я же сохранял полную невозмутимость, хотя внутри все было напряжено до предела.

Журавлев, «цепной пес Гильдии», признает ошибку? Это не просто неожиданно. Это аномально.Как если бы крокодил решил стать вегетарианцем и пришел извиняться перед антилопами. Что-то здесь было не так.

— Вот это поворот! — раздался в моей голове восторженный визг Фырка. — Толстяк извиняется! На камеру это надо было снимать! В историю войдет!

— Мне тяжело это признавать, — продолжил Журавлев, потирая переносицу. — Господи, вы даже не представляете, КАК мне это тяжело. Моя гордость сейчас корчится в агонии. Но…

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах появилась новая, странная, почти фанатичная решимость.

— … но такому таланту, такому уникуму, как вы, нужно не палки в колеса вставлять, а всячески содействовать. Помогать. Расчищать дорогу от бюрократической шелухи и завистливых бездарей.

Это был поворот не на сто восемьдесят градусов. Это был поворот на триста шестьдесят с выходом в другое измерение.

В чем был подвох? Какую новую, еще более хитрую игру он затеял теперь? Я активировал Сонар, направляя тонкий, невидимый луч на Журавлева.

Начал считывание базовых физиологических параметров. Сердцебиение — семьдесят два удара в минуту, ровное, синусовый ритм. Дыхание — шестнадцать вдохов в минуту, глубокое, спокойное. Микровибрации голосовых связок при речи… соответствовали искренней, не лживой интонации.

Данные Сонара были однозначны. Физиологических признаков лжи не было. Но это не означало, что он говорит правду. Опытный оперативник или высокопоставленный маг мог контролировать свою физиологию.

Нужен был другой метод.

— Фырк, — мысленно позвал я. — Проверь его. Ныряй внутрь, посмотри, что там.

— Не могу! — тут же пришел ответ. — У него на груди амулет висит, под рубашкой! Мощный! Создает вокруг него защитный барьер, как кокон! Я сквозь него не пройду!

Понятно. Гильдейские инспекторы высшего ранга носят персональные защитные артефакты от ментального и эфирного воздействия. Логично.

— Тогда просто понаблюдай за его аурой. Врет или нет?

Фырк спрыгнул с моего плеча, невидимой тенью подбежал к столу Журавлева и встал на задние лапки прямо перед ним, внимательно вглядываясь в его энергетическое поле.

— Не врет, двуногий! — через секунду доложил он. — Вот это да! Толстяк честно кается! Поле ровное, чистое! Чудеса в решете!

— Понимаю, вы в шоке, — Журавлев криво усмехнулся, видя наши с Кобрук ошеломленные лица. — Учитывая мои действия последних дней — слежку, допросы, откровенные попытки дискредитации. Но поверьте, на все это были свои причины.

— Какие причины? — прямо спросил я.

Журавлев помолчал, явно подбирая слова.

— Были… определенные обязательства. Как говорит непреодолимой силы, — он говорил медленно, взвешивая каждое слово. — И эта сила надо сказать…

— Что надо сказать? — уточнил я.

— Это не так важно теперь, — он посмотрел на меня абсолютно серьезно. — Но сейчас, после вашей сегодняшней операции, эти обязательства можно считать исчерпанными. Я выполнил то, что должен был — я проверил вас до самого предела. И моя проверка показала, что вы — гений. А с гениями не борются. С ними сотрудничают.

Интересная логика. Меня заказали.

Он был исполнителем, «инквизитором», который должен был найти повод для моего профессионального устранения. Но результат «проверки» оказался настолько ошеломляющим, что он решил… сменить сторону?

Или его «заказчики», увидев мой потенциал, изменили свой план с «уничтожить» на «перевербовать»? Второй вариант был более вероятен.

— И что теперь? — уточнил я.

— А теперь мы можем работать честно. Открыто. С этого момента вы получаете мое полное и безоговорочное содействие. Никаких проверок, никаких придирок, никаких подковерных игр. Более того…

Он полез в ящик стола и достал оттуда тонкую папку с гербом Гильдии.

— Это мой предварительный отчет о проверке нашего с вами… инцидента. Можете ознакомиться.

Я взял папку. Пробежал глазами по тексту, написанному сухим канцелярским языком.

«…целитель Разумовский Илья Григорьевич в ходе сложнейшей, уникальной операции проявил себя как выдающийся специалист, владеющий инновационными хирургическими техниками… бла-бла-бла… Учитывая проявленный уровень мастерства, считаю целесообразным рассмотреть вопрос о присвоении ему внеочередного звания…»

— Вы рекомендуете присвоить мне внеочередное звание? — я поднял глаза от документа. — Я лишь недавно стал целителем третьего класса.

— Мастера-целителя, — с нажимом произнес Журавлев. — Минуя второй и первый класс. Это беспрецедентный случай в истории Гильдии, но ваш сегодняшний уровень работы это полностью оправдывает.

Кобрук ахнула. Тихо, но так, что это было слышно в оглушительной тишине кабинета. Такого в истории муромской медицины еще не было. Никогда. Да что там, в Империи не было.

— Завтра утром я сворачиваю работу комиссии, — добавил Журавлев, поднимаясь. — И возвращаюсь во Владимир. Этот отчет будет на столе у председателя Центрального округа послезавтра.

Он обошел стол и направился к выходу.

— А теперь извините, мне нужно подготовить итоговые документы. Много бумажной работы. Анна Витальевна, Илья Григорьевич, хорошего вам вечера.

И он вышел, оставив нас с Кобрук в полном, абсолютном ошеломлении.

Он не просто извинился. Он сделал мне предложение, от которого было невозможно отказаться. И теперь главный вопрос — кто стоял за ним? И чего они хотели от меня на самом деле?

Кабинет опустел. Мы с Кобрук остались сидеть в оглушительной тишине, каждый пытаясь переварить услышанное.

— Двуногий, я в шоке! — первым нарушил молчание Фырк, запрыгнув на стол и встав в театральную позу. — Толстяк не просто извинился — он тебя в Мастера продвигает! Это же капитуляция! Полная и безоговорочная сдача с передачей всех знамен!

— Что… что это сейчас было? — Анна Витальевна первой обрела дар речи. Она сняла очки и посмотрела на меня растерянным взглядом. — Илья, видела разные интриги Гильдии, но такого — никогда.

— Это чересчур, — согласился я, медленно прокручивая в голове каждую деталь разговора. — Слишком резко, чтобы все было по-настоящему. На ровном месте такие повороты на сто восемьдесят градусов не происходят.

Журавлев говорил об «обязательствах». Кто-то держал его на очень коротком поводке. И вдруг этот поводок либо ослабили, либо передали в другие, более дружественные мне руки.

Он не сам принял это решение. Ему приказали.

Кобрук поднялась и прошлась по кабинету, остановившись у окна и глядя в темноту.

— Операция, конечно, была выдающаяся. Историческая для нашей больницы. Но одной, пусть и гениальной, операции недостаточно для такой резкой перемены в таком человеке, как Журавлев. На него повлияли. Жестко. Либо надавили сверху, либо, наоборот, сняли предыдущее давление.

— Вы что-то знаете? — я внимательно посмотрел на нее.

Она помолчала, барабаня пальцами по подоконнику.

— У меня есть догадки, — наконец произнесла она, не оборачиваясь. — И мне кажется, я знаю, кто мог вмешаться в эту игру.

— Кто?

Анна Витальевна покачала головой.

— Не могу сказать, Илья. И, поверь, лучше тебе этого не знать. Так будет безопаснее. Для всех нас.

Она знает, но боится говорить. Это значит, что уровень этих влиятельных людей настолько высок, что даже она, главврач областной больницы, предпочитает делать вид, что ничего не понимает.

Ненавижу недосказанность. Но давить на нее было бесполезно. Она не из тех, кого можно разговорить силой.

— Может, это твой барон фон Штальберг? — предположил Фырк. — У него же связи везде! Или граф Ушаков — ты же его сына спас! Они могли замолвить словечко!

— Возможно, — мысленно ответил я. — И барон, и Ушаков имеют серьезное влияние в высших кругах и прямой выход на столицу. Но тем не менее они все же провинциалы. Да и каковы их мотивы? Просто благодарность? В мире большой политики и денег не бывает чистой благодарности. Бывают инвестиции. Они вложились в меня, спасая от Журавлева, и теперь будут ждать дивидендов. Если это все так, то им действительно очень сильно нужен диагностический центр.

— Главное, что непосредственный кризис миновал, — заключила Кобрук. — Можно выдохнуть и работать спокойно, без оглядки на проверяющих.

— Да, — я поднялся, — хотя осадок остался. Кто-то влиятельный хотел меня убрать. И этот «кто-то» никуда не делся. Он просто сменил тактику.

— Но теперь они знают, что ты не просто талант, — Анна Витальевна впервые за вечер улыбнулась. — Ты человек, находящийся под защитой других, не менее влиятельных людей. А после сегодняшней операции твоя репутация взлетит до небес. Тронуть тебя сейчас — это вызвать скандал на всю Империю.

Мы вышли из кабинета. В пустом, гулком коридоре Кобрук остановилась.

— Илья, я хочу сказать… — она говорила искренне, без обычного административного тона. — То, что вы сделали сегодня для пациента, для репутации нашей больницы… Я горжусь, что ты работаешь у меня.

— Спасибо, Анна Витальевна. Это многое значит.

Она кивнула и пошла в сторону своего кабинета. Я направился в хирургическое отделение.

Едва я свернул в знакомый коридор хирургического отделения, как атмосфера резко изменилась. Тишина и напряжение сменились гулом возбуждения.

Из ординаторской тут же выскочил Славик Муравьев, словно только и ждал моего появления. Лицо его было взволнованным, а глаза горели лихорадочным любопытством.

— Илюха! Наконец-то! — он подбежал ко мне. — Что там происходит? Вся больница гудит как растревоженный улей!

— В смысле гудит? — я остановился.

— Ну как же! — Славик всплеснул руками, не в силах сдержать эмоции. — Сначала все только и говорили, что про вашу операцию! Мол, такого еще никто никогда не видел — паразита из артерии достали, одной левой рукой сосуд зашили, да так, что шва не видно! Медсестры из операционной всем рассказывают, чуть ли не по минутам!

Закон больничной физики. Скорость распространения информации обратно пропорциональна ее достоверности. Через пару часов окажется, что я оперировал с завязанными глазами, а паразит был размером с анаконду.

— Потом, — Муравьев понизил голос до заговорщического шепота, — по отделению пронесся слух, что магистр Журавлев вызвал тебя к себе! Сразу после операции! Все думали — ну все, сейчас начнется публичная казнь!

— И?

— И тишина! — Славик снова всплеснул руками. — Полная, зловещая тишина! Уже почти час! Никто ничего не знает! Журавлев молчит, Кобрук молчит, ты пропал! Народ уже ставки делает, чем все закончится!

— Вот это да! — с самодовольством прокомментировал Фырк. — Ты теперь местная суперзвезда! Скоро у твоей палаты будут дежурить поклонницы с цветами и плакатами!

— Слава, успокойся, — я положил руку ему на плечо. Этот жест был не только успокаивающим, он возвращал его с небес на землю. — Все в порядке. Магистр Журавлев завтра утром сворачивает работу комиссии и уезжает.

— Правда⁈ — глаза Муравьева стали круглыми, как блюдца. — Совсем? Насовсем?

— Насовсем. Проверка закончена, претензий к нашему отделению и больнице в целом нет.

— Ура! — Славик не сдержался и подпрыгнул на месте. — Слава богу! Можно наконец расслабиться! Больше никаких проверяющих, никаких комиссий!

— Можно, но не нужно, — я остудил его энтузиазм. — У нас есть пациенты. У нас есть работа. Расслабляться некогда.

Нужно было немедленно гасить эту эйфорию. Расслабленный персонал — источник ошибок. Пока мы в больнице, мы на войне. Передышка это не повод для праздника, а время перезарядить оружие.

— Да-да, конечно, Илюха, ты прав, — тут же посерьезнел он. — Кстати, о пациентах! К Яне, ну, к той девушке из ординаторской, родители приехали! Из самого Владимира примчались, как только им сообщили. Уже третий час у нее в реанимации сидят.

Яна. Магическая кома. Я запустил поиск специалиста через барона, но это займет время. А родители здесь и сейчас. Это усложняет ситуацию. Разговор с ними будет тяжелым.

— И еще, — добавил Славик. — Мурадяна перевели сегодня из реанимации в неврологическое отделение. Говорят, он в сознании, но с речью какие-то проблемы, никого не узнает.

А это уже отличные новости. Пока меня не было жизнь в отделении текла, как бурная река. Все знали свое дело и хорошо выполняли его. Ну и положительная динамика Ашота не может не радовать.

— Понятно. Спасибо за информацию, Слава. Пойду проверю пациентов.

Палата номер четыреста восемнадцать. Женское терапевтическое отделение. Четыре часа тридцать минут. Я тихо, стараясь не скрипнуть, приоткрыл дверь.

Яна лежала все в той же неестественно-спокойной позе — на спине, руки аккуратно уложены поверх одеяла, лицо безмятежно. Если не знать, что это глубокая кома, можно было подумать, что девушка просто спит после тяжелого дня.

Рядом с ее кроватью на двух стульях сидели мужчина и женщина лет пятидесяти. Интеллигентные, осунувшиеся лица, усталые глаза, дорогая, но неброская одежда.

Мать держала безвольную руку дочери в своих и что-то тихо, безостановочно ей нашептывала. Отец сидел чуть поодаль и вполголоса читал вслух книгу.

— Добрый день, — я вошел, стараясь, чтобы мои шаги звучали как можно тише. — Я господин лекарь Разумовский, лечащий врач Яны.

Мужчина тут же поднялся и протянул мне руку. Рукопожатие было крепким, уверенным.

— Смирнов Петр Васильевич. А это моя жена, Ольга Николаевна. Мы родители Яны.

— Очень приятно. Вас не было видно сразу?

— Мы были в отъезде, за границей, — ответила мать, не выпуская руку дочери. Ее голос дрожал от сдерживаемых слез. — Узнали только вчера, когда вернулись… Нам сказали, что Яночка в коме… после… после аварии…

Отец положил руку ей на плечо, поддерживая.

— Мы сразу же примчались, — продолжил он уже более твердо. — Господин лекарь, скажите нам честно — какие у нее шансы?

Главное правило в общении с родственниками в такой ситуации — предельная честность, но без жестокости. Нельзя давать ложных надежд, но и нельзя убивать последнюю.

Нужно сместить акцент с расплывчатых шансов на конкретный план действий. Люди легче переносят плохие новости, если видят четкий алгоритм.

— Физически состояние Яны абсолютно стабильно, — начал я. — Все ее органы работают как часы. Проблема, как я и предполагал изначально, не в теле, а в сознании. Это кома магической природы. Стандартная терапия здесь, к сожалению, бессильна. Нам нужен специалист — целитель-менталист.

— Менталист? — отец нахмурился. Он был явно осведомлен. — Но их же единицы на всю Империю! Найти такого практически невозможно!

— Я знаю, — подтвердил я. — Но я уже начал поиски. У меня есть определенные связи, которые могут помочь в этом вопросе.

Я, как бы между делом, достал телефон и проверил сообщения. От барона пока тишина. Нужно будет завтра утром позвонить ему лично и напомнить. Дам ему еще один день на поиски.

— Мы читаем ей, — тихо сказала мать. — Нам сказали, что пациенты в коме иногда могут слышать.

— Это абсолютно правильно, — я ободряюще кивнул ей. — Контакт очень важен. Звук родных голосов, знакомые интонации — все это может стать тем якорем, который поможет ее сознанию удержаться и вернуться.

— Красивая девушка. Жалко ее… — пропищал в моей голове Фырк, который подлетел к кровати и с любопытством разглядывал Яну. — Может, мне попробовать до нее достучаться? Нырнуть в ее сознание, растормошить?

— Категорически нет, — мысленно отрезал я. — Это не обычное бессознательное состояние. Это магическая ловушка. Не зная ее устройства, ты можешь не помочь, а навредить. Не лезь.

— Господин лекарь, — мать подняла на меня глаза, полные слез и отчаянной надежды. — Вы же поможете? Вы же ее спасете?

Я посмотрел ей прямо в глаза. Мой голос прозвучал твердо.

— Я сделаю для этого все возможное. И, если потребуется, невозможное тоже. Я вам это обещаю.

Я подошел к кровати и активировал Сонар для контрольного осмотра.

Физиологические показатели — без динамики. Мозговая активность на минимальном, стволовом уровне. Определенно, нужен менталист. Моих сил недостаточно.

— Как только найду специалиста, мы немедленно начнем лечение., — сказал я, завершая осмотр.

Они благодарно кивнули. Я тихо вышел из палаты, оставив их наедине со своей дочерью и своей надеждой.

Неврологическое отделение на втором этаже было тихим местом. Палата номер двести три находилась в самом конце длинного, залитого тусклым вечерним светом коридора.

Я коротко постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. Ашот полулежал на функциональной кровати, основательно обложившись подушками. И выглядел он несравнимо лучше, чем в реанимации.

Положительная динамика была очевидна. Организм крепкий, отлично справлялся с последствиями травмы. Обширные синяки на лице превратились в расплывчатые желто-зеленые пятна, страшный отек полностью спал, и его черты лица снова стали четкими.

Но были и тревожные признаки, которые я заметил сразу, с первого взгляда. Его правая рука лежала на одеяле неестественно, чуть согнутая в локте, а пальцы были сведены в характерной позе — легкий, но очевидный спастический парез.

Правый уголок рта был едва заметно опущен, а носогубная складка сглажена — парез лицевого нерва. Очаговая неврологическая симптоматика. Левое полушарие.

— Привет, чемпион, — я подошел к кровати и сел на стул рядом. — Ну как ты?

Глава 12

Ашот медленно повернул ко мне голову.

На мгновение его лицо озарилось искренней, детской радостью. Но эта вспышка тут же погасла, сменившись тяжелой тоской человека, запертого в собственном теле.

Он открыл рот. Я видел, как напряглись мышцы на его шее, как вздулись вены на висках. Лицо начало медленно краснеть от чудовищного усилия.

— Н-но… — первый слог дался ему с таким трудом, словно он выталкивал через горло невидимую каменную пробку. — Р-ма…

Классическая моторная афазия Брока.

Понимание речи сохранено, но продукция нарушена. Связь между центром планирования речи и моторными центрами коры головного мозга была разорвана гематомой.

Он знал, что хочет сказать «нормально», но не мог отдать приказ речевому аппарату. Больше он не смог выдавить ни звука.

Два жалких, искаженных слога вместо простого слова. Ашот зарычал от злости — низкий звук раненого зверя. Его левая, здоровая рука сжалась в кулак и с силой ударила по матрасу.

БУХ!

Потом еще раз.

БУХ!

И еще.

БУХ! БУХ! БУ-Х!

В его глазах заблестели слезы. Это были слезы не от боли. От унижения, от бессилия, от слепой ярости на предавшее его тело.

— Бедняга! — сочувственно покачал головой Фырк. — Представь себе, все слова в голове крутятся, хочешь сказать, а рот не слушается! Я бы тоже психанул!

Я быстро подошел к кровати, сел на ее край и положил руку ему на плечо. Под моей ладонью ощущались твердые, как камень, мышцы — даже недели неподвижности не смогла полностью атрофировать мускулатуру бывшего бойца.

— Тихо, тихо, — мой голос был спокойным и уверенным. — Не надо так. Я все понимаю. Абсолютно все.

Он посмотрел на меня с недоверием. Как ты можешь понимать? Ты здоров, ты можешь говорить!

— Знаешь, твоя злость — это хорошо, — продолжил я.

Ашот удивленно приподнял левую бровь. Правая осталась неподвижной.

— Серьезно, это отличный знак, — я говорил как лектор, объясняющий простую истину. — Злость означает, что ты не сдался. Не смирился. Что ты борешься. Знаешь, что происходит с мышцами после тяжелой тренировки в зале?

Он слабо, неуверенно кивнул.

— Они болят. Горят. Кажется, что вот-вот разорвутся. Но именно так они растут и становятся сильнее. Мозг — такая же мышца. Только гораздо сложнее. Эта твоя злость, это напряжение, эти отчаянные попытки говорить — все это признаки того, что твой мозг работает. Он пытается проложить новые пути. Обходные маршруты вокруг поврежденных участков.

Нейропластичность — величайшее открытие современной неврологии. Мозг не статичная структура. Он способен к реорганизации. Наша задача дать ему правильный стимул и не позволить отчаянию запустить процессы атрофии.

— Давай-ка позанимаемся, — я взял с тумбочки книгу, которая лежала тут. Видимо, кто-то из неврологов занимался с ним или только собирался. — Принес тебе кое-что особенное.

Я положил яркую, красочную книжку ему на колени. Он уставился на нее с полным недоумением.

Недоумение на его лице быстро сменилось обидой, даже оскорблением.

Для сильного, взрослого мужчины это унизительно. Нужно немедленно объяснить логику, пока он не замкнулся в себе.

— Стоп, — я поднял руку, видя его реакцию. — Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. «Это для младенцев, а я не младенец». Верно?

Он мрачно кивнул.

— Так вот, послушай меня внимательно. После травмы твой мозг в области, отвечающей за речь, — действительно как у младенца. Все нейронные связи разорваны, привычные пути нарушены. И восстанавливать их нужно точно так же, как ребенок учится говорить — с самого начала. С простых звуков, потом слоги, потом слова.

Я открыл первую страницу. Огромный, сочный красный арбуз и буква «А» размером с мою ладонь.

— Забудь все сложные слова. Сейчас мы начнем с самых основ. Смотри на мои губы. А-а-а…

Я утрированно, как логопед, артикулировал, широко открывая рот и показывая, как должны работать губы и язык.

— А-а-а… Видишь? Рот открыт широко, язык лежит плоско. А-а-а…

Ашот все еще смотрел на меня с обидой, но в его глазах уже появилась упрямая решимость. Он облизал пересохшие губы, сглотнул и открыл рот.

— А… — первая попытка вышла хриплой, едва слышной.

— Хорошо! Еще раз! Громче!

— А… а… — уже лучше, звук стал четче.

— Отлично! Получается! Теперь следующая!

Я перелистнул страницу. Большой баран с закрученными рогами, буква «Б».

— Смотри — губы сначала сжимаем плотно-плотно, — я показал, — потом резко размыкаем. Как будто воздушный шарик лопается. Б-б-б…

— О, смотри, он реально старается! — подпрыгнул на тумбочке Фырк. — Губами так смешно работает, как рыба!

Ашот сосредоточенно повторил движение моих губ:

— Б… б-ба…

— Молодец! Двигаемся дальше!

Следующие десять минут были для него настоящей пыткой. Мы методично проходили алфавит.

После каждых трех-четырех звуков приходилось останавливаться. Его лицо покрывалось потом, дыхание становилось тяжелым.

Речевые мышцы, отвыкшие от работы, уставали, как после марафонского забега.

Удивительно, как мы не замечаем, какая это сложная, ювелирная работа — говорить. Десятки мышц должны работать в идеальной синхронизации. Язык, губы, гортань, диафрагма. И все это контролирует мозг, посылая тысячи нервных импульсов в секунду.

К середине занятия пижама Ашота промокла от пота. Но он упрямо, стиснув зубы, продолжал. И к концу…

— Дом, — произнес он. Медленно, с огромным усилием, но абсолютно четко.

— Сын, — второе слово далось ему уже легче.

— Да, — и третье.

Я с улыбкой закрыл книгу и хлопнул его по здоровому плечу.

— Вот видишь? Три полноценных, осмысленных слова за одно занятие! Это огромный прогресс!

В глазах Ашота впервые за все это время мелькнула надежда. Он попытался улыбнуться — вышло криво из-за пареза правой стороны лица, но абсолютно искренне.

— Завтра мы добавим еще три слова. Послезавтра — еще. Через неделю ты сможешь строить простые фразы. Через месяц — говорить целыми предложениями. А через три месяца вернешься на свою работу и будешь также щебетать с покупателями как и раньше!

Он с сомнением покачал головой.

— Не веришь? — я наклонился к нему ближе. — А зря. Я видел десятки случаев восстановления после тяжелой афазии. И знаешь, что их всех объединяло? Упрямство. Те, кто упрямо, через боль и слезы, занимался каждый день, — восстанавливались. Те, кто сдавался и жалел себя, — оставались немыми. Ты из какой категории, боец?

Ашот медленно поднял левую руку и сжал ее в крепкий кулак. Ответ был очевиден.

Теперь можно было переходить к серьезным вещам.

— А теперь другая тема, — мой тон стал серьезнее. — Я знаю, что произошло. Кто тебя избил. И почему.

Лицо Ашота мгновенно потемнело. В его глазах вспыхнула былая ярость.

— Мкртчян все еще в нашей больнице. Под охраной. Как только его выпишут — а это случится уже совсем скоро — его заберет полиция. Будет суд. Будет приговор. Он ответит за все.

По щекам Ашота медленно потекли слезы. Он открыл рот, пытаясь что-то сказать, напрягаясь всем телом:

— Сп… сп…

«Спасибо». Он хотел сказать «спасибо».

— Не нужно, друг, — я остановил его. — Не утруждайся. Береги силы для восстановления. Мы обо всем позаботимся.

Я встал, собираясь уходить. Уже у двери я обернулся.

— Завтра в это же время к тебе придет невролог. Занимайся с ним также как со мной. Будь упорным. И не забывай — ты сильный. Ты справишься. И еще…

Я сделал паузу.

— Твои дети ждут, когда папа снова заговорит с ними. Не подведи их.

Он решительно кивнул, вытирая слезы тыльной стороной левой руки.

Я вышел из палаты. В коридоре Фырк запрыгнул мне на плечо.

— Знаешь, двуногий, а ты хороший лекарь. Не только тело лечишь, но и душу.

Иногда душа нуждается в лечении гораздо больше, чем тело.

Я спустился этажом ниже, в родное хирургическое отделение. Коридор был оживлен — медсестры катили каталки с пациентами, ординаторы бегали с историями болезней, из открытой двери процедурной доносился резкий запах спирта и йода.

Но в конце коридора, у палаты номер сорок два, привычная больничная суета резко обрывалась. По обе стороны от двери, как часовые у входа в царские покои, застыли два полицейских в полной форме. Только вместо царя там, за дверью, лежал бандит.

Артур Мкртчян. Оперативные данные: главарь Муромской ОПГ. Специализация: рэкет, вымогательство, наркоторговля. Статус: главный подозреваемый по делу о покушении на убийство Ашота. Текущий статус: мой пациент.

Старший из полицейских — сержант лет сорока с пышными усами — заметил меня издалека и выпрямился по стойке смирно.

— Господин лекарь Разумовский! Доброе утро!

— Доброе утро, сержант…

— Петров, господин лекарь. Сержант Петров. А это — младший сержант Сидоров.

Младший, коренастый парень лет двадцати пяти с бычьей шеей и непроницаемым лицом, коротко кивнул.

— Я лечащий лекарь этого пациента, — представился я. — Могу я взглянуть на его медицинскую карту?

— Конечно, господин лекарь! — Петров тут же достал из-за пояса увесистую папку. — Только внутрь мы вас, извините, пустить не можем. Приказ капитана Громова — никого, кроме специального персонала.

— Специального? — я взял папку.

— Ну да, — Петров понизил голос, словно делился военной тайной. — К нему заходят только особые медработники. Медбрат Кузьма — он в прошлом десантник, в Катаре воевал. И две медсестры — Валентина и Зинаида, обе присланы из Управления.

— Ого! — присвистнул Фырк. — Целый отряд спецназа для одного больного! Боятся, что он сбежит через капельницу? В этом здании вроде только я могу.

— А лекари? — поинтересовался я, открывая карту.

— Господин лекарь Киселев заходит. Но только в сопровождении нашего Кузьмы. Мкртчян — зверь, даже больной.

Поведение соответствует психотипу. Даже в ослабленном состоянии сохраняет агрессию. Типично для хищников, загнанных в угол.

Я углубился в изучение медкарты.

Диагноз, который я ему поставил, — синдром Чарджа-Стросса и вылечил «Эгидой-7» с параличом всего тела…

Я просмотрел анализы в динамике. Динамика была обнадеживающей. После недели агрессивной иммуносупрессивной терапии — преднизолон в ударных дозах, циклофосфамид — и ежедневного плазмафереза показатели пошли на улучшение.

Эозинофилы снизились до восьми процентов. СОЭ — тридцать. Креатинин — сто двадцать, почти норма. Сыпь на коже бледнела, дыхание выровнялось.

Еще два-три дня максимум. Мы вывели его из острого состояния.

Дальше — поддерживающая терапия, которую он сможет получать и в условиях тюремной больницы. Пора передавать его в руки правосудия.

— Хорошие новости, сержант, — я закрыл папку и вернул ее Петрову. — Состояние вашего подопечного стабилизировалось. Через пару дней сможете его забирать.

— Вот это да! — лицо сержанта расплылось в широкой улыбке. — Капитан будет рад! Мы тут уже две недели этого гада караулим!

— Кстати, капитан Громов сюда заглядывает?

— Нет, — покачал головой Петров. — Говорит, не хочет видеть эту рожу до самого суда. Боится, что не удержится и врежет ему прямо здесь. Мы ему каждый день по телефону докладываем.

— Понятно.

Младший сержант Сидоров, до этого молчавший как истукан, вдруг подал голос:

— Господин лекарь, а это правда, что вы вчера червя из артерии вытащили? Размером с карандаш?

Слухи мутируют быстрее, чем паразиты в аномальной зоне. Был плоский гельминт длиной в пятнадцать сантиметров, стал «червь размером с карандаш». Завтра будет «змей размером с удава».

— Не совсем червь. Плоский паразит-описторх. И да, довольно крупный экземпляр, — спокойно подтвердил я.

— Во дает! — искренне восхитился Сидоров, когда я уже уходил от него. — Я бы на вашем месте, наверное, в обморок упал!

— Еще бы! — хихикнул в моей голове Фырк. — Если бы он знал, как я этого «червяка» изнутри гонял!

Я достал телефон и набрал номер Громова. После двух гудков в трубке раздался его бодрый, энергичный голос:

— Алло! Илья Григорьевич! Рад вас слышать! Что там с нашим «подопечным»?

— Здравствуйте, Иван Петрович. Все в порядке. Васкулит под контролем, функция почек практически восстановилась. Через два, максимум три дня, он будет готов к транспортировке.

— Отлично! Превосходно! — голос Громова звучал торжествующе. — А вы знаете, что мы тут натворили, пока вы его с того света вытаскивали?

— Что именно?

— Всю его шайку накрыли! Двенадцать человек! Всех его боевиков повязали!

— Впечатляет.

— И это еще не все! Нашли их общак — три миллиона рублей наличными! Оружейный склад — пятнадцать стволов, две гранаты! И наркотики — почти килограмм кокаина!

Серьезная организация. Годами терроризировали город. И вся эта структура рухнула, потому что ее главарь слег с редчайшей аутоиммунной болезнью. Ирония.

— Но без самого Мкртчяна дело будет неполным, — продолжил Громов. — Он — главарь. Мозг всей организации. Остальные — просто исполнители. Так что ждем его с нетерпением!

— Скоро дождетесь. Он почти здоров. Физически, по крайней мере.

— А морально ему предстоит серьезное испытание! — мрачно сказал Громов. — Покушение на убийство, организация преступного сообщества, вымогательство в особо крупном размере, незаконный оборот оружия и наркотиков. Это минимум пятнадцать лет строгого режима. А с учетом его рецидива — и все двадцать потянут!

— Справедливо.

— Более чем! После того, что он сделал с вашим другом Мурадяном… Кстати, как Ашот? Восстанавливается?

— Потихоньку. Речь возвращается. Медленно, но верно.

— Передавайте ему от меня привет. Скажите — мы отомстим за него. По закону, но очень жестко.

— Передам обязательно.

— Спасибо, господин лекарь! Держите меня в курсе!

Я положил трубку.

На часах — шесть часов вечера. Рабочий день подходил к концу. Я стоял у своего шкафчика, снимая белый халат. Операция прошла успешно, можно было со спокойной душой идти отдыхать. А завтра возвращаться уже к свои аппендэктомиям, герниопластикам и холецистэктомиям.

Рутина. Но после запредельного экстрима эта предсказуемая, понятная работа будет как бальзам на душу. Восстановление порядка во вселенной.

Я повесил халат на крючок и достал свой обычный свитер. Переодевался не спеша — никуда торопиться было не нужно, экстренных вызовов не предвиделось.

В этот момент дверь ординаторской со скрипом распахнулась, и на пороге появились Фролов и Величко, мои «любимые» ординаторы. Но что-то в них было не так.

— Добрый вечер! — неожиданно поздоровался Фролов.

— Добрый вечер! — эхом отозвался Величко.

— Что⁈ «Хомяки» научились говорить «добрый вечер»⁈ — пропищал он у меня в голове. — Это точно конец света! Проверяй, может, у них температура!

— Да, вроде бы виделись уже. Добрый вечер, коллеги, — ответил я, с интересом их разглядывая.

Они выглядели… профессионально. Халаты были на удивление чистыми и даже почти выглаженными. Волосы причесаны. Даже их обувь была начищена.

— Тоже домой собираетесь? — спросил я, натягивая свитер.

— Да, смена закончилась, — кивнул Фролов, открывая свой шкафчик. — Тяжелый день сегодня выдался.

— Правда? — я не смог скрыть легкого удивления. — И что же было тяжелого?

— Три аппендицита подряд! — ответил Величко, и в его голосе звучала неподдельная гордость. — Один из них еще и с начинающимся перитонитом. Еле успели на стол подать.

— И прободная язва у мужика, — добавил Фролов. — Прямо в приемном покое перфорация случилась. Экстренно взяли в операционную.

Они… работали? По-настоящему? Не отсиживались в курилке, не прятались от Киселева, а стояли у операционного стола? Что-то определенно изменилось в этом мире.

— И как, справились? — спросил я.

— Под руководством Игната Семеновича, конечно, — скромно потупился Фролов. — Но да, справились. Я даже сам последний аппендицит ушивал. Игнат Семенович только наблюдал и подсказывал.

— Культю аппендикса ушивал? Сам?

— Кисетным и Z-образным швами, как учили! — гордо отрапортовал он.

— Не может быть! — восхищенно пискнул Фырк. — Суслик научился шить кисетным швом! Это фантастика! Что ты с ними сделал, двуногий⁈

Да эти парни с каждым днем удивляют меня все больше и больше.

— Похвально, — ровно кивнул я. — Рад, что вы серьезно относитесь к своей профессии.

— Илья, — Фролов подошел ко мне ближе и понизил голос. — Можно личный вопрос?

— Давай.

— Как ты все-таки сделал тот фокус с паразитом? Ну, когда он сам к вам в пинцет прыгнул? Мы с Семеном весь день голову ломали, так и не смогли понять!

— Профессиональный секрет, — я позволил себе легкую улыбку.

— Ну хоть намекните!

— Скажем так, — я посмотрел на них. — Иногда нужно просто выждать правильный момент. И добыча сама придет в руки охотника.

Они переглянулись, явно ничего не поняв.

— Загадками говоришь, как древний мудрец, блин — вздохнул Величко.

— Может, когда-нибудь расскажу подробнее. Когда вы будете к этому готовы.

— А когда мы будем готовы? — с надеждой спросил Фролов.

— Когда сможете самостоятельно, без моей помощи и помощи Киселева, выполнить резекцию желудка по Бильрот-2.

— Резекцию желудка⁈ — ахнул Величко. — Это же высший пилотаж!

— Вот именно. Есть, к чему стремиться.

Мы вышли из ординаторской вместе. У главного входа в больницу наши пути разошлись — они повернули налево, а я — направо, к своему дому.

Фырк, который всю дорогу молчал, устроился поудобнее на моем плече.

— Знаешь, двуногий, а может, из них еще что-то и получится? Если они и дальше так стараться будут?

Может быть. Мотивация — великая сила. А шоковая терапия в виде демонстрации настоящей, высшей хирургии лучший мотиватор из всех. Посмотрим. Время покажет.

Вечером моя уютная квартира после больничной суеты казалась настоящим оазисом покоя. Высокие потолки, толстые стены, глушившие шум улицы, большие окна, выходившие в тихий двор.

Мы с Вероникой устроились на широком диване в гостиной. По телевизору шли местные новости — диктор монотонным, убаюкивающим голосом рассказывал про рекордный урожай свеклы в Муромском районе.

Рекордный урожай свеклы. Самая важная новость дня. И это было хорошо. Это означало, что большой мир живет своей, нормальной жизнью, пока мы в своем маленьком мирке сражаемся с мутировавшими паразитами и гильдейскими интригами.

Хорошо, что про мою операцию не рассказывают по телевизору.

Вероника прижалась ко мне, положив голову мне на плечо. В ее руках была большая кружка с дымящимся травяным чаем, от которого по комнате плыл умиротворяющий аромат мяты и ромашки.

— Знаешь, а вся больницы только о тебе и говорит, — сказала она тихо, поглаживая мою руку.

— Правда? И что же говорят?

— О! — она тут же оживилась, села ровнее. — Я сегодня забежала к девчонкам в приемное отделение. А там такое творится! Сидят Галя и Света, две наши главные сплетницы, и на полном серьезе обсуждают. Галя говорит: «Слышала, наш Разумовский червя из артерии достал! Мне Марина из операционной рассказала, говорит, размером точно с карандаш был!» А Света ей отвечает: «Да что карандаш! Мне санитарка тетя Люба, которая операционную мыла, по секрету сказала — он был как змея, не меньше полметра длиной, и шипел!»

— Полметра! Ха-ха-ха! — Фырк, дремавший на спинке дивана, расхохотался. — Через неделю будет метр, а через месяц — удав!

— Да-да, — мысленно усмехнулся я. — Я же говорю — скоро анакондой станет.

Закон гиперболы. Любое значимое событие в замкнутом социуме обрастает мифическими деталями. Люди не хотят верить в сложную, скучную правду. Им нужна легенда. Что ж, пусть будет.

— Больничные легенды рождаются быстро, — усмехнулся я.

— Но ведь это правда? — она посмотрела на меня с любопытством. — Ты действительно одной рукой оперировал?

— Ну… технически да. Но это была вынужденная мера.

— Вынужденная! — она шутливо ткнула меня кулачком в плечо. — Ты герой, а еще и стесняешься! Таким гордиться надо!

— Я просто делал свою работу, — это была чистая правда.

— Ой, какой скромный! — Вероника отставила кружку на столик и повернулась ко мне всем телом. Ее взгляд стал серьезным. — Знаешь что? После такого стресса, после такой операции, тебе совершенно точно нужен настоящий отдых.

— Отдых?

— Помнишь, мы собирались на рыбалку? Еще неделю назад планировали?

Рыбалка. Точно. В этой круговерти событий я совсем про нее забыл. Простая, нормальная жизнь. Удочка, озеро, костер. Это казалось чем-то из другого мира. Из прошлой жизни, в которой я так и не находил на это времени.

— Помню, конечно.

— Так давай на этих выходных поедем! — ее глаза загорелись энтузиазмом. — Уедем за город, на Оку. Там такие места красивые! Палатку поставим, костер разведем, рыбу будем ловить!

— Ночью? А ты не замерзнешь?

— Ну и что! Оденемся потеплее! Зато никого не будет, тишина, покой. Только ты, я и природа. Никаких пациентов, никаких операций, никаких паразитов в артериях!

— О! Рыбалка! Я тоже хочу! — подпрыгнул Фырк. — Буду рыбу загонять тебе прямо на крючок! Это я умею теперь.

Идея была невероятно заманчивой. После недели абсолютного безумия — просто сидеть с удочкой на берегу реки.

— Знаешь что? — решился я. — А поехали! В субботу с самого утра выдвигаемся!

— Правда⁈ — Вероника просияла. — Ура! Ты согласился!

Она бросилась мне на шею, осыпая мое лицо градом счастливых, сумбурных поцелуев.

— Ой, я так рада! Я тебя обожаю! Ты самый лучший на свете!

Вот ради чего все это. Не ради славы, не ради званий. А ради того, чтобы видеть ее такой — счастливой, живой, беззаботной. Это и есть главный результат, главная награда.

— Эй, эй! — смеялся я, пытаясь увернуться. — Я же еще ничего не сделал!

— Ты согласился! Для тебя это уже подвиг! Ты же такой занятой у меня всегда!

Она вскочила с дивана и побежала к шкафу.

— Так, нужно немедленно все спланировать! Где мой блокнот?

Найдя блокнот и ручку, она уселась за стол и с видом генерала, планирующего наступление, начала писать, бормоча вслух:

— Палатка — возьму у Нинки. Спальники — две штуки, у меня есть. Котелок, посуда — найдем. Удочки… удочки нужно будет проверить и почистить. Они у меня от отца остались. Давно в чулане лежат. Наживка — червей купим по дороге. Продукты… О, продукты!

Следующий час она с заразительным энтузиазмом планировала нашу поездку. Список продуктов занял две страницы.

— Хлеб, тушенка — пять банок, крупы — гречка, рис, перловка, картошка для ухи, лук, морковь, масло, соль, сахар, чай, кофе, печенье…

— Ника, мы на два дня едем, а не на месяц в сибирскую тайгу!

— Мало ли! Вдруг проголодаемся! На свежем воздухе аппетит зверский!

Я смотрел на нее — взволнованную, счастливую, полную жизни и энтузиазма. Да, отдых нам определенно не помешает. Особенно если мы выживем после такого количества тушенки. Нам обоим.

На следующее утро в восемь часов я как обычно уже был на работе.

Центральная Муромская больница жила своей обычной, лихорадочной утренней жизнью. Я едва переступил порог ординаторской, как на меня буквально налетел взволнованный Величко.

Глаза его горели, руки слегка подрагивали, а лицо было красным от возбуждения и быстрого бега по коридору.

— Илья! Илья! Я знаю! Я все знаю! — выпалил он, едва переводя дух.

— Доброе утро и тебе, Семен, — я спокойно обошел его, подошел к своему шкафчику и повесил куртку на крючок. Моя невозмутимость резко контрастировала с его состоянием.

— Да какое тут доброе! — он подскочил ко мне. — Ты даже не поверишь, что я узнал!

— О, «хомяк» что-то разнюхал! — с любопытством пискнул Фырк у меня в голове. — Интересно, интересно!

— Ну, давай, выкладывай, — я начал расстегивать рубашку, чтобы надеть медицинскую форму. — Что ты там такое узнал, что не мог дождаться утренней пятиминутки?

Величко нервно оглянулся на дверь, убедился, что в ординаторской, кроме нас, больше никого нет. Затем подошел ко мне вплотную и зашептал так, словно сообщал государственную тайну:

— Я знаю, что на самом деле магистр Журавлев от тебя хочет!

Глава 13

— А этот парень умеет интриговать, — усмехнулся Фырк. — Давай, пухлый, не тяни бурундука за одно место.

Я вопросительно посмотрел на Пончика.

— Помнишь, я говорил про своего дядю? — начал Семен шепотом, словно боялся, что даже у стен есть уши.

— Магистр Леопольд Величко, заместитель главы Владимирского отделения Гильдии. Помню, — кивнул я.

— Так вот! Он обещал навести справки про Журавлева. И он навел!

— О, дядюшка-шпион поработал? Любопытненько! — Фырк открыл один глаз и с интересом уставился на Величко.

Тот развернул свой измятый листок, покрытый неровными, торопливыми строчками.

— Я все записал, чтобы ничего не забыть. Дядя вчера очень поздно вечером позвонил, я уже спал почти. Но это того стоило!

— Не тяни, — поторопил я его. — Что он узнал?

— Оказывается, магистр Журавлев совсем не тот, за кого себя выдает!

— В смысле?

— Ну, все в Гильдии думают, что он просто злобный, завистливый бюрократ, который получает удовольствие, когда топит молодых и талантливых специалистов.

— А на самом деле?

Величко наклонился еще ближе через стол, его голос упал до едва слышного шепота.

— А на самом деле он хитрый и очень дальновидный бизнесмен! У него есть своя частная клиника во Владимире!

Я чуть не поперхнулся кофе.

— Частная клиника? У действующего главы Владимирской Гильдии?

— Официально она записана на его жену — Елизавету Журавлеву. Но ты же прекрасно понимаешь, кто там настоящий хозяин! И это скрывается в строжайшей тайне.

Классическая коррупционная схема. Глава Гильдии, проверяющий государственные больницы, одновременно владеет частным бизнесом в той же сфере. Идеальная позиция для устранения конкурентов и переманивания лучших кадров и самых богатых пациентов.

— И это еще не все! — продолжил Величко, заглядывая в свои записи. — Клиника эта не простая, а суперэлитная! Только для аристократов, богатых купцов, высших чиновников Гильдии! Один прием там стоит как моя полугодовая зарплата!

— Понятно. И какое отношение все это имеет ко мне?

Величко сделал драматическую паузу, явно наслаждаясь моментом.

— Дядя Леопольд выяснил, что у Журавлева на тебя были очень большие планы!

— Какие именно?

— Он видит в тебе золотую жилу! Специалиста с уникальными, невероятными навыками, который может стать главной звездой и главной дойной коровой его клиники. Представляешь? «Оперирует лично господин лекарь Разумовский! Уникальные методики! Невозможные операции! Только у нас и только за очень большие деньги!»

— Вот оно что! — присвистнул Фырк. — Толстяк хочет сделать из тебя раба на своей плантации!

— Но почему тогда он с самого начала пытался меня уничтожить? — задал я логичный вопрос. — Все эти проверки, придирки, попытки найти нарушения?

Величко хитро улыбнулся.

— А вот тут, дядя говорит, и заключается его хитрый план! Это была тактика!

— Объясни.

— Смотри, — Величко загнул палец. — Журавлев понимает, что ты человек амбициозный. Тебя не купишь просто деньгами. Ты не хочешь славы, признания. Тебе нужна лишь возможность развиваться и лечить пациентов.

— Допустим.

— Так вот его первоначальный план был такой: сначала растоптать тебя! Полностью! Уничтожить твою репутацию, разрушить карьеру, довести до отчаяния, превратить в изгоя! А потом, когда ты будешь на самом дне, — протянуть руку помощи!

Манипуляция по схеме «создай проблему — предложи решение». Захотел получить полностью сломленного, зависимого и благодарного лекаря, который будет работать на его условиях из чувства признательности за «спасение».

— «Илья Григорьевич, — Величко попытался изобразить елейный, фальшивый голос Журавлева, — я вижу, как несправедливо с вами обошлись в этой дыре. Но я могу вам помочь! Приезжайте в мою клинику во Владимир! Я дам вам работу, хорошую зарплату, возможность оперировать!»

— И я, благодарный за спасение, буду работать на него как раб, не задавая лишних вопросов, — закончил я его мысль.

— Именно! — воскликнул Величко. — Не партнер, не коллега, а полностью подконтрольный, задавленный, сломленный гений! Который будет делать все, что скажет хозяин!

— Мерзкий план. Но весьма логичный, — покачал головой Фырк. — Сломанного человека гораздо легче контролировать.

Я откинулся на спинку стула, обдумывая услышанное.

Все сходилось. Агрессивное начало проверки, отчаянные попытки найти любые, даже самые мелкие нарушения, психологическое давление. Он хотел меня сломить. Но…

— Но ведь он резко изменил тактику, — сказал я вслух, скорее для себя, чем для Семена. — После операции с паразитом он стал совершенно другим. Обещал поддержку, продвижение в Мастера.

— Вот! — Величко ткнул пальцем в воздух. — Дядя об этом тоже сказал! Говорит, что это самое странное! Он не понимает, почему Журавлев так резко переобулся. Вся Владимирская Гильдия в шоке от его отчета. Дядя говорит, это абсолютно не в его стиле. Он никогда никого не хвалил, а тут — целая хвалебная ода.

Он не понимает. А я, кажется, начинаю.

Я откинулся на спинку стула, и разрозненные факты начали складываться в стройную, логичную картину.

План «А», тактика «кнута», провалился. Я оказался крепче, чем он думал. Моя операция с паразитом не просто сорвала его планы по моей дискредитации — она превратила меня в живую легенду, которую теперь нельзя просто так утопить. Это вызвало бы слишком большой резонанс. Любая атака на меня теперь будет рассматриваться как месть таланту.

— И он решил сменить тактику, — пробормотал я.

— Что? — не понял Семен.

Раз кнутом взять не получилось, он решил попробовать пряник. Теперь он будет моим лучшим другом.

Будет помогать, продвигать, расчищать дорогу, давать все, что я захочу. Будет создавать у меня иллюзию благодарности и неоплатного долга.

— А потом предъявит счет, — закончил я свою мысль вслух.

— Какой счет? — все еще не понимал Величко.

Тот самый, о котором говорил его дядя.

Журавлев никогда ничего не делает просто так. Если он что-то дает, значит, он хочет получить взамен в десять раз больше. Он больше не пытается меня сломать. Он пытается меня купить.

Только не за деньги, а за услуги и покровительство. Старая как мир истина. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

А Журавлев явно не занимается благотворительностью. Каждое его «доброе» дело сейчас — это инвестиция, которая, по его расчетам, должна принести ему огромную прибыль в будущем.

— Передай огромное спасибо твоему дяде, Семен. Это очень ценная информация.

— Обязательно передам! — просиял Величко. — Ой, чуть не забыл! Дядя еще просил передать — будь очень, очень осторожен, Илья! Журавлеву нельзя верить ни единому его слову! Он может заманивать тебя в какой-то хитрый капкан!

— Я понимаю риски.

— Дядя сказал — даже если Журавлев предложит тебе золотые горы, не соглашайся сразу. Тщательно все проверь, посоветуйся. Этот человек способен на любую, даже самую грязную подлость.

Я усмехнулся.

— Знаешь что, Семен? — сказал я. — Если Журавлев действительно выбьет мне звание Мастера-целителя, как он обещал, то все двери передо мной откроются сами. С таким званием я стану практически неприкасаемым. И тогда пусть Журавлев хоть на голове стоит — я буду вне его досягаемости.

Величко задумался.

— Ты думаешь, он не понимает этого?

— Конечно, понимает. Он же не дурак. Но, видимо, рассчитывает на что-то еще. На какой-то крючок, на который меня можно будет подцепить позже.

— Какой крючок?

— Понятия не имею. Может, собирает какой-то компромат. Может, готовит долговую яму. А может, просто наивно надеется, что я буду чувствовать себя ему обязанным.

— Или он просто решил, что лучше иметь тебя в союзниках, чем во врагах, — фыркнул Фырк. — После твоей вчерашней операции о тебе вся Империя скоро заговорит.

Дверь ординаторской открылась, и вошли Славик Муравьев и Максим Фролов. Семен осторожно посмотрел на меня, а я подал ему знак, чтобы молчал.

Оба выглядели свежими и собранными — белоснежные, идеально выглаженные халаты, аккуратные прически, даже их рабочая обувь была начищена до блеска.

— Доброе утро, Илья! — бодро поздоровался Славик.

— Привет, Илья! Семен! — кивнул Фролов, направляясь к кофеварке.

— Доброе утро, коллеги. Готовы к трудовому дню?

— Более чем! — Славик с энтузиазмом достал из кармана блокнот с расписанием. — У нас сегодня очень насыщенный день!

— Давай по порядку, — я отставил свою пустую кружку. Этот жест был сигналом к началу работы.

Славик тут же пододвинул к себе стул, раскрыл свой потрепанный блокнот, который уже стал его незаменимым атрибутом, и пробежался пальцем по строчкам.

Фролов, допив свой кофе, отодвинул чашку и тоже наклонился к столу, чтобы лучше видеть его записи. Даже Величко, который только что принес сенсационную новость, переключился в рабочий режим и внимательно слушал.

Ординаторская на несколько минут превратилась в настоящий штаб.

Славик открыл блокнот:

— Так, смотрим. Три плановые операции в первой половине дня. Первый — аппендицит у мальчика двенадцати лет, поступил вчера вечером с классической картиной. Второй — аппендицит у женщины тридцати пяти лет, предварительно — катаральная, неосложненная форма. Третий — паховая грыжа у дедушки восьмидесяти двух лет.

— Кто что берет? — спросил я, принимая на себя роль распределяющего.

Фролов тут же поднял руку.

— Я возьму мальчика. Неосложненный аппендицит, классическая картина. Думаю, справлюсь.

— Уверен? — уточнил я.

— Абсолютно! Я на прошлой неделе уже два таких сделал под присмотром Игоря Степановича. Он сказал, что у меня хорошо получается!

Прогресс. Налицо. Месяц назад он боялся скальпель в руки взять, а теперь САМ вызывается на операцию. И, что важнее, понимает возможные риски и знает, что искать.

— Хорошо. Только не забудь провести полную ревизию червеобразного отростка по всей его длине. Иногда основное воспаление локализуется только на самой верхушке, а основание уже может быть некротизировано.

— Обязательно проверю! — Фролов тут же начал что-то записывать в свой блокнот.

— Я возьму женщину, — сказал Славик. — Тридцать пять лет — репродуктивный возраст, нужно быть особенно осторожным.

— Правильно мыслишь, — кивнул я. — Обязательно проведи ревизию органов малого таза. У женщин в этом возрасте под острый аппендицит часто маскируется апоплексия правого яичника или, что еще хуже, прервавшаяся внематочная беременность.

— Записал! — Славик тоже строчил в блокноте. — Проверить яичники, маточные трубы, осмотреть своды матки.

— А грыжу кто будет оперировать? — спросил Величко.

Славик и Фролов переглянулись.

— Мы думали тебя попросить, Илья, — смущенно сказал Фролов. — Там пациент очень сложный.

— В чем сложность?

— Возраст — восемьдесят два года. И целый букет сопутствующих заболеваний, — начал перечислять Славик. — Ишемическая болезнь сердца, гипертония третьей степени, сахарный диабет второго типа, хронический бронхит курильщика. Анестезиологи боятся давать ему общий наркоз.

— Что предлагают анестезиологи?

— Артем хочет сделать спинальную анестезию, — ответил Славик. — Говорит, при такой сердечной патологии и ХОБЛ общий наркоз — это русская рулетка.

Классический гериатрический «букет». Любая операция для такого пациента — как ходьба по минному полю. Анестезиологи правы, выбрав спинальную анестезию. Риск кардиальных осложнений при ней в разы ниже.

— Артем прав. При сердечной недостаточности спинальная анестезия гораздо безопаснее. Ладно, дедушку я возьму на себя. Во сколько операция?

— В одиннадцать, — сверился с расписанием Славик. — Первые два аппендицита в девять и в десять.

— Хорошо. На операциях будет всегда дежурный хирург высокого ранга, если что лучше все вопросы задавать ему. Что еще на сегодня?

— Игнат Семенович просил помочь ему с холециститом, — добавил Фролов. — Женщина пятьдесят лет, множественные камни в желчном, он планирует делать лапароскопию.

— Когда?

— После обеда, часа в два.

— Помогу, если к тому времени освобожусь. Если нет, тогда идешь на помощь ты, Семен. Что с палатными больными?

Славик перелистнул страницу в своем блокноте.

— На данный момент в отделении тридцать два человека. Двадцать восемь — стабильные, послеоперационные, идут на поправку. Четверо требуют особого внимания.

— Кто именно?

— Полковник Обухов после вашей вчерашней операции — восстанавливается хорошо, показатели стабильные, но нужно постоянно следить за дренажами. Мкртчян под полицейской охраной — васкулит под контролем, динамика положительная, выписка планируется через два дня. И два свежих послеоперационных — вчерашние аппендициты, тоже без осложнений.

— Рутина, рутина, — зевнул на подоконнике Фырк. — Когда же будет что-то интересненькое?

— Кстати, — вспомнил вдруг Фролов. — А где господин лекарь Крылов? Я его с самого утра не видел.

— Крылов? — Славик хлопнул себя по лбу. — Ты разве не знаешь? Вчера был его последний день!

— Как последний? — удивился Величко. — Его же вроде на месяц к нам прикомандировали!

— Был, да весь вышел! Его срочно отозвали! — объяснил Славик с важным видом человека, владеющего эксклюзивной информацией. — Во Владимире же чрезвычайная ситуация!

— Что там случилось? — нахмурился Фролов.

— До этого как всегда до последнего всё доходит, — расхохотался Фырк.

— Эпидемия стеклянной лихорадки! — пояснил Славик. — Говорят, уже половина города слегла! Больницы переполнены, мест нет!

Такими темпами стекляшка доберется и до Мурома. Она уже периодически здесь вспыхивала, но не в таких объемах, как сейчас во Владимире. Если областной центр не справится с эпидемией, нам всем придется худо.

— Стекляшка — это жесть! — присвистнул Фырк. — Помню, лет десять назад была крупная вспышка в Нижнем. Жуткое зрелище!

— И Крылова вернули туда? — уточнил я.

— Не только его! — Славик понизил голос до шепота. — Шаповалов же тоже там.

Эта информация мне уже была известна. А вот парни похоже о ней только узнали.

— Игоря Степановича⁈ — ахнул Фролов. — Но он же заведующий!

— Вот именно! — весомо сказал Славик. — Значит, ситуация там совсем критическая, если уже даже заведующих отделениями с мест снимают!

— А я-то думаю куда он пропал, — покачал головой Величко.

— Жаль, — погрустнел Фролов. — Как мы теперь без него. Он хоть и орал на нас как бешеный, но как хирург он был хорош. Его отсутствие — это серьезная потеря для больницы. Без него будет сложнее.

— Эх, жалко Игоря Степановича, — вздохнул Величко. — Он хоть и строгий, но справедливый мужик. Всегда поможет, подскажет.

— Да, без него как-то пусто будет, — согласился Славик.

— Он вернется, когда эпидемию погасят, — сказал я, пресекая начинающееся уныние. — А пока нам придется справляться самим. Если он сейчас нужнее там, значит, так и должно быть.

— Ты прав, — кивнул Величко. — Врачебный долг и все такое.

— Ладно, хватит лирики, — я встал. — За работу! Семен, Максим — готовьте своих пациентов к операциям. Проверьте свежие анализы, наличие подписанного согласия на операцию, выполнение премедикации. Славик, проконтролируй наличие всех расходников в операционной.

— Уже! — гордо заявил Славик. — Я еще вчера вечером все проверил — у нас викрил заканчивался, я со склада две новые упаковки заказал! И перчаток хирургических коробку взял про запас!

Хорошо. Он начинает мыслить на шаг вперед. Не просто исполнитель, а менеджер. Это ценное качество.

— Молодец, хозяйственный. Тогда все по местам. Встречаемся в операционной ровно в одиннадцать.

Все начали расходиться по своим делам. А я задержался в ординаторской, вспомнив об одном важном деле.

Достал из кармана халата свой мобильный телефон и набрал знакомый, сохраненный в памяти номер.

Первый гудок. Второй. На третьем в трубке раздался бархатный, жизнерадостный баритон барона фон Штальберга:

— Илья, мой дорогой! Я буквально секунду назад о тебе подумал, и вот — ты звонишь! Это судьба или телепатия?

— Скорее логика, Ульрих Карлович. Вы ведь и сами знаете, зачем я звоню.

— Конечно, знаю! — барон от души рассмеялся. — Девушка в магической коме. Ты хочешь узнать, нашел ли я для тебя менталиста.

Проницательный мужчина. Впрочем, не нужно быть гением, чтобы это понять.

— Именно. Удалось найти кого-нибудь?

Глава 14

— О да! — протянул фон Штальберг. — С огромным, просто с титаническим трудом! Ты не представляешь, сколько я обзвонил знакомых! Сколько старых услуг мне пришлось потребовать к оплате!

— И?

— Магистр Игнатий Серебряный! — барон произнес это имя с таким пафосом, словно объявлял выход на сцену самого императора. — Лучший менталист всех западных областей! Специалист по самым сложным и безнадежным случаям! Легенда!

— Серебряный? — скептически хмыкнул у меня в голове Фырк. — Что за понтовое имя? Небось сам себе придумал, чтобы цену набить!

— Где он сейчас? — спросил я, игнорируя фамильяра.

— В данный момент в Твери. Работает с каким-то графским отпрыском — тоже кома, но банальная, травматическая. Упал с лошади на охоте, дурачок.

— Он сможет приехать в Муром?

— Сможет. Он сказал, что закончит в Твери через неделю и готов будет прибыть. НО! — барон сделал в трубке драматическую паузу.

— Что «но»?

— Его услуги стоят… Илья, мой мальчик, присядь, если стоишь.

— Говорите уже.

— Пятьдесят тысяч имперских рублей. За один сеанс диагностики.

Телефон чуть не выскользнул у меня из руки.

Пятьдесят тысяч. Это наверно годовая зарплата главврача. Два года моей текущей зарплаты. Стоимость хорошей двухкомнатной квартиры в центре Мурома. Это была не цена за услугу. Это был входной билет в клуб, куда пускали только избранных. Он продавал не лечение, а эксклюзивность.

— Да он охренел! — подпрыгнул от возмущения Фырк. — За такие деньги он должен не только из комы выводить, но еще и личный цирк с дрессированными медведями устраивать!

— Ульрих Карлович, это же грабеж среди бела дня!

— Абсолютно согласен! — искренне вздохнул барон. — У меня у самого, знаешь ли, волосы дыбом встали. А там уже есть седые волосы! А они в этой жизни уже мало чему удивляются!

— Но почему так дорого?

— Потому что он единственный в радиусе тысячи километров, кто умеет работать со сложной магической комой. Монополист, понимаешь? И он диктует любые цены, какие ему заблагорассудится.

— А торговаться?

— Я пробовал. Бесполезно. Он сказал — либо пятьдесят тысяч, либо ищите другого. А другого, как ты понимаешь, нет.

Классическая рыночная монополия. Когда спрос многократно превышает предложение, а товар уникален, продавец может драть три шкуры. Логично. Но неприемлемо.

— Можете дать мне его телефон? Я попробую сам с ним поговорить.

Барон расхохотался.

— Телефон? Милый мой Илья, магистр Серебряный не дает свой личный номер. А те кто ему могут звонить, они на более высоком уровне находятся чем я! Первые аристократы империи! Куда уж нам провинциалам.

— То есть как это?

— А вот так! Он сам звонит тем, кто ему интересен. Если ты его заинтересуешь — он тебе позвонит. Не заинтересуешь — извини, жди следующего.

— Это же абсурд!

— Это понты, — согласился барон. — Но очень действенные понты. Чем недоступнее товар, тем он кажется дороже.

— Умный мужик этот ваш Серебряный, — кивнул Фырк. — Этого у него не отнять. Психологию знает. Все хотят заполучить то, что трудно получить.

— И что может его заинтересовать? — задал я наводящий вопрос. Раз уж барон с ним общался, нужно было подробней узнать мотивацию этого персонажа. Все же он согласился оказать услуги, только за астрономический ценник.

— Хороший вопрос! Может, твоя растущая слава? Особенно после той операции с паразитом. Может, сложность самого случая? Магическая кома у молодой девушки — это редкость. А может… — барон на секунду замолчал.

— Что? — тут же спросил я.

— А неважно, — дал заднюю барон фон Штальберг. Явно что-то скрывает. — В общем, ты сам по себе интересный персонаж.

Он прав. Любопытство и профессиональный вызов — сильные мотиваторы для людей такого уровня. Сильнее, чем просто деньги, которых у него, очевидно, и так в избытке.

— Передайте ему, чтобы он перезвонил мне, — сказал я. — Сообщите, что случай действительно уникальный. И что я готов обсудить… альтернативные формы оплаты.

— Альтернативные? — с живым интересом переспросил барон.

— Не денежные. Поверьте, я смогу найти аргументы.

Я не мог конкурировать с аристократами на их поле — поле денег. Значит, нужно было перевести игру на свое поле — поле уникальных знаний и навыков. Я предлагал ему не деньги, а то, что он не сможет купить. Это могло его заинтересовать.

— Хм, интересный подход. Нестандартный. Передам слово в слово. Но не обещаю, что он откликнется. Эти менталисты — очень странные и гордые люди. Живут в своем собственном мире.

— Спасибо, Ульрих Карлович. И раз уж мы разговорились — что там с нашим диагностическим центром? Все еще в силе и ждет моего ответа?

— А! — тут же оживился барон. — Рад, что ты спросил! Инвесторы уже на низком старте! Документы готовы, предварительный список оборудования подобран, осталось только твое окончательное решение и подпись!

— Я заканчиваю последние приготовления, — обнадежил его я. — Проверяю юридическую чистоту документов, консультируюсь.

— Правильно! Семь раз отмерь! Это же серьезнейший проект — новый диагностический центр при государственной больнице, самое современное оборудование, расширение штата!

Мне нужно не просто одобрение Кобрук. Мне нужен ее административный ресурс, чтобы противостоять «мелкому шрифту» и «сюрпризам в примечаниях», о которых сейчас, несомненно, упомянет барон.

— В принципе, я готов начинать, но мне нужно еще кое-что окончательно уточнить с главврачом.

— Понимаю. Кобрук — женщина осторожная. Но очень умная. Она прекрасно понимает всю выгоду этого проекта для ее больницы.

Выгоду понимают все. Вопрос в скрытых условиях.

— Ульрих Карлович, а ваши инвесторы не выдвигают каких-то дополнительных, неочевидных условий?

— Пока нет. Стандартный договор — они дают деньги и оборудование, вы обеспечиваете работу и, в перспективе, прибыль. Но…

— Что «но»?

— Но я бы на твоем месте очень, очень внимательно прочитал все, что будет написано мелким шрифтом в приложениях. Эти московские финансовые дельцы любят прятать самые интересные сюрпризы в малозаметных примечаниях.

Он не просто предупреждает. Он проверяет меня. Хочет увидеть, достаточно ли я умен, чтобы не стать марионеткой в руках его партнеров. Он ищет не просто звезду для клиники, а сильного управляющего, способного защитить его инвестиции, в том числе и от его же компаньонов.

— Обязательно проверю. Спасибо за предупреждение.

— Всегда рад помочь! Жду твоего окончательного решения, Илья! И помни — возможности, которые откроет для тебя этот центр, стоят того, чтобы пойти на некоторый риск!

— Помню. До свидания, Ульрих Карлович.

— Удачи, мой мальчик!

Я убрал телефон в карман.

Итак, два фронта. Поиск неуловимого и баснословно дорогого менталиста с непредсказуемым результатом. И запуск масштабного проекта с предсказуемыми юридическими битвами. Обе задачи требовали немедленного участия Кобрук.

— Эй, двуногий! — Фырк запрыгнул мне на плечо. — Раз уж все дела переделал, может, наконец, сходим к железной леди? Обсудим этот твой центр?

— Читаешь мои мысли. Пошли.

Путь от ординаторской до кабинета Кобрук занял пять минут. За это время со мной поздоровалось не меньше десятка медсестер, санитарок и лекарей из других отделений.

И каждое «здравствуйте» сопровождалось уважительным, почти благоговейным взглядом. Слава. После вчерашней операции я стал местной знаменитостью. Приятно, но обязывает. Теперь любая моя, даже самая мелкая, ошибка будет рассматриваться под микроскопом.

Приемная главврача встретила меня запахом дорогого кофе и широкой улыбкой секретарши — Марии Степановны, дамы предпенсионного возраста с идеальной укладкой и в строгом деловом костюме.

— Илья Григорьевич! — она просияла, увидев меня. — Как хорошо, что вы зашли! Анна Витальевна будет очень рада!

— Она не занята?

— Нет-нет, что вы! Можете смело заходить! У нее сегодня такое настроение… — Мария Степановна заговорщицки понизила голос и подмигнула. — Прямо как у девчонки!

Хорошее настроение у Кобрук? Это редкость. Обычно она серьезна, как танк на параде.

— Спасибо, Мария Степановна.

Я коротко постучал в массивную дубовую дверь. Ответа не последовало. Постучал еще раз, настойчивее. Тишина.

Странно. Секретарша сказала, что она на месте.

Я осторожно приоткрыл тяжелую дверь и заглянул внутрь.

И застыл на пороге с открытым ртом.

Анна Витальевна Кобрук — железная леди муромской медицины, гроза ординаторов, женщина, которая одним своим взглядом могла заставить трепетать любого Мастера-целителя — танцевала посреди своего огромного кабинета.

Ее туфли на высоком каблуке валялись под столом. В одних тонких чулках она легко кружилась по начищенному паркету, изящно подняв руки, закрыв глаза и улыбаясь какой-то своей, неслышной для меня, внутренней мелодии.

Ее строгий костюм развевался в такт движениям, идеальная прическа слегка растрепалась, а на обычно бледных щеках играл живой, девичий румянец.

— Ого! — Фырк, выглядывавший из моего кармана, чуть не свалился от удивления. — Железная леди отжигает! Вот это да! Записать бы на камеру — никто же в жизни не поверит!

Я поднял брови до самой границы роста волос и деликатно кашлянул.

— Кхм.

Кобрук резко остановилась. Секунду она стояла ко мне спиной, потом медленно, как провинившаяся школьница, повернулась. На ее лице отразилась целая гамма эмоций — удивление, ужас, и, наконец, глубочайшее смущение.

— Разумовский… Илья… Григорьевич! Я… я не слышала, как вы вошли!

Ее щеки вспыхнули еще ярче. Она быстро подбежала к столу, торопливо сунула ноги в туфли, одернула юбку, попыталась пригладить выбившиеся пряди волос.

— Простите, я просто… немного расслабилась… не думала, что кто-то сейчас зайдет…

— Не извиняйтесь, — я улыбнулся и закрыл за собой дверь. — Каждый имеет право на минуту счастья. К тому же, танцевали вы очень красиво.

— Вы видели? — она закрыла лицо руками. — Боже, какой позор!

— Почему позор? Нормальная человеческая радость. Что-то хорошее случилось? Выиграли в лотерею?

Кобрук не выдержала и расплылась в счастливой, обезоруживающей улыбке.

— Лучше! Намного лучше! Журавлев уехал!

— Да это прекрасно. Отличный повод, чтобы отметить это дело… танцем.

— Ох, Илья, не ёрничай! — она подскочила к своему столу, схватила оттуда папку и замахала ей, как победным флагом. — Ты знаешь, что он оставил после себя?

— Что?

— Отчет о проверке! С высшими баллами по всем параметрам! По ВСЕМ!

Неожиданно. Он не просто снял обвинения, он написал хвалебную оду. Значит, приказ «сверху» был не просто отступить, а полностью содействовать.

— Но ведь он целую неделю искал нарушения, — заметил я.

— Вот именно! Искал-искал, а в итоге написал, что Муромская центральная больница — это образец для подражания! Лучшие специалисты! Передовые методики! Высочайший уровень хирургической помощи!

Она открыла папку и с упоением зачитала:

— «Особо следует отметить выдающиеся достижения хирургического отделения, где под руководством опытных Мастеров проводятся уникальные операции, не имеющие аналогов в провинциальной медицине Империи!»

— Это он про мою вчерашнюю операцию?

— Конечно! И знаешь, что еще? — она перелистнула страницу. — Он одобрил ВЕСЬ наш бюджет на следующий год! Все наши заявки на оборудование! Компьютерный томограф, который мы три года выпрашивали! Новый цифровой рентген-аппарат! Эндоскопическую стойку последнего поколения!

— Серьезно?

— И это еще не все! — Кобрук буквально светилась от счастья. — Он рекомендовал увеличить общее финансирование нашей больницы на двадцать процентов! ДВАДЦАТЬ! За, цитирую, «выдающиеся достижения в области инновационной хирургии»!

— Вот это поворот! — присвистнул Фырк. — Журавлев из вашего злейшего врага превратился в Деда Мороза!

Величко был абсолютно прав. Это переход к плану «Б» — тактика пряника в действии.

— Поздравляю, Анна Витальевна, — сказал я. — Это действительно отличные новости для больницы.

— Отличные? — Кобрук всплеснула руками. — Да это же просто фантастика! А когда у нас появится еще и твой диагностический центр с современной хирургией, мы вообще станем лучшей больницей во всем регионе! А это финансирование, конференции, медицинские прорывы.

Хороший переход к нужной мне теме.

— Кстати, о центре. Я как раз хотел обсудить с вами документы от барона.

Кобрук мгновенно стала серьезнее. Она села за стол и жестом предложила мне сесть напротив.

— Я их проверила. Очень внимательно. И даже консультировалась с Семеном Марковичем из нашего юридического отдела.

— С тем, который вечно ходит с потертым портфелем?

— С ним самым. Так вот, мы с ним почти два часа эти документы изучали.

— И каковы выводы?

— Предложение, конечно, очень заманчивое, — Кобрук сцепила пальцы в замок. — Новейшее оборудование — КТ, МРТ, ангиограф, все, что только можно пожелать. Расширение штата — пятнадцать новых ставок для нашего персонала. Полный ремонт старого корпуса. Прямое финансирование из Москвы.

— Звучит как сказка. Где подвох?

— А подвох, как всегда, в деталях. Мы теряем значительную часть своей самостоятельности. Этот новый центр, формально находясь на нашей территории, будет являться отдельным юридическим лицом. Да он как бы самостоятельная единица, мы государственное учреждение, но ты же понимаешь что все это финансирование пойдет от инвесторов. Соответственно инвесторы так или иначе будут контролировать нас. Оперативное управление — все важные финансовые решения, крупные закупки, назначение на ключевые посты — прерогатива Гильдии, но думаю в данном случае и они на это будут оказывать серьезное влияние.

— Это стандартная практика для таких проектов?

— Вполне. Более того, Семен Маркович сказал, что условия на удивление мягкие. В других регионах московские инвесторы за то что они платят деньги, обычно выжимают из местных больниц гораздо больше. И условия гораздо жестче. Требуют право вето на любые решения главврача, процент от всех доходов, включая платные услуги.

— А здесь?

— А здесь — только оперативное управление и согласование бюджета. Плюс — и это очень важно, Илья, — новый центр будет напрямую подчиняться не Владимирскому, а Московскому отделению Гильдии целителей.

— И чем это лучше?

— Тем, что мы полностью выходим из-под юрисдикции Владимира! — глаза Кобрук заблестели. — Больше никаких Журавлевых! Никаких внезапных проверок от местных чиновников! Только Москва, а до Москвы, как известно, далеко!

— Логично! — кивнул Фырк. — Лучше далекий император в Москве, чем близкий губернатор во Владимире!

Она мыслит как администратор. Для нее свобода от контроля местного начальства — это огромный плюс, который перевешивает все риски. Она готова сменить одного «хозяина» на другого, более далекого и, как ей кажется, менее опасного.

— Так что, вы считаете, нужно подписывать? — спросил я.

Кобрук поднялась и подошла к окну. Долго смотрела на больничный двор, где медсестры катили каталку, пожилые пациенты медленно гуляли по дорожкам, а дворник сгребал в кучу опавшие кленовые листья.

— Знаешь, Илья, — сказала она, не оборачиваясь. — Я бы на твоем месте не спешила.

— Почему?

Она повернулась ко мне.

— Предложение выглядит слишком хорошо. Москва просто так такие подарки не делает. Им что-то от нас нужно.

— Что именно?

— Не знаю. Может, это просто очень выгодное вложение. А может… — она посмотрела на меня очень пристально. — А может, им нужны не наши стены и не наши пациенты. Может, им нужен именно ты.

Я? Зачем я Москве?

— Я?

— Илья, не прикидывайся скромником. После твоей вчерашней операции вся медицинская элита Империи гудит. И кстати слишком быстро они узнали. У меня такое впечатление, что кто-то явно помог это сделать. «Провинциальный лекарь провел невозможную операцию!» «Извлек мутировавшего паразита из артерии!» «Зашил сосуд одной рукой!» Ты стал сенсацией!

— Преувеличивают. И кто помог?

— Мы это не узнаем. И теперь все хотят тебя заполучить. Владимир в лице Журавлева уже попытался тебя «сломать», чтобы забрать. Не вышло. Теперь Москва делает свой ход — пытается тебя купить.

Логично. Я стал ценным активом. Разменной монетой в большой, непонятной мне игре. Только вот фон Штальберг решил построить этот центр еще до этой операции. И он — не Москва. Он — Владимир.

Хотя, конечно, неизвестно, как далеко простираются его руки, но все же… Что-то тут нечисто и никто не может понять, что именно. Кобрук пока смотрит не в том направлении.

Неужели мне придется рискнуть и согласиться на эту авантюру, чтобы проверить их настоящий замысел?

— И что вы предлагаете?

— Подождать. Не принимать решение сразу. Посмотрим, что будет дальше. Может, появятся и другие предложения. Может, московские инвесторы, видя нашу нерешительность, улучшат свои условия.

— А если мы упустим этот шанс?

— Не упустим, — Кобрук уверенно покачала головой. — Поверь моему двадцатилетнему опыту — тот, кто делает первое предложение, всегда готов его улучшить. Надо только правильно торговаться.

— Сколько ждать?

— Неделю. Максимум две. Если за это время ничего не изменится — подписывай. Но я почему-то уверена, что что-то обязательно произойдет.

— Договорились.

Я встал и направился к двери. Уже у самого порога я обернулся.

— Анна Витальевна, а танцуете вы и вправду очень красиво. Не стесняйтесь радоваться жизни.

Она смущенно, но искренне улыбнулась.

— Спасибо, Илья. И… будь осторожен. Большие игроки вышли на арену, и ты — их главная цель. Не дай себя использовать.

— Постараюсь.

Я вышел из кабинета. В приемной Мария Степановна подмигнула мне.

— Ну как, застали нашу Анну Витальевну в хорошем настроении?

— Более чем, — улыбнулся я.

В коридоре телефон в моем кармане коротко завибрировал. Я достал его. Неизвестный номер. Длинный, явно не местный.

— Алло?

— Господин лекарь Разумовский? — голос в трубке был глубоким, бархатным, с едва уловимым, почти аристократическим акцентом. — Вас беспокоит Магистр Игнатий Серебряный.

Глава 15

— Барон фон Штальберг сообщил, что у вас есть интересный клинический случай. Магическая кома у молодой девушки? — голос в трубке был глубоким, бархатным, с едва уловимым аристократическим акцентом.

Быстро. Барон сработал оперативнее, чем я ожидал. Или… этот Серебряный сам ждал повода, чтобы связаться. Нужно быть начеку.

— Да, Магистр. Девушка двадцати пяти лет, кома после аварии.

— Любопытно. Магическая кома после аварии — большая редкость. Обычно врожденная Искра блокирует попытки носителя причинить себе вред. У нее она есть?

— Сомневаюсь. Именно поэтому мне и требуется ваша консультация. Случай нетипичный.

— Понимаю. Барон также упомянул, что вы желаете обсудить… альтернативные формы оплаты?

— Пятьдесят тысяч имперских рублей — неподъемная сумма для нашей больницы, — прямо сказал я.

— Но не слишком большая за жизнь и разум молодой девушки, не так ли? — его голос оставался мягким, но в нем прозвучали стальные нотки.

Классический манипулятор. Бьет по самому больному — чувству вины и врачебному долгу. Расчет на то, что я начну оправдываться и соглашусь на любые условия. Не сработает.

— Если бы у меня или у больницы были такие деньги, этот разговор бы не состоялся, — ответил я ровным тоном, как о простом факте. — Но их нет. Это данность.

— Хм. И что же вы можете предложить взамен, господин лекарь?

— Услугу за услугу, — я перешел к деловому предложению. — Вы — Магистр в своей области. Я — специалист в своей. У вас наверняка есть пациент с редкими соматическими патологиями, которые не поддаются магической диагностике или лечению. Я готов предоставить свои услуги в обмен на ваши.

Равноценный обмен. Я ставил себя с ним на один уровень — уровень уникального специалиста, чьи услуги так же ценны, как и его.

В трубке повисла долгая, тяжелая пауза. Я ждал, не нарушая тишины.

— Интересное предложение, — наконец произнес он, и тон его изменился. В нем появилось любопытство. — Вы же тот самый Разумовский? Илья из Мурома?

— Да.

— Я наслышан о вас. Навели, говорят, немало шороху и во Владимире, и в своем Муроме.

— Было дело.

— Любопытно. Очень любопытно. Знаете что? — он снова сделал паузу. — Я приеду в Муром через неделю. Посмотрю на вашу пациентку. И на вас. А там и решим, стоят ли ваши услуги моих.

— Спасибо, Магистр.

— Не благодарите заранее. Я еще ничего не обещал, — отрезал он. — До встречи, господин лекарь.

В трубке раздались короткие гудки.

— Ура! — подпрыгнул на моем плече Фырк. — Получилось! Менталист едет! Может, теперь получится спасти девчонку!

Возможно. Он согласился на «посмотреть». Это не победа. Это — начало следующего, очного раунда переговоров. И он не выглядит человеком, который легко идет на уступки. Но, по крайней мере, это шанс.

Что ж будем ждать. Время у Яны еще есть.

Я посмотрел на часы. Время близилось к одиннадцати. Пора было идти в операционную. Начинался новый бой.

Предоперационная встретила меня привычным запахом хлорамина и волной нервного напряжения.

У операционного стола уже шла работа: Артем Воронов сосредоточенно проверял контуры аппарата ИВЛ, опытная медсестра Валентина методично раскладывала блестящие инструменты, а в углу, нервно переминаясь с ноги на ногу, стоял бледный Семен Величко, которому сегодня предстояло впервые ассистировать на такой сложной операции.

На каталке лежал наш пациент — Николай Семенович Бубнов, восемьдесят два года. Худой, с пергаментной кожей, впалыми щеками и синеватым оттенком губ — классический портрет тяжелого сердечника.

Вот он, мой сегодняшний вызов.

Сама по себе паховая грыжа — операция первого года ординатуры, технически простая. Но не у пациента с таким «букетом». Здесь хирург — лишь один из факторов. Главную роль будет играть мастерство анестезиолога и толика удачи.

Я подошел к каталке и активировал Сонар, проводя быструю, но тотальную оценку его состояния.

Сердце: выраженная дилатация левого желудочка, стенки истончены. Фракция выброса на критически низком уровне — не больше тридцати пяти процентов. Постоянная форма мерцательной аритмии.

Легкие: картина застойной пневмонии в нижних долях, жидкость в плевральных синусах.

Почки: снижение перфузии, явные признаки хронической почечной недостаточности.

— Ого, двуногий! — Фырк, запрыгнув на край каталки, с тревогой разглядывал пациента. — Да этот дедушка — ходячая пороховая бочка! Чихнешь рядом слишком громко — и бабах!

Точное сравнение. Любой стресс, любая гипотония или гипоксия могут стать той искрой, которая приведет к детонации. Один неверный шаг — и мы потеряем его прямо на столе.

Артем подошел ко мне, его лицо было предельно серьезным.

— Илья, — он понизил голос, — я честно скажу: мне страшно давать ему анестезию. Давление скачет от девяноста до ста семидесяти, держим его только на препаратах. Сатурация — восемьдесят восемь процентов на фоне кислородной поддержки. Дыхание жесткое, я выслушиваю влажные хрипы в нижних отделах с обеих сторон.

— Спинальная анестезия же? — уточнил я.

— Только она, — его ответ был безапелляционным. — Общий наркоз он просто не переживет. Сердце встанет еще на вводном. Так что пациента я уже предупредил и согласие взял. Обещал помалкивать и не мешать.

Артем прав. Выбор анестезии был единственно верным.

Наша задача — провести операцию максимально быстро, атравматично и с минимальной кровопотерей, чтобы не дать его хрупкому организму ни единого повода для срыва в декомпенсацию.

Это будет не просто операция. Это будет спринт по минному полю.

Из соседней комнаты, предназначенной для переодевания, вышел лекарь. Сергей Сергеевич Лебедев — дежурный хирург смены. Мужчина лет пятидесяти, с усталым, одутловатым лицом и хроническими мешками под глазами — типичный портрет врача, живущего в больнице. Увидев меня, он буквально просиял.

— Илья! Слава богу, ты здесь! — он подошел ко мне быстрым шагом и крепко пожал руку. — Я как увидел карту этого пациента, сразу понял — без тебя мы здесь не справимся!

— Что, так все плохо? — спросил я, хотя и так уже знал ответ. Вопрос был скорее для порядка.

— Плохо? — Лебедев нервно рассмеялся. — Да ты просто посмотри! — он ткнул пальцем в раскрытую на столике историю болезни. — ИБС, постинфарктный кардиосклероз — два обширных инфаркта за последние пять лет! Постоянная форма мерцательной аритмии, недостаточность кровообращения второй «Б» степени, ХОБЛ третьей стадии, сахарный диабет второго типа на инсулине, хроническая почечная недостаточность! Это не пациент, это ходячий учебник по внутренним болезням для старших курсов!

М-да… Каждый из этих диагнозов по отдельности — серьезнейший анестезиологический риск. Все вместе — это практически противопоказание к любой плановой операции. Удивительно, что он вообще дожил до восьмидесяти двух лет с таким набором.

— И какая у него грыжа? — поинтересовался я.

— Огромная пахово-мошоночная, размером с хороший кулак! Невправимая! Болит уже третий день, есть все признаки начинающегося ущемления!

— Вот это комбо! — присвистнул Фырк. — Старик-развалина с грыжей размером с дыню! Будет весело!

— Понятно, — кивнул я. — Будете ассистировать?

— С огромной радостью! — в голосе Лебедева прозвучало неприкрытое облегчение. Он явно был рад, что не ему придется вести эту операцию. — Ты — главный хирург, я — на подхвате. Как скажешь, так и сделаем. И давай на «ты». Не до формальностей здесь.

Умный ход. Лебедев — хороший хирург «средней руки», но он знает свои пределы. Он не лезет на рожон там, где не уверен в успехе, и без боя отдает лидерство более компетентному специалисту. Это признак профессионализма, а не трусости.

Я кивнул ему и повернулся к Величко. Тот стоял бледный, как больничная простыня, и нервно теребил край своего халата, слушая наш разговор.

— Семен, — позвал я.

Он вздрогнул.

— Да, Илья?

— Сегодня ты не просто зритель. Ты — мои вторые руки.

Глаза Величко округлились от ужаса.

— Что? Но я же… я никогда… грыжи у таких пациентов… это же так сложно!

— Именно поэтому ты и будешь учиться, — мой голос был спокойным, но не допускающим возражений. — Настоящая хирургия — это не вырезание аппендиксов у здоровых подростков. Это — вот такие случаи. Я буду говорить, что делать, ты — будешь делать. Быстро, четко, без паники. Твоя задача — держать крючки, подавать инструменты, следить за гемостазом. Справишься?

Величко сглотнул. Секунду он смотрел на меня испуганными глазами, потом его взгляд стал осмысленным. Он выпрямился.

— Справлюсь! — потом, запнувшись, добавил: — То есть… постараюсь! То есть… да, готов!

Хорошо. Страх — это нормально. Главное, чтобы он не перерос в панику. Он боится, но не отказывается. Из таких и получаются настоящие хирурги. Сегодняшний день станет для него настоящим боевым крещением.

— Отлично. Артем, начинай анестезию.

Я обвел взглядом всю команду.

— Все готовы?

— Готовы! — раздался нестройный, но решительный хор голосов.

Команда была сформирована. Роли распределены. Каждый знал свою задачу. Теперь все зависело от нашей слаженности и от запаса прочности этого старого солдата.

Одиннадцать часов тридцать минут. Операционная номер три.

Пациент лежал на правом боку, согнувшись в позу эмбриона. Артем, уже надевший стерильные перчатки, аккуратно обрабатывал его спину спиртом и йодом, готовясь к спинномозговой пункции.

Спинальная анестезия у пожилого пациента с выраженным остеохондрозом и спондилезом — это отдельное искусство.

Межпозвонковые промежутки сужены, связки кальцинированы, то есть покрыты слоями кальция. Попасть в субарахноидальное, находящееся под паутинной оболочкой спинного мозга, пространство с первой попытки — признак высокого мастерства.

Но Артем справится.

— Николай Семенович, — я подошел к голове пациента и наклонился, чтобы он меня слышал. — Сейчас анестезиолог сделает небольшой укол вам в спину. Будет не больнее укуса комара. После этого ваши ноги онемеют, и мы начнем операцию. Вы ничего не будете чувствовать ниже пояса, но будете в сознании и сможете с нами разговаривать.

— Понял, господин лекарь, — прохрипел старик, не поворачивая головы. — Только вы это… аккуратнее там. А то я уже старый, рассыплюсь еще на вашем столе.

— Не рассыплетесь, — я ободряюще положил руку ему на плечо. — Мы вас соберем лучше прежнего.

Артем взял тонкую, длинную иглу для спинальной анестезии. Уверенным, отточенным движением он ввел ее между остистыми отростками третьего и четвертого поясничных позвонков.

Легкий провал, и из павильона иглы начали капать прозрачные, как хрустальные слезы, капли спинномозговой жидкости. Попадание было идеальным. Он медленно ввел десять миллилитров маркаина.

Чистая работа. С первой попытки. Артем — анестезиолог высочайшего класса. С таким можно идти на любую, даже самую безумную операцию.

— Готово, — сказал он, извлекая иглу и заклеивая место прокола стерильной наклейкой. — Через пять минут можно начинать.

Пока анестезия начинала действовать, и пациента укладывали на спину, я подошел к инструментальному столу. Это был мой ритуал. Я не проверял сестру, я настраивал себя. Мои пальцы в перчатках легко скользили по холодному металлу скальпелей, пинцетов, зажимов, иглодержателей. Каждый инструмент был на своем месте.

— Эй, двуногий, а почему ты решил возиться с этим Пончиком? — Фырк устроился на полке с перевязочным материалом, откуда ему все было видно. — Он же криворукий! Уронит еще что-нибудь тебе в рану!

— Потому что система не готовит хирургов, — мысленно ответил я. — Она готовит исполнителей протоколов. Величко не безнадежен. Он просто продукт этой системы — запуганный, неуверенный, боящийся малейшей ответственности. Но у него есть потенциал. И моя задача — раскрыть его. Мне нужны не просто ассистенты. Мне нужны бойцы, которые в будущем смогут прикрыть мне спину.

— Проверяем уровень анестезии, — вслух сказал я.

Артем взял иглу и легко кольнул пациента в области операционного поля.

— Чувствуете что-нибудь, Николай Семенович?

— Нет, сынок, ничего не чувствую! Хоть отрезайте!

— Начинаем, — я занял свое место у стола. — Семен, становись напротив меня, в позицию первого ассистента. Лебедев, слева от меня, будешь вторым. Валентина, инструменты подаете мне и Семену. Все готовы?

Все заняли свои места. Я встал справа от пациента, Семен — напротив, в позицию первого ассистента. Лебедев скромно пристроился слева от меня, готовый подавать инструменты и помогать.

Я взял скальпель.

— Семен, смотри внимательно и запоминай, — я начал говорить ровным, лекторским тоном. — Это классический паховый доступ по Бассини. Разрез идет параллельно паховой связке, примерно на два сантиметра выше нее. Длина — около восьми сантиметров. Не больше и не меньше.

Я намеренно комментировал каждый свой шаг. Не для Лебедева, он это и так знал. Не для сестры, ей было все равно. Это было для Семена.

Он должен был не просто видеть, он должен был понимать логику каждого моего движения. Это единственный способ научить его по-настоящему.

Лезвие легко коснулось кожи. Одно плавное, уверенное движение. Кожа разошлась, обнажая желтоватую подкожную клетчатку.

— Видишь? Это подкожно-жировая клетчатка. У пожилых пациентов она очень рыхлая и легко кровоточит из-за хрупкости сосудов. Поэтому работаем здесь предельно аккуратно. Коагулятор.

Валентина подала мне электрокоагулятор. С тихим шипением я прижег несколько мелких кровоточащих сосудов.

— Теперь смотри внимательно, — я пинцетом приподнял тонкую пленку. — Это поверхностная фасция. А вот под ней — апоневроз наружной косой мышцы живота. Видишь эту белесую, блестящую, прочную ткань?

— Вижу, — кивнул Величко, наклоняясь ближе и жадно вглядываясь в рану.

— Запомни ее. Это важнейший анатомический ориентир. Мы рассекаем апоневроз строго по ходу его волокон. Вот так.

Я аккуратно, кончиком скальпеля, рассек апоневроз. Под ним показались красноватые волокна внутренней косой мышцы живота.

— Теперь тупо разводим мышцы. Семен, бери ранорасширитель.

Величко нервно схватил со столика первый попавшийся расширитель — большой, громоздкий, для полостных операций.

— Нет, не так! — я остановил его. Мой голос был строгим, но не злым. — Крючки Фарабефа! Вон те, парные!

Он смущенно покраснел, отложил большой инструмент и взял нужные крючки. Неуверенно, но правильно установил их в рану, растягивая ее и обеспечивая мне доступ.

Руки дрожат, но он старается. Главное — он слушает и выполняет. Это уже половина успеха для ассистента.

— Хорошо. Держи крепко. Теперь мы должны найти семенной канатик. У мужчин он проходит через паховый канал. Вот он.

Я тупым путем аккуратно выделил из окружающих тканей плотный тяж и взял его на резиновую держалку.

— А вот и наш враг. Грыжевой мешок. Видишь это сероватое выпячивание? Это брюшина, которая вышла через расширенное внутреннее паховое кольцо.

— О, мешочек-то какой знатный! — с интересом прокомментировал Фырк. — Там, наверное, кишки намотаны, как спагетти в тарелке!

Я начал аккуратно, выделять грыжевой мешок из окружающих тканей. Работа шла медленно. Из-за того, что грыжа была давней, вокруг мешка образовалось множество плотных спаек и рубцов.

— Семен, аспиратор! — скомандовал я, когда мелкое кровотечение начало мешать обзору. — Не спи! Убирай кровь, мне нужен идеальный обзор!

Величко вздрогнул и схватил трубку отсоса. Его движения были пока неуверенными, слишком резкими, но он старался держать операционное поле сухим.

— Хорошо. А теперь — самый сложный и ответственный этап. Нужно отделить грыжевой мешок от элементов семенного канатика — семявыносящего протока и сосудов. Один неверный шаг, одно неаккуратное движение коагулятором — и мужчина останется бесплодным.

Хотя в восемьдесят два года этот вопрос, вероятно, уже не стоял так остро. Но протокол есть протокол. Хирург должен был сохранить все функции, если это было технически возможно.

Я почти полностью выделил грыжевой мешок из окружающих тканей, когда почувствовал что-то странное. Под пальцами, которыми я натягивал стенку мешка, ощущалась неоднородность. С одной стороны — тонкая, полупрозрачная брюшина. С другой — что-то более плотное, мясистое.

Стоп. Этого не может быть…

Я мгновенно активировал Сонар на максимальную мощность, направляя его луч на аномальную зону. Просканировал содержимое и стенки мешка.

Черт! Так и есть. Скользящая грыжа. Стенкой грыжевого мешка была не только брюшина. К ней была намертво припаяна задняя стенка слепой кишки. Один из самых неприятных и коварных сюрпризов во всей абдоминальной хирургии.

— Эй, двуногий! Тут что-то не то! — встревоженно пискнул Фырк. — Кишка прямо к этому мешку приросла! Как сиамские близнецы!

— Что такое, Илья? — спросил Лебедев, заметив, что я замер и перестал работать.

— Скользящая грыжа, — тихо, почти про себя, сказал я. — Слепая кишка является частью стенки грыжевого мешка.

— Черт! — выругался Лебедев шепотом. — Это же… это очень плохо!

— Что это значит? — не понял Величко, испуганно глядя то на меня, то на рану.

— Это значит, что мы не можем просто отсечь и ушить этот мешок, как обычно, — терпеливо объяснил я, не отрывая взгляда от операционного поля. — Потому что если мы это сделаем, мы отрежем кусок кишки.

Я начал работать еще аккуратнее, еще медленнее, пытаясь отделить тончайший слой брюшины от серозной оболочки кишки. Но ткани были старыми, дряблыми, измененными из-за хронического воспаления. Они рвались от малейшего прикосновения.

И тут случилось то, чего я боялся больше всего.

Послышался тихий, но отвратительный звук рвущейся ткани. И в рану хлынуло густое, желто-зеленое кишечное содержимое с характерным кисловато-гнилостным запахом.

— Перфорация! — вскрикнул Лебедев. — Кишка порвалась!

— Илья, давление падает! — тут же раздался тревожный голос Артема. — Девяносто на пятьдесят! Пульс — сто двадцать! Это реакция на выброс эндотоксинов!

— Перитонит! — Лебедев запаниковал. — Срочно нужно ушивать! Вызывайте Киселева! Вызывайте всех!

Величко застыл с отсосом в руке, с ужасом глядя на вытекающее в рану содержимое. Его лицо стало белым как мел, руки мелко дрожали. Он впал в ступор.

Паника — главный враг хирурга. От нее умирает больше пациентов, чем от скальпеля.

Ситуация: перфорация полого органа, выход содержимого в брюшную полость, начало эндотоксического шока.

Задача: ограничить контаминацию, стабилизировать пациента, ушить дефект.

Действовать. Быстро, четко, по протоколу.

— ТИХО! — рявкнул я. Мой голос, усиленный акустикой операционной, прозвучал как удар хлыста и заставил всех замереть. — Без паники!

Я мгновенно перешел в режим командира.

— Артем, держи давление! Вводи дофамин!

— Лебедев, кишечный зажим Микулича на приводящую петлю кишки! Быстро!

Затем я повернулся к застывшему Величко.

— ВЕЛИЧКО! — мой окрик вывел его из ступора. — Соберись! Аспиратор! Живо! И не просто суй его в рану, а работай! Осушай операционное поле! Мне нужна видимость.

Мой окрик подействовал на Величко как удар дефибриллятора. Он встряхнулся, выходя из ступора, и схватил рукоятку аспиратора покрепче.

Но дальше произошло то, чего я никак не ожидал.

Вместо того чтобы слепо начать откачивать грязное содержимое, заливавшее рану, он бросил трубку отсоса на столик и схватил с полки целую пачку больших марлевых салфеток.

— Что ты делаешь⁈ — в панике крикнул Лебедев. — Откачивай, идиот!

Но Величко его не слышал. Быстрыми, точными, почти автоматическими движениями он начал плотно обкладывать стерильными салфетками зону перфорации, создавая аккуратный белый барьер между поврежденной кишкой и остальной, пока еще чистой, брюшной полостью.

Черт возьми! Он отграничивает инфекционный очаг! Создает барьер, чтобы кишечное содержимое не распространилось дальше! Это первый, самый важный и самый правильный шаг при начинающемся перитоните! Откуда он это знает?

— Ого! — с шоком и уважением пискнул Фырк. — «Хомяк»-то с мозгами! Он же сейчас спасает всю операцию!

Закончив с барьером, Величко снова взял в руки аспиратор и начал методично, сектор за сектором, осушать операционное поле, но теперь уже только внутри созданного им «колодца» из салфеток.

— Так, Илья? — спросил он, не отрывая взгляда от раны. Его голос дрожал, но в нем звучала неожиданная уверенность. — Ты же нас учил — при перфорации полого органа первое и главное — немедленно отграничить очаг контаминации!

Учил. Говорил об этом как об аксиоме.

Я был уверен, что они пропустили это мимо ушей, думая о пиве и ужине. А он… он не просто услышал. Он запомнил.

И в критической ситуации, когда даже опытный хирург Лебедев запаниковал, его мозг, минуя страх, выдал единственно верный алгоритм.

Молодец, Величко. Просто молодец.

— Отлично, Семен, — мой голос прозвучал ровно, с ноткой профессионального одобрения. — Абсолютно правильно. Продолжай в том же духе.

Благодаря его действиям, у меня появилось относительно чистое операционное поле. Я смог оценить масштаб повреждений. Разрыв слепой кишки был около трех сантиметров в длину. Края рваные, сероватого цвета, некротизированные. Стенка кишки вокруг была дряблой и отечной.

Простое ушивание здесь приведет к стопроцентной несостоятельности швов через пару дней. Нужна резекция нежизнеспособного участка.

— Валентина, скальпель! — я снова перешел в режим командира. — Лебедев, зажимы на сосуды брыжейки!

— Ты что… ты что собираешься делать? — испуганно спросил Лебедев, глядя на меня.

— Резекцию участка слепой кишки с наложением анастомоза «конец в конец», — объявил я план.

— Но это же… у восьмидесятидвухлетнего старика! При его состоянии! Это огромный объем операции!

— Другого выхода нет, — отрезал я. — Ушивание здесь — это просто отложенный смертный приговор. Семен, продолжай отсасывать! И меняй салфетки, как только они пропитаются! Не дай ни одной капле попасть за барьер.

Следующий час был одним из самых напряженных в моей практике за последнее время.

Сначала я полностью мобилизовал слепую кишку, аккуратно выделив ее из плотных, застарелых спаек. Затем, под контролем зрения, Лебедев пережал и лигировал сосуды, питающие пораженный участок.

Я наложил два кишечных жома — выше и ниже зоны перфорации, отсекая ее от остальной кишки. Взял скальпель. Несколько точных движений — и примерно десять сантиметров некротизированной кишки оказались в лотке.

Теперь самое сложное — анастомоз «конец в конец». Нужно соединить два просвета так, чтобы шов был абсолютно герметичным, кровоснабжение не нарушено, а просвет кишки не сужен ни на миллиметр.

Любая ошибка здесь — это несостоятельность швов, каловый перитонит и неминуемая смерть пациента через несколько дней.

— Семен, держи проксимальный конец кишки пинцетом. Вот так. Не дергай, не тяни, просто крепко удерживай.

Я начал накладывать анастомоз.

Это была ювелирная, почти медитативная работа. Сначала первый ряд швов — серозно-мышечные, узловые. Это силовой каркас нашего будущего соединения.

Затем второй, самый ответственный ряд — непрерывный вворачивающий шов по Шмидену, который обеспечивал полную герметичность.

И, наконец, третий, финальный ряд — снова серозно-мышечные швы, для укрепления и перитонизации анастомоза.

— Красота! — с восхищением прокомментировал Фырк. — Как кружево плетешь! Эти твои местные так точно не умеют!

— Артем, как пациент? — спросил я, не отрываясь от работы и завязывая последний узел.

— Стабилен! — тут же отозвался анестезиолог. — Давление сто на шестьдесят, пульс девяносто. Держится, старый солдат!

— Отлично. Семен, промывание! Физраствор, много!

Величко, который все это время, затаив дыхание, следил за моими руками, встрепенулся. Панику он преодолел. Теперь работал как автомат.

Это было правильное состояние для хирурга в критической ситуации — отключить эмоции, включить протокол. Он уверенно взял большой флакон теплого физраствора и начал обильно промывать брюшную полость.

Литр, второй, третий — пока жидкость, которую я отсасывал, не стала абсолютно прозрачной.

— Хорошо. Теперь вернемся к тому, с чего начали. Сергей Сергеевич, держи грыжевой мешок.

После резекции кишки рутинная пластика грыжевых ворот казалась детской задачкой. Я быстро ушил дефект внутреннего пахового кольца, укрепил заднюю стенку пахового канала по классической методике Бассини, восстановив нормальную анатомию.

— Контроль гемостаза, — скомандовал я. — Семен, осуши рану.

Величко работал уже как опытный ассистент — быстро, четко, предугадывая мои дальнейшие действия.

Невероятная трансформация. За один час он прошел путь от испуганного студента, впадающего в ступор, до толкового, надежного помощника. Стресс — лучший учитель. Сегодня он получил больше практического опыта, чем за весь предыдущий год ординатуры.

— Чисто, сухо, — доложил он.

— Дренаж к месту анастомоза. Ушиваем рану послойно.

Еще двадцать минут ушло на послойное ушивание раны. Кетгутом — мышцы и апоневроз. Шелком — кожа.

— Готово, — выдохнул я, обрезая последнюю нить и снимая окровавленные перчатки.

Часы в операционной показывали час дня. Операция длилась полтора часа вместо запланированных сорока минут.

— Николай Семенович, — я наклонился к пациенту, которого Артем уже начал выводить из-под действия анестезии. — Все прошло хорошо. Были определенные сложности, но мы с ними справились.

— Спасибо… господин лекарь… — прохрипел старик, с трудом открывая глаза. — Я уж думал, все…

— Не все. Вы крепкий. Выкарабкаетесь.

После всего мы сидели в ординаторской — я, Лебедев и Величко. Усталые, вымотанные, но с чувством глубокого профессионального удовлетворения. Операция прошла успешно. Пациент был переведен в реанимацию, его состояние было стабильным.

Я повернулся к Величко, который молча пил свой остывший чай, все еще переживая события последних двух часов.

— Семен, я хочу тебе сказать спасибо.

— За что? — он удивленно поднял на меня глаза.

— За то, что ты сегодня показал в операционной, — я говорил серьезно, как при официальном разборе. — Ты был не просто ассистентом. В критический момент ты думал, принимал самостоятельные решения и действовал на опережение. Твоя реакция с салфетками в момент перфорации — это было мышление настоящего, хладнокровного хирурга.

Величко густо покраснел.

— Я… я просто вспомнил нашу лекцию про перитониты. Ты тогда говорил, что первое и главное дело — немедленно локализовать инфекционный очаг.

— Одно дело — помнить теорию в тихом кабинете. И совсем другое — применить ее в условиях тотального стресса, когда вокруг все кричат, а пациент умирает. Я тобой горжусь.

— Да, «хомяк» сегодня был молодцом! — с одобрением пискнул Фырк. — Может, из него и правда еще что-то толковое получится!

Лебедев по-отечески хлопнул Величко по плечу.

— Парень, Илья прав. Ты сегодня реально спас эту операцию. Если бы не твои салфетки, мы бы получили разлитой перитонит, и старик бы его точно не перенес.

Величко буквально светился от счастья. Это был его звездный час. Момент, когда он из неуверенного «Пончика» на глазах превращался в полноправного члена хирургической команды.

Идиллию нарушила дверь, которая распахнулась без стука с такой силой, что ударилась о стену. В комнату влетел Киселев. Его лицо было багрово-красным, глаза странно блестели, зрачки были расширены.

Мгновенно включился мой внутренний диагност.

Так. Что это? Алкогольное опьянение? Нет, запаха нет. Наркотическое? Картина похожа на стимуляторы — амфетамин или кокаин. Расширенные зрачки, психомоторное возбуждение, немотивированная агрессия. Или… острая психотическая реакция на фоне

— Разумовский! — рявкнул он, и его голос был незнакомо высоким и срывающимся. — Какого черта ты тут командуешь⁈

— Что вы имеете в виду, Игнат Семенович? — я оставался абсолютно спокойным, намеренно используя официальное обращение, чтобы подчеркнуть его неадекватность.

— Ты распределяешь операции! Ты раздаешь указания моим ординаторам! Ты строишь из себя начальника! — он подошел ко мне вплотную и с силой ткнул пальцем мне в грудь. — Ты забыл, что ты всего лишь целитель третьего класса⁈ А я — Мастер и заведующий этим отделением!

Похоже, он в неадекватном, измененном состоянии.

— О, а этот обкурился! — с тревогой и интересом прокомментировал Фырк. — Или таблеток каких-то запрещенных наглотался! Смотри, как его колбасит! Сейчас драться полезет.

Глава 16

И тут произошло нечто совершенно невероятное.

Маска бешеной ярости на лице Киселева вдруг треснула и рассыпалась. На ее месте появилась широкая, почти мальчишеская улыбка. Он расхохотался — громко, заразительно, от души.

— Ха-ха-ха! Поверили? — он хлопнул себя по колену. — Вот это да! Поверили же! Видели бы вы сейчас свои лица!

Мы все замерли в абсолютном недоумении. Лебедев первым обрел дар речи:

— Игнат, ты что, совсем спятил? Какого черта ты тут устраиваешь⁈

— Проверку устраиваю! — Киселев все еще смеялся, вытирая выступившие от смеха слезы. — Хотел посмотреть, как наш герой-хирург отреагирует на прямую угрозу! А он даже бровью не повел! Стальные нервы! Настоящий боец!

— Ага, проверка! — недоверчиво фыркнул Фырк. — Скорее понял, что главврач может зайти в любую секунду, и решил резко включить заднюю передачу! Видал я такие «проверки»!

— Игнат Семенович, — я старался говорить спокойно, хотя адреналин все еще бурлил в крови. — Это очень странная проверка. Вы реально выглядели так, будто готовы всех убить.

— А надо было! — он снова попытался улыбнуться, но вышло криво. — Ладно, проехали. Считай, что это был неудачный розыгрыш. Нервы ни к черту.

Он ищет способ сменить тему, уйти от неудобных вопросов. Что ж, я ему в этом помогу. Переведу его внимание на то, что ему будет приятно услышать.

— Я думаю что вместо проверки, — сказал я, — лучше бы похвалили своего ординатора. Семена Величко. Он сегодня такое выдал, что я до сих пор под впечатлением.

Киселев удивленно моргнул. Он ожидал продолжения разборки, а я вдруг заговорил о Величко.

— Величко? — переспросил он с недоумением. — А что он мог выдать, кроме очередного вопроса?

— Он сегодня спас операцию, — ровным голосом ответил я.

Я кратко, но емко, как на пятиминутке, изложил ему ситуацию: сложный пациент, скользящая грыжа, внезапная перфорация кишки, паника Лебедева. И то, как Величко, единственный из всех, не растерялся и мгновенно отграничил очаг заражения.

Пока я рассказывал, лицо Киселева менялось. Гнев и смущение уходили, на их место приходило сначала недоверие, а потом — искреннее, неподдельное изумление и профессиональный интерес.

— Величко? Сам? Без подсказки? — переспросил он, когда я закончил.

— Абсолютно. Семен просто взял и сделал. Быстро, четко и единственно правильно.

— Невероятно! — Киселев покачал головой. — Знаешь, Семен, сколько опытных хирургов в такой ситуации теряются? А ты справился!

Он повернулся к Величко, который от такой внезапной похвалы от двух старших хирургов покраснел до корней волос и, казалось, сейчас провалится сквозь пол.

— Семен, я… я тобой горжусь, — сказал Киселев, и в его голосе прозвучало неподдельное уважение. — Сергей, это правда? Он все так и сделал?

Лебедев, все еще бледный, решительно кивнул.

— Абсолютная правда, Игнат. Я стоял рядом, все видел. Когда кишка порвалась, я, честно признаюсь, растерялся. А этот парень… он просто сработал как автомат. Как будто сто раз такое делал.

Киселев подошел к Величко и тяжело положил ему руку на плечо.

— Ну, подсмастерье… Удивил ты меня сегодня. Приятно удивил. Молодец.

Интересная метаморфоза. Из агрессивного психопата Киселев за минуту превратился в восторженного коллегу и мудрого наставника.

Что это? Биполярное расстройство? Реакция на стимуляторы? Или просто очень, очень странное чувство юмора?

— Игнат Семенович, — я решил все-таки прояснить ситуацию. — С вами точно все в порядке? Глаза у вас очень странные — зрачки сильно расширены.

— А! — он хлопнул себя по лбу. — Точно! Это же капли! Я вчера вечером у окулиста был, глазное дно проверял. Он мне для расширения зрачков закапал. Сказал, обычно через четыре часа проходит, а у меня, видимо, какая-то индивидуальная реакция, уже почти сутки зрачки как блюдца! Наверное, передозировка вышла!

— Капли, которые действуют сутки? — скептически хмыкнул Фырк. — Да-да, охотно верю. Скорее, амфетамины какие-нибудь!

— И еще, — продолжил Киселев, и его тон снова стал серьезным, почти жалобным. — Илья, я правда тебе благодарен. Без Игоря Степановича я тут просто зашиваюсь. Три экстренных аппендицита за прошлую ночную смену! Острый холецистит в четыре утра! Потом еще две плановые грыжи с утра! Я уже просто на ногах не стою!

— Понимаю, — кивнул я. — Нагрузка сейчас большая.

— Большая? Да она запредельная! Хорошо, что ты сегодня взял на себя эту сложнейшую операцию. Я бы, честно, с ней просто не справился. У меня руки уже дрожат от усталости.

Он действительно вытянул перед собой руки — легкий, мелкоамплитудный тремор был заметен даже невооруженным глазом.

Переработка. Вот это уже больше похоже на правду. Хронический недосып, стресс, запредельная нагрузка. Это может вызывать срывы, неадекватные реакции, резкие эмоциональные качели.

Классическая картина профессионального выгорания. Возможно, его агрессия была не наигранной, а вполне реальным срывом, который он теперь отчаянно пытается замаскировать под дурацкую шутку.

— Так, — Киселев громко хлопнул в ладоши. — Хватит лирики! Семен, Сергей, пойдемте ко мне в кабинет! Расскажете мне в мельчайших деталях, как все прошло! Я хочу услышать каждую подробность!

Он по-дружески подхватил под руки все еще растерянного Величко и усталого Лебедева.

— Идемте-идемте! Скользящая грыжа с перфорацией! У такого пациента!

Они вышли. Я остался в ординаторской один.

— Вот это представление! — Фырк запрыгнул на стол. — «Оскара» этому актеру! Но ты же не веришь в его «проверку»?

Не знаю. Слишком много противоречивых данных. Может, это действительно была крайне неуместная шутка на фоне тотальной усталости. А может, он понял, что перегнул палку, и нашел единственно возможный способ сохранить лицо. В любом случае, этот человек сейчас нестабилен. Нужно быть с ним настороже.

Не успел я толком вернуться к бумагам — нужно было заполнить подробный протокол утренней операции, — как дверь снова открылась. На пороге стоял Артем Воронов.

Анестезиолог выглядел уставшим, под глазами залегли темные круги, но улыбка на его лице была искренней и довольной.

— Илья, есть минутка? Не помешал?

— Заходи, Артем. Присаживайся. Как наш Николай Семенович?

Он прошел в ординаторскую и буквально рухнул в кресло напротив.

— Стабилен! Как танк! Перевели его в реанимацию, подключили к мониторам. Давление сто десять на семьдесят — для него это просто идеальные цифры. Сатурация девяносто четыре процента на двух литрах кислорода через носовые канюли. Диурез пошел — значит, почки работают. А на ЭКГ — редкие, единичные экстрасистолы вместо постоянной мерцалки.

— Отлично. Твоя анестезия сегодня была безупречной. Ты держал его на грани, но не дал упасть.

— Да ладно, — он смущенно отмахнулся. — Стандартная спинальная. Десять миллиграммов маркаина на уровне L3-L4. Ничего особенного.

— Особенное было в том, как ты контролировал его гемодинамику во время кризиса. Когда кишка порвалась, давление рухнуло до девяноста. Ты за минуту его стабилизировал и удержал.

— Дофамин творит чудеса, — улыбнулся Артем. — Пять микрограммов на килограмм в минуту, и сердце снова качает как надо. Но это все техника, химия! А вот то, что Величко сотворил… вот это было нечто!

Он наклонился вперед, и его глаза заблестели от возбуждения.

— Илья, я стоял у головного конца, я все видел! Когда кишка порвалась, я, честно, подумал — все, конец! Разлитой перитонит у восьмидесятидвухлетнего сердечника — это стопроцентный смертный приговор! А Величко… Он как будто в робота превратился! Раз — и салфетки вокруг перфорации! Два — и аспиратор работает точно в нужном месте, не давая ни капле попасть в брюшную полость!

— Да, он сегодня был молодцом. Я сам не ожидал от него такой реакции.

— Не ожидал? Да ты его натренировал, как бойцового пса для подпольных боев! — рассмеялся Артем. — Он же все твои лекции и наставления наизусть цитирует!

— Вот что значит хороший учитель! — хихикнул Фырк. — Даже из «хомяка» можно сделать боевого хорька!

Артем откинулся в кресле и сладко потянулся, так что хрустнули позвонки.

— Эх, устал. Вторые сутки почти не сплю. Вчера три экстренных наркоза, сегодня с утра еще два, плюс наш дедушка. Хочется просто уехать куда-нибудь, где тихо, и тупо смотреть на воду.

— Понимаю. У меня абсолютно такие же мысли.

— Кстати! — Артем вдруг снова оживился. — Ты на выходные что-нибудь планируешь?

— Хотим с Вероникой на рыбалку съездить. На Оку. Палатку поставить, у костра посидеть, удочку в воду закинуть.

— Рыбалка⁈ — глаза Артема загорелись фанатичным огнем. Вся его усталость как рукой сняло. — Ты что, рыбак⁈

— Ну, так, любитель. В последний раз удочку в руках держал, наверное, года два назад.

— Я тоже рыбак! — Артем аж подскочил с кресла. — Я фанат! С детства! Меня отец научил! Мы с ним каждые выходные на речку ходили!

Он начал возбужденно ходить по ординаторской, размахивая руками.

— У меня же все есть! И удочки поплавочные, и спиннинг на щуку, и все снасти, блесны, воблеры! И лодка есть!

— Лодка?

— Да! С подвесным мотором! Старенькая, девяносто второго года выпуска, еще отцовская, но я ее сам в прошлом году полностью перебрал, заклепал, покрасил! Она как новая!

Лодка с мотором. Это меняло дело. Это была уже не просто медитация на берегу. Это была настоящая, активная рыбалка с возможностью обследовать все озеро. Тем более что Веронике достать лодку так и не удалось.

— Здорово, — кивнул я. — С лодкой, конечно, возможностей гораздо больше.

— Вот именно! — Артем остановился передо мной. — Слушай, а давай объединимся! У меня есть лодка, мотор, бензин для него, все снасти, я знаю все рыбные места! Но у меня есть одна проблема — нет машины!

— Как это нет?

— А вот так! Продал свою старуху полгода назад. Коробка передач полетела, а ремонт стоил дороже самой машины. А на новую пока не накопил. На работу на автобусе езжу.

— И как же ты лодку на озеро возишь?

— Да никак! — Артем сокрушенно развел руками. — Она у меня уже полгода в гараже пылится! Илья, давай так — я даю лодку, мотор, бензин для мотора, все свои снасти и знание местности. Ты — машину с прицепом и бензин. И едем вместе! А? Что скажешь?

Интересное предложение. С одной стороны — серьезное улучшение качества отдыха. Лодка, опытный напарник. С другой — это была запланирована как романтическая поездка вдвоем. Третий лишний.

— Артем, идея, конечно, хорошая, — начал я осторожно. — Но мы с Вероникой хотели провести время вдвоем. Понимаешь, у нас так редко удается вырваться куда-то вместе, хотелось бы… ну, романтики, тишины.

— Понимаю! — тут же закивал Артем. — Конечно, понимаю! Я же не буду вам мешать! Утром вы довозите меня с лодкой, я спускаю ее на воду и уплываю! А вы уезжаете, куда хотите! Вечером заберете меня! Я целый день буду на воде, а вы — вдвоем на берегу!

— А что? Нормальная схема! — подал голос Фырк. — Соглашайся!

— Мне нужно подумать, — сказал я. — И с Вероникой обговорить. Не думаю, что она будет против, но обговорить этот момент надо.

— Конечно! Конечно, думай сколько нужно! — Артем тут же согласился. Он встал, направляясь к двери. — Просто если надумаете — звони! Я сразу же смену поменяю, договорюсь! Я так мечтаю на воду выбраться!

Он уже открыл дверь, но обернулся.

— И знаешь что? Если поедем — я эхолот возьму! У меня есть, он отлично рельеф дна показывает! Все ямы, все бровки найдем! Рыба наша будет!

И он вышел. Я остался один, обдумывая его неожиданное предложение.

С одной стороны — нарушение первоначального романтического плана. С другой — возможность превратить простую поездку на природу в настоящее рыболовное приключение.

Задача требовала обсуждения с «главным союзником» — Вероникой.

Я вернулся в ординаторскую и сел за свой стол, разложив перед собой стопку историй болезней. Нужно было проверить все назначения на завтра, написать дневники, убедиться, что каждый пациент получает правильное и своевременное лечение.

Так, посмотрим. Полковник Обухов — дренаж удален, завтра контрольные анализы крови. Николай Семенович Бубнов — переведен в реанимацию, стабилен, продолжаем антибиотики, обезболивающие, строгий контроль диуреза. Артур Мкртчян под охраной — продолжаем курс преднизолона, готовим документы к выписке прямо в руки конвоя…

— Эй, двуногий, а может, хватит уже работать? — Фырк устроился на подоконнике среди чахлых фикусов. — Посмотри — в отделении тишь да гладь! Все стабильные! Тяжелых нет! Можно и отдохнуть наконец!

Он был прав. Я мысленно пробежался по списку — тридцать два пациента в отделении, и все в удовлетворительном или стабильно тяжелом состоянии.

Семнадцать послеоперационных шли на поправку, десять плановых готовились к завтрашним операциям, пятеро лежали на консервативном лечении. Никаких экстренных ситуаций, никаких диагностических ребусов.

Когда я в последний раз брал полноценные выходные? Две недели назад? Три? Я даже не мог вспомнить. Это был плохой симптом. Симптом профессионального выгорания, который я так глупо проигнорировал в своей прошлой жизни.

В семь часов вечера моя квартира встретила меня благословенной тишиной и прохладой. После больничной суеты, криков, стонов и запахов, это однокомнатное убежище в доме старой постройки с высокими потолками и толстыми стенами казалось настоящим раем.

Вероника еще на смене. Отлично. Успею приготовить ужин.

Это была не обязанность, а тактический ход. Восстановление ее сил после двух смен подряд — это была инвестиция в наше общее хорошее настроение на весь вечер.

Я переоделся в домашнее — старые, удобные джинсы и растянутую футболку. Прошел на кухню, открыл холодильник.

Так, что у нас есть? Картошка, морковь, лук, пара кабачков. В морозилке — две куриные грудки. Идеальный набор для простого овощного рагу с курицей.

— О, кулинарное шоу начинается? — Фырк устроился на крыше холодильника, свесив лапки. — Смотри не спали кухню!

— Такого не было никогда, — парировал я. — Ну разве что очень давно. Теперь я опытный кулинар.

— Ага, такой же опытный, как я — прима-балерина Большого театра!

Я приступил к работе с хирургической точностью. Нарезка овощей ровными, откалиброванными кубиками. Курица — аккуратное отделение филе от кости, нарезка на одинаковые кусочки.

Разогрел глубокую сковороду, налил масло. Сначала обжарил курицу до идеальной золотистой корочки — классическая реакция Майяра.

Затем добавил лук, морковь. По квартире поплыл густой, домашний, уютный запах.

Теперь кабачки и картошка. Залить водой, добавить соль, перец, лавровый лист. И оставить тушиться на медленном огне на полчаса. Процесс денатурации белка и размягчения клетчатки запущен.

Пока рагу готовилось, я накрыл на стол. Простая, но идеально чистая посуда. Салфетки, приборы. Нарезал свежий хлеб.

В семь тридцать тихо щелкнул замок входной двери.

— Ммм, как вкусно пахнет! — на кухню вошла Вероника. — Ты что, готовишь?

Она выглядела очень уставшей — темные круги под глазами, волосы выбились из аккуратной прически. Но она улыбалась.

— Сюрприз для самой красивой и уставшей женщины в мире, — я подошел и обнял ее. — Садись, сейчас будем ужинать.

— Ты просто чудо! — она прижалась ко мне. — Я так вымоталась, у меня даже сил нет душ принять, не то что готовить!

Она плюхнулась на стул и с наслаждением скинула туфли.

— Ох, ноги просто гудят! Две смены подряд — это настоящее издевательство!

Я разложил дымящееся рагу по тарелкам. Вероника взяла вилку, попробовала.

— Невероятно вкусно! — ее глаза округлились от удивления. — Когда ты успел научиться так готовить?

— Скрытый талант! Я — гений не только в хирургии, но и в кулинарии!

— Талант! — фыркнул Фырк. — Да ты же в рецепт из старой кулинарной книги подглядывал! Я сам видел!

— Не было такого, фантазер, — мысленно отмахнулся я от него.

Мы ужинали, и напряжение тяжелого дня медленно отступало.

— Я тут список составила, — Вероника достала из сумочки свой блокнот. — По нашей поездке. Палатка — есть. Спальники — два штуки, есть. Посуда походная, котелок — все есть. Я даже удочки отцовские проверила, леску намотала новую.

— Ты когда все это успела?

— Да тут на днях, — с гордостью ответила она. — Еще и продуктов закупила — тушенка четыре банки, гречка, рис, макароны. Овощи для ухи — картошка, морковь, лук. Хлеб возьмем свежий утром по дороге.

Вот что значит системный подход. Пока я импровизировал на операционном столе, она уже провела полную предоперационную подготовку нашей поездки. Организатор от бога. Без нее я бы точно забыл половину вещей, а вторую половину перепутал.

— Ты у меня не женщина, а начальник штаба! Я бы половину из этого точно забыл!

— Потому что ты мужчина! — рассмеялась она. — Вы всегда все забываете!

— Эй! Это неприкрытый сексизм!

— Это жизненная правда! — она хитро улыбнулась.

— В общем насчет поездки, — начал я. — У тебя когда выходные?

— Завтра и послезавтра, — не мигая ответила Вероника.

— Отлично, — кивнул я. — Я тоже хочу взять на эти дни, пока в больнице тихо более или менее. Я все дела срочные закончил. Да и отдохнуть уже пора бы…

— Выходные! — расплылась в улыбке Вероника. — На речке! Ура!

— Отлично! Тогда завтра с утра выезжаем!

— Ура! Наконец-то отдохнем! Костер, уха, тишина… Романтика!

— Кстати, есть один небольшой момент…

— Какой еще момент?

— Артем Воронов, наш анестезиолог, оказывается, тоже заядлый рыбак. И у него есть лодка с мотором. Он предлагает объединить усилия — у него лодка, у нас машина с прицепом.

Вероника замерла с вилкой на половине пути к орту. А потом спросила:

— И что ты об этом думаешь?

— Если честно, не знаю. С одной стороны, я очень хотел провести это время только вдвоем. С другой — лодка, конечно, это большой плюс для рыбалки.

— А он не будет нам мешать? — в ее голосе не было ревности, только практический интерес.

— Обещает, что нет. Говорит, уплывет на другой берег озера или вообще на остров.

— Ну… — Вероника на секунду задумалась. — Знаешь что? А мне все равно! Главное — вырваться из этой больницы и отдохнуть! А Артем — парень нормальный, не навязчивый. Если он действительно не будет нам мешать — почему бы и нет?

Рациональный подход. Никакой ревности, никаких сцен. Она доверяет мне и ценит дружбу. Это признак здоровых, взрослых отношений.

— Ты точно не против?

— Абсолютно! Может, так даже веселее будет! Втроем не так скучно!

— Хорошо, тогда я сейчас ему позвоню, обрадую.

— Звони! А я пока начну список вещей составлять!

Она убежала в комнату. А я прежде чем звонить Артему, набрал номер Киселева — нужно было официально отпроситься. Нужно соблюсти формальности. После утреннего инцидента он может попытаться вставить палки в колеса.

— Игнат Семенович, это Илья.

— О, привет! Как там наш дедушка?

— Стабилен, в реанимации. Артем сказал, все показатели в норме.

— Отлично! Слушай, еще раз тебе огромное спасибо за ту операцию! Я бы один с таким точно не справился!

— Не за что. Игнат Семенович, я хотел взять на завтра и послезавтра выходные. В отделении все спокойно, тяжелых пациентов нет.

— Выходные? — Киселев помолчал секунду. — А знаешь что? Бери! Конечно, бери! Ты их заслужил как никто другой! После такой сумасшедшей недели — с Журавлевым, с паразитом, с этой грыжей — тебе срочно нужен отдых!

— Вы точно справитесь?

— Справимся! Есть кому тебя подменить, а Величко ему поможет — он после сегодняшнего дня такую уверенность в себе набрал, что, мне кажется, готов сам аппендициты оперировать! К тому же я со всеми тяжелыми за эти дни раскидался. Отдыхай спокойно!

— Спасибо, Игнат Семенович!

— Не за что!

Совсем скоро, когда у меня будет свой диагностический центр, не надо будет ни у кого отпрашиваться. Сам себе хозяин. Осталось совсем немного. Сейчас освежу голову в выходные, приведу мысли в порядок.

Следующий звонок — Артему.

— Артем? Это Илья. Насчет рыбалки — мы согласны! Поехали вместе!

— Правда⁈ — голос Артема в трубке прозвучал так, как будто он только что выиграл миллион. — Отлично! Супер! Когда едем?

— Завтра утром. У меня официальный выходной.

— У меня завтра смена… Стоп, подожди минутку! — в трубке послышались какие-то приглушенные голоса, Артем с кем-то договаривался. Через две минуты он вернулся: — Все, я договорился! Меняюсь с Петровым! Он завтра дежурит за меня, а я в понедельник за него! Едем!

— Во сколько и где встречаемся?

— Давай в восемь утра у гаражей на Советской! Знаешь, где это?

— Знаю. Там гаражный кооператив «Мотор».

— Точно! Мой гараж — номер сорок семь! Я буду ждать тебя уже с лодкой на прицепе!

— Договорились! До завтра!

— Жду с нетерпением! Наконец-то выберусь на воду

Я обрадовал Веронику, что все уладил и после ужина мы перебрались в гостиную. Устроились на диване под теплым пледом. По местному каналу шли вечерние новости — губернатор торжественно открывал новый мост через Оку, а на какой-то передовой ферме собрали рекордный урожай свеклы.

Вероника прижалась ко мне.

— Знаешь, я так рада, что мы едем. Нам нужно чаще выбираться куда-нибудь вместе.

— Согласен. Работа съедает абсолютно все время.

— Давай договоримся — хотя бы раз в месяц будем куда-то ездить. Хоть на один день. Просто чтобы сменить обстановку.

— Договорились.

Она приподнялась и нежно поцеловала меня.

— Ну все, начались телячьи нежности! Сюси-пуси! — раздался в моей голове возмущенный голос Фырка. — Я пойду в другую комнату, а то у меня от этого сахара сейчас все слипнется

В семь часов утра раздалась пронзительная трель будильника безжалостно вырвала меня из глубокого сна. Я наощупь нашарил кнопку на тумбочке и убил назойливый звук.

Выходной. Рыбалка. Нужно вставать.

Вероника уже была на ногах, легкой тенью метаясь по комнате и складывая последние вещи в большую спортивную сумку.

— Вставаешь⁈ — весело спросила она. — Через час надо бы выехать! Артем уже, наверное, лодку к прицепу крепит!

Я сел на кровати, протирая глаза.

— Уже встаю. Кофе есть?

— Сейчас будет самый лучший кофе для самого лучшего хирурга! Но сначала тебе нужно умыться.

Холодная вода окончательно привела меня в чувство. Пока я брился, из комнаты доносились ее деловитые комментарии:

— Так, удочки в чехле, в машине. Продукты упакованы. Палатка, спальники… Аптечка! Ох ты, где наша походная аптечка?

— На верхней полке в шкафу в прихожей! — крикнул я.

— Нашла! Что еще… Спички! Точно, спички! Без спичек какой костер!

К половине восьмого мы были полностью готовы. Багажник моей машины был забит под завязку: чехол с удочками, громоздкий брезентовый сверток с палаткой, два объемных спальника, сумка с продуктами. Салон тоже был забит — на заднем сиденье лежали наши рюкзаки с личными вещами.

Мы едем на два дня или эмигрируем в другую страну? Но ее энтузиазм был настолько заразительным, что спорить не хотелось.

— Ого, сколько вещей! — Фырк с комфортом устроился на заднем сиденье, на моем рюкзаке. — Вы точно не на Северный полюс в экспедицию собрались?

— Лучше перебдеть, чем недобдеть, — авторитетно заявила Вероника, видя как я скептически на все это смотрю.

Мы поехали. Утро выдалось прохладным, но ясным и солнечным. Улицы были почти пустыми.

Гаражный кооператив «Мотор» находился на самой окраине города. Длинные, уходящие за горизонт ряды ржавых металлических гаражей, воздух, пропитанный запахом машинного масла, бензина и сырости.

— Сорок седьмой… сорок седьмой… Вон он! — Вероника указала пальцем.

У открытого сорок седьмого гаража действительно стоял Артем. И не один. Рядом с ним на земле высилась целая гора вещей: два больших туристических рюкзака, ящик для снастей, отдельный ящик, видимо, с едой, и даже плетеная корзина для пикника.

Что-то не сходится. Это был не набор одинокого рыбака-аскета. Это был набор для комфортного семейного отдыха на природе.

Я притормозил у гаража, вышел из машины.

— Привет, Артем! Ты что, тоже решил на Северный полюс переехать?

Артем нервно хихикнул. Он был явно смущен и почему-то избегал смотреть мне в глаза.

— Привет, Илья! Привет, Вероника! Да нет, просто… Тут, в общем, такой небольшой нюанс…

— Какой еще нюанс?

Он виновато почесал затылок.

— Ну, в общем… Я не совсем один еду.

— Как это не один?

— Сейчас я все объясню…

И в этот момент из гаража, с грацией фотомодели, вышла стройная блондинка. На ней были идеально сидящие обтягивающие джинсы, плотная клетчатая рубашка, кокетливо завязанная узлом на талии, и дорогие туристические ботинки, которые, казалось, ни разу не видели грязи.

Длинные светлые волосы были распущены и красиво развевались на легком утреннем ветерке, на лице — легкий, но профессионально выполненный макияж.

Кристина Волкова. Медсестра из нашего отделения. И по совместительству — племянница того самого Волкова, которого я упек за решетку.

Вот черт. Вот это поворот. Это был не просто «нюанс». Это было серьезное, непредвиденное осложнение.

— Ого! Блондинка! — с восторгом присвистнул Фырк. — Да еще та самая, которая на тебя вешалась! Это будет очень, очень веселая рыбалка!

— Всем приветик! — Кристина улыбалась ослепительной, отрепетированной улыбкой. — Илья, Вероника, как я рада вас видеть!

Я краем глаза заметил, как изменилось лицо Вероники. Улыбка исчезла, глаза округлились.

Глава 17

Мой белый седан натужно тянул тяжелый прицеп с лодкой. Двигатель на подъемах переходил на страдальческий рев, а коробка передач отвечала на каждое мое переключение протестующим скрипом. Машине явно было нелегко.

Но еще тяжелее была атмосфера в салоне.

Тишина стояла такая, что я слышал сдержанное дыхание Вероники рядом со мной. Слышал, как Артем на заднем сиденье нервно постукивает пальцами по колену. Слышал тихие, печальные вздохи Кристины.

Как мы умещались в салон это был отдельный квест. Но, перегрузив часть вещей прямо в лодку, всем стало довольно просторно.

Прекрасное начало романтического уикенда. Атмосфера как в предоперационной перед безнадежным случаем — все напряжены, молчат и ждут, когда что-то пойдет не так.

Вероника демонстративно взяла мою правую руку и крепко сжала ее в своей. Она отпускала ее только тогда, когда мне нужно было переключить передачу.

Ее пальцы были холодными и чуть влажными — верный признак стресса. Я чувствовал, как она время от времени бросает короткие, колючие взгляды в зеркало заднего вида, наблюдая за Кристиной, которая сидела за мной.

— Эй, двуногий, может, включишь музыку? — Фырк, устроившийся на приборной панели, нарушил мои мысли. — А то тишина такая, что слышно, как у всех зубы от напряжения скрипят! Смотри, твоя подруга тебе скоро руку раздавит!

Артем, видимо, тоже больше не мог выносить это гнетущее молчание.

— Слушайте, а я вам сейчас историю расскажу! — его голос прозвучал неестественно бодро. — Про то, как я в прошлом году на этом озере сома поймал! О, это была целая история!

— Сома? — Кристина тут же оживилась, поворачиваясь к нему. — Настоящего сома? Большого?

— Метр двадцать! — воодушевился Артем, с энтузиазмом размахивая руками так, что чуть не задел Веронику. — Нет, вы только представьте себе картину! Сижу я в лодке посреди озера. Раннее утро, туман стелется по воде, тишина — звенящая! Спиннинг в руках, тяжелая блесна-колебалка…

Он увлеченно рассказывал, изображая руками и размер рыбы, и процесс вываживания.

— И тут — БАЦ! Такой удар, что я чуть удилище из рук не выронил! Катушка завизжала, как поросенок, леска со свистом полетела в воду! Я фрикцион подтягиваю, а он, зараза, лодку за собой тащит!

Кристина весело захихикала и кокетливо прижалась к его плечу.

— Прямо как в фильме про акул! И что было дальше?

— Я его полчаса вываживал! — Артем явно входил во вкус. — Он меня по всему озеру за собой таскал! Как на водных лыжах! Другие рыбаки с берега смотрели, рты пооткрывали!

Вероника вежливо, сдержанно улыбнулась — той самой улыбкой, которой улыбаются малознакомым людям в лифте.

— Впечатляющая история. И где же сейчас этот трофей? Ты сделал из него чучело?

— Э-э… — Артем на мгновение смутился. — Я его отпустил. Когда вытащил на берег, посмотрел ему в глаза — а они такие умные, почти человеческие, понимающие. Ну, у меня рука не поднялась. Я его отпустил. Пусть живет.

— Какой ты добрый! — с придыханием произнесла Кристина, нежно поглаживая его по руке. — Настоящий мужчина должен быть не только сильным, но и милосердным!

— Ага, отпустил! — скептически фыркнул Фырк у меня в голове. — Скорее всего, сорвался с крючка у самого берега, а он теперь из себя героя-гуманиста строит!

— А я однажды щуку поймала! — тут же вступила в разговор Кристина, поворачиваясь так, чтобы я хорошо видел ее в зеркале заднего вида. — Правда, совсем небольшую, сантиметров сорок. Но зато сама! Без папиной помощи!

Она смотрела прямо на меня.

— Илья, а ты какую самую большую рыбу в своей жизни ловил?

Прежде чем я успел открыть рот, Вероника сжала мою руку с такой силой, что у меня хрустнули суставы.

— Илья не хвастается своими достижениями, — произнесла она ледяным, звенящим тоном. — Он не из тех, кто любит мериться размерами… рыбы.

Ого. Вероника перешла из режима «холодная вежливость» в режим «боевая готовность». Прямая вербальная атака. Еще немного, и она начнет шипеть.

— Я вообще редко рыбачу, — нейтральным тоном ответил я, пытаясь сгладить углы. — Больше для отдыха езжу, чем за уловом. Природа, тишина, покой.

— О, а я обожаю именно процесс ловли! — Кристина не унималась, снова обращаясь ко мне. — Этот азарт, адреналин! Когда чувствуешь, как рыба бьется на крючке…

— Жестоко, — коротко вставила Вероника. — Рыбе ведь больно.

— Но это же природа! — возразила Кристина. — Хищники едят своих жертв!

— Мы не хищники. Мы — люди.

— А люди — это не часть природы?

Напряжение в салоне снова стало почти осязаемым. Я почувствовал, как в висках начинает неприятно пульсировать — верный признак повышения давления от стресса.

— ПОВОРОТ НАПРАВО! — вдруг заорал Артем, спасая ситуацию. — Вон там! Видишь указатель? «Рыбхоз — три километра»!

Из зарослей иван-чая действительно торчал старый, покосившийся и облупленный деревянный указатель. Я резко вывернул руль. Седан натужно скрипнул, тяжелый прицеп качнуло, но мы вписались в поворот.

— Осторожнее! — взвизгнула Кристина. — А если прицеп отцепится?

— Не отцепится! — успокоил ее Артем. — Ничего ему не будет поверь.

Грунтовая дорога оказалась в ужасном состоянии. Глубокие ямы, колдобины, колеи от тракторов, заполненные водой. Машину начало трясти так, что у всех застучали зубы.

— Господи! — простонала Вероника, вцепившись в ручку на двери. — Мы же здесь всю подвеску убьем!

— Выдержит! — крикнул я, пытаясь объехать особо глубокую яму. — Эти машины как раз для таких дорог и создавались!

— А-а-а! Двуногий, притормози! Меня сейчас укачает! — Фырк вцепился всеми четырьмя лапками в обивку приборной панели.

Еще десять минут адской тряски, и, наконец, впереди, сквозь деревья, блеснула синяя гладь воды.

— Вот! — Артем показывал рукой направление. — Левее бери! Видите поляну у воды? Там старое кострище!

Место оказалось идеальным.

Ровная, сухая поляна размером примерно двадцать на тридцать метров, с трех сторон окруженная молодыми березками и густыми кустами ивняка, защищавшими от ветра.

Трава была низкой и плотной — было видно, что здесь часто останавливаются рыбаки. В самом центре располагалось старое кострище, аккуратно обложенное почерневшими от копоти камнями.

К самой воде вела утоптанная тропинка через заросли высокой осоки.

Классическое, «правильное» рыбацкое место. Обжитое, но чистое. Редкость в наше время.

— Так, давайте сначала разобьем лагерь! — взяла на себя командование Вероника, открывая багажник нашей машины. — Поставим палатки, организуем кухню, а потом уже все остальное!

Следующий час мы работали слаженно, как муравьи в муравейнике. Достали две двухместные палатки — нашу оранжевую и артемовскую зеленую. Пока мы с Артемом их устанавливали, девушки разбирали многочисленные сумки и рюкзаки.

— Колышки давай! — крикнул я Веронике.

— Держи! — она кинула мне небольшой мешочек с алюминиевыми колышками. — И молоток не забудь, земля твердая!

Я забивал колышки, натягивал растяжки.

Палатки встали ровно, входами друг к другу, на расстоянии метров пяти. Не слишком близко, чтобы не мешать друг другу спать, но и не слишком далеко — все-таки мы одна компания.

Кристина с Вероникой, работая на удивление слаженно, тем временем натянули между двумя березами веревку и развесили на ней полотенца. Затем они установили складной туристический столик и четыре рыбацких стульчика вокруг кострища.

— Где у нас будет кухня? — спросила Вероника.

— Давайте тент натянем! — тут же предложил Артем. — У меня с собой есть!

Он достал из одной из своих многочисленных сумок большой брезентовый тент размером три на четыре метра.

Мы вчетвером натянули его между деревьями, создав импровизированную крышу над нашей будущей «кухней». Под тентом поставили второй, поменьше, столик, на котором девушки начали раскладывать посуду и продукты.

Фырк, выбравшись из машины, носился по поляне, с азартом исследуя новую территорию.

— О! Тут мышиные норы! И полевки бегают! Можно поохотиться! Эй, двуногий, можно я на охоту пойду?

— Ты же бурундук, — мысленно ответил я. — Какая тебе охота на мышей?

— Зануда! — фыркнул бурундук, но послушно остался рядом.

Закончив с лагерем, мы начали разбирать рыболовные снасти. У Артема оказался целый арсенал: пять разных удочек, два спиннинга, большой подсачек, садок для рыбы и несколько коробок, доверху набитых блеснами, крючками, поплавками и прочей мелочью.

— Ты что, рыболовный магазин ограбил? — пошутил я.

— Копил годами! — с гордостью ответил он. — Каждая снасть — для своей рыбы, для своего времени года!

И тут я заметил, что девушки, закончив с кухней, о чем-то тихо переговариваются, возясь с посудой. Идеальный момент.

— Артем, поможешь лодку к воде спустить? Она тяжелая, я один не справлюсь.

— Конечно! Пошли!

Мы взялись за борта старой, но ухоженной алюминиевой лодки. Она была покрашена свежей зеленой краской, дно было идеально чистым, а аллюминевые весла отполированы до блеска.

Мы понесли ее к воде. Когда отошли на достаточное расстояние от лагеря, так что голоса девушек превратились в неразборчивый щебет, я остановился.

— Так, Артем, давай начистоту.

— Что? — он попытался сделать невинное лицо, но получилось крайне неубедительно.

— Какого черта ты притащил с собой Кристину? — я спросил прямо, без предисловий. — Мы же четко договаривались — ты на своей лодке, мы с Вероникой — отдельно.

Артем опустил свой край лодки на песок и виновато почесал затылок.

— Илья, прости. Я дурак. Полный идиот. Я вчера вечером встретился с ней, она спросила, какие у меня планы на выходные. Ну я и брякнул про рыбалку, не подумав…

— И?

— А она как обрадовалась! Глаза загорелись! «Ой, я обожаю рыбалку! А можно с вами?» Я, если честно, подумал, что она просто шутит. Ну, какая девушка, да еще такая красивая, поедет с ночевкой на рыбалку?

Стереотипное мышление. Он решил, что красивая блондинка шутит про рыбалку, и попался в собственную ловушку.

— Оказалось, она с самого детства рыбачит! — с восторгом продолжил Артем. — Ее папа — был заядлым рыбаком, он ее с пяти лет с собой на речку таскал! Она и удочку держать умеет, и червя насаживает, не морщась, и рыбу чистит! Представляешь?

— Удивительно, — сухо согласился я. — И ты не смог ей отказать.

— А как⁈ — Артем сокрушенно развел руками. — Она такие глазки сделала! Губки надула! Говорит: «Артемчик, ну пожалуйста! Я так давно на природу не выбиралась! Я в этой больнице уже задыхаюсь!»

— Артемчик! Ха! — хмыкнул у меня в голове Фырк. — Ну все, обвела парня вокруг пальца, как младенца!

— То есть ты просто не смог сказать «нет» красивой девушке? — уточнил я.

— Ну… да, — признался Артем, густо покраснев. — Илья, мне кажется, у нас с ней что-то серьезное намечается! Она такая… она особенная! И умная, и веселая, и увлеченная!

— И красивая.

— И красивая, да! Но дело не только в этом! Она действительно очень интересный человек!

Влюбленный дурак. Классическая картина. Гормоны полностью отключили критическое мышление.

— Артем, меня это не особо волнует. Но Вероника еще с больницы к ней ревновала. И сейчас она напряжена как струна. Ты видел, как они друг на друга в машине смотрели?

— Видел, — понуро кивнул он. — Прости, Илья. Я все исправлю. Я постараюсь, чтобы Кристина тебе даже слова не говорила. Буду ее постоянно отвлекать!

— Надеюсь. Потому что если они сцепятся, отдых будет испорчен для всех.

— Я все понял. Буду начеку.

Мы дотащили лодку до самой воды и привязали ее к толстому корню старой ивы, который уходил прямо в реку.

Спустя тридцать минут мы вернулись в лагерь. Девушки, на удивление, уже успели организовать легкий перекус — на треноге над костром висел старый, закопченный котелок, из которого шел пар, а на складном столике были нарезаны аккуратные бутерброды с колбасой и сыром.

— Мальчики, идите есть! — позвала Вероника. — Пока чай горячий!

Мы сели на раскладные стульчики вокруг костра. Кристина демонстративно устроилась рядом с Артемом, практически прижавшись к нему боком. Время от времени она то поправляла ему воротник рубашки, то счищала с его плеча несуществующую пылинку.

Она метит территорию. Показывает всем, и в первую очередь Веронике, что Артем — ее трофей, и на меня она больше не претендует. Умный ход. Снижает уровень угрозы.

Вероника это заметила. Я видел, как в ее глазах сначала мелькнуло удивление, потом — быстрое понимание, и, наконец, — нескрываемое облегчение.

Она тоже умная девушка. Она поняла сигнал. Основной источник ее утреннего раздражения только что был нейтрализован. Лед начинает таять.

— Чай очень вкусный! — похвалил Артем, сделав глоток. — С дымком!

— Это все костер, — улыбнулась Вероника. — Он особый аромат придает.

— А я умею потрясающий чай с травами заваривать! — тут же вставила Кристина. — С мятой, чабрецом, душицей! Если найдем здесь, в следующий раз обязательно сделаю!

— Было бы здорово, — неожиданно дружелюбно ответила Вероника.

После чая Артем решительно встал.

— Так, я поплыл места прикармливать! У меня тут есть три проверенные точки, где всегда клюет! Сейчас по килограмму прикормки в каждую заброшу, к вечеру там рыбы будет — как в аквариуме!

Он сел в лодку, дернул шнур стартера. Старенький «Вихрь» пару раз чихнул сизым дымом, но потом взревел и заработал. Артем помахал нам рукой и, оставляя за собой пенный след, скрылся за поворотом реки.

Кристина проводила его долгим, мечтательным взглядом.

— Какой он все-таки молодец! Все знает, все умеет! — с придыханием произнесла она.

— Да, Артем хороший, — на удивление тепло согласилась Вероника.

Мы расставили удочки вдоль берега. Я выбрал себе место у старой, затопленной коряги — обычно хищная рыба любит прятаться в таких засадах. Вероника устроилась справа от меня. Кристина — слева, но на приличном, почтительном расстоянии.

Мы сидели молча. Три поплавка — красный, синий и зеленый — мерно покачивались на небольших волнах. Солнце приятно припекало, от воды тянуло прохладой и терпким запахом тины.

Идиллия. Если забыть про утреннее напряжение. Но слишком тихая. Отсутствие клева снова может породить скуку и вернуть напряжение.

Прошло двадцать минут. Ни одной, даже самой слабой, поклевки.

— Может, наживка не та? — нарушила тишину Кристина.

— Днем рыба обычно вялая, — со знанием дела объяснила Вероника. — Жарко ей. Основной клев, как правило, рано утром, до десяти, и вечером, после пяти.

— А я читала, что можно специальными ароматизаторами рыбу приманивать! — Кристина полезла в свою сумочку и достала оттуда маленький пузырек. — Вот, анисовые капли! Говорят, карп их просто обожает!

— У нас есть свой, проверенный секрет, — загадочно улыбнулась Вероника.

— Какой? — с живым интересом спросила Кристина.

— Терпение, — улыбнулась Вероника.

Прошло еще десять минут полной тишины. Рыба не клевала категорически.

Нужно что-то предпринять. Иначе мы так и просидим до самого вечера, глядя на неподвижные поплавки.

— Фырк, — мысленно позвал я. — Нужна твоя помощь. Нужно немного… оживить обстановку. Пригони рыбу к берегу.

Бурундук, дремавший в тени под кустом, лениво открыл один глаз.

— Что⁈ Опять я? Что я тебе, собака-загонщик?

— Ну пожалуйста. Представь, что ты не собака. Ты — великий подводный охотник. Загоняешь свою добычу в ловушку. Ты же хотел мышей загонять.

— Хм… — Фырк задумался. Метафора ему понравилась. — Охотник, говоришь? Подводный? Это интересно! Как акула! Или как касатка!

Он вскочил, подбежал к самой кромке воды и бесшумно нырнул. Я увидел, как под водой на мгновение мелькнула его маленькая, юркая тень.

Не прошло и минуты, как мой красный поплавок резко дернулся и пошел в сторону.

— Есть! — я сделал короткую, резкую подсечку.

На крючке забился полосатый окунь граммов на двести. Настоящий красавец — яркие темные полосы, оранжевые, как огонь, плавники.

— Молодец! — захлопала в ладоши Вероника. — Первый пошел!

— Это только начало! — азартно сказал я, быстро насаживая на крючок нового червя.

Следующая поклевка была у Вероники — окунь чуть поменьше, граммов на сто пятьдесят. А затем и у Кристины — ее поплавок медленно и плавно ушел под воду, и она вытащила приличную, серебристую плотву.

Фырк старался вовсю. Я почти физически ощущал его азарт. Он гонял под водой мелкие стайки рыбы, аккуратно направляя их прямо к нашим крючкам.

Умный зверь. Идеальный инструмент не только для диагностики, но и для тимбилдинга. Ничто так не сближает людей, как совместный успешный улов.

За час мы наловили с десяток окуней, пару крупных плотвиц и даже одну небольшую щучку — граммов на четыреста, которая жадно схватила червя у самого берега.

— Ух ты! — восхитилась Кристина, когда я выволок щуку на песок. — Настоящая хищница! Смотрите, какие у нее зубы!

— Осторожнее! — предупредила Вероника. — Она палец может отхватить!

— Я умею с ними обращаться! — с гордостью заявила Кристина. Она взяла из своего ящика специальный инструмент — экстрактор — и ловко, одним движением, извлекла крючок из зубастой пасти. — Папа научил!

На почве общего успеха девушки постепенно разговорились. Соперничество ушло, уступив место партнерству.

— А вы пробовали когда-нибудь на консервированную кукурузу ловить? — спросила Кристина.

— На кукурузу? — удивилась Вероника. — Разве рыба ее ест?

— Еще как! Карп и сазан ее просто обожают! Особенно сладкую, из банки!

— Надо же! Никогда бы не подумала! Надо будет попробовать!

— А я однажды на обычный хлебный мякиш сазана поймала! Килограмма на три, наверное!

— Правда? Как это?

— Скатала плотный шарик, насадила на крючок, и на самое дно! Сазан же по дну кормится, ил роет!

Постепенно утреннее напряжение полностью ушло. Девушки увлеченно делились рыбацкими хитростями, и даже начали смеяться над какой-то общей шуткой про рыбака и золотую рыбку.

Интересный феномен. Женская солидарность. Против общего «врага» — рыбы, которая не хотела клевать — они объединились.

Фырк вынырнул рядом с берегом, отряхиваясь и разбрасывая брызги.

— Все! Хватит с меня! Я устал! Больше не буду! Вы и так на уху уже наловили!

В этот момент из-за поворота показалась лодка Артема. Он вернулся — мокрый, но очень довольный.

— Ну все! Я три лучшие точки прикормил! Вечером там такой клев будет! Держись, рыба!

Кризис миновал. Поездка была спасена. Иногда, чтобы решить сложную психологическую проблему, нужен не скальпель, а обычный бурундук-фамильяр.

В обед Вероника, проявив чудеса кулинарии в походных условиях, приготовила обед — настоящую, правильную уху из свежепойманных окуней и плотвы. Она сама почистила рыбу, нарезала картошку, морковь, лук. Все это отправилось в закопченный котелок, который мы повесили над жарко пылающим костром.

— Минут двадцать — и будет готово! — объявила она, помешивая варево длинной ложкой.

Густой, насыщенный аромат ухи с дымком поплыл по поляне, заставляя желудок нетерпеливо сжиматься.

И тут грянула музыка.

Громкая с тяжелыми басами. Попсовый мотивчик вперемешку с агрессивным рэпом. Громкость была выкручена на максимум — можно было разобрать каждое слово.

— Какого черта⁈ — Артем, до этого мирно дремавший в своем кресле, вскочил.

Я повернул голову. Звук доносился с соседней поляны, метрах в ста пятидесяти от нас, скрытой за полосой кустов.

— Пойду посмотрю, что за дискотека! — Артем сжал кулаки.

— Я с тобой, — сказал я, поднимаясь.

Мы прошли через густые заросли ивняка и вышли на опушку. Соседняя поляна была больше нашей раза в полтора. И там расположилась большая, шумная компания.

Три машины — две потрепанных внедорожника и старый микроавтобус. Человек пятнадцать — женщины, мужчины разного возраста, от двадцати до сорока лет. Некоторые уже были без рубашек с банками пива в руках.

Социальная группа: «агрессивные отдыхающие». Потенциальная угроза: высокая. Состояние: прогрессирующее алкогольное опьянение, что снижает порог агрессии и предсказуемость поведения.

Классическая компашка, которая в понедельник утром пополняет статистику травмпункта переломами, сотрясениями и ножевыми ранениями.

Посреди поляны, как идол, стояла огромная музыкальная колонка размером с тумбочку. Вокруг нее — ящики с пивом, бесчисленные пакеты с едой, несколько дымящихся мангалов.

Один из них — толстый, лысый, с тяжелой золотой цепью на бычьей шее — в экстазе плясал с бутылкой водки в руке, выкрикивая что-то нецензурное в такт музыке.

— Пойдем, сделаем им замечание! — решительно шагнул вперед Артем.

Я схватил его за руку.

— Стой. Не глупи.

— Но они же нам всю рыбу распугают! Да и вообще, так нельзя!

— Артем, посмотри на них внимательно, — сказал я спокойно. — Видишь татуировки?

Он присмотрелся. У того, что плясал, на груди красовались церковные купола. У другого, сидевшего на капоте внедорожника, на плече была выбита восьмиконечная звезда.

— Бывшие заключенные или типа того, — пояснил я. — Пятнадцать пьяных, агрессивных мужиков.

Артем — хороший парень, но он мыслит категориями справедливости. А эти люди живут по законам силы. Справедливость для них — это право сильного делать то, что он хочет.

— Но это же несправедливо! — кипятился Артем.

— Жизнь — несправедливая штука, Артем. Их пятнадцать. Нас — двое. Вступать с ними в конфликт сейчас — это не геройство, а клиническая глупость. Да и закон они не нарушают.

— Правильно думаешь, двуногий! — согласно кивнул Фырк. — Эти быки из тебя и твоего друга отбивную в два счета сделают!

— Но что же нам тогда делать? — Артем все еще не мог успокоиться.

— Ничего. Рыбу на уху мы уже наловили. Вечером, когда будет клев, уплывем на лодке на другой берег или на остров, подальше от них. Сейчас — просто переждем.

— Но это же трусость!

— Это благоразумие, — я посмотрел ему в глаза. — У нас в лагере две девушки. Ты хочешь подставить их под удар из-за своего желания доказать, что ты прав?

Этот аргумент подействовал. Артем сдулся.

— Нет, конечно… Ладно, ты прав. Пошли обратно.

Мы вернулись в лагерь и объяснили ситуацию девушкам.

— Может, нам лучше переехать? — с тревогой предложила Кристина. — Поищем другое, более тихое место?

— Нет смысла, — ответил я. — Мы потеряем полдня на сборы и переезд. Они достаточно далеко, чтобы не мешать нам физически. Единственная проблема — громкая музыка.

— Ну и пусть себе веселятся, — философски заметила Вероника. — Главное, чтобы к нам не лезли. Песни, кстати ничего такие. Можно и самим потанцевать.

Мы сели обедать.

Уха получилась отменной, наваристой и ароматной. После обеда, чтобы отвлечься от назойливой музыки, мы сели играть в карты — сначала в подкидного дурака, потом в «козла».

Артем, которому явно не везло, проиграл три раза подряд, и Кристина весело смеялась над его неудачами.

В четыре часа Артем, решив, что пора готовиться к вечернему клеву, снова уплыл на своей лодке подкармливать дальние точки. Кристина, сославшись на усталость, ушла в свою палатку читать — она взяла с собой какой-то толстый дамский роман.

А мы с Вероникой неспешно прогуливались вдоль берега. Оглушительная музыка с соседней поляны все еще гремела, но мозг уже адаптировался и воспринимал ее как неприятный, но привычный фон. Иногда сквозь рэп и попсу доносились взрывы пьяного хохота и отборный мат.

Ока в этом месте делала плавный, красивый изгиб. Берег был песчаным, местами поросшим высокой, шуршащей на ветру осокой. Старые ивы склоняли свои плакучие ветви к самой воде, создавая уютные, тенистые уголки.

— Знаешь, — сказала вдруг Вероника, беря меня под руку. — А Кристина, кажется, не такая уж и плохая.

— Изменила свое мнение?

— Она совершенно точно запала на Артема. Ты видел, как она на него смотрит? Как на икону! С таким обожанием!

Женщины гораздо лучше мужчин считывают невербальные сигналы. Это эволюционное преимущество, отточенное тысячелетиями. Если Вероника говорит, что угрозы больше нет, значит, ее действительно нет.

— Значит, можно расслабиться? — уточнил я.

— Можно, — Вероника уютно прижалась к моему плечу. — Я вижу, что ты к ней абсолютно равнодушен. И, что самое главное, она это тоже видит. Поэтому она быстро переключилась на более доступную и заинтересованную цель.

— Артем, кажется, не против.

— Еще бы! Такая яркая девушка обратила на него внимание! Он же на седьмом небе от счастья!

Мы дошли до небольшого, тихого заливчика, где течение почти не чувствовалось. Вода здесь была кристально-прозрачной, было видно песчаное дно и суетливые стайки мальков, сверкающих на солнце. Мы сели на ствол поваленного дерева — старой ивы, которую, видимо, свалило весенним ураганом.

— Хорошо здесь, — вздохнула Вероника. — Если бы не эти придурки со своей музыкой, было бы просто идеально.

— Потерпим. Вечером уплывем на лодке.

— А если они до самой ночи буянить будут?

— Тогда будем засыпать под их зажигательные серенады.

Мы попробовали еще немного половить с берега, но безуспешно. Музыка, вибрация от которой передавалась по земле и воде, действительно распугала всю рыбу в округе.

В пять часов мы вернулись в лагерь. Артема все еще не было. Кристина как раз вышла из своей палатки — заспанная, с милым отпечатком от подушки на щеке.

— А где Артем? — зевнула она.

— Все еще прикармливает, — ответил я.

— Что-то он долго.

Мы решили больше не рыбачить и легли отдохнуть в свою палатку. Вероника прижалась ко мне.

— Все-таки хорошо, что мы выбрались. Несмотря ни на что.

— Согласен. Нам нужно чаще так отдыхать.

— Обязательно. Хотя бы раз в месяц. Договорились?

— Договорились.

В семь часов вечера, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо и реку в густые золотисто-оранжевые тона. Музыка с соседней поляны наконец-то стихла — то ли у них сел аккумулятор, то ли они просто устали орать.

Мы сидели у костра, пили горячий чай. Кристина все чаще поглядывала на темнеющую реку, нервно теребя в руках свой мобильный телефон.

— Где же Артем? — в ее голосе слышалась плохо скрываемая тревога. — Прошло уже три часа!

— Наверное, увлекся, — попытался я ее успокоить. — Рыбаки, когда начинается клев, совершенно не замечают времени.

— Но он же обещал нас вечером на лодке покатать! Хотел показать места, где щука на закате берет!

Она снова набрала его номер. Приложила телефон к уху. Долгие, безнадежные гудки.

— Не берет! — в ее голосе появились откровенно панические нотки. — Я уже пятый раз звоню — он не отвечает!

Скорее всего, телефон лежит в рюкзаке на дне лодки, а шум мотора не дает его услышать. Но проверить все же надо.

Вероника подошла к Кристине и успокаивающе положила ей руку на плечо.

— Кристина, не паникуй. Может, у него просто телефон разрядился. Или здесь связи нет — места-то глухие.

— А если с ним что-то случилось? — Кристина вскочила. — Вдруг мотор заглох посреди реки? Или, не дай бог, лодка перевернулась?

— Артем — опытный рыбак и лодочник, — вставил я. — И плавает он отлично. Да и Ока здесь — река спокойная, не море.

Но Кристина уже накручивала себя.

— А если ему просто плохо стало? Солнечный удар? Или сердце? Он мне как-то говорил, что у него в прошлом году аритмия была!

Аритмия у тридцатилетнего? Это нехороший знак. Хотя, скорее всего, это была функциональная экстрасистолия на фоне стресса и хронического недосыпа. Но риск внезапной коронарной смерти, хоть и минимальный, существует всегда.

— Двуногий, а может, и правда стоит проверить? — Фырк, дремавший у костра, открыл глаза. — Вдруг с твоим другом реально что-то случилось?

— Фырк, — мысленно обратился я к нему. — Сгоняй, найди Артема. Посмотри, что с ним.

— Опять я⁈ — возмутился бурундук. — Я тебе что, спасательная служба МЧС?

— Какой-то ты сегодня нерасторопный. Быстро слетаешь, одним глазком глянешь и обратно. Давай, не ленись.

— Ладно, — проворчал Фырк. — Но ты мне должен! Большую, жирную рыбу должен!

Он подбежал к воде и бесшумно нырнул. Я увидел, как маленькая темная тень стрелой помчалась вдоль берега под водой.

— Давайте пройдемся по берегу, — предложил я девушкам, чтобы отвлечь их. — Посмотрим, может, он уже возвращается.

Мы втроем вышли на песчаный пляж. Вода была темной и спокойной, лишь легкая рябь бежала по ее поверхности от вечернего ветерка. На горизонте не было ни одной лодки.

Кристина закусила губу.

— Господи, где же он? Илья, может, поплыть его искать?

— На чем? У нас нет второй лодки.

— Вплавь?

— Ока широкая, и течение здесь довольно сильное. Это очень опасно.

И абсолютно бессмысленно. Река — это не бассейн, искать человека вплавь — все равно что искать иголку в стоге сена.

И тут из кустов за нашими спинами послышался громкий треск веток. Мы резко обернулись.

На нашу поляну вышли трое мужчин. Те самые, с соседней.

Вот черт. Я знал, что этот день не закончится добром.

Первый — здоровенный детина лет тридцати пяти, с бычьей шеей и маленькими глазками. Он был голый по пояс, и на его мощной груди красовалась огромная татуировка с двуглавым орлом. В руке он держал открытую бутылку пива.

Второй — тощий и жилистый, с хитрым прищуром и козлиной бородкой. На его плече был наколот череп с костями.

Третий — лысый качок с красным от загара и выпитого алкоголя лицом. Его руки были толщиной с мои ноги, а на бицепсе красовалась кривая надпись «Смерть ментам».

Прекрасная компания.

Социальный статус — пролетариат с криминальным анамнезом. Состояние — выраженное алкогольное опьянение, стадия эйфории с переходом в агрессию. Цель — поиск «приключений».

Здоровяк ухмыльнулся, обнажив несколько золотых фикс.

— О-па! А вот и встреча! А мы-то думали, тут одни скучные рыбаки сидят!

Он медленно, оценивающе окинул взглядом девушек и облизнулся.

— А тут, оказывается, такие красотки! Повезло нам сегодня, братва!

Вероника инстинктивно прижалась ко мне. Кристина сделала шаг назад, споткнувшись о корень.

Тощий заржал противным, визгливым смехом.

— Смотри, Серый! Один петух на двух курочек! Не многовато ли будет для одного?

Лысый качок сделал шаг вперед. От него за три метра несло перегаром и потом.

— Точно! Делиться надо! Мы же соседи!

Глава 18

Здоровяк с бычьей шеей медленно, почти лениво, протянул свою мясистую лапу в сторону Вероники. Рука была огромной — пальцы толстые, как сардельки, а на запястье синела грубая, самодельная наколка в виде паутины.

— Пойдем, красавицы, с нами повеселитесь! — его голос был хриплым от дешевой водки и сигарет. — У нас там весело! Музыка, шашлычок под коньячок, водочка холодная!

Я сделал резкий, но не агрессивный шаг вперед, вставая между ним и девушками. Все мышцы в теле мгновенно напряглись, горячая волна адреналина ударила в кровь.

— Не трогай ее, — сказал я спокойно, но твердо. — Пожалуй вам следует удалиться, господа.

Нужно показать, что я не боюсь, но не провоцировать. Пьяные агрессоры непредсказуемы. Первая задача — остановить их продвижение, обозначить границу.

Здоровяк остановился. Его маленькие глазки, глубоко утопленные в мясистое лицо, прищурились до размера булавочных уколов.

— Ты че, борзый, а? Салага!

«Салага». Классический прием вербальной агрессии. Попытка унизить, задеть, вывести из равновесия. Не сработает.

— Я спокойный, — ответил я таким же ровным тоном, глядя ему прямо в глаза. — Просто прошу вас оставить нас в покое. Мы никому не мешаем, отдыхаем.

Тощий с козлиной бородкой — черные, жидкие волоски торчали редкими клочками на его остром подбородке — противно заржал. Смех был мерзкий, гнусавый.

— Ха! Слышь, Бычок! Салага просит! Вежливо так! Культурненько!

«Бычок». Кличка подходящая. Тупой, агрессивный, прет напролом.

— Может, ему «пожалуйста» сказать? — продолжал глумиться тощий. — Может, он тогда отвалит?

Третий, лысый качок с идеально круглой головой, красной от загара и алкоголя, как перезрелый помидор, обошел меня справа. От него несло перегаром за три метра.

— Да он нас не уважает, братва! Мы по-хорошему пришли, с соседями познакомиться, а он тут нос свой задирает!

Окружают. Классическая тактика уличного нападения. Один отвлекает внимание с фронта, двое заходят с флангов. Первый удар, скорее всего, полетит сбоку или сзади, от того, кого я не вижу.

Фырк нервно забегал у моих ног, его маленькие лапки поднимали облачка песчаной пыли.

— Двуногий, они тебя сейчас в котлету превратят! В отбивную! Давай я кому-нибудь из них в глаз прыгну? Или за яйца цапну?

— Не надо, — мысленно ответил я. — Только спровоцируешь. Сиди тихо.

— Но они же!..

— Тихо, Фырк! Я скажу если что…

Вероника прижалась к моей спине. Я чувствовал, как она мелко дрожит от страха. Ее пальцы с силой вцепились в ткань моей футболки. Слева от меня тихо, испуганно всхлипнула Кристина.

Девушки напуганы. Нужно решить это без драки, если это еще возможно.

— Мужики, — я говорил спокойно, стараясь, чтобы мой голос не выдавал напряжения. — Зачем нам конфликт? Вы отдыхаете, мы отдыхаем. Места здесь всем хватает. Давайте разойдемся мирно.

— А мы и не хотим конфликта! — Бычок оскалился, демонстрируя золотые фиксы. Улыбка была мерзкой, похотливой. — Мы хотим дружить! Особенно с такими вот красотками!

Он снова посмотрел на девушек за моей спиной, медленно и грязно облизав губы.

— Темненькая и блондиночка! Прям огонь и лед! Мечта поэта!

— Девушки не заинтересованы в вашем знакомстве, — твердо сказал я.

— А ты откуда знаешь? — тощий, которого уже прозвал Козлом за бородку, подмигнул Кристине. — Может, эта блондиночка давно хочет настоящего мужика попробовать, а не с таким вот хлюпиком время терять? А, красавица?

— Отвали от нее! — не выдержав, крикнула Вероника, выглядывая из-за моей спины.

— О-о-о! — с восхищением протянул лысый качок, которого, очевидно, звали Шаром. — А темненькая-то с характером! Темпераментная! Я таких люблю! Они в постели — просто огонь! Царапаются, кусаются!

Он сделал непристойный жест руками, изображая большую женскую грудь.

— Такие формы, такая попка! М-м-м! Конфетка!

Провокация усиливается. Они намеренно говорят гадости, чтобы вывести меня из себя. Хотят, чтобы я нанес первый удар, тогда формально они будут «защищаться». Стандартная схема.

Бычок сделал еще один шаг вперед. Теперь между нами было меньше метра.

— Короче, салага, расклад простой. Ты сейчас разворачиваешься и валишь отсюда, куда глаза глядят. А девчонки идут с нами. Повеселимся, потанцуем, выпьем. А потом… — он похабно ухмыльнулся. — Потом посмотрим.

— Это не обсуждается, — отрезал я.

— Чего-о-о? Не обсуждается? — Бычок медленно наклонил голову набок, как бык перед атакой. — Ты мне тут еще условия будешь ставить?

— Я выбираю третий вариант, — спокойно сказал я. — Вы разворачиваетесь и уходите к себе на поляну. Мы остаемся здесь. Всем хорошо.

— Третий⁈ — Бычок расхохотался. Громко, лающе, запрокинув голову. — Ты что, парень, совсем охренел⁈ Борзометр сломался⁈

Козел и Шар, услышав смех своего вожака, начали медленно расходиться в стороны, окружая меня плотным полукругом. Классическое построение для группового нападения.

Сейчас начнется. Бычок взвинчен до предела. Переговоры провалены. Единственный оставшийся вариант — физический контакт. Нужно выбрать цель для первого удара.

И он сорвался.

Без предупреждения, без замаха, Бычок резко выбросил правую руку. Типичный уличный хук — короткий, хлесткий, нацеленный точно в мою челюсть.

Траектория предсказуема. Правая рука идет по широкой дуге. Скорость средняя, алкоголь в крови замедляет реакцию. Уклонение — оптимальный вариант.

Я слегка отклонился назад, перенося вес тела на заднюю ногу. Огромный, как кувалда, кулак прошел в сантиметре от моего подбородка. Я почувствовал ветер от удара. Инерция протащила Бычка вперед, разворачивая его ко мне правым боком. Идеальная позиция для контратаки.

Время для ответа. Быстро и эффективно.

Я мгновенно активировал Сонар. Луч прошел сквозь его ногу, высветив в моем сознании всю ее анатомию — кости, мышцы, связки и, главное, — нервы.

Вот она. Подколенная ямка с внешней стороны правой ноги. Точка, где общий малоберцовый нерв огибает головку малоберцовой кости. Идеальная болевая точка для временной нейтрализации.

Я резко, как пружина, шагнул вперед и нанес короткий, точный удар носком кроссовки точно в эту точку. Не слишком сильно — ровно столько, чтобы вызвать компрессионную травму нерва, но не его разрыв.

— А-А-А-А! — Бычок взвыл как раненый медведь, инстинктивно хватаясь за колено. — Сука! Ты мне ногу сломал! Сломал, гад!

Правая нога подкосилась, как будто сделанная из ваты. Бычок грузно рухнул на песок, продолжая выть и баюкать колено.

— Не чувствую ногу! Отнялась! Паралич! Скорую!

— Не сломал, — спокойно поправил я, делая шаг назад. — Это временная нейропатия малоберцового нерва. Через пять-семь минут чувствительность и подвижность полностью восстановятся. Максимум — будет небольшой синяк.

Медицинские знания — это оружие. Знание анатомии и неврологии позволяет обездвижить противника, не нанося ему серьезных, необратимых увечий.

Козел и Шар на секунду замерли, с недоумением глядя на своего вожака, корчащегося на песке. Затем переглянулись, и их лица исказились от ярости. Они бросились на меня одновременно с двух сторон.

— Убьем, сука! — заорал Козел, замахиваясь для удара левой рукой.

Левой? Странно для правши. Стоп…

Сонар снова заработал на полную мощность, сканируя обоих за долю секунды.

Цель номер один, «Козел»: деформация акромиального конца правой ключицы, признаки старого, неправильно сросшегося перелома. Массивная костная мозоль, ограничивающая подвижность плечевого сустава.

Он вынужденно компенсирует это, используя левую руку как основную. Слабое место — правое плечо.

Цель номер два, «Шар»: выраженное выпячивание межпозвоночного диска на уровне L4-L5, грыжа размером около восьми миллиметров с компрессией нервного корешка. Критическая уязвимость в поясничном отделе.

Идеально.

У каждого из них есть своя «ахиллесова пята». Организм человека, особенно после сорока и с таким образом жизни, — это карта уязвимостей. Нужно просто ее прочитать.

Козел замахнулся.

Я поднырнул под его левую руку, оказываясь сбоку от него, и нанес короткий, хлесткий удар открытой ладонью точно по выпирающей под кожей костной мозоли на его правом плече.

— ТВОЮ МАТЬ! — взвыл он, хватаясь за плечо. От резкой боли у него на глазах выступили слезы. Он отшатнулся назад. — Плечо! Опять вывихнул, гад!

Не вывихнул. Просто болезненный удар по надкостнице — одна из самых чувствительных точек.

В этот момент Шар попытался схватить меня сзади в «медвежий» захват — прижать и душить.

Я развернулся на пятке, используя его собственную инерцию против него. Когда он, неуклюже наклонившись, потянулся ко мне своими ручищами, я ударил коленом снизу-вверх. Точно в область его поясницы. Прямо туда, где, по данным Сонара, находилась грыжа.

Не сильно. Ровно столько, чтобы диск сдвинулся еще на пару миллиметров и сильнее сдавил нервный корешок.

— Ы-Ы-Ы-Ы! — раздался нечеловеческий, полный агонии вой. Шар согнулся пополам, словно его пронзило копьем, и схватился за поясницу обеими руками. — Спина! Спина отнялась! Не могу разогнуться!

Он рухнул на колени, а затем завалился на бок, скрючившись в позе эмбриона.

— Больно! Как же, сука, больно! Помогите!

— Вот это да! — Фырк подпрыгивал от восторга. — Ты их как! Бах — и готов! Бах — и второй! Бах — и третий! Все лежат! Красота! Ты прям как Брюс Ли, только в интеллигентный!

Все трое были нейтрализованы за тридцать секунд.

Бычок пытался встать, опираясь на здоровую ногу, но парализованная правая не держала, и он снова падал на песок.

Козел сидел, раскачиваясь взад-вперед и баюкая свое больное плечо. Шар лежал в позе эмбриона, тихо постанывая.

Задача выполнена. Три противника выведены из строя с минимальными, временными повреждениями. Идеальный результат.

— Что ты сделал, сука⁈ — прохрипел Бычок, пытаясь ползти ко мне на одной ноге и руках. — Что ты с нами, б…дь, сделал⁈

— Я использовал медицинские знания, — спокойно ответил я, отступая от него на безопасное расстояние. — Все вы живы, и все повреждения временные. У тебя, Бычок, через пять минут нога заработает. У тебя, Козел, плечо поболит пару дней. А у тебя, Шар, просто обострилась твоя старая грыжа. Полежишь пару дней — пройдет.

— Ты что, лекарь, что ли? — простонал Козел.

— Что-то вроде того.

— Лекарь-отморозок! — прохрипел Шар со своего места. — Таких лекарей не бывает!

Бывают. Когда им приходится защищать своих близких.

— Бычок, пошли отсюда! — крикнул Козел, пытаясь подняться. — Этот парень — псих! Он нас сейчас покалечит!

— Какой еще псих⁈ — Бычок все-таки сумел встать на одно колено. — Я его сейчас! Я его порежу!

Он полез в карман своих шорт. В сгущающихся сумерках блеснуло лезвие — складной нож-бабочка, сантиметров десять длиной.

Эскалация. Статус конфликта меняется с «драка» на «вооруженное нападение». Статья сто пятнадцать Уголовного Кодекса — покушение на убийство.

— Убери нож, — предупредил я, делая еще один шаг назад. — Не усугубляй свое положение. Сейчас это просто административное нарушение. Достанешь нож — будет покушение. Это срок.

— Да мне плевать! — Бычок эффектным движением раскрыл «бабочку». — Я тебя сейчас на ленточки порежу, гнида!

Он пополз ко мне, неуклюже размахивая ножом. Жалкое и одновременно опасное зрелище.

Дистанция — мое главное преимущество. Он не может быстро двигаться.

Я просто отошел еще на три метра в сторону.

— Стой, сука! — орал Бычок, пытаясь ползти быстрее. — Стой и дерись как мужик!

— С ползающим инвалидом, вооруженным ножом? Это не по-мужски. Это глупо.

— Бычок, хватит! — вдруг крикнул Козел. — Слышишь? Моторы!

Действительно, с реки донесся характерный, приближающийся треск лодочного мотора.

— Там люди едут! — добавил Шар, которому кое-как удалось разогнуться. Его лицо было перекошено от боли. — Увидят — полицию вызовут! У тебя же условка, придурок!

Условный срок. Логично. Все сходилось: татуировки, манера поведения, немотивированная агрессия.

Упоминание условного срока подействовало. Бычок быстро сложил нож и сунул его обратно в карман.

— Ладно, салага! Повезло тебе сегодня! Но мы с тобой еще встретимся! Это я тебе точно обещаю!

— Да пошел ты! — Козел с трудом подошел к Бычку и подхватил его под руку. — Из-за тебя у меня теперь плечо опять полгода болеть будет! Помоги ему, Шар!

— Да я сам еле иду! — прокряхтел Шар, держась за поясницу и передвигаясь мелкими, стариковскими шажками. — У меня спина отваливается!

Втроем, поддерживая и проклиная друг друга, они поковыляли обратно в сторону кустов. Бычок волочил свою парализованную ногу, опираясь на Козла. Шар ковылял сзади, согнувшись в три погибели. Уже у самых кустов Бычок обернулся.

— Это не конец, салага! Я тебя найду! И твоих девок тоже! Всех найду!

— Да заткнись ты, идиот! — рявкнул на него Шар. — Из-за тебя у меня теперь спина отвалилась! А он еще угрожает!

— Да пошли вы все! — огрызнулся Бычок.

Они скрылись в зарослях. Еще некоторое время оттуда доносились их приглушенные, злые голоса:

— Ты совсем с ума сошел⁈ Нож достал!

— У тебя же условка! Снова на зону захотел⁈

— Как мы втроем с одним не справились⁈

— Он не человек! Он какая-то машина для убийства!

— Лекарь, блин! Откуда такие лекари берутся⁈

Постепенно голоса удалились и затихли.

К берегу, мягко шурша по песку, причалила наша лодка. Артем выключил мотор и выскочил на берег как раз в тот момент, когда троица скрывалась в прибрежных кустах.

— Что происходит? — он озирался по сторонам, пытаясь понять причину нашего напряженного состояния. — Кто это был? И почему они все хромают и ковыляют, как подстреленные?

Вероника бросилась ко мне. Она обняла меня с такой силой, что я услышал, как хрустнули мои ребра.

— Илья! Господи! Ты цел? — она быстро отстранилась и начала осматривать меня с головы до ног. — Они тебя не ранили? Не порезали?

— Все в полном порядке, — я мягко погладил ее по спине, чувствуя, как она все еще дрожит. — Просто пьяные соседи приставали. Пришлось им вежливо объяснить, что мы не заинтересованы в общении.

— Приставали⁈ Илья, да ты же их всех троих уложил! Один из них был с ножом! Я видела нож!

Кристина, вся в слезах, подбежала к Артему и вцепилась в его руку обеими руками.

— Артем! Где ты был так долго⁈ Мы так за тебя волновались! Твой телефон не отвечал! Я уже думала, ты утонул!

— Мотор заглох! — начал быстро объяснять Артем, нежно обнимая дрожащую Кристину. — Свечи, кажется, залило бензином. Мне пришлось прямо на воде разбирать карбюратор, чистить их, продувать. Час, наверное, возился! Если не больше!

— А телефон? Почему ты не отвечал?

— Он в рюкзаке был, на самом дне лодки! Я пытался мотор завести, он тарахтит как трактор, я бы и не услышал! Да и он, кажется, совсем разрядился. Простите, девочки! Правда, простите! Не хотел вас так пугать!

Тут Артем заметил следы на песке — вмятины там, где падали нападавшие, глубокие борозды, где Бычок полз ко мне с ножом.

— Погодите… Тут что, драка была?

— Небольшая потасовка, — уклончиво ответил я, отряхивая песок с джинсов.

— Небольшая⁈ — возмутилась Вероника. — Илья, не скромничай! Ты в одиночку уложил троих здоровенных мужиков! Один из них с ножом на тебя полз!

— С НОЖОМ⁈ — лицо Артема побагровело. Вены на шее вздулись, кулаки сжались добела. — Где они⁈ Где эти уроды⁈ Я им сейчас покажу, как на наших девушек нападать!

Он сделал шаг в сторону кустов, но я крепко схватил его за плечо.

— Стой. Они ушли. И не надо их искать.

— Как это не надо⁈ Они напали на вас! На наших девушек!

— Артем, их на той поляне еще человек двенадцать. Минимум. Все пьяные и агрессивные. Ты серьезно хочешь сейчас пойти и в одиночку драться со всей толпой?

— Да мне плевать! — Артем пытался вырваться. — Никто не смеет трогать моих… наших девушек! Я им всем сейчас морды расквашу!

Благородный порыв. Глупый, самоубийственный, но благородный. Тестостерон в сочетании с желанием защитить свою «самку» перед лицом соперницы — мощнейшая, почти неконтролируемая комбинация.

— Еще один герой-камикадзе! — покачал головой Фырк. — Сейчас пойдет один против толпы и получит либо по морде, либо нож в печень!

— Артем, — я усилил хватку. — Послушай меня внимательно. Конфликт исчерпан. Они поняли, что лучше с нами не связываться. Трое выведенных из строя — это достаточно весомый аргумент для остальных.

— Но они же…

— Артем! — я встряхнул его, заставляя посмотреть на меня. — У нас здесь две напуганные до смерти девушки! Они дрожат от страха! Ты хочешь их напугать еще больше? Устроить здесь большую, кровавую драку, где будут переломы, кровь, а может, и трупы?

Упоминание девушек подействовало. Артем перевел взгляд на дрожащую Кристину, которая смотрела на него огромными, полными слез глазами, на мертвенно-бледную Веронику. Его лицо смягчилось.

— Черт… Ты прав. Простите, девочки. Я просто… взбесился.

Он подошел и крепко обнял Кристину.

— Прости, милая. Главное, что все целы. Я больше никуда не уплыву один, обещаю.

— И телефон держи при себе! — всхлипнула Кристина ему в плечо.

— Обязательно!

Через десять минут мы сидели у костра. Девушки молча пили горячий чай с мятой — Вероника предусмотрительно заварила целый котелок успокоительного сбора. Артем, все еще злой, яростно ковырял палкой угли в костре.

— Может, нам лучше уехать? — тихо предложила Кристина. — Прямо сейчас? Мне страшно здесь оставаться.

— Не за этим мы сюда приехали, чтобы сбегать, — покачал головой я. — Но если вы хотите, то, конечно, уедем.

— Но они же могут вернуться! — сказала Вероника.

— Вряд ли. Они сейчас зализывают раны. И десять раз подумают, стоит ли связываться с тем, кто в одиночку так быстро уложил троих их товарищей.

— Давайте все-таки поплаваем на лодке? — неожиданно предложил Артем, пытаясь сменить тему. — Я же не зря места прикармливал! Там сейчас рыба должна была собраться! Клев будет просто отличный!

— А вещи? — тут же забеспокоилась Вероника. — Как мы оставим лагерь? Вдруг эти придурки вернутся и все нам спалят? Или украдут?

Я задумался. Оставлять лагерь без присмотра действительно было опасно.

— Фырк, — мысленно позвал я. — Поможешь?

Бурундук, который сидел на бревне и сосредоточенно изображал, что грызет найденный где-то орех, поднял голову.

— Что опять? Неужели нельзя спокойно поесть?

— Останешься в лагере? Присмотришь за вещами?

— ЧТО⁈ — Фырк аж подскочил. — Опять я⁈ Я тебе что, сторожевая собака⁈ Охранная сигнализация⁈

— А кроме тебя некому. Если кто-то придет — ты сразу дашь мне знать.

— И как же я тебе дам знать, если вы будете на середине реки⁈ — возмутился он.

— Ты умный. Что-нибудь придумаешь.

— Ладно, — проворчал Фырк. — Но ты мне за это должен! Огромную, жирную рыбину! Нет, две огромные рыбины!

— Договорились, — подтвердил я.

Вслух я сказал:

— Не волнуйтесь за вещи. У меня есть предчувствие, что все будет в порядке. Интуиция.

— Интуиция? — с сомнением посмотрела на меня Кристина. — Это как-то ненадежно.

— Моя интуиция меня редко подводит, — спокойно ответил я. — Если что-то пойдет не так, я сразу почувствую. И мы немедленно вернемся.

Технически это была не совсем ложь. Фырк — это часть моей расширенной сенсорной системы, то есть, моей «интуиции».

После недолгих уговоров девушки все же согласились. Мы сели в лодку вчетвером — было тесно, но терпимо. Я устроился на носу, Вероника рядом со мной. Кристина села посередине, а Артем — на корме, у мотора.

— Держитесь! — предупредил он и с силой дернул шнур стартера.

Мотор затарахтел, выплюнув в вечерний воздух облако сизого дыма. Лодка плавно отошла от берега.

— Первая точка — вон тот залив! — кричал Артем, перекрикивая треск мотора. — Там глубина четыре метра, ямы, течения почти нет! Я утром туда пять килограммов прикормки забросил!

Мы плыли минут десять. Солнце уже почти коснулось горизонта, окрашивая воду в фантастические золотисто-оранжевые тона. Ветер стих, и Ока стала гладкой, как зеркало. У противоположного, заросшего камышом берега, Артем заглушил мотор. Тишина после оглушительного треска мотора показалась почти нереальной.

— Здесь, — прошептал он. — Тихо! Не шумите! Рыба сейчас очень пугливая!

Мы достали удочки. Кристина профессионально, без малейшей брезгливости, насадила на крючок жирного червя. Забросили. И почти сразу начался клев.

— Есть! — прошептала Вероника, делая короткую подсечку.

На крючке забился красивый полосатый окунь граммов на триста.

— И у меня! — Кристина вытащила широкого, серебристого леща.

Следующие полчаса были просто фантастическими. Рыба клевала на каждом забросе — крупные окуни, лещи, плотва, густера. Попалась даже пара небольших щучек-травянок.

Артем знал свое дело. Его прикормка сработала идеально. Вся рыба с округи собралась здесь, как на банкет.

— Смотрите! — Артем медленно поднял свое удилище. На крючке тяжело ворочался клыкастый судак килограмма на полтора. — Красавец! Вот это трофей!

Девушки, увлеченные азартом, постепенно успокоились. Страх и напряжение отступили, уступив место чистому, детскому восторгу от рыбалки.

— Ого! У меня что-то большое! — Вероника с трудом удерживала удочку, которая согнулась в дугу. — Помогите!

Я взял подсачек и помог ей вытащить рыбу. Это была щука килограмма на два!

— Вот это да! — восхитилась Кристина. — Настоящая хищница!

— Зубы смотрите! — предупредил Артем. — Палец может отхватить на раз!

За час мы наловили килограммов пятнадцать рыбы. Наш садок, опущенный в воду, тяжело надулся и еле выдерживал вес улова.

Солнце коснулось горизонта. Небо окрасилось в невероятные цвета — от нежно-золотого до густо-багрового.

— Какая красота! — вздохнула Вероника. — Как в сказке!

— Пора возвращаться, — сказал я, поглядывая на наш далекий берег. — Уже темнеет. И моя… интуиция подсказывает, что пора проверить лагерь.

Артем завел мотор, и наша лодка плавно отошла от берега. Мы поплыли обратно. Солнце уже наполовину скрылось за далеким лесом, оставив на воде длинную, трепещущую дорожку из расплавленного золота.

От реки начал подниматься легкий, молочный туман, делая противоположный берег призрачным и нереальным.

Красиво. Если забыть про инцидент с гопниками, вечер можно было бы назвать почти идеальным.

По мере приближения к нашей поляне я заметил странную деталь — с соседней стоянки больше не доносилось ни звука. Последние несколько часов музыка там то стихала, то снова гремела, но теперь звенела полная тишина.

— Странно, — сказал Артем, заглушая мотор у самого берега. — Музыка стихла. Неужели у них наконец батарея села?

— Или просто надоело орать, — предположила Вероника. — Может, напились до беспамятства и спят.

Мы вытащили лодку на песок и привязали ее к той же старой иве. Из кустов тут же выскочил Фырк. Он был явно взволнован и размахивал лапками.

— Двуногий! Наконец-то вы вернулись! Тут такое творится!

— Что случилось? — мысленно спросил я, пока мы выгружали улов.

— У соседей какая-то серьезная движуха! Сначала они громко орали, потом начали драться! Кто-то что-то разбил — звон стекла стоял! А потом — тишина!

— Дрались?

— Точно! Я из кустов подглядывал за ними! Там тот Бычок, которого ты уделал, с кем-то из своих сцепился! Орал, что его подставили и не уважают!

Нехорошо. Пьяная драка в такой компании и в таком состоянии легко могла закончиться… чем угодно.

— Пойдемте в лагерь, — сказал я вслух. — Нужно проверить, все ли на месте.

Мы прошли к нашим палаткам. Все было в полном порядке, никто ничего не трогал. Костер почти погас, остались только ярко тлеющие в темноте угли.

— Все цело! — с облегчением сказала Кристина. — Даже наши продукты не тронуты!

— Я же говорил — интуиция, — улыбнулся я.

— Интуиция! — фыркнул Фырк. — Это я тут на посту стоял! Между прочим, две наглые вороны пытались ваши бутерброды стащить! Я их прогнал!

Мы разложили рыбу, подвесили садок на высокую ветку дерева — подальше от земли, чтобы местные кошки или лисы не добрались. Артем подбросил в костер сухих дров, и огонь снова весело загудел.

— Надо бы приготовить ужин, — сказала Вероника. — Уха будет завтра, а сейчас что-нибудь быстрое.

— У меня есть консервы, — предложила Кристина. — Тушенка, зеленый горошек. Можно сделать гречневую кашу с мясом.

— Отличная идея! Я помогу!

Девушки занялись готовкой. Мы с Артемом сели у костра, налив себе по кружке горячего чая.

— Знаешь, — сказал Артем, задумчиво помешивая угли длинной палкой. — Нам все-таки крайне не повезло в этот раз. Такие соседи — это просто кошмар.

— Да ладно, — философски ответил я. — Зато рыбы наловили на год вперед. На природе отдохнули. От плохих соседей никто не застрахован.

— Все равно обидно, — вздохнул Артем. — Хотелось спокойного, тихого отдыха.

— Спокойный отдых — это миф. Всегда что-то случается.

— Это точно. К нам в прошлом году медведь забрел.

О-о-о! Похоже очередная история в стиле сома.

— Какой еще медведь? — с интересом спросила Кристина.

— А мы с ребятами из больницы выезжали. Ночью просыпаемся от грохота — а там медведь-пестун наш походный холодильник потрошит!

— И что вы сделали?

— А что мы сделаем? Кастрюлями гремели, орали что есть мочи. Он испугался и убежал. Но холодильник все-таки доломал.

Мы все засмеялись. Напряжение, висевшее в воздухе с самого утра, постепенно уходило.

И тут с соседней поляны раздался крик.

Нечеловеческий. Он был полон такой боли, ужаса и отчаяния, что у меня кровь застыла в жилах.

Это был не крик пьяной ссоры. Это был крик, который вырывается у человека, когда он испытывает невыносимую, запредельную физическую боль.

— А-А-А-А-А! ПОМОГИТЕ! УБИВАЮТ!

Следом раздался пронзительный, истерический женский визг:

— НЕТ! ПРЕКРАТИ! ОСТАНОВИ ЕГО!

И еще несколько женских голосов, плач навзрыд:

— Не надо! Пожалуйста! Хватит!

Мы с Артемом переглянулись. Без единого слова, как по команде, мы одновременно вскочили на ноги.

— Оставайтесь здесь! — крикнул я девушкам и бросился бежать через кусты в сторону криков.

— Мы с вами! — крикнула в ответ Вероника, но я ее уже не слушал.

Я продирался через густые заросли, ветки хлестали по лицу. Артем бежал рядом, тяжело дыша. Фырк несся впереди, как маленькая серая молния.

— Быстрее! Двуногий, там кого-то режут! Я чувствую запах крови!

Мы выскочили на соседнюю поляну.

И застыли в шоке.

Глава 19

Я выскочил из кустов и на мгновение замер, мой мозг, натренированный годами работы в экстренной хирургии, мгновенно начал сортировать увиденный хаос.

Поляна, освещенная дерганым светом автомобильных фар и догорающего костра, напоминала поле боя после жестокой схватки.

Три тела в разных позах, темные, почти черные в полумраке лужи крови. Группа из пяти рыдающих женщин, сбившихся в кучу у микроавтобуса.

И эпицентр этого кошмара — Бычок.

Пять мужчин едва удерживали его. Он извивался, как огромная змея, брызгая пеной изо рта. В его правой руке был зажат окровавленный нож-бабочка, которым он беспорядочно размахивал, пытаясь достать тех, кто его держал.

— Пустите меня! — его голос был нечеловеческим, хриплым, полным животной ярости. — Они все предатели! Они меня подставили! Я их всех порежу!

Наркотический психоз в острой фазе. Зрачки расширены до предела, не реагируют на свет. Психомоторное возбуждение. Координация нарушена, но сила удвоена адреналином и наркотиком. Классическая картина передозировки синтетическими каннабиноидами.

Один из державших — я узнал Козла — увидел меня и закричал:

— Лекарь! Помоги! Он же нас всех сейчас перережет!

— Держите его! — заорал я в ответ. — Не отпускайте ни в коем случае! Мне нужна одна минута!

Артем выскочил из кустов следом за мной, тяжело дыша.

— Илья, что делать⁈ — он с ужасом смотрел на лежащие тела. — Там люди истекают кровью!

— Сначала нужно нейтрализовать угрозу! — крикнул я, резко разворачиваясь. — Нельзя оказывать помощь раненым, пока псих с ножом на свободе!

Первое правило медицины катастроф, которое нам вбивали на военной кафедре: обеспечь безопасность зоны. Иначе вместо трех раненых ты получишь шесть, включая себя. Сначала — устранить опасность.

Я побежал обратно к нашему лагерю. Можно было отправить Артема, но он бы искал дольше и потерял драгоценное время.

Фырк мчался рядом, подпрыгивая на своих коротких лапках.

— Двуногий, ты чего удумал⁈ Там же люди кровью истекают!

— Знаю! Но если этот Бычок вырвется, будет еще хуже!

Я ворвался в наш тихий лагерь. Вероника с Кристиной вскочили на ноги.

— Илья! Что там происходит⁈

— Массовое ножевое! — бросил я на бегу, ныряя в салон своей машины за аптечкой.

Я схватил свой старый медицинский ящик, который брал с собой на рыбалку — мало ли что может произойти. Открыл его на земле и начал быстро перебирать содержимое. Бинты, жгуты, антисептики, шовный материал… Где же… где… Вот оно!

Ампула галоперидола — пять миллиграммов. Классический нейролептик для купирования острых психозов. И рядом — ампула диазепама, десять миллиграммов, мощный транквилизатор из группы бензодиазепинов.

Классический «коктейль для буйных».

В психиатрии моего прошлого мира его называли «химической смирительной рубашкой». Галоперидол блокирует дофаминовые рецепторы, купируя психоз и бред.

Диазепам действует на ГАМК-рецепторы, вызывая быструю седацию и мышечную релаксацию. Идеальная комбинация для данной ситуации.

Я быстро вскрыл упаковку с одноразовым шприцем на десять кубиков. Характерный хруст стекла — надломил ампулу галоперидола. Набрал препарат. Затем — диазепам. Закрыл ящик и подхватил его с собой.

— Илья, я с тобой! — Вероника схватила с туристического столика пачку бинтов.

— И я! — Кристина подхватила их походную аптечку.

— Идемте! Но держитесь строго за моей спиной!

Мы побежали обратно. Ситуация на поляне за эти полторы минуты стала еще хуже. Бычок вырывался с удвоенной силой, и один из державших его, молодой парень лет двадцати, отлетел в сторону от мощного удара локтем.

— Не могу больше! — крикнул Шар, из последних сил удерживая Бычка за левую руку. — Он как бешеный бык!

Я подбежал к группе.

— Еще десять секунд! Держите его!

Я нырнул между двумя мужиками, оказываясь вплотную к бушующему телу. Бычок увидел меня, и его безумные глаза полыхнули концентрированной ненавистью.

— ТЫ! ЭТО ВСЕ ИЗ-ЗА ТЕБЯ! ТЫ МЕНЯ ПОДСТАВИЛ!

Он резко дернулся в мою сторону, пытаясь достать меня ножом. Лезвие прошло в десяти сантиметрах от моего лица, я почувствовал движение воздуха.

Нужно действовать быстро. Латеральная широкая мышца бедра — лучшее место для экстренной внутримышечной инъекции. Большая мышечная масса, мало крупных нервов и сосудов, быстрая абсорбция препарата.

Я использовал его собственное движение против него. Когда он дернулся вперед, я оказался сбоку от него. Одним резким, выверенным движением я воткнул иглу шприца по самую канюлю прямо через плотную джинсовую ткань в наружную поверхность его бедра.

— А-А-А! — взвыл Бычок скорее от неожиданности, чем от боли. — ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ⁈ ЯД! ЭТО ЯД!

Я вдавил поршень до упора. Семь с половиной миллилитров препарата ушли в мышцу за три секунды.

— Это снотворное, — спокойно сказал я, выдергивая иглу и отскакивая назад. — Через минуту ты успокоишься.

— УБЬЮ! — Бычок попытался сделать еще один выпад, но державшие его мужики не дали. — ВСЕХ ВАС УБЬЮ!

Бычок был нейтрализован. А передо мной — три тела в лужах крови, рыдающие женщины, растерянные, напуганные мужчины.

Хаос необходимо структурировать.

— Всем внимание! — заорал я, используя командирский голос. — Я лекарь Разумовский, хирург. Со мной работают: господин лекарь Воронов — анестезиолог-реаниматолог, фельдшер высшей категории Белова и операционная медсестра Волкова. Сейчас мы проведём медицинскую сортировку и организуем экстренную помощь.

Все замерли. Панические крики стихли. Десятки испуганных глаз уставились на меня с надеждой.

— О-хо-хо! Генерал Разумовский принимает командование! — пискнул на моем плече Фырк. — Сейчас будешь триаж проводить, как в кино?

— Именно, — мысленно ответил я. — По протоколу START. Простая сортировка и быстрая помощь.

Простой и быстрый протокол, разработанный для хаоса. Четыре категории: черные, красные, желтые, зеленые. Цель — спасти максимальное количество жизней, а не всех подряд.

Я подбежал к первому телу — мужчине в пропитанной кровью майке.

Алгоритм. Шаг первый: может ли ходить? Нет.

Шаг второй: дышит ли? Я приложил ухо к его губам — ни движения воздуха, ни звука. Положил руку на грудь — неподвижна. Дыхания нет.

Шаг третий: открываем дыхательные пути. Я запрокинул его голову. Дыхание не появилось.

По протоколу START, если после открытия дыхательных путей спонтанное дыхание не возобновляется, пациент маркируется как «черный». Но я должен был провести полную оценку.

Два пальца на сонную артерию. Пять секунд. Ничего. Полное отсутствие пульсации. Приподнял веко. Зрачок широкий, девять миллиметров.

Луч фонарика с телефона — никакой реакции. Мидриаз без фотореакции. Активировал Сонар. Мозг мертв. Сердце стоит. В брюшной полости — два с половиной литра крови.

— ЧЕРНАЯ МЕТКА! — громко и четко объявил я, вставая. — Смерть мозга более двадцати минут назад! Реанимационные мероприятия бессмысленны! Не тратим на него ресурсы!

Женщина, его жена, истерично закричала.

— КАК НЕ ТРАТИМ⁈ ЭТО МОЙ МУЖ!

— Женщина, мне очень жаль, но он мертв необратимо! — я прервал ее, не давая впасть в истерику. — У нас есть двое, кого еще можно спасти!

Я перебежал к другому раненому, который лежал на боку, прижимая руки к бедру. Сквозь его пальцы фонтаном била алая кровь.

Алгоритм. Может ли ходить? Нет. Дышит ли? Да, часто и поверхностно. Оценка кровообращения. Фонтанирующее артериальное кровотечение.

— КРАСНЫЙ КОД! — заорал я. — КРИТИЧЕСКИЙ! НЕКОНТРОЛИРУЕМОЕ АРТЕРИАЛЬНОЕ КРОВОТЕЧЕНИЕ!

Я бросился ко третьему раненому — парню, который сидел, прислонившись к колесу.

Алгоритм. Может ли ходить? Нет. Дышит ли? Да, ровно. Оценка кровообращения. Кровь темная, течет, но не фонтанирует. Оценка сознания. Он смотрел на меня осмысленно.

— ЖЕЛТЫЙ КОД! — объявил я. — Тяжелый, но стабильный! Венозное кровотечение, жизни в данный момент не угрожает!

Сортировка завершена. Теперь — распределение ролей.

Я повернулся к своим лекарям. Они уже стояли рядом, бледные, но готовые к работе. В их глазах страх отступил перед необходимостью действовать.

— Слушайте внимательно! — я говорил четко, громко, отсекая панику. — Формирую три рабочие группы по приоритетам!

Я схватил Артема за плечо, заставляя его сфокусироваться на мне.

— Артем! Ты со мной! Берем «красного» — критический с артериальным кровотечением! У него геморрагический шок третьей, возможно, уже четвертой степени! Твоя задача — полный контроль витальных функций! Проходимость дыхательных путей по протоколу ABC! Если начнется агональное дыхание или апноэ — немедленно начинаешь ИВЛ «рот в рот»! Постоянно следи за пульсом на сонной — если упадет ниже сорока ударов, немедленно предупреждай! Контролируй уровень сознания по шкале Глазго!

Артем коротко, по-военному, кивнул. Его лицо мгновенно приобрело сосредоточенное, профессиональное выражение.

— Понял! ABC-протокол, контроль витальных, готовность к сердечно-легочной реанимации!

Он мгновенно включился. Годы ежедневной работы в реанимации давали о себе знать.

Я повернулся к Веронике.

— Вероника! «Желтый» код — твой! Множественные резаные раны предплечий, смешанное кровотечение! Ты — старшая на этой точке! Действуй так, как ты действуешь на вызове скорой — импровизированные давящие повязки, контроль объема кровопотери! Помнишь протокол при множественных ранениях?

— Конечно! — Вероника уже доставала медицинские перчатки. — Приоритет — самые глубокие раны. Прямое давление на рану, давящие повязки, возвышенное положение конечностей!

— Точно! И постоянно следи за признаками развития шока — бледность, холодный пот, нарастающая тахикардия!

Кристина стояла наготове.

— Кристина! Ты — правая рука Вероники и наш главный тыловик! Собери все аптечки из всех машин! Нам нужны абсолютно все перевязочные материалы — бинты, марля, вата, что угодно! Чистые футболки, полотенца — все пойдет в дело! Организуй сортировку материалов, как ты это делаешь в операционной — стерильное и чистое отдельно, использованное — в сторону! И воду — нам нужно много чистой воды!

— Поняла! — она тут же сорвалась с места и побежала к ближайшей «Ниве». — Организую импровизированную стерильную зону!

Отлично. Каждый получил задачу, соответствующую его компетенциям. Артем — реанимация. Вероника — первая помощь. Кристина — логистика. Теперь — работать!

— Остальные! — крикнул я оцепеневшей толпе. — Мужики! Несите сюда все аптечки! Женщины — воду и любую чистую одежду! Быстро!

Мы с Артемом упали на колени возле критического пациента.

— Артем, проверяй витальные! Я беру артерию!

Артем профессионально начал осмотр.

— Проверяю проходимость дыхательных путей! — он открыл рот пациента, быстрым движением пальца проверил ротовую полость. — Инородных тел нет, язык не запал! Выдвигаю нижнюю челюсть!

Он применил тройной прием Сафара, выдвигая нижнюю челюсть пациента вперед и вверх.

— Дыхательные пути открыты! Дыхание есть, но выраженное тахипноэ — тридцать два в минуту, поверхностное! Пульс на сонной… — он приложил пальцы к шее. — Сорок четыре удара в минуту, слабого наполнения, нитевидный!

Классическая картина геморрагического шока. Организм находится в режиме критической компенсации, но его ресурсы уже на исходе.

— Ремень! — заорал я. — Срочно!

Козел сорвал с себя широкий кожаный ремень.

— Держи, лекарь!

— Артем, подними его ногу максимально высоко! Нужна палка для закрутки!

Пока Артем поднимал ногу пациента, я быстро обмотал ремень вокруг его бедра, примерно на пятнадцать сантиметров выше раны — там, где бедренная артерия еще была прикрыта мощным слоем мышц. Кто-то из мужиков подал мне сухую, крепкую ветку.

Жгут Эсмарха в полевой модификации. Закрутка должна быть достаточной, чтобы полностью остановить артериальное кровотечение, но не чрезмерной, чтобы не раздавить ткани.

Я просунул палку под туго затянутый ремень и начал быстро ее закручивать.

Первый оборот. Кожа под ремнем побледнела.

Второй оборот. Подкожные вены на голени набухли.

Третий оборот. Кровотечение из раны резко уменьшилось.

Четвертый оборот. Кровь полностью остановилась.

— Время! — крикнул я.

— Восемь пятьдесят семь! — ответил кто-то из толпы.

— Запомните все! Жгут наложен в восемь пятьдесят семь!

— Фырк! — мысленно позвал я. — Ныряй в рану! Мне нужна детальная диагностика!

Бурундук мгновенно прыгнул прямо в кровавую рану и исчез. Через пять секунд он вынырнул.

— Бедренная артерия рассечена на две трети диаметра! — затараторил он. И откуда только набрался. Его не поймешь. — Внутренняя оболочка разволокнена, но задняя стенка цела! Формируется небольшой тромб, но он очень нестабильный! Бедренная вена цела! Седалищный нерв — есть краевое повреждение его оболочки, эпиневрия!

Есть шанс спасти ногу! Если восстановить хотя бы частичный кровоток, можно избежать ампутации. Но как?

— Артем, держи жгут! — я принял рискованное, почти безумное решение. — Я сейчас попробую кое-что!

Я засунул указательный и средний пальцы прямо вглубь рваной раны.

Пациент взвыл от боли. Я нащупал пульсирующий край артерии. Вот она. Я чувствую рваный, как от взрыва, край. Если я смогу прижать ее пальцами к бедренной кости проксимальнее места разрыва и немного ослабить жгут…

— Артем, по моей команде ослабь жгут ровно на пол-оборота!

— Готов!

— Три, два, один — ослабляй!

Артем с усилием провернул палку на пол-оборота. Я почувствовал, как по артерии снова пошла кровь, но мои пальцы, прижимавшие ее к кости, направляли основной поток мимо разрыва.

— Есть! Кровоток частично восстановлен!

— Пульс на тыльной артерии стопы появился! — Артем, не отпуская жгут, другой рукой скинул кроссовку пациента и проверил стопу. — Очень слабый, но есть!

Невероятно! Мы сохраняем кровоснабжение ноги, не допуская при этом фатального кровотечения!

— Илья, у него сознание угнетается! — предупредил Артем. — Реакция на боль снижается!

— Нашатырь! У кого-нибудь есть нашатырь⁈

Кто-то из аптечки достал пузырек. Артем поднес его к носу пациента. Тот дернулся, закашлял.

— Не спи! — приказал Артем, теперь уже взяв на себя и психологическую поддержку. — Смотри на меня! Как тебя зовут?

— Ан… дрей… — прохрипел раненый.

— Отлично, Андрей! Ты молодец! Мы тебя спасем! Дыши глубоко.

В это же время, в десяти метрах от нас, разворачивался свой, не менее напряженный бой. Вероника работала как машина.

— Так, Кристина! Быстрый осмотр! Считаем раны! — скомандовала она, и в ее голосе не было и тени страха, только профессиональная собранность.

Она быстро и методично осмотрела руки пациента.

— Правое предплечье — раз, два, три… семь резаных ран! Левое — четыре! Самая глубокая — на правой руке, медиальная поверхность, сантиметров двенадцать в длину!

Кристина, преодолев шок, уже разложила на чистой траве принесенные материалы.

— У меня есть три рулона бинтов, пачка марли и две чистые футболки!

— Рвем футболки на широкие полосы! — командовала Вероника. — Ширина — десять сантиметров!

Пока Кристина рвала ткань, Вероника проверяла состояние пациента.

— Павел, ты меня слышишь? — она проверяла уровень сознания.

— Да… слышу… — простонал парень.

— Отлично! Я фельдшер скорой помощи! Считаю пульс! — она приложила два пальца к его лучевой артерии. — Восемьдесят четыре удара в минуту! Ритмичный! Кристина, запоминай или записывай — восемь пятьдесят восемь, пульс восемьдесят четыре!

Она молодец. Даже в этом хаосе она думает о документации. Это признак высочайшего профессионализма. Протокол — это не просто бумажка, это юридическая защита и основа для дальнейшего лечения.

— Давление измерить нечем, но по качеству пульса — не ниже девяноста систолического! — продолжала она свой доклад. — Кожа бледная, покрыта холодным липким потом — компенсированный шок первой степени!

Она взяла у Кристины полоски ткани.

— Смотри, Кристина, и запоминай! Накладываем давящую повязку! Первый тур — валик из ткани непосредственно на самую глубокую рану!

Вероника плотно прижала сложенную в несколько слоев ткань к ране.

— Давим сильно! Не бойся причинить ему боль! Наша задача — остановить кровь! Второй тур — фиксирующий!

Она туго обмотала предплечье, создавая необходимое давление.

— Третий тур — закрепляющий! Узел вяжем на противоположной от раны стороне!

— Почему? — быстро спросила Кристина.

— Чтобы узел не создавал дополнительного давления на рану и не мешал кровотоку! Базовые правила десмургии!

Они быстро и слаженно обработали все одиннадцать ран.

— Теперь — возвышенное положение! — скомандовала Вероника. — Павел, поднимай руки вверх! Выше головы!

— Больно!

— Знаю, терпи! Это уменьшит венозный отток, кровотечение и отек! Кристина, найди что-нибудь, чтобы подпереть ему руки!

Кристина тут же притащила откуда-то ящик из-под инструментов и поставила его вертикально. Павел с облегчением положил на него свои забинтованные, поднятые вверх руки.

— Вероника! — крикнул я, не отрывая взгляда от своего пациента. — Статус по «желтому»⁈

— Кровотечение полностью остановлено! — тут же отозвалась она. — Пульс восемьдесят ударов, стабильный! Сознание ясное! Шок компенсированный!

— Отлично! Контролируй пульс каждые две минуты! Докладывай об изменениях!

— Есть! Кристина, засекай время!

Глава 20

Прошло восемь минут интенсивной, лихорадочной работы. Поляна превратилась в подобие полевого госпиталя, где три рабочие группы функционировали как единый, слаженный организм. Кстати я узнал, что скорую все же кто-то из женщин догадался вызвать.

— Артем! — позвал я. — Смени меня! Пальцы немеют!

Пальцевое прижатие магистральной артерии — это адски тяжелая физическая работа. Требует постоянного, равномерного давления. Через пять-семь минут мышцы предплечья забиваются молочной кислотой, а пальцы начинают неметь.

— Сейчас! — Артем жестом подозвал одного из мужчин. — Держите ногу! Вот так, повыше!

Он быстро подполз ко мне.

— Показывай!

Я взял его правую руку в свою, окровавленную.

— Чувствуешь мой средний палец? Он лежит прямо на артерии! Вот здесь, чувствуешь пульсацию? Прижимаешь ее к бедренной кости. На два сантиметра проксимальнее разрыва! Не пережимай полностью — нам нужен частичный кровоток!

Артем медленно и аккуратно заменил мои пальцы своими.

— Чувствую! Держу!

Я с трудом вытащил свою онемевшую, сведенную судорогой руку.

— Илья, у него АД снова падает! — Артем, прижима-я артерию, свободной рукой проверял пульс на сонной. — Каротидный пульс — тридцать восемь! Еле-еле!

— Вода! Срочно!

Кто-то из женщин тут же принес открытую бутылку минералки. Я приподнял голову Андрея.

— Пить! Маленькими глотками!

Оральная регидратация — жалкая замена инфузии, но это было хоть что-то. Я влил в него почти стакан воды, потом еще полстакана.

— Фырк! — мысленно позвал я. — Проверь всех пациентов! Быстрая сводка!

Бурундук заметался между тремя точками.

— «Красный» — критический, но пока держится! Давление на самой грани, но мозг еще жив! «Желтый» — стабилен, твоя Вероника молодец, все вены грамотно пережаты! «Черный» — подтверждаю, стопроцентный труп!

Кристина, тем временем, организовала настоящий полевой пункт медицинского снабжения. Она собрала все найденные аптечки и разложила их содержимое на чистой футболке.

— У меня есть пять автомобильных аптечек! Три рулона бинтов! Пачка ваты! Йод! Перекись! И один флакон физраствора, четыреста миллилитров!

— Физраствор — сюда! — крикнул я. — Для «красного»!

Она тут же прибежала с флаконом.

— Вводить внутривенно?

— У нас нет возможности! Дай ему выпить! Артем, приподними ему голову!

Артем одной рукой держал артерию, а другой осторожно приподнял голову пациента. Кристина медленно, маленькими порциями, начала вливать соленый раствор ему в рот.

— Глотай! — приказал Артем. — Глотай, Андрей! Это спасет твою жизнь!

— Илья! — раздался крик Вероники с соседней точки. — У моего пульс учащается! Девяносто пять!

— Проверь повязки! Возможно, какая-то просачивается!

Она быстро осмотрела руки пациента.

— Есть промокание на правой руке! Самая глубокая рана! Кристина, нужен дополнительный тур бинта!

Кристина тут же метнулась обратно и помогла ей усилить повязку.

Они работали как часы. Как единый, слаженный организм. Вероника — диагностировала проблему. Кристина — обеспечивала ресурс. Артем и я — держали самого критического. Хаос превратился в систему.

Один из мужчин — здоровый детина в камуфляжной куртке — подошел ко мне.

— Господин лекарь, я охотник! У меня в машине есть кровоостанавливающий порошок! Военный, специальный!

— Несите! Быстро!

Гемостатический порошок! Это могло нам помочь!

Он принес небольшой герметичный пакетик с серым порошком.

— «Целокс» называется! Нам на курсах показывали!

— Отлично! Артем, слушай внимательно! Сейчас будем засыпать порошок прямо в рану!

Я вскрыл пакетик.

— На счет три ты на секунду ослабишь прижатие! Три, два, один!

Артем ослабил. Кровь тут же хлынула из раны. Я быстро, одним движением, высыпал весь порошок прямо на разрыв артерии. Серый порошок мгновенно превратился в плотный, темный гель, формируя на глазах пробку.

— Прижимай обратно!

Артем снова усилил прижатие.

— Кровотечение почти остановилось! — с удивлением сказал он. — Работает.

Вой сирен разорвал ночную тишину.

Секунду спустя, с визгом тормозов, прямо на поляну, сминая траву, влетели три реанимобиля.

Их красно-синие проблесковые маячки превратили место трагедии в сюрреалистическую, дерганую картину — мигающий свет выхватывал из темноты бледные лица, темные лужи крови, фрагменты нашего импровизированного полевого госпиталя.

Первым из головной машины выскочил пожилой врач, которого я узнал сразу — Павел Николаевич Сергеев, заведующий третьей подстанцией скорой помощи.

Седые волосы растрепаны, на лице — отпечаток бесконечной усталости от ночной смены, но глаза — острые, цепкие, профессиональные. За ним — два фельдшера.

Из другой машины из кабины водителя вылез старший фельдшер, и я внутренне напрягся.

Михаил Степанович Лемигов. Легенда муромской скорой помощи. Пятьдесят пять лет, из которых тридцать два — на «линии». Невысокий, коренастый, с лицом, изборожденным глубокими морщинами, как старая географическая карта.

Каждая морщина — спасенная жизнь.

Он помнил всех лекарей этого города за последние тридцать лет. И он совершенно точно помнил меня, адепта, который несколько пару лет назад проходил у него цикл по экстренной медицине.

Лемигов на секунду замер, одним опытным взглядом окинув всю поляну. Его взгляд скользнул по трем четко организованным рабочим точкам — я с Артемом у критического пациента, Вероника с Кристиной у второго раненого, и накрытое простыней тело в стороне.

Затем его глаза остановились на мне.

Узнавание было мгновенным. Его густые седые брови поползли вверх, усы дернулись.

— Разумовский⁈ — его мощный баритон прогремел над поляной, перекрывая шум работающих двигателей. — Илья Григорьевич⁈ Это вы⁈

— Михаил Степанович, — я коротко кивнул, не прекращая пальцевого прижатия артерии пациента. — Времени на воспоминания нет. Принимайте пациентов.

Младший фельдшер — худощавый парень лет двадцати пяти с огромными, испуганными глазами — тоже смотрел на меня, но не с удивлением, а с каким-то благоговейным трепетом.

— Это же… Господи, это же тот самый Разумовский? — прошептал он.

Вот оно. Слава бежит впереди меня. «Тот самый Разумовский» — это звучало уже как отдельный диагноз. Или как бренд.

— Заткнись, Петров! — рявкнул на него Лемигов. — Не время для фанатских восторгов! Работаем!

Но в его голосе, помимо строгости, я уловил и другие нотки. Уважение? Или даже… гордость? Как будто он говорил: «Да, это наш Разумовский, муромский».

— О-хо-хо! — хихикнул у меня в голове Фырк. — Да ты тут местная рок-звезда! «Тот самый Разумовский»! Может, уже футболки с твоим портретом на рынке продают? Или фан-клуб имени Разумовского организовали?

Не до шуток, — мысленно огрызнулся я. — Мои пальцы находятся внутри раны умирающего человека. Концентрация должна быть абсолютной.

Сергеев тоже узнал меня. Его седые брови на мгновение удивленно поднялись, но профессионализм мгновенно взял верх.

— Разумовский! — его голос прозвучал как выстрел, отсекая весь лишний шум. — Докладывайте! Что имеем?

Я выпрямился, насколько это позволяла моя поза — я все еще контролировал пальцевое прижатие артерии у критического пациента, передав жгут Артему. Мой голос стал четким, командным, как у военного, отдающего рапорт на плацу.

— Массовое ножевое ранение! Трое пострадавших! Время начала оказания помощи — восемь часов пятьдесят пять минут! Проведен первичный триаж по системе START.

Лемигов, стоявший рядом с Сергеевым, одобрительно кивнул. Его усы дернулись в подобии улыбки. Когда я был адептом, он лично вбивал в наши головы этот протокол.

— Правильно! — пробормотал он себе под нос. — Все по протоколу!

Я продолжил, показывая на каждого пациента по очереди.

— ПАЦИЕНТ НОМЕР ОДИН — КОД «ЧЕРНЫЙ»! — я указал на накрытое тело. — Мужчина, ориентировочно тридцать пять лет. Проникающее ранение брюшной полости с предполагаемым повреждением печени, воротной вены и печеночной артерии. Массивная кровопотеря, более двух с половиной литров. Клиническая смерть. Труп для судебно-медицинской экспертизы!

Я давал ему не просто заключение. Я давал ему полный набор данных для протокола, чтобы ему не пришлось тратить на это свое время. Эффективность.

Другого способа передачи пациентов просто не было. Ну то есть они были, но все они были неправильными.

Сергеев кивнул младшему фельдшеру.

— Петров! Оформляй протокол констатации смерти! Форма сто шесть дробь «у»! И вызывай полицию, если еще не вызвали!

— Вызвалии. Уже едут! — крикнул кто-то из толпы.

Я повернулся к точке, где работала Вероника.

— ПАЦИЕНТ НОМЕР ДВА — КОД «ЖЕЛТЫЙ»! Мужчина, двадцать пять лет. Множественные резаные раны обоих предплечий, защитного характера. Одиннадцать ран суммарно. Смешанное венозно-артериальное кровотечение. Гемодинамика на данный момент стабильная!

Сергеев присвистнул.

— Профессионально! Иванов, вторая бригада, принимайте «желтого»!

Наконец, я показал на нашего критического пациента, над которым склонился Артем.

— ПАЦИЕНТ НОМЕР ТРИ — КОД «КРАСНЫЙ»! Мужчина, тридцать лет. Проникающее колото-резаное ранение верхней трети правого бедра! Повреждение магистрального сосуда — бедренная артерия! Массивное артериальное кровотечение! Жгут-закрутка из подручных средств наложен в восемь часов пятьдесят семь минут — время зафиксировано! На данный момент прошло шестнадцать минут!

Лемигов присвистнул снова, но на этот раз — громко, с нескрываемым изумлением.

— Мать честная! Вы что тут, полевой госпиталь Имперского уровня развернули⁈

— Мы делали что могли, с тем, что было, — ответил я.

— «Что могли»⁈ — Лемигов покачал головой. — Да вы провели полноценную специализированную догоспитальную помощь! Из говна и палок, простите за мой французский! Триаж по всем правилам, распределение по приоритетам, стабилизация, даже документирование! Это уровень военно-полевой хирургии, а не гражданской скорой.

Через пару минут Лемигов с Петровым уже подкатывали жесткие носилки к критическому пациенту. Я стоял рядом, наблюдая за их действиями и просчитывая время.

Жгут наложен восемнадцать минут назад.

Максимальное безопасное время — час, в крайнем случае полтора. Дорога до больницы по ночной, разбитой грунтовке, а потом по городу — минут пятнадцать-двадцать, если без происшествий.

Подготовка операционной к экстренной сосудистой операции — еще минимум двадцать. Мы работаем на самой грани. Любое промедление, любая ошибка при транспортировке — и пациент потеряет не только ногу, но и жизнь.

— Аккуратнее! — предупредил Артем, который все еще держал артерию. — Я все еще прижимаю сосуд! Если дернете — будет фонтан!

— Понял! — Лемигов руководил процессом перекладывания. — Петров, бери за ноги! Остальные, подхватывайте под спину! На счет три! Раз, два, три!

Они аккуратно подняли тело и переложили на носилки. Парень застонал сквозь зубы — хороший признак, реакция на болевой раздражитель сохранена.

Я принял решение. Не мог поступить иначе.

— Михаил Степанович, — я подошел к Лемигову. — Я еду с вами.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Лекарь Империи 7

Content

Лекарь Империи 7

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Nota bene