ИТАЛЬЯНСКАЯ КОМЕДИЯ ВОЗРОЖДЕНИЯ

А. Дживелегов

ГУМАНИЗМ И ТЕАТР

Города в Европе сделались самостоятельными политическими единицами почти повсеместно уже в XIII веке, в Италии частью даже раньше. Мысль, что город — мир иной, непохожий на поселения феодального периода, крепла у его жителей вместе с созданием свободных городских учреждений. Медленнее складывалась идеология, которая должна была утвердить представление об особой культуре городов. Городские люди понимали, что основное отличие новой культуры от феодальной — ее мирской, противоцерковный характер. Менее ясно было им, какие положительные элементы должна содержать в себе новая культура. Процесс искания этих положительных элементов, ранее всего найденных в Италии, занял много времени.

Культура нового городского мира, отвечавшая запросам нового городского, буржуазного общества, в своем завершенном виде зовется Возрождением, или Ренессансом. «Это был, — пишет Энгельс, — величайший прогрессивный переворот, пережитый до того человечеством, эпоха, которая нуждалась в титанах и которая породила титанов по силе мысли, страстности и характеру, по многосторонности и учености. Люди, основавшие современное господство буржуазии, были чем угодно, но только не буржуазно-ограниченными».[1] На почве Италии родилась и выросла первая фаланга этих «титанов».

Начиная с XV века в стране непрерывно нарастало стремление к новым идеалам, новой правде жизни. «Умы проснулись! Жизнь стала наслаждением!» — будет восторженно восклицать несколько позднее один из самых смелых борцов против старины, против обветшалых церковных и иных устоев, немецкий писатель Ульрих фон Гуттен. В Италии это ощущение царило уже в XV веке. Человеческая мысль трепетно искала ясных и отчетливых формул нового мировоззрения. Нужно было обосновать право человека быть человеком, все понимать, все чувствовать, на все дерзать. Вместо того чтобы искать новые формы, люди стремились использовать уже существующие, найденные когда-то, в эпоху таких же плодотворных порывов, такими же титанами дела и мысли. Античный мир раскрывал перед человечеством свои идейные сокровища, и оно полными пригоршнями стало черпать оттуда то, что ему было нужно. Эволюция шла по линии наименьшего сопротивления.

В Италии обращение к древности напрашивалось особенно настоятельно. Страна была богата памятниками старины, преданиями о былом величии, о господстве над миром далеких предков. Ореол Древнего Рима был живой легендой, и воскрешение форм античной культуры казалось не орудием социальной борьбы, чем оно было в действительности прежде всего, а восстановлением былой славы. Наследник Рима, Константинополь, хранивший в вещественных памятниках, произведениях искусства и рукописях душу античной культуры, пока Европа прозябала в феодальном мраке, передавал это богатство Италии, как фундамент новой культурной жизни.

Люди, посвятившие себя изучению античной литературы и философии, как основы новой идеологии, называли себя гуманистами (от латинского слова humanus — человечный). Этим хотели подчеркнуть, что цель новой культуры — совершенствование человека и что она противоположна старой, феодальной культуре, вдохновлявшейся не человечными, а божественными (divina) понятиями. Родоначальниками гуманистов считают Петрарку и Боккаччо (XIV в.). В XV веке количество гуманистов очень выросло, и не оставалось сколько-нибудь значительного города, где бы не появились гуманистические кружки. Впереди шла Флоренция, но не очень отставали и другие.

Гуманисты взялись за пересмотр старых взглядов во всех областях знания. Все прежнее казалось им недостаточным. Они стремились окончательно уничтожить следы ненавистной церковно-феодальной культуры и закрепить теоретически то, что городская культура осуществила на деле. Городская культура разбила оковы аскетизма, и на свободу бурно вырвались чувства. Их первые проявления были порою непосредственны и грубы. Чтобы сделать их элементом прогресса, чувства нужно было облагородить. Эстетическое преодоление плоти вместе с эмпирическим познанием мира стало задачей литературы и философии. Гуманистический театр именно в этом направлении начал свою работу.

В каком виде нашли гуманисты театр в Италии?

В XIV веке в Италии еще имела почти повсеместное распространение литургическая драма, давным-давно исчезнувшая в остальной Европе: ее латинский язык для народа, давно говорившего по-итальянски, был еще понятен. Даже в XV веке в больших городах давались в церквах представления литургического характера, в которых язык, по-видимому, продолжал оставаться латинским. Нам, например, известно, что во время флорентийского собора в 1439 году были даны два представления на сюжет Благовещения и Вознесения. Главное в них было художественное оформление. Слов было немного, и текст их, по всей вероятности, был латинский.

В XV веке возникли и получили распространение так называемые священные представления (rappresentazioni sacre), форма, близко соответствовавшая северным мистериям. Первый известный текст мистерии относится к 1448 году. Среди поэтов, писавших эти тексты, были такие крупные представители флорентийской поэтической школы, как Фео Белькари, Луиджи Пульчи и сам Лоренцо Медичи, всевластный государь Флоренции, ученый-гуманист, превосходный поэт. Ему принадлежит текст «Представления о святых Иоанне и Павле».

Жанра священных представлений коснулась, таким образом, гуманистическая рука и сообщила их тексту если не дух античной литературы, то, во всяком случае, элементы античного изящества и чистоту стихового чекана. Литургическая драма была недоступна каким бы то ни было воздействиям гуманизма и осуждалась людьми новой культуры как грубый жанр — совсем как мистерия поэтами Плеяды позднее во Франции. С точки зрения гуманистов, театра в Италии как бы не существовало вовсе, ибо тексты священных представлений не считались настоящей литературой. Следовательно, театр — и прежде всего драматургический текст — нужно было создавать наново. Этим гуманисты и занялись; их усилия постепенно привели к созданию той формы, которая получила название ученого театра, commedia erudita.[2]

В 70-х годах XV века в Риме среди преподавателей недавно основанного там университета был гуманист, пользовавшийся громкой славой, — Помпонио Лето (1427–1497). Его ученость, убежденность, страстность привлекали к нему множество учеников. Помпонио жил больше в древнеримском мире, воскрешенном его фантазией и его эрудицией, чем в современном быту. Он и его ученики вели исчисление не от христианской эры, а от основания Рима, календарные дни считали на римский манер — по календам и идам. И Помпонио любил, когда его самого ученики именовали великим жрецом, pontifex maximus. Помпонио знал римские развалины лучше, чем свой маленький виноградник, классиков он изучал с великой обстоятельностью, и античная жизнь не имела для него никаких тайн. Незадолго до него немецкий ученый Николай Кузанский и итальянский гуманист Поджо Браччолини нашли по нескольку неизвестных дотоле комедий Плавта. Их уже изучали. Когда Помпонио дошел в своих исследованиях до Теренция и Плавта, его озарила мысль воссоздать в современном Риме во всех деталях античный римский театр. Ученики с радостью принялись ему помогать. Так явились первые попытки представлений Сенеки, Плавта и Теренция в новое время. Помпонио с учениками ставил их в своем доме, конечно, на языке подлинника. Он учил своих молодых слушателей декламировать латинские стихи, и некоторые из его воспитанников впоследствии сделались прекрасными актерами, например, Ингирами, который с большим успехом исполнил роль Федры в трагедии Сенеки.

Об оформлении спектаклей Помпонио мы знаем мало. Имеются сведения, что, когда он давал свои представления при дворе кардинала Рафаэлло Риарио, они были обставлены с большой пышностью: во дворе кардиналова палаццо воздвигалась сцена под навесом, устроенная по указаниям, найденным у Витрувия. Обычные же представления, которые ставились в доме Помпонио, были гораздо скромнее. Сцена была небольших размеров; на втором плане находились колонны, между которыми привешивались занавеси, образовывавшие, таким образом, несколько кабинок. Они должны были изображать дома действующих лиц, имена которых писались на фронтоне соответствующей кабины.

Весть об опытах Помпонио скоро разнеслась по всей Италии. «Труппу» Помпонио стали приглашать в сановные и княжеские дома. В других городах, например, во Флоренции, появились самостоятельные попытки постановок античных спектаклей в гуманистических кружках. Римский театр стал модным. В 80-х годах и позднее уже ни одно сколько-нибудь торжественное празднование в синьоральных резиденциях Италии не обходилось без каких-нибудь античных представлений.

Этот успех повлек за собою целый ряд новых. Латинский язык ведь был понятен не всем. Поэтому в конце 70-х годов феррарский гуманист Гуарино дал первые переводы Плавта и Теренция. В 1486 году в Ферраре, во дворе герцогского замка, на специально сооруженной сцене были поставлены «Менехмы» Плавта в новом переводе гуманиста Никколо Корреджо с интермедиями. На сцене были построены пять домов, в гавань приходил корабль, близнецы отличались друг от друга тем, что у одного на шляпе было золотое перо, у другого — белое. Это представление произвело такую сенсацию, что Феррара надолго сделалась столицею театральной Италии. Год за годом (1487, 1491, 1493, 1501) шли там представления римских комедий в итальянском переводе. Они постепенно были перенесены из двора внутрь дворца. Особенно пышными были празднества в начале 1502 года по случаю бракосочетания наследного принца Феррарского Альфонсо д’Эсте с папской дочерью Лукрецией Борджа. Было представлено пять комедий, каждая из которых занимала целый вечер. В промежутках между действиями давались интермедии. Перед началом спектаклей по сцене продефилировали все участники представлений, числом сто десять человек, каждый в своем костюме. Герцогский двор хотел показать публике, что ни один костюм не повторяется и что казна не останавливается перед затратами. Все было необыкновенно торжественно, но, по-видимому, актерская игра стояла не на высоте: любители, главным образом молодые придворные обоего пола, с задачею не справились. По крайней мере сестра жениха, Изабелла д’Эсте, в длинном послании к мужу, герцогу Мантуанскому Франческо Гонзага, писала, что было нестерпимо скучно.

В последнее десятилетие XV и в первое десятилетие XVI веков и в других городах также ставились итальянские переводы комедий Плавта и Теренция и трагедий Сенеки. Если считать опыты Помпонио и его последователей с постановками римских драматургов в оригинале первой стадией в истории возрожденного нового театра, то постановки тех же произведений в итальянских переводах мы должны считать вторым этапом того же процесса.

Театр на итальянском языке начинал обзаводиться репертуаром. Представления Плавта, Теренция и Сенеки в итальянских переводах не были единственными в течение этого второго этапа. В 1480 году кардинал Франческо Гонзага проездом через Флоренцию просил Лоренцо Медичи указать ему поэта для написания текста какой-нибудь новой пьесы к торжественному представлению в Мантуе. Кардинал не без основания доверял и тонкому вкусу, и глубокой учености Лоренцо, слава о котором гремела в это время не только в Италии, но и далеко за пределами. Лоренцо рекомендовал Анджело Полициано, своего друга, воспитателя своих детей и поэта не менее одаренного, чем был он сам. Полициано немедленно принялся за работу и в течение двух дней написал пьесу «Сказание об Орфее».

Спектакль должен был быть придворным зрелищем, красивым и увлекательным. Драматическая форма предуказывалась заданием. Остальное было предоставлено автору. Полициано создал удивительно красивый венок из стихов, отделанных с неподражаемым мастерством. Остов же произведения он заимствовал у священных представлений — мистерий. Только мистерия была обмирщена по-гуманистически. Сюжет Полициано взял языческий — историю легендарного певца, потерявшего любимую жену, силою своего искусства добившегося возвращения ее из подземного царства и потом лишившегося ее окончательно. Наполнение скелета мистерии языческой фабулой уже никому в это время не казалось не то что кощунственным, но даже и странным. В мистериях полагалось быть прологу, возвещаемому архангелом Гавриилом, вестником небес. Пролог остался, но вместо архангела его произносил Меркурий, крылатый вестник богов Эллады, своего рода архангел Олимпа. В мистериях не было деления на акты, и у Полициано его нет. В мистериях декорация ставилась одна на все представление, симультанно: сценическая конструкция вмещала и небо, и землю, и ад. У Полициано также одновременно фигурируют на сцене и земля и ад, а небо предполагается, ибо с небес спускается Меркурий. Новшество Полициано было принято настолько решительно, что с него началась новая полоса в развитии итальянской светской драмы. «Орфей» в подлинном тексте и в переделках ставился еще не раз, а по его образцу были написаны и поставлены такие же драмы на мифологический сюжет, сохранившие форму мистерий: «Кефал» Никколо Корреджо (1487), «Даная» Бальдассаре Такконе (1496), отчасти «Тимон» Боярдо. Мифологические элементы этих пьес с самого начала перекликались с некоторыми особенностями интермедий, заполнявших антракты между действиями комедий. У тех и у других почти всегда фигурировали античные мифологические сюжеты, и многие элементы живописного оформления, музыки, пантомимно-танцевальных номеров были общими.

Распространение мифологических пьес совпало по времени с периодом наибольшего увлечения постановками античных комедий в итальянских переводах, и обе формы постепенно сближались, заимствуя одна у другой различные элементы сценического воплощения и драматургической техники. Мифологические пьесы постепенно усваивали принцип деления на акты, первоначально чуждый мистериальному канону, и даже первый классический их образец, «Орфей» Полициано, был переделан в правильную драму, разделенную на пять актов, с новыми действующими лицами, внесшими в общий лирико-драматический фон поэмы комедийный элемент. А в «Тимоне» Боярдо, который представляет собой инсценировку одного из диалогов Лукиана, льстец-парасит из греческого оригинала лукаво превращен в нищенствующего монаха: автор, очевидно, искал мотивов сценического реализма под влиянием Плавта и Теренция.

Но сопоставление мифологических пьес с комедиями Плавта и Теренция должно было подсказывать и выводы иного культурно-общественного порядка. Раз театр начинает интересовать широкие круги общества, то естественно, что он должен отвечать на запросы не только одной небольшой группы. Мифологическая пьеса и римские комедии имели то общее, что не могли выйти за пределы среды, чрезвычайно ограниченной. Плавт и Теренций интересовали исключительно людей очень образованных, а мифологическая пьеса была доступна почти исключительно придворно-аристократическим кругам и по дороговизне постановки и по сюжетам. Дальнейшая эволюция итальянского театра должна была поэтому пойти по линии демократизации зрелища и по сюжету и по материальной доступности. Римские сюжеты были очень далеки, а мифологические чересчур изысканны, чтобы по-настоящему интересовать широкие общественные круги. Нужно было искать новые формы. Они были найдены в той же Ферраре и хотя вышли опять-таки из кругов, близких ко двору, но очень скоро сделались доступны и средним слоям городского населения.

В 1508 году один из самых скромных придворных феррарского двора, великий поэт Лодовико Ариосто (1474–1533), у которого уже зрел замысел и набрасывались отдельные строфы гениальнейшего поэтического произведения позднего Ренессанса, поэмы «Неистовый Роланд», написал комедию «Шкатулка». Это был не первый опыт оригинальной итальянской комедии. Попытки писать их делались и раньше. Значение комедии Ариосто заключается в том, что от него пошло уже ровно и без толчков развитие этого нового жанра. Комедия носит откровенно подражательный характер. Ариосто не только идет по стопам Теренция и Плавта, но даже не решается взять сюжет, оторванный от римского быта. Действие происходит в Риме, персонажи — представители римского мира: скупой старик, продувной слуга, парасит, молодой вертопрах. Комедия была написана прозою, как и следующая за ней комедия «Подмененные», сюжет которой, стилизованный на новеллистический манер, Ариосто взял из современной итальянской жизни. Помимо сюжета, эта комедия ничем не отличалась от «Шкатулки». Комедия вводит в итальянскую комедийную драматургию античный шаблон: похищенных и подмененных детей и всеобщее узнавание в последнем акте, дающее счастливую развязку.

Ариосто был образованный гуманист и великий поэт. Он легко слагал изящные латинские стихи. Октава, которой написаны сорок шесть песен «Неистового Роланда», не имеет соперниц в итальянской поэзии, хотя октавами писали и Боккаччо, и Полициано, и Пульчи, и Лоренцо Медичи. Октава Ариосто уже у современников получила эпитет «золотой октавы». И при всем этом две первые комедии Ариосто, написанные прозой, и три последние, написанные белыми стихами («Чернокнижник», «Сводня», «Студенты»; «Студентов» заканчивал после смерти Ариосто его брат Габриэле), — произведения очень посредственные. Ариосто не был рожден драматургом. Итальянский театр будет всегда памятовать о том, что он был родоначальником итальянской комедии нравов, итальянская сцена будет помнить несколько пышных представлений его комедий при дворах, но для постоянного сценического репертуара великий поэт не оставил произведений.

В комедиях Ариосто имеются в зародыше некоторые стилевые элементы, которые дальнейшее свое развитие получили у его преемников. Он первый пробует обработать в виде комедии новеллистические мотивы, уже начиная с «Подмененных». У него появляются намеки на сатирическое изображение персонажей из современной жизни. Таков продавец индульгенций в последней его комедии. Все это было сейчас же подхвачено другими. В 1513 году при урбинском дворе была представлена в великолепном оформлении (о нем ниже) комедия Бернардо Биббиены, будущего кардинала и одного из остроумнейших людей своего времени. Комедия называется «Каландро» («Саlandria»). Сюжет ее — клубок веселых и непристойных недоразумений, вызванных случайной встречей разлученных в детстве двух близнецов, брата и сестры. Плавтовский сюжет разработан по новеллистическому методу с большим искусством. Внесены новые, не по-античному изысканные эротические мотивы. Комедия Биббиены часто ставилась на сцене с большим успехом. Но она ничего не дала в смысле разработки художественной формы комедии. Биббиена, так же как и Ариосто, не знал законов сцены.

Гораздо больше способствовала оформлению комедийной драматургии лучшая из всех итальянских комедий XVI века «Мандрагора» (1514) флорентийского писателя Никколо Макиавелли (1469–1527). Автор этой пьесы, один из гениальнейших мыслителей своего времени, политик-практик и историк, создатель политической науки в новой Европе, смелый скептик и атеист, написал свою комедию для того, чтобы дать бытовую иллюстрацию для некоторых своих широких политических конструкций.

Теоретическая мысль Макиавелли двигалась, подталкиваемая практическими нуждами. Пламенный патриот всего итальянского — не только флорентийского — отечества, он искал способов сделать Италию единой и сильной. Самым большим препятствием для этого он считал существование светского государства папы, находящегося в самом центре страны. И подобно тому как папство в Италии мешает осуществлению наилучшего политического устройства страны, отвечающего ее национальным интересам, так существование духовенства в обществе мешает организации наилучших форм общественной жизни, отвечающих социальным и моральным идеалам. Интрига комедии простая. Молодой человек влюблен в жену старого ученого. Соблазнить ее помогает ему монах, духовник ее и ее матери, фра Тимотео. Макиавелли пришлось, конечно, скрывать, и довольно тщательно, антиклерикальное и особенно антирелигиозное жало комедии. Фигура монаха, правда, достаточно красноречива: служитель церкви, за деньги помогающий делу, самому безбожному с точки зрения церкви, и простодушно привлекающий в помощники к себе по сводническому предприятию архангела Рафаила. Но в комедии имеются намеки и более серьезные. Молодая женщина говорит после грехопадения своему возлюбленному, что она готова признать случившееся с нею «соизволением неба», что она не вправе отказаться от греховной связи, которую «небо повелевает ей принять». Тут уж сам Бог становится соучастником ловушки, устроенной молодой женщине, и ее санкционирует. Но в «Мандрагоре» есть и другая тема, тоже типично ренессансная. Макиавелли считает нормальным и одобряет то, что Каллимако хотя бы хитростью овладел Лукрецией и что Лукреция его полюбила. На театре впервые раздался гимн свободному победному чувству, которое одолевает и должно одолевать все бытовые препятствия. С точки зрения чисто художественное значение «Мандрагоры» заключается в том, что в ней впервые сделана попытка обрисовать сочными красками характер действующего лица. Персонажи комедии, особенно фра Тимотео, — живые люди, выхваченные прямо из быта начала XVI века. Некоторые черты стилизации на манер древних остались только на фигурах парасита и слуги.

Дальнейшая разработка драматургических приемов, созданных Макиавелли, была подхвачена другим замечательным писателем XVI века, Пьетро Аретино (1492–1556). Аретино — один из самых разнузданных писательских талантов, какие знает европейская литература. Он был изгнан из Рима за непристойные сонеты, был самым усердным поставщиком порочащих стихов, которые в Риме наклеивались на подножие так называемой статуи Пасквино, написал несколько больших вещей (например, «Разговоры»), совершенно исключительных по цинизму и очень реалистичных. В конце концов он нашел убежище в Венеции и добывал себе подарки и пенсии, вымогая их прямым шантажом. Жертвами его были короли, императоры, итальянские князья, кардиналы — словом, люди, которые могли платить. Но в то же время Аретино выполнял чрезвычайно важное и нужное литературно-политическое дело. Он был последним рупором буржуазной идеологии, которая боролась с победоносной феодальной реакцией в Италии еще со старых позиций ренессансного свободомыслия и ренессансного человеческого достоинства. Его комедии отмечены той же печатью, что и все другие его произведения. Аретино дерзко вскрывает язвы современного ему общества, хлещет бичом своей сатиры всех, кто этого заслуживает, невзирая на лица. Он с неподражаемым искусством рисует самые разнообразные типы, какие только он один мог разглядеть в жизненной сутолоке. Особенно удаются ему типы подонков общества, которых он знал, как никто. Но Аретино не умеет писать комедий. Он берет первую попавшуюся под руки новеллу, иногда не одну, а две и больше, перепутывает их интриги и населяет их огромным множеством персонажей. Картина быта получается яркая, сатира подчас убийственная, а сценического произведения никакого. Лучшие из его комедий — «Придворная жизнь», «Таланта», «Лицемер»; последняя, может быть, была известна Мольеру, когда он стал работать над «Тартюфом». Гораздо счастливее оказался Аретино в трагедии.

Комедии этого жанра в Италии были чрезвычайно многочисленны. С комедиями выступали люди самые разные — и такие, у которых драматургия стала профессией, и такие, которые сочинили лишь по одной комедии. Из драматургов-профессионалов наибольшей популярностью пользовались два флорентийца: Джован-Мариа Чекки (1518–1587) и Антон-Франческо Граццини, больше известный под псевдонимом Ласка (1503–1584). Чекки написал множество театральных пьес, среди которых комедии составляли приблизительно четвертую часть. Это был типичный гражданин Флоренции, никогда не выезжавший из родного города и знавший его до самых потайных уголков. Комедии его изображают живо и весело, но без большой художественной яркости флорентийскую жизнь и флорентийских людей. Лучшая из них — «Сова», написанная на сюжет, сходный с «Мандрагорой», и представленная однажды вместе с ней, как ее интермедия: акт одной, акт другой. В этом же роде писал свои комедии и Ласка. Прологи к комедиям Ласки содержат порою много ценных сведений по практике сценического дела того времени. Лучшее его произведение — «Колдунья».

Из авторов, создавших по одной комедии, особенно интересны Лоренцино Медичи и Джордано Бруно. Лоренцино Медичи (1514–1548) — отпрыск знаменитой флорентийской семьи, которого современники прославляли как нового Брута за то, что он убил одного из самых разнузданных флорентийских тиранов, родственника своего герцога Алессандро Медичи. Им написана комедия «Аридозия». Лучший образ в этой комедии — скупой, разработанный как яркий характер и, быть может, тоже ставший известным Мольеру. Комедию «Подсвечник» написал в годы своих странствований по Европе великий ученый и философ Джордано Бруно (1548–1600), пламенный борец против невежества, научных предрассудков и религиозного фанатизма. Для него разоблачение смешных недостатков и низменных страстей было такой же параллелью к его титанической борьбе против религии и церкви, как и для Макиавелли. Когда Бруно попал в лапы инквизиции, он, если бы захотел, легко мог спасти себя отречением от того, что составляло его глубочайшие научные убеждения, от своих космологических теорий. Но он мужественно отказался от этого. Он знал, что его гибель послужит самым мощным агитационным орудием в борьбе за дорогие ему идеи. И твердо пошел на костер. В «Подсвечнике» он изображает развратников, педантов, шарлатанов с их легковерными клиентами; подобно Макиавелли, нисколько не осуждает молодого влюбленного, который хитростью отнял жену у сладострастного глупца. И со всей возможной по тем временам ясностью вскрывает тот культурный и социальный фон, на котором могут произрастать эти цветы разложения и упадка.

Авторами комедий, если даже не выходить из круга писателей, здесь перечисленных, выступали гениальнейшие люди XVI века: Ариосто, Макиавелли, Бруно. И тем не менее среди огромного количества итальянских комедий XVI века разве одна только «Мандрагора» время от времени появляется еще на подмостках европейских театров. Все остальные более или менее прочно забыты. Между тем нельзя сказать, чтобы эти комедии были лишены литературных достоинств. В них прекрасно изображена кипучая жизнь итальянского чинквеченто — XVI века. В них проходит яркая и пестрая толпа людей того времени, и чем дальше мы подвигаемся от Ариосто к Бруно, тем меньше в этой толпе остается персонажей Плавта и Теренция и тем больше появляется типичных людей современной Италии. Картины быта и нравов в этих комедиях великолепны. Их авторы умеют лепить характер. Но сцена, за самыми малыми исключениями, их не принимает. Это потому, что писатели смотрят на свою задачу как на литературную по преимуществу, не заботятся о театральном эффекте и не знают законов сцены. Связь между сюжетом и персонажами, использование диалогов и монологов для раскрытия сюжета и для обрисовки характеров — все это им не дается. Для чтения комедии подчас великолепны; как материал для актера — весьма несовершенны.

А. Дживелегов

БЕРНАРДО ДОВИЦИ

(КАРДИНАЛ БИББИЕНА)

КАЛАНДРИЯ

Комедия о Каландро в пяти действиях

Перевод А. Габричевского

СОДЕРЖАНИЕ

Деметрио, гражданин города Модона, имел сына по имени Лидио и дочь по имени Сантилла. Были они близнецами и настолько схожими с виду и по складу, что никто распознать их не мог, кроме как по одежде. И все это сущая правда, ибо, оставляя в стороне множество примеров, которые мы могли бы привести, достаточно сослаться на двух благороднейших по крови и по доблести римских братьев Антонио и Валерио Поркари, настолько друг на друга похожих, что весь Рим неизменно принимал одного за другого. Возвращаюсь к двум младенцам, у которых уже шесть лет как нет отца. Турки завоевывают и сжигают Модон, убивая всех, кто им попадается под руку. Кормилица этих детей и слуга Фаннио, чтобы спасти Сантиллу, одевают ее мужчиной и называют Лидио, полагая, что брат ее уже убит турками.

Они покидают Модон, по дороге их схватывают и как невольников отправляют в Константинополь. Перилло, флорентийский купец, выкупает их, берет с собой в Рим и содержит в своем доме, где, пробыв долгое время, они отличнейшим образом перенимают местные обычаи, язык и даже наряды. Сегодня Перилло собирается выдать свою дочь за Сантиллу, которую все зовут Лидио и принимают за мужчину. А Лидио, брат Сантиллы, вместе со своим слугой Фессенио, выходит невредимым из Модона, перебирается в Тоскану, оттуда в Италию и тоже обучается искусству одеваться, местным нравам и языку. Семнадцати — восемнадцати лет он попадает в Рим и влюбляется в Фульвию; любимый также и ею, он в женском платье навещает ее для совместных любовных утех. После многих перипетий Лидио и Сантилла с радостью узнают друг друга.

А теперь смотрите в оба, чтобы их не перепутать, ибо, предупреждаю вас, оба они одного роста и одного вида, обоих называют Лидио, оба одеваются, разговаривают и смеются одинаково, оба они сегодня находятся в Риме, и оба вот-вот перед вами появятся. Однако не думайте, что некромант способен перенести их так скоро из Рима сюда, ибо город, который вы перед собой видите, и есть Рим. В свое время он был настолько велик, что, торжествуя, щедро принимал в свое лоно и многие города, и многие страны, и многие реки. Ныне же он стал настолько маленьким, что, как видите, свободно помещается в вашем городе. Так уж устроен мир.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Лидио, юноша.

Сантилла, его сестра.

Кормилица.

Фаннио, слуга.

Фессенио, слуга.

Полинико, воспитатель.

Каландро.

Фульвия, его жена.

Самия, служанка Фульвии.

Руффо, некромант.

Блудница.

Носильщик.

Таможенная стража.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Фессенио, один.

Фессенио. Правду говорят, что человек предполагает, а Бог располагает. Ведь вот же: только мы думали угомониться в Болонье, как Лидио, мой хозяин, узнал, что Сантилла, его сестра, жива и добралась до Италии, а потому в нем тотчас же воскресла прежняя любовь, которую он к ней питал и которая была сильней всякой любви, когда-либо существовавшей между братом и сестрой, ибо, сотворив их близнецами, природа позаботилась наделить их столь похожими лицами, ростом, голосом и повадками, что еще в Модоне, когда Лидио иной раз наряжался девочкой, а Сантилла мальчиком, не только люди чужие, но даже родная мать, даже собственная их кормилица не могли различить, кто из них Лидио, а кто Сантилла. И как боги не сумели бы сделать их более похожими, точно так каждый из них любил другого больше, чем самого себя. Потому-то Лидио, полагавший, что лишился сестры, едва прослышав, что она жива, принялся ее разыскивать. И вот после четырех месяцев, проведенных в поисках Сантиллы, мы добрались до Рима, где Лидио повстречал римлянку Фульвию. Воспылав к ней дикой страстью, он сделал меня слугой ее мужа Каландро, для того чтобы быстрее утолить свое любовное желание, что он и осуществил, утешив этим и ее, ибо, охваченная великим пламенем, она не раз средь бела дня приглашала для совместных утех Лидио, переодетого женщиной и именовавшего себя Сантиллой. Однако, опасаясь, как бы это пламя не обнаружилось, Лидио вот уже много дней как проявляет к ней величайшее небрежение. Он даже притворился, что намерен отсюда уехать, почему Фульвия и пребывает в настоящее время в такой муке и в таком бешенстве, что не находит себе покоя: она то обращается к колдуньям, ворожеям и некромантам, чтобы они помогли ей вернуть возлюбленного, словно она его уже потеряла; то подсылает к нему когда меня, а когда свою доверенную служанку Самию с мольбами, дарами и обещаниями выдать Сантиллу замуж за своего сына, если когда-либо она отыщется. И все это она делает так открыто, что, не походи ее супруг больше на барана, чем на человека, он уже давно должен был бы все заметить и примерно со мной сквитаться. Вот почему я должен всячески изворачиваться. Я один делаю невозможное: никто никогда не сумел бы служить сразу двоим, а я служу троим — мужу, жене и собственному хозяину, — так что покоя мне нет ни минуты. Но я не тужу, ведь всякому, кто живет в этом мире, жизнь не слаще смерти. Если правда, что добрый слуга не должен иметь досуга, то у меня не хватает его настолько, что я не могу свободно поковырять в ушах. А вдобавок ко всему тут еще выпал случай обтяпать одну любовную интрижку, и я прямо не дождусь, когда смогу обсудить ее с Лидио, а вот он как раз направляется сюда. Э, э, э! Да с ним эта шутовская харя Полинико, его воспитатель! Раз увидел дельфина — жди бури. Постою-ка лучше в сторонке да послушаю, о чем они толкуют.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Полинико, Лидио, Фессенио.

Полинико. Знаешь, Лидио, вот уж не думал, не гадал, что ты можешь докатиться до этакого! Суетная влюбленность превратила тебя в человека, презирающего всякую добродетель. И всему-то причиной эта тварь, именуемая Фессенио.

Фессенио. Клянусь телом…

Лидио. Ну, это уж ты зря, Полинико.

Полинико. Уж поверь мне, что во всем этом я разбираюсь куда лучше, чем ты или этот твой проходимец слуга…

Фессенио. Вот после этого и оказывай таким…

Полинико. Человек разумный всегда думает о возможных последствиях своих поступков.

Фессенио. Вот-вот! Взнуздал свою педагогическую клячу.{1}

Полинико. Едва ваша любовь получит огласку, ты не только подвергнешься великой опасности, но еще и прослывешь самой настоящей скотиной!

Фессенио. Тоже сыскался воспитатель! Трус паршивый!

Полинико. Ибо кому не смешон и не противен человек пустой и легкомысленный? Неужели это тебя не страшит? Как ты, чужестранец, надумал влюбиться, да и в кого? В одну из самых знатных женщин этого города! Беги, говорю тебе, от опасностей этой любви.

Лидио. Полинико, я молод, а молодость во всем подвластна любви. Серьезные вещи приличествуют людям более зрелым. Я же могу желать только того, чего желает любовь, а она принуждает меня любить эту знатную женщину больше самого себя. И если когда-нибудь тайна нашей любви раскроется, я полагаю, что многие будут только еще больше меня уважать. Ведь если в женщине величайшее благоразумие — остерегаться любви к человеку более знатному, то в мужчине великое достоинство — любить женщин, которые стоят рангом повыше.

Фессенио. Недурной ответ!

Полинико. И такой-то чепухе обучает тебя этот мерзавец Фессенио!

Фессенио. Сам ты мерзавец!

Полинико. А я и то удивился, почему ты не спешил, не летел на крыльях, чтобы испакостить любое доброе дело.

Фессенио. За свои дела можешь не беспокоиться!

Полинико. Что может быть огорчительнее лицезрения того, как жизнь разумных людей зависит от блудословия этаких глупцов.

Фессенио. Мои советы всегда были поразумнее твоих.

Полинико. Не может быть добрым советчиком тот, кто сам не тверд в правилах. Знай я тебя раньше, Фессенио, не стал бы я так расхваливать тебя перед Лидио.

Фессенио. Выходит, я нуждался в твоей подмоге? Так, что ли?

Полинико. Теперь я понимаю, что человек, расхваливающий другого, и в самом деле часто попадает впросак, но хулитель — никогда.

Фессенио. Так, значит, ты сам признаешься в своей суетности и тщеславии, раз ты нахваливал того, кого не знал. А вот я твердо знаю, что в тебе я никогда не ошибался.

Полинико. Значит, ты говорил обо мне одно дурное?

Фессенио. Да разве не ты сам сию минуту сказал, что хулитель никогда не ошибается?

Полинико. Ладно! Препираться с тобой — все равно что гром перекричать.

Фессенио. Еще бы! Когда крыть нечем, то только и остается, что…

Полинико. Просто не хочется мне прибегать к иным доводам, кроме словесных…

Фессенио. Да ты, хоть сто лет проживешь, этих «иных доводов» ко мне не применишь!

Полинико. Как знать! Может статься, что…

Фессенио. Знаешь, лучше не дразнить голодного медведя.

Полинико. Тише, тише! Так и быть. Не хочу связываться с рабом.

Лидио. Хватит, Фессенио, будет тебе.

Фессенио. Пусть не грозит! Хоть я и подлый раб, но и муха вправе однажды осерчать. Нет такого крохотного волоска, который не имел бы собственной тени. Понятно?

Лидио. Замолчи, Фессенио.

Полинико. Дай мне продолжить разговор с Лидио, если не возражаешь.

Фессенио. Ишь какой любезный стал! Поговорить ему нужно!

Полинико. Послушай, Лидио: знай, что Бог дал человеку два уха, чтобы больше слышать.

Фессенио. И один рот, чтобы поменьше болтать.

Полинико. Не с тобой разговаривают! Знай, Лидио, свежая рана легко вылечивается, но стоит ей застареть — все пропало. Да излечись же, говорю тебе, от этой своей любви.

Лидио. Зачем?

Полинико. Ничего, кроме мучений, она не принесет.

Лидио. Почему?

Полинико. Несчастный! Разве не ведаешь ты, что гнев, ненависть, вражда, раздоры, разорение, нищета, подозрения, беспокойство — все эти пагубные болезни души человеческой — есть неизбежные спутники любви? Беги от любви, беги!

Лидио. Увы, Полинико, не могу я бежать.

Полинико. От чего ты не можешь бежать?

Фессенио. Да от той болезни, которой да наградит и тебя Господь!

Лидио. Ее могуществу подвластно все, и нет большей радости, как получать то, чего желаешь, любя, ибо без любви нет ни совершенства, ни достоинства, ни благородства.

Фессенио. Лучше не скажешь.

Полинико. Льстивость — худший порок слуги. И ты его слушаешь? Лидио, сын мой, послушай меня.

Фессенио. Еще бы, он стоит того.

Полинико. Любовь подобна огню, который, если бросить в него серу или какую-нибудь другую дрянь, умертвляет человека.

Лидио. Однако брось в огонь ладан, алоэ или амбру — и он распространяет благовоние, способное воскресить мертвого.

Фессенио. Ха-ха! Недурно! Учитель-то сам попался на удочку, которую закинул.

Полинико. Вернись, Лидио, к праведной жизни.

Фессенио. Праведно то, что ведет к выгоде.

Полинико. Праведно то, что благородно и честно. Смотри, Лидио, плохо ты кончишь.

Фессенио. Изрек оракул.

Полинико. Помни: добродетельную душу сладострастие не волнует.

Фессенио. Но и страх ее не смущает.

Полинико. И все же ты поступаешь дурно, зная, что презрение к советам мудрецов — величайшая гордыня.

Фессенио. Хоть ты и окрестил себя мудрецом, а я иначе как дураком не назову тебя, ведь ты же сам знаешь, что нет большей глупости, как добиваться недостижимого.

Полинико. Лучше с убытком правду говорить, чем с барышом врать.

Фессенио. И я говорю правду, да еще почаще тебя. Только при этом я вовсе не такой закоснелый ругатель, как ты. Подумаешь, зазубрил четыре чужие мыслишки — и уже возомнил себя таким мудрецом, что всех прочих почитаешь невеждами и скотами. Нет, милейший, тебе еще далеко до Соломона! Лучше пораскинь мозгами да подумай о том, что одно подходит для старика, другое — для юноши, одно дело — беда, другое — радость. Ты — старик, и нечего свой пример тыкать ему в нос. А Лидио молод и пусть поступает, как надлежит поступать молодости. Лучше сам приноровись к своему воспитаннику и не мешай ему.

Полинико. Вот уж правду говорят: сколько у хозяина слуг, столько и недругов. Этот прохвост доведет тебя до виселицы, и, если с тобой когда-нибудь стрясется беда, ты всю жизнь будешь раскаиваться, ибо не существует более тяжкой пытки, чем сознание совершенных ошибок, а потому отделайся ты от этой женщины, Лидио!

Лидио. Скорее тело может отделаться от своей тени, чем я от своей любви.

Полинико. Возненавидь ее, тогда и отделаться будет просто.

Фессенио. Хорош совет! Ему с теленком не управиться, а этот хочет, чтобы он целого быка взвалил на плечи.

Полинико. Впрочем, она и сама скоро тебя бросит, стоит только другому приволокнуться за ней, ведь женщина — существо непостоянное.

Лидио. О-о! Уж не думаешь ли ты, что они все из одного теста?

Полинико. Конечно! Лица, правда, у них разные, да природа — одна.

Лидио. Тут ты глубоко не прав.

Полинико. О Лидио! Потуши свет, чтобы лиц их не было видно, и никакой разницы между ними ты не обнаружишь. Пойми, что женщине верить нельзя, даже после ее смерти.

Фессенио. А он здорово усвоил то, что я только что ему втолковал.

Полинико. Что ты мне втолковал?

Фессенио. Что? Верить никому нельзя и праведно лишь то, что ведет к прибытку.

Полинико. Ни о какой выгоде я не помышлял, а просто высказал свое убеждение.

Фессенио. Ишь ведь врет и не поперхнется.

Полинико. Что ты хочешь этим сказать?

Фессенио. Хочу сказать, что ты думаешь не то, что говоришь. На самом деле ты гонишься за сегодняшней модой.

Полинико. Какой такой модой?

Фессенио. Самой распространенной. Сознайся, что ты женоненавистник, как почти все мужчины в этом престольном городе, потому ты и говоришь дурно о женщинах да еще делаешь это самым бесстыдным образом.

Лидио. Фессенио прав, ибо то, что ты о них говоришь, трудно назвать похвалой, между тем женщины — высшая отрада и высшее благо, какими мы только обладаем на этом свете. Без них мы ничего собой не представляем, ни на что не способны, грубы и скотоподобны.

Фессенио. Зачем столько слов? Разве не знаем мы, что женщины столь совершенны, что нет ныне мужчины, который им не подражал бы и который душой и телом не желал бы превратиться в женщину?

Полинико. Я не желаю с тобой разговаривать.

Фессенио. Признайся лучше, что тебе просто нечего возразить.

Полинико. Еще раз говорю: повод ко злу можно всегда устранить; и еще раз повторяю: откажись ради собственного блага от суетной твоей влюбленности.

Лидио. Полинико, на свете нет ничего, что меньше нуждалось бы в советах или в противодействии, чем любовь. Природа ее такова, что скорее она сама истощится, чем сгинет под влиянием чужих уговоров. Посему воображать, что меня можно исцелить от любви к этой женщине, равносильно тому, что хватать руками тень или ловить ветер сетями.

Полинико. Это-то меня и удручает более всего, ибо если раньше ты был мягче воска, то теперь ты представляешься тверже столетнего дуба. А знаешь, к чему это ведет? Сам рассуди и подумай. Иначе ты плохо кончишь!

Лидио. Не думаю. Но если так случится, то разве не сам ты наставлял меня, как похвально умереть от любви и сколь прекрасен конец того, кто умирает, любя по-настоящему?

Полинико. Ладно! Поступай же, как будет тебе и этому проходимцу Фессенио угодно. Но скоро, совсем скоро ты на своей шкуре убедишься, каковы бывают последствия любви.

Фессенио. Умолкни, Полинико! Ты-то откуда знаешь, каковыми они бывают?

Полинико. Ты все знаешь, проходимец ты этакий, ты и скажи.

Фессенио. Любовь что трюфели: юноши от них становятся еще жарче в деле, а старики сыплют мелким горохом.

Лидио. Ха-ха-ха!

Полинико. Эх, Лидио! Его балагурство тебя веселит, а к моим словам ты относишься с презрением! Больше я с тобой говорить об этом не стану, поразмысли сам, а я пойду.

Фессенио. Скатертью дорога! Видел, каким он прикидывается ягненочком? Будто мы не знаем этого бездельника и лицемера. Он так задурил нам голову, что я до сих пор не могу тебе рассказать одну презанятнейшую историю про Каландро, а ты выслушать меня!

Лидио. Выкладывай, выкладывай! Пусть твоя историйка отобьет скуку, которую нагнал на меня этот занудливый Полинико.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Лидио, Фессенио.

Лидио. Ну что же там случилось?

Фессенио. Каландро, муж твоей возлюбленной Фульвии и мнимый мой хозяин, тот самый болван, которому ты наставляешь рога, вообразив, что ты женщина, по уши в тебя влюбился. Он заприметил тебя, когда ты хаживал к Фульвии, вырядившись женщиной и называя себя Сантиллой, и просил меня помочь в любовном его предприятии. Видя, как он изнемогает от страсти, я наврал ему, что приложу все старания, и даже пообещал нынче же свести вас, дабы ты утолил его страсть.

Лидио. И вправду забавно. Ха-ха-ха! Теперь припоминаю, что, когда я намедни возвращался от Фульвии в женской одежде, он некоторое время шел за мной следом, но я никак не думал, что виной тому влюбленность. Надо, надо его подурачить.

Фессенио. Предоставь это дело мне — и будешь доволен. Я навру ему с три короба о тех чудесах, что совершил ради него! И будь уверен, этот болван поверит всем моим бредням и небылицам. Нет такой чепухи, которой нельзя ему внушить, ибо более самодовольного идиота ты, уж верно, никогда не встретишь. Я мог бы рассказать тебе тысячи его глупейших выходок, однако, не перечисляя подробностей, скажу только, что в нем заложена бездна дурости, и если бы Соломон, Аристотель и Сенека обладали хотя бы одной стотысячной ее долей, то этого бы с лихвой хватило, чтобы затмить весь их разум и всю их премудрость. Однако больше всего в нем смешит меня то, что сам он кажется себе наикрасивейшим мужчиной в городе. Самомнение его стало столь велико, что он, например, всерьез воображает, будто все женщины влюбляются в него с первого взгляда и прямо сохнут по нем! В общем, это один из тех, про кого в народе говорят: если бы он ел сено, то превратился бы в быка. Посуди сам, чем он лучше каких-нибудь Мартино да Амелия или Джован Маненте?{2} Безмерная его глупость и любовный пыл помогут подшутить над ним самым неслыханным образом.

Лидио. Да, смеху с ним не оберешься. Однако скажи, если он и впрямь принимает меня за женщину, то как же быть, когда он полезет ко мне?

Фессенио. Доверься своему Фессенио и ни о чем не беспокойся. Однако — ой-ой-ой! — погляди-ка, вот и он собственной персоной. Уходи, он не должен видеть нас вместе.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Каландро, Фессенио.

Каландро. Фессенио!

Фессенио. Кто меня звал? А! Хозяин.

Каландро. Видел ли ты мою Сантиллу?

Фессенио. Видел ли я Сантиллу?

Каландро. Да, что с ней?

Фессенио. Толком не знаю, но думаю, что с ней платье, рубашка, передник, перчатки и еще туфли.

Каландро. Какие там туфли? Какие перчатки? Ты что, пьян? Я тебя не спрашиваю, что на ней, а что с ней.

Фессенио. А! Ты хочешь знать, как она поживает?

Каландро. Да, именно.

Фессенио. Когда я ее недавно видел, она… постой-ка… сидела, подперев щеку кулачком, а когда я говорил о тебе, внимательно меня слушала, широко раскрыв глаза и рот и высунув язычок — вот так.

Каландро. Ты сказал как раз то, что мне и хотелось слышать. Однако оставим это. Итак, она слушает охотно, а?

Фессенио. Что значит — слушает? Я обработал ее так, что не пройдет и нескольких часов, как ты получишь все, чего добивался. Тебе этого мало?

Каландро. Фессенио, друг мой, ты не пожалеешь.

Фессенио. Надеюсь.

Каландро. Будь уверен, Фессенио… Помоги мне, я так страдаю!

Фессенио. Ай-ай-ай, хозяин, тебя знобит?

Каландро. Н-н-нет, какое там знобит, дурак! Я говорю, что Сантилла со мной плохо обошлась.

Фессенио. Она поколотила тебя?

Каландро. Ой-ой-ой! Как ты груб! Я говорю, что она меня сильно в себя влюбила.

Фессенио. Ничего, скоро ты ее получишь.

Каландро. Так идем быстрее!

Фессенио. Есть кое-какие затруднения…

Каландро. А что на них обращать внимание!

Фессенио. Расшибусь, а сделаю.

Каландро. Прошу тебя!

Фессенио. Увидишь, я вмиг вернусь с ответом. Прощай. Люди добрые! Взгляните только на этого благородного влюбленного! Вот так случай! И муж и жена сохнут по одному и тому же возлюбленному. О! Гляди-ка, вот и Самия, служанка Фульвии, выползла из дома. Она чем-то смущена. Заварилась каша. Она, видимо, все знает. Разнюхаю у нее, что творится в доме.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Фессенио, Самия.

Фессенио. Самия, Самия! Эй, обожди!

Самия. Фессенио!

Фессенио. Что творится в доме?

Самия. Клянусь честью, ничего хорошего для хозяйки.

Фессенио. А что?

Самия. Допрыгалась.

Фессенио. Что с ней?

Самия. Лучше не спрашивай.

Фессенио. Почему?

Самия. Уж слишком…

Фессенио. Что слишком?

Самия. Ее разбирает…

Фессенио. Что разбирает?

Самия. Желание порезвиться со своим ненаглядным Лидио. Понял наконец?

Фессенио. О, об этом я знаю не хуже тебя.

Самия. Но ты еще другого не знаешь.

Фессенио. Чего?

Самия. Что она посылает меня к одному человеку, который заставит Лидио делать все, что она пожелает.

Фессенио. Каким образом?

Самия. При помощи колдовских заговоров и заклинаний.

Фессенио. Заговоров?

Самия. Да, друг мой.

Фессенио. А кто же будет этот заговорщик?

Самия. Зачем тебе заговорщик? Я говорю, что иду к человеку, который заставит Лидио полюбить Фульвию, хоть тот тресни.

Фессенио. И кто же этот человек?

Самия. Руффо, некромант. Он может сделать все, что захочет.

Фессенио. Каким образом?

Самия. При нем состоит какой-то домашний спиртус.

Фессенио. Спиритус — хочешь ты сказать?

Самия. Такие слова я и произносить-то не умею; хватит с меня и того, что я постараюсь толково ему передать приглашение хозяйки. Иди с Богом, только смотри не проболтайся.

Фессенио. Не бойся. Прощай.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Самия, Руффо.

Самия. Сейчас слишком рано, и он, верно, еще не вернулся к обеду. Пойду поищу его на площади. О! Вот так удача! Глянь-ка! Вот он сам. Эй, Руффо! Руффо! Ты что, оглох?

Руффо. Не пойму, кто там меня зовет?

Самия. Постой!

Руффо. Кто это?

Самия. Из-за тебя я вся взопрела.

Руффо. Ладно, что тебе надо?

Самия. Моя хозяйка просит тебя не мешкая прийти к ней.

Руффо. А кто твоя хозяйка?

Самия. Фульвия.

Руффо. Жена Каландро?

Самия. Она самая.

Руффо. Чего ей от меня надобно?

Самия. Она сама тебе скажет.

Руффо. Не там ли она живет?

Самия. В двух шагах отсюда, идем.

Руффо. Иди вперед, а я пойду следом. Неужели она из числа тех дурищ, что верят в мою некромантию, верят в тот дух, или спиритус, о котором болтают глупые бабенки? Понять, чего она хочет, наверняка не так уж трудно. Надо поспешить, а то кто-то сюда направляется, и будет обидно, если он все испортит.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Фессенио, Каландро.

Фессенио. Теперь мне яснее ясного, что не только смертные, но и боги не прочь дурака валять. Взять хоть, к примеру, Амура, который в свои липучие ловушки завлекает обычно сердца благородные, а тут от безделья, или уж не знаю отчего, сам так погряз в этой скотине Каландро, что не может выбраться. Отсюда ясно, что у Амура дела пошатнулись, раз он вцепился в такого отменного болвана. А может быть, он делает это для того, чтобы Каландро выделялся среди влюбленных, как осел среди мартышек. И разве он ошибся в выборе? Так или иначе, а перышко крепко увязло в смоле.

Каландро. Эй, Фессенио, Фессенио!

Фессенио. Кто меня зовет? Хозяин?

Каландро. Ты видел Сантиллу?

Фессенио. Видел.

Каландро. И каково твое мнение?

Фессенио. Пожалуй, ты не лишен вкуса. Прибавлю, что у тебя самое завидное положение, какое только бывает в этих краях. Добивайся ее, не жалея усилий!

Каландро. Будь спокоен! Я ничего не пожалею, хотя бы мне пришлось ходить голым и босым.

Фессенио. Заучите, влюбленные, эти золотые слова!

Каландро. Если она когда-нибудь станет моей, я сожру ее всю целиком.

Фессенио. Сожрешь? Ха-ха. Каландро, пожалей ты ее. Зверь сжирает зверя, но зачем же мужчине сжирать женщину? Женщину пьют, а не сжирают.

Каландро. Как это — пьют?

Фессенио. Вот так — берут и пьют.

Каландро. Каким же образом?

Фессенио. Разве ты не знаешь?

Каландро. Конечно, нет.

Фессенио. О, как жалко, что такой мужчина не умеет пить женщин.

Каландро. Так научи же меня!

Фессенио. Так и быть: когда ты ее целуешь, Каландро, разве ты ее не сосешь?

Каландро. Сосу.

Фессенио. Хорошо: раз, целуя, ты сосешь женщину, значит, ты ее пьешь.

Каландро. Видимо, так. Однако я свою Фульвию так и не выпил, хотя целовал ее тысячу раз.

Фессенио. Ха-ха-ха! Ты не выпил ее потому, что и она тебя целовала и высасывала из тебя ровно столько, сколько ты высасывал из нее, поэтому ни ты ее не выпил, ни она тебя.

Каландро. Теперь я убедился, Фессенио, что ты ученей самого Роланда. Ведь, несомненно, так оно и есть! Правда твоя, что я никогда не целовал ее без того, чтобы и она меня не целовала.

Фессенио. Теперь ты видишь, что я говорил тебе сущую правду?

Каландро. Но скажи, почему одна испанка всегда целовала мне руки; она хотела их выпить?

Фессенио. Проще простого! Испанки целуют вовсе не из любви к тебе и не для того, чтобы выпить твои руки, о нет, но чтобы высасывать кольца, которые носят на пальцах.

Каландро. О Фессенио, Фессенио, ты знаешь больше женских тайн, чем…

Фессенио. Особенно тайн твоей жены.

Каландро. …чем любой архитектор…

Фессенио. Архитектор, ха!

Каландро. Целых два кольца выпила у меня эта испанка. Теперь, клянусь Богом, я буду смотреть в оба, чтобы меня не выпили.

Фессенио. Ты мудрец, Каландро!

Каландро. Больше ни одна не будет меня целовать без того, чтобы и я ее не целовал.

Фессенио. Берегись, Каландро, если одна из них выпьет у тебя нос, щеку или глаз, ты останешься самым безобразным мужчиной на свете.

Каландро. Об этом я уж позабочусь. Однако поторопись сделать так, чтобы я мог поскорее обнять свою Сантиллу.

Фессенио. Положись на меня; я бегу и мигом закончу это дело.

Каландро. Только, ради Бога, не мешкай!

Фессенио. Остался сущий пустяк — слетать туда, предупредить и тотчас же вернуться с окончательным решением.

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Руффо, один.

Руффо. Человек никогда не должен отчаиваться, ибо часто удачи приходят тогда, когда их меньше всего ожидаешь. Эта женщина, как я и думал, уверена, что мне подвластен всемогущий дух. А так как она без памяти влюблена в одного юношу и ей хочется во что бы то ни стало его приворожить, то вот она и желает, чтобы я заставил его являться к ней днем в обличье женщины, и за то обещает мне много-много денег. Думаю, что это мне удастся, ибо возлюбленный ее — некий Лидио, грек, мой приятель, родом из тех же краев, что и я. Слуга его, Фессенио, тоже грек и тоже мой приятель. Вот почему я и думаю, что дельце это не такое уж многотрудное. Ей я ничего определенного не обещал, прежде чем не поговорю с Лидио. Удачи на нас так и сыплются! Только бы она попалась на удочку Лидио, так же как на мою. Ну а теперь я пойду в дом Перилло, флорентийского купца, где остановился Лидио, и так как время сейчас обеденное, может быть, застану его дома.

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Сантилла, в мужском платье, Фаннио, кормилица.

Сантилла. Всякому ясно, насколько мужская доля легче женской, и я более других женщин познала это на собственном опыте. Ведь с того самого дня, как нашу родину, Модон, спалили турки, я всегда одевалась мужчиной, именуя себя Лидио — так звали моего ненаглядного брата, — и все неизменно принимали меня за мужчину. Мне везло, и потому все наши дела оборачивались к лучшему. Между тем если бы одеждой и именем я оставалась женщиной, будучи и в самом деле таковой, то ни турки, рабами которых мы оказались, нас не продали бы, ни Перилло нас бы не выкупил, зная, что я женщина, и мы по гроб жизни были бы обречены на жалкое подневольное существование. Так вот я и говорю вам, что, если я, женщина, буду оставаться мужчиной, мы всегда будем спокойно наслаждаться жизнью, ибо Перилло, который, как вы знаете, всегда считал меня самым преданным ему человеком во всех его делах, полюбил меня настолько, что вознамерился выдать за меня единственную свою дочь Вирджинию и завещать нам все свое имущество. Но после того, как его племянник сообщил мне, что Перилло желает уже не сегодня завтра нас женить, я вырвалась из дому, чтобы обсудить это дело с тобой, моя кормилица, и с тобой, мой слуга Фаннио, ибо вы легко можете себе представить, насколько я озабочена; и я не знаю…

Фаннио. Молчи, несчастная, молчи, только бы эта женщина, что подходит к нам и явно чем-то расстроена, не догадалась, о чем мы тут говорим.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Самия, Сантилла, в мужском платье, Фаннио.

Самия. Да, скажу я вам, глубоко это в нее засело! Завидев из окна своего Лидио, она не выдержала и тут же послала меня поговорить с ним. Отведу-ка его в сторонку и заговорю с ним. Доброе вам здоровье, сударь!

Сантилла. Твоими бы устами.

Самия. Можно вас на два слова?

Сантилла. Ты кто такая?

Самия. Ты спрашиваешь, кто я?

Сантилла. Да, хочу узнать, чего не знаю.

Самия. Скоро узнаешь.

Сантилла. В чем дело?

Самия. Моя хозяйка просит, чтобы ты любил ее так же, как она тебя любит, и чтобы ты приходил к ней, как только захочешь.

Сантилла. Не понимаю. Кто твоя хозяйка?

Самия. Эх, Лидио, Лидио. Зачем ты морочишь мне голову?

Сантилла. Это ты мне морочишь голову.

Самия. Допустим, что ты не знаешь, кто такая Фульвия, и не знаком со мной. Но все же, что ей передать?

Сантилла. Голубушка, если это все, что ты можешь мне сказать, то и передавать ничего не нужно.

Самия. Прикидываешься, что не понимаешь, а?

Сантилла. Не понимаю, тебя не знаю и меньше всего хочу тебя слушать и понимать. Иди с миром.

Самия. Конечно, ты осторожен, клянусь Крестом Господним. Но уж что-то утешительное для ответа хозяйке придумать придется.

Сантилла. Придумывай что хочешь, только с глаз моих скройся, и чтобы и ей и тебе пусто было.

Самия. Пусть тебе будет пусто! А оно так и будет, грек ты паршивый, ибо хозяйка посылает меня к некроманту. А уж некромант заставит тебя подчиниться.

Сантилла. Поистине, горемычна и печальна наша женская доля, и все это со мной приключается лишь для того, чтобы я еще глубже изведала и оплакала те лишения, которые я претерпеваю оттого, что я — женщина.

Фаннио. А по-моему, надлежало выслушать эту женщину, ибо никакого ущерба от этого не было бы.

Сантилла. Сейчас меня одолевает забота, куда поважнее. Но я готова была бы выслушать ее, если бы она изъяснила все потолковее.

Фаннио. Я ее знаю.

Сантилла. Кто она?

Фаннио. Самия, служанка Фульвии, знатной римской особы.

Сантилла. О-о, теперь я поняла, о ком идет речь! Терпение, она весьма кстати упомянула Фульвию.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Руффо, Сантилла, Фаннио, кормилица.

Руффо. Эй-эй-эй!

Сантилла. Чей это голос?

Руффо. А я-то вас разыскиваю.

Фаннио. Здравствуй, Руффо! Что нового?

Руффо. Только хорошее.

Фаннио. Что именно?

Руффо. Сейчас узнаете.

Сантилла. Обожди, Руффо. Послушай, Тиресия, ты идешь домой, разузнай, что делает наш хозяин Перилло в связи с моей свадьбой, а когда придет Фаннио, передай мне через него обо всем, что там происходит. Сама я решила нынче никому не показываться — хочу на себе проверить народную мудрость: время и труд все перетрут. Ну иди. А теперь скажи, Руффо, что хорошего ты нам принес?

Руффо. Хоть я познакомился с вами совсем недавно, все же я вас очень люблю, ибо все мы земляки и само небо предоставляет нам возможность друг другу помочь.

Сантилла. Будь уверен, что и мы тебя любим и всегда охотно тебе поможем. Но что же ты собирался сказать?

Руффо. Скажу прямо. Слушай, Лидио. Некая женщина, влюбленная в тебя по уши, мечтает владеть тобой так же, как ты владеешь ею, и говорит, что решила прибегнуть к моей помощи, так как ничто другое ей не помогает. Вот она и обратилась ко мне, прослышав, что я обучен чернокнижию и хиромантии. Среди женщин — они ведь так легковерны — я прослыл знатным некромантом; они верят, что в подчинении у меня есть всемогущий дух, при помощи которого я делаю и переделываю все, что мне заблагорассудится. Я охотно соглашаюсь, ибо извлекаю из этих дурочек величайшую пользу для себя, а нередко отменные радости для них. Сойдет дело и на этот раз, если ты будешь благоразумен. Она хочет, чтобы я уговорил тебя к ней пойти, а я, полагаясь на нашу с тобой дружбу, ее обнадежил. И вот — если, конечно, ты этого захочешь — мы оба с тобой разбогатеем, а ты вдобавок сможешь еще и насладиться ею.

Сантилла. Руффо, я слышал, в таких делах совершается много обманов, и я, как человек неопытный, легко могу попасть впросак. Но, полагаясь на тебя как на посредника, я отказываться не буду, и раз уж условились, то я с Фаннио все обдумаю. А теперь скажи, кто она такая?

Руффо. Некая Фульвия, дама богатая, знатная и красивая.

Фаннио. Вот так штука! Да это хозяйка той самой, которая только что с тобой разговаривала.

Сантилла. Да, видно, она самая.

Руффо. Как? Ее служанка с тобой разговаривала?

Сантилла. Только что.

Руффо. И что же ты ей ответил?

Сантилла. Я выпроводил ее, наговорив грубостей.

Руффо. Это было нелишне, однако, если она еще раз с тобой заговорит, будь с ней повежливей, раз уж мы решили за это дело взяться.

Сантилла. Постараюсь.

Фаннио. Скажи, Руффо, когда должен Лидио встретиться с ней?

Руффо. Чем скорее, тем лучше.

Фаннио. В какое время?

Руффо. Днем.

Сантилла. А вдруг меня увидят?

Руффо. Пусть видят, ничего страшного. Ведь она хочет, чтобы дух заставил тебя прийти к ней в виде женщины.

Фаннио. Как же ты сумеешь превратить Лидио в женщину? Да и зачем Фульвии женщина?

Руффо. Думаю, что она хотела сказать — в одежде женщины, а не в виде женщины. По крайней мере, мне она именно так сказала.

Сантилла. Вот уж завязка так завязка! Понимаешь, Фаннио?

Фаннио. Отлично понимаю, и это мне по душе.

Руффо. Что ж, согласны?

Сантилла. Скоро мы сообщим наше окончательное решение.

Руффо. Где мы встретимся?

Фаннио. Здесь.

Сантилла. Кто придет первым, пусть дождется другого.

Руффо. Ладно. Прощайте.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Фаннио, Сантилла, в мужском платье.

Фаннио. Само небо ниспосылает нам возможность, вполне отвечающую твоему желанию: чтобы сегодня никто тебя не обнаружил. В женском платье тебя не распознал бы сам Юпитер; к тому же, как скоро ты убедишься, что она продажная, тебе наверняка будут перепадать кое-какие денежки в уплату за молчание. Только смотри не проговорись! А дело-то — сущая умора: она требует, чтобы ты имел вид женщины, ты же, будучи и в самом деле женщиной, к ней пойдешь, и Фульвия, испытав то, чего добивается, обнаружит то, чего она вовсе не желала бы.

Сантилла. Что ж! Я готова!

Фаннио. Впрочем, можно и отказаться.

Сантилла. Ладно, беги домой, разузнай, что там происходит, раздобудь женское платье — и сюда! Меня найдешь в лавке Франдзино, и мы дадим Руффо утвердительный ответ.

Фаннио. Скройся куда-нибудь, ибо человек, которого я там вижу, может оказаться посланцем Перилло и, возможно, разыскивает тебя.

Сантилла. Хоть он и не из наших, однако лучше поостеречься.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Фессенио, Фульвия.

Фессенио. Подойду-ка я к Фульвии, которая, как я вижу, появилась на своем пороге, и скажу, что Лидио собирается уехать. Интересно, как она к этому отнесется.

Фульвия. Рада тебя видеть, дорогой Фессенио. Скажи, что с моим Лидио?

Фессенио. Он, мне кажется, не в себе.

Фульвия. Говори скорей, что с ним?

Фессенио. Да ничего особенного. Просто решил отправиться на розыски своей сестры Сантиллы.

Фульвия. О, я несчастная! Неужели он хочет уехать?

Фессенио. Да, он так решил.

Фульвия. Фессенио, милый, если ты хочешь для себя пользы, если тебе дорого благополучие Лидио, если ты считаешься с моим счастьем, разыщи его, уговори, упроси, заставь, умоли, чтобы он не уезжал; я сделаю все, чтобы его сестру искали по всей Италии, и, если ее найдут, я тут же, дорогой Фессенио, как я уже не раз тебе говорила, женю на ней моего единственного сына, Фламинио.

Фессенио. Значит, твое обещание я могу передать хозяину?

Фульвия. Можешь. Клянусь, что так я и сделаю.

Фессенио. Уверен, что ему это будет приятно слышать и наверняка образумит его.

Фульвия. Если ты не похлопочешь перед Лидио, я погибла. Уговори его спасти жизнь, которая целиком принадлежит ему.

Фессенио. Сделаю все, что ты просишь, и, дабы угодить тебе, поспешу домой, где он сейчас сидит и ждет меня.

Фульвия. Милый Фессенио, этим ты принесешь себе пользу не меньшую, чем мне. Ступай с Богом.

Фессенио. Несчастная женщина! Она влюблена в него как кошка, и, клянусь, стоит ее пожалеть. Хорошо, если бы Лидио, переодетый, как обычно, в женщину, пришел к ней сегодня же. Да, верно, он так и сделает, ибо жаждет этого не меньше, чем она. Однако прежде всего надобно уладить дело с Каландро. А вот и он, тут как тут. Навру-ка ему, что я уже все уладил.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Фессенио, Каландро.

Фессенио. Здравствуй, хозяин, ведь ты наверняка здравствуешь, раз я желаю тебе здравствовать. Дай руку.

Каландро. И руку и ногу.

Фессенио. Большего остроумия от него ожидать нельзя!

Каландро. Как мои дела?

Фессенио. Твои дела? Весь мир принадлежит тебе, ты счастливец из счастливцев.

Каландро. Что ты мне принес?

Фессенио. Принес тебе твою Сантиллу, которая обожает тебя сильнее, чем ты ее, и которая жаждет быть с тобой больше, чем жаждешь этого ты. Я ей нарассказал столько про твою щедрость, красоту и ум, что теперь она хочет именно того, что хочешь ты. Послушай, хозяин: не успела она услышать твое имя, как воспылала к тебе превеликой любовью. Теперь ты действительно будешь счастлив.

Каландро. Ох, Фессенио, неужто правду ты говоришь? Не дождусь присосаться к этим аленьким губкам, к этим щечкам цвета вина с варенцом!

Фессенио. Ты хотел сказать — крови с молоком.

Каландро. Фессенио, я готов сделать тебя императором.

Фессенио. Вот как просто, оказывается, добыть императорскую корону.

Каландро. Сейчас же идем к ней!

Фессенио. Ишь заторопился! Или ты думаешь, что она девка из публичного дома? Ты должен идти к ней чинно.

Каландро. Как же к ней надо идти?

Фессенио. Ногами.

Каландро. Сам знаю, что ногами, но я спрашиваю: каким образом?

Фессенио. Ты должен понимать, что, если пойдешь к ней в открытую, тебя могут увидеть. Чтобы тебя не обнаружили, а ее не опозорили, необходимо тебе залезть в сундук, приказать отнести этот сундук к ней в спальню, и там вы насладитесь тем, чем вам обоим приспичит насладиться.

Каландро. Так, значит, я пойду к ней не ногами, как ты сам говорил?

Фессенио. Ха-ха-ха! Какой догадливый любовник! Быстро ты догадался!

Каландро. Но это не страшно — в сундуке-то, а? Как ты считаешь, Фессенио?

Фессенио. Нет, поросеночек ты мой, о нет.

Каландро. Скажи, а сундук будет достаточно велик, чтобы я мог целиком в нем поместиться?

Фессенио. Да какое это имеет значение? Не поместишься целиком — разрежем тебя на куски.

Каландро. Как — на куски?

Фессенио. Так просто, на куски.

Каландро. О! Каким же образом?

Фессенио. Обыкновенным образом.

Каландро. Объясни.

Фессенио. Будто сам не знаешь?

Каландро. Не знаю, вот тебе крест.

Фессенио. Когда б ты был мореплавателем, ты бы видел, как часто случается набивать в маленькую лодку целую сотню людей. Они ни в жизнь не влезли бы, если бы не отрубить у кого кисть руки, у кого всю руку, а у кого и обе ноги. Словом, с людьми поступают как с любым другим товаром — укладывают их слоями, штабелями, лишь бы они занимали поменьше места.

Каландро. А потом?

Фессенио. А потом, приплыв в гавань, каждый по своему усмотрению подбирает и приделывает себе свой отрубленный член, хотя, конечно, случается, что по рассеянности или злому умыслу кто-нибудь возьмет себе чужой и приляпает его туда, куда ему больше понравится. Иной раз бывает и так, что берут то слишком длинную руку, то слишком короткую ногу, отчего потом оказываются хромыми или нескладными. Понимаешь?

Каландро. Еще бы! Я уж, будь спокоен, позабочусь о том, чтобы в сундуке мне ничего не подменили.

Фессенио. Если ты сам не подменишь, никто другой наверняка не подменит: ты же один полезешь в сундук. Если же, как я говорил, ты целиком в него не войдешь, мы сможем — как у тех, что плавают на корабле, — отнять хотя бы одни только ноги, так как они тебе не понадобятся, поскольку тебя все равно будут нести.

Каландро. А в каких местах разнимают человека на части?

Фессенио. А в тех местах, где тело вращается; взять хоть тут, тут или тут. Хочешь посмотреть?

Каландро. Прошу тебя, покажи.

Фессенио. Вмиг покажу, ибо это не трудно и делается это при помощи небольшого заклинания. Повторяй заклинание за мной, но вполголоса, иначе стоит тебе хоть раз вскрикнуть, как все пойдет прахом.

Каландро. Не беспокойся.

Фессенио. Давай попробуем. Подойди сюда, дай руку и повторяй за мной: амбракуллак.

Каландро. Анкулабрак.

Фессенио. Вот ты и ошибся. Скажи: амбракуллак.

Каландро. Алабракук.

Фессенио. Еще хуже. Амбракуллак.

Каландро. Алукабрак.

Фессенио. Ай-ай-ай! В таком случае давай по складам: Ам…

Каландро. Ам…

Фессенио. Бра…

Каландро. Бра…

Фессенио. Кул…

Каландро. Кул…

Фессенио. Лак.

Каландро. Лак.

Фессенио. Ду…

Каландро. Ду…

Фессенио. Ра…

Каландро. Ра…

Фессенио. Лей.

Каландро. Лей.

Фессенио. Вот.

Каландро. Вот.

Фессенио. Уж.

Каландро. Уж.

Фессенио. Как.

Каландро. Как.

Фессенио. Дам.

Каландро. О-о-о! Ой-ой-ой! Рука, рука!

Фессенио. Ты этак целый мир загубишь. О, проклятое беспамятство и проклятое нетерпение! О, скотская твоя утроба! Разве я не говорил тебе, что ты не должен кричать? Ты погубил все заклинание.

Каландро. А ты погубил мне руку.

Фессенио. Знаешь, что теперь тебя уже нельзя разнять?

Каландро. Как же быть?

Фессенио. Придется доставать такой сундук, в который ты бы мог влезть целиком.

Каландро. Ладно, пусть так, я согласен. Только, ради Бога, пойди и достань его, чтобы меня не пришлось разнимать. Ты же мне и так чуть не выломал руку, скотина ты этакая.

Фессенио. Вмиг все устрою.

Каландро. А я схожу на рынок и тотчас вернусь.

Фессенио. Ладно. Прощай. А теперь хорошо бы разыскать Лидио и обмозговать с ним это веселое дельце. Смеху хватит на целый год. Однако я скроюсь, ни слова не сказав Самии. Она, я вижу, стоит на пороге и что-то бормочет про себя.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Самия, одна.

Самия. Чего только не насмотришься на этом свете! Еще месяца не прошло с тех пор, когда Лидио, воспылав к моей госпоже великой любовью, не мог и часа без нее прожить. А теперь, увидев, что и она вовсю распалилась, ценит ее не дороже дерьма. Если не найдется способа помочь ей, Фульвия наверняка выкинет такое, что весь город всполошится. Да к тому же сдается мне, что братья Каландро кое-что об этом уже пронюхали, и сама она в этом виновата, ибо ни о ком другом, как только о Лидио, она не думает, не заботится и не говорит. А ведь недаром идет молва, что у кого на сердце любовь, у того шпора в боку… Дай Бог, чтобы все повернулось к лучшему.

Голос Фульвии: «Самия!»

Ишь ты! Сверху меня кличет. Небось в окно увидела, что Лидио с кем-то там разговаривает, а то, может быть, и снова хочет послать меня к Руффо.

Голос Фульвии: «Са-а-мия!»

Иду-у-у!

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Сантилла, в мужском платье, Фаннио.

Сантилла. Так тебе сказала Тиресия?

Фаннио. Да.

Сантилла. И о моей женитьбе говорят в доме как о деле решенном?

Фаннио. Так.

Сантилла. И Вирджиния этому рада?

Фаннио. На седьмом небе.

Сантилла. И готовится свадьба?

Фаннио. Весь дом в хлопотах.

Сантилла. И они воображают, что я довольна?

Фаннио. Они в этом уверены.

Сантилла. О, несчастная Сантилла! То, что другим на пользу, одной мне во вред. Ласковое обращение Перилло и его жены — для меня нож острый, так как я не могу сделать ни того, что они желают, ни того, что могло бы меня спасти! Увы, уж лучше бы Господь даровал мне вместо света мрак, вместо жизни смерть и вместо колыбели могилу,{3} когда я из материнского чрева вышла на свет Божий, ибо в тот самый миг, как я родилась, счастью моему было суждено умереть. О, сколь безгранично блажен ты, мой сладчайший брат, если, как я предполагаю, ты остался мертвым на родине! А что делать мне, несчастной Сантилле? Ведь только так, а не Лидио могу я отныне называться: я женщина, и приходится быть мужем. Если я женюсь на Вирджинии, она тотчас же обнаружит, что я женщина, а не мужчина, и оскорбленные отец, мать и дочь смогут распорядиться, чтобы меня убили. Отказаться от женитьбы я не могу, а если откажусь, то они проклянут меня и отошлют домой. Если я открою, что я женщина, я сама себе наврежу. Но оставаться в прежнем положении я тоже не могу. Горькая моя участь, ибо с одной стороны передо мною — пропасть, а с другой — волки.

Фаннио. Не отчаивайся, ибо небо тебя, быть может, и не оставит. Мне думается, надо следовать твоему решению — не попадаться сегодня на глаза Перилло. И очень кстати пойти тебе к этой женщине. Платье для тебя я уже приготовил. Помни, что, кто уберег себя от одной беды, избежал их тысячи.

Сантилла. Я всё сделаю. Но где же Руффо?

Фаннио. Останемся здесь, ведь мы условились: кто придет первым, тот должен дожидаться другого.

Сантилла. Лучше, чтобы Руффо нас ждал. Отойдем отсюда, чтобы нас не увидел вон тот человек. Вдруг он меня разыскивает по поручению Перилло. Правда, мне сдается, что он не из его людей.

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Фессенио, Каландро.

Фессенио. Дело обернулось так, что лучше не придумаешь. Лидио одевается женщиной, дожидается Каландро в своей нижней спальне и предстанет перед ним в облике прелестнейшей девушки. Засим, чтобы разыграть эту новеллу, Лидио зашторит окна, уложит рядом с Каландро некую потаскуху. Болван этот замешан на таком густом тесте, что осла от соловья не отличит. Гляди-ка, а вот и он собственной персоной идет сюда веселый-превеселый. Да хранит тебя Бог, хозяин.

Каландро. И тебя также, дорогой Фессенио! Сундук готов?

Фессенио. Весь как есть готов, и ты в нем поместишься, не растрепав ни единого волоска, если только поудобней в нем уляжешься.

Каландро. Улягусь как нельзя лучше. Но скажи мне одну вещь, которой я не знаю.

Фессенио. Что такое?

Каландро. В сундуке мне нужно лежать бодрствующим или спящим?

Фессенио. О, вот вопрос так вопрос! Как это так — бодрствующим или спящим? Разве ты не знаешь, что верхом на лошади люди бодрствуют, по улице ходят, за столом едят, на лавках сидят, в постели спят, а в сундуках умирают?

Каландро. Как это — умирают?

Фессенио. Так-таки умирают. А что?

Каландро. Черт! Плохо дело.

Фессенио. Разве ты никогда не умирал?

Каландро. Насколько помню, никогда.

Фессенио. Откуда же ты знаешь, что это плохо, раз ты никогда не умирал?

Каландро. А ты сам умирал когда-нибудь?

Фессенио. О-о-о! Тысячу и тысячу раз, не в бровь, а прямо в глаз.

Каландро. А это очень трудно?

Фессенио. Не трудней, чем спать.

Каландро. Придется и мне умереть?

Фессенио. Да, когда залезешь в сундук.

Каландро. А кто меня умертвит?

Фессенио. Сам помрешь.

Каландро. А как это помирают?

Фессенио. Помереть — это целая история. Раз ты этого не знаешь, я охотно тебе расскажу, как это делается.

Каландро. А ну-ка расскажи.

Фессенио. Закрываешь глаза, руки складываешь крестом на груди, лежишь спокойно-спокойно, тихо-тихо, ничего не видишь и не слышишь, кто бы что ни сделал или ни сказал.

Каландро. Понимаю, но самое главное — как сделать, чтобы снова ожить?

Фессенио. Это-то как раз и есть одна из самых глубоких тайн, какие только бывают на свете, и почти никто ее не знает. Будь уверен, что я никому другому ее не поведал бы, но тебе скажу. Однако смотри, Каландро, поклянись, что ты никому на свете никогда ее не откроешь.

Каландро. Клянусь, что никому не открою; более того, если ты потребуешь, то я сам себе ее не скажу.

Фессенио. Ха-ха! Самому себе, пожалуйста, говори, но только в одно ухо, но никак не в другое.

Каландро. Не тяни же, ради Бога!

Фессенио. Вероятно, ты знаешь, что живой от мертвого ничем не отличается, кроме того, что мертвый никогда не двигается, а живой двигается всегда, а потому, если ты будешь точно делать то, что я скажу, ты непременно будешь воскресать.

Каландро. Ну говори.

Фессенио. Повернувшись лицом к небу, ты плюешь вверх, затем встряхиваешься всем телом, открываешь глаза, начинаешь что-нибудь говорить и дрыгать ногами; тогда смерть прощается с тобой и уходит себе с Богом, а человек оживает. И заруби себе на носу, Каландро: кто поступает так, тот не мертвый. Отныне ты имеешь право сказать, что владеешь такой великой тайной, какая только бывает на белом свете и в наших благословенных краях.

Каландро. Конечно, я очень это ценю и теперь сумею спокойно умереть и ожить по своему усмотрению.

Фессенио. Конечно, по своему усмотрению! Эх и болван же ты, хозяин!

Каландро. И все буду исполнять точка в точку.

Фессенио. Это самое главное.

Каландро. Чтобы ты убедился, как я все хорошо понял, давай я тебе сейчас покажу…

Фессенио. Давай, давай! Очень хорошо. Только гляди, делай это как следует.

Каландро. Сам увидишь. Ну вот, смотри!

Фессенио. Скриви рот. Еще. Как следует скриви. В другую сторону. Ниже. Ну-ну. А теперь начинай умирать. Отлично, чего только не сделаешь с умным человеком! Кто мог бы так ловко выучиться умирать, как не сей отменный муж, который столь натурально умирает, если глядеть на него со стороны? Коли он так же хорошо умирает и изнутри, он ничего не почувствует, что бы с ним ни делали. Сейчас проверим. Чик — хорошо! Чик — отлично! Чик — еще лучше. Каландро, эй, Каландро, Каландро!

Каландро. Я мертв, я мертв!

Фессенио. Теперь воскресни, воскресни! Так, так. Клянусь честью, ты здорово умираешь. Плюй вверх.

Каландро. О, о, у, о, о, у, у! Право же, ты скверно поступил, оживив меня.

Фессенио. Почему?

Каландро. Только я начал различать потусторонний мир…

Фессенио. Ты его разглядишь хорошенько на дороге в сундуке.

Каландро. Я прямо сгораю от нетерпения.

Фессенио. Ну пошли! Время не терпит, а по части смерти и воскресения ты настоящий мастак.

Каландро. Идем отсюда скорей!

Фессенио. Э, нет, обожди! Все должно следовать своим чередом. Ведь не хочешь же ты, чтобы Фульвия обо всем догадалась. Пойди скажи ей, что отправляешься на свою виллу; потом приходи в дом к Меникуччо, где застанешь меня со всеми нужными приспособлениями.

Каландро. Ладно, бегу, ибо зверек мой уже наготове.

Фессенио. Покажи, в порядке ли он у тебя?

Каландро. Ха-ха! Я хотел сказать, что мул стоит в дверях и уже оседлан.

Фессенио. A-а! Мул-то, оказывается, у тебя смекалистый.

Каландро. Э, Фессенио, Фессенио! Мне кажется, что я уже дал шпоры и лечу в объятия этой моей девочки, этого ангелочка.

Фессенио. Ангелочка? Ой ли? Ну так и быть, мчись. И я не я, если нынче же глупость не покроет сальность. Однако надо и мне поспешить и сказать этой грязной спинке, чтобы она приготовилась. У-у-ух ты! Поглядите только на Каландро, он уже верхом. Чудо-герой этот маленький мул, который так легко несет на своей спине этакого огромного, вонючего слона!

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Каландро, Фульвия.

Каландро. Фульвия! Фульвия!

Фульвия. Что вам, сударь?

Каландро. Выгляни в окно.

Фульвия. В чем дело?

Каландро. Какое еще тебе дело? Просто я еду на загородную виллу, чтобы присмотреть за нашим Фламинио. Боюсь, что он слишком изводит себя на охоте.

Фульвия. Правильно делаешь. Когда вернешься?

Каландро. Быть может, еще сегодня. Ну, с Богом, Фульвия!

Фульвия. С миром. Скатертью дорожка! Поглядите-ка, каким очаровательным муженьком наградили меня мои братцы! Да меня прямо с души воротит, стоит только на него взглянуть!

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Фессенио, один.

Фессенио. Полюбуйтесь, почтенные зрители, вот они, любовные трофеи! Кто мечтает о том, чтобы по сходной цене приобрести благородство, остроумие, находчивость, пусть купит эти одежды и некоторое время их поносит, ибо принадлежат они очаровательному Каландро, человеку настолько проницательному, что, влюбившись в юношу, он принимает его за девицу, человеку, в котором столько святости, что он по желанию умирает и воскресает. Кто хочет их купить, пусть раскошеливается! Я продаю вещи ушедшего из этой жизни, ибо еще прежде, чем попасть в объятия любимой, он прикинулся мертвым… Вот смеху-то! А в это самое время Лидио, обрядившись в нарядное женское платье, потирая руки, предвкушает появление этого нетерпеливого любовника, который, по чести говоря, гнуснее самого Браманта.{4} Я же поспешил вперед, чтобы встретиться здесь с одной потаскухой, с которой заранее обо всем условился. А вот и она. Глядите-ка, а там с сундуком стоит носильщик, воображающий, что несет драгоценнейший товар, и вовсе не подозревающий, что паскуднее этого товара не найдется на всем белом свете. Никто не хочет этой одежды? Нет? В таком случае прощайте, зрители! Я же пойду и устрою все дело так, что глупый немощный баран покроет самую что ни на есть грязную свинью. Счастливо оставаться.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Блудница, Фессенио, носильщик, таможенная стража, Каландро.

Блудница. А вот и я, Фессенио, пойдем, что ли?

Фессенио. Пусть сперва протащат этот наш сундучок. Не туда, носильщик, не туда. Иди прямо.

Блудница. Что в нем такое?

Фессенио. В нем, душенька, нечто для тебя.

Блудница. Что?

Фессенио. Шелк и атлас.

Блудница. Чьи они?

Фессенио. Того, с кем тебе предстоит кутнуть, красотка.

Блудница. О! А он мне что-нибудь отвалит?

Фессенио. Конечно, если только ты провернешь то дельце, о котором мы с тобой говорили.

Блудница. Уж я, будь спокоен, не подкачаю.

Фессенио. Главное, не забывай, что тебя зовут Сантиллой, да и обо всем остальном помни.

Блудница. Все, все помню.

Фессенио. Иначе ни гроша не получишь.

Блудница. Выполняю все в точности. Однако — ай-ай-ай! — чего это стражники прицепились к нашему носильщику?

Фессенио. Беда! Стой тихо и гляди в оба!

Стражник. Ну, мерзавец, что там внутри?

Носильщик. Почем я знаю!

Стражник. На таможне был?

Носильщик. Никак нет.

Стражник. Что внутри? Признавайся!

Носильщик. Честное слово, не знаю.

Стражник. Говори, негодяй!

Носильщик. Мне было сказано: шелк, не то какой-то атлас! Так мне сказали!

Стражник. Ах, шелк?

Носильщик. Ну да, шелк.

Стражник. Он заперт?

Носильщик. Пожалуй, что нет.

Стражник. В нем запрещенные товары. Поставь-ка сундук!

Носильщик. Зачем же ставить, начальник?

Стражник. Ставь, негодяй! Хочешь, чтобы я всыпал тебе хорошенько?

Фессенио. Вот еще незадача! Дело-то наше, кажется, дрянь, все пошло прахом, остались мы у разбитого корыта!

Блудница. В чем дело?

Фессенио. Рухнула наша затея.

Блудница. Говори, Фессенио! В чем дело?

Фессенио. Помоги мне, Софилла.

Блудница. Чем могу я тебе помочь?

Фессенио. Плачь, причитай, рви на себе волосы.

Блудница. Зачем?

Фессенио. Скоро узнаешь.

Блудница. Вот так. О-о, у-а!

Стражник. У-у-ух! Да здесь покойник!

Фессенио. Что вы там делаете? Что вы ищете?

Стражник. Носильщик признался, что там товар, а оказался — мертвец.

Фессенио. И притом самый настоящий.

Стражник. Кто он?

Фессенио. Муж этой несчастной. Разве вы не видите, как она убивается?

Стражник. Почему же вы несете его в сундуке?

Фессенио. Говоря по чести, чтобы обмануть людей.

Стражник. Зачем же вам нужно их обманывать?

Фессенио. Иначе все будут от нас шарахаться.

Стражник. Почему же они будут шарахаться?

Фессенио. Он умер от чумы.

Стражник. От чумы? А я-то, несчастный, до него дотронулся!

Фессенио. Сам виноват.

Стражник. Куда вы его тащите?

Фессенио. Закопать в какую-нибудь яму, а то и просто швырнем в речку — и делу конец.

Каландро. Как?! Ты хочешь меня утопить? Я еще не умер, я жив, я вам покажу, негодяи!

Фессенио. Ишь какого страха нагнал, все задали стрекача! Эй, Софилла, носильщик! Софилла, носильщик! Поди ты, попробуй догони их! Сам черт не догонит. Вот и связывайся после этого с идиотами!

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Каландро, Фессенио.

Каландро. А, мерзавец, ты хотел утопить меня?

Фессенио. Уж не собираешься ли ты меня побить, хозяин?

Каландро. А что ж ты думал, негодяй ты этакий?

Фессенио. За что?

Каландро. Он еще будет спрашивать — за что, подлец!

Фессенио. «Несчастен тот, кому добром не угодишь». Значит, ты меня обижаешь за то, что я тебя спас?

Каландро. Как же ты меня спас?

Фессенио. Как спас? А вот отнесли бы тебя в таможню, так ты бы иное запел.

Каландро. Ну и пусть бы отнесли, что с того?

Фессенио. Как это — что с того? Нет, ты и вправду заслужил, чтоб тебя отнесли туда. Хлебнул бы горя.

Каландро. Какого же горя?

Фессенио. Словно ты только сегодня родился. Посуди сам: тебя изловили на месте преступления, задержали, а потом наверняка продали бы, как продают всякое другое барахло, которое отбирают за нарушение таможенных законов.

Каландро. Так, значит, ты совершил очень добрый поступок. Прости меня, Фессенио.

Фессенио. Другой раз не торопись серчать. Я не я, если не отплачу тебе за обиду.

Каландро. Хорошо, Фессенио, другой раз не буду торопиться. Но скажи, кто была эта уродина, которая так поспешно удрала?

Фессенио. Кто она такая? А! Да разве ты ее не знаешь?

Каландро. Нет.

Фессенио. Это сама смерть была вместе с тобой в сундуке.

Каландро. Со мной в сундуке?

Фессенио. Да, с тобой.

Каландро. О-о! Но я ее там что-то не заметил.

Фессенио. О, наивный человек! Да ведь ты ни сна не видишь, когда спишь, ни жажды, когда пьешь, ни голода, когда ешь. Более того: если хочешь знать правду, то и сейчас, когда жив, ты же не видишь жизни, а все-таки она при тебе.

Каландро. Конечно, не вижу. Ты прав.

Фессенио. И смерти не видишь, когда умираешь.

Каландро. А отчего убежал носильщик?

Фессенио. От смерти. Я даже боюсь, что сегодня ты не сможешь пойти к Сантилле.

Каландро. Если сегодня я не буду с ней, считай меня трусом.

Фессенио. Не сумею тебе помочь, коли ты сам не приложишь некоторых усилий.

Каландро. Фессенио, чтобы очутиться с ней, я сделаю все возможное, вплоть до того, что с босыми ногами залезу в постель.

Фессенио. Ха-ха! В постель с босыми ногами, каково? Нет, это уж слишком! Не дай Бог!

Каландро. Так что же мне делать, Фессенио?

Фессенио. Тебе нужно переодеться носильщиком, наряд этот, а также твоя физиономия, которая сильно изменилась, покуда ты побывал в покойниках, сделают тебя неузнаваемым. Я же появлюсь там в качестве того столяра, который смастерил сундук. Сантилла тотчас же смекнет, в чем дело, ибо она мудрей любой сивиллы,{5} и вы вволю насладитесь друг другом.

Каландро. О, ты ловко придумал. Ради нее я готов навьючить на себя любую поклажу.

Фессенио. Вот это страсть так страсть, когда человек готов превратиться во вьючного мула! Тпру-у-у! Стой смирно! О, черт, да ты падаешь. Стой! Держись!

Каландро. Все в порядке.

Фессенио. Но-о, пошел! Остановись у двери, а я пойду следом. Ну и хороша же эта вьючная скотина под своей ношей! Глупое ты животное! Да, главное, надо успеть привести с черного хода эту самую потаскуху. Лидио, хочет он того или нет, а придется пойти на то, чтобы Каландро его поцеловал. Но сколь противны покажутся ему поцелуи этого болвана, столь сладкими будут ему поцелуи красавицы Фульвии. Но вот и Самия. Она не заметила Каландро. Скажу ей два слова про Лидио для Фульвии, пусть этот рогатый ублюдок Каландро вдвойне почувствует свой груз.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Фессенио, Самия.

Фессенио. Откуда ты?

Самия. От того самого некроманта, к которому она меня только что посылала.

Фессенио. А что он сказал?

Самия. Что скоро к ней придет.

Фессенио. Э-э! Все это брехня. Я иду к Лидио, чтобы выполнить то, что госпожа твоя мне намедни наказала.

Самия. Разве он дома?

Фессенио. Да.

Самия. И что ты думаешь?

Фессенио. Между нами, ничего хорошего. Впрочем, не знаю.

Самия. Боюсь, что все лопнуло. Ну посмотрим.

Фессенио. Прощай.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Самия, Фульвия.

Самия. Могу вас заверить, что все обстоит хорошо, ибо ничего хорошего ни от Лидио, ни от духа я не принесла. На этот раз пусть Фульвия впадает в отчаяние. Глядите, вот она уже дожидается на пороге.

Фульвия. Чего так долго?

Самия. Я только сейчас отыскала Руффо.

Фульвия. Что он говорит?

Самия. Да ничего, так мне кажется.

Фульвия. А все-таки?

Самия. Что дух ответил… О, как это он сказал?.. Не припомню.

Фульвия. Чтоб тебе пусто было, гусиные твои мозги!

Самия. О-о-о, да, припоминаю: говорит, что дух ответил худомысленно.

Фульвия. Ты хочешь сказать — двусмысленно?

Самия. Да, похоже.

Фульвия. И это все?

Самия. Сказал, что снова его попросит.

Фульвия. Еще что?

Самия. Что, желая тебе услужить, он тотчас же придет к тебе и сам все скажет.

Фульвия. Боже, Боже! Ничего-то из этого не выйдет. А Лидио?

Самия. Считается с тобой не больше, чем со старым башмаком.

Фульвия. Ты его видела?

Самия. И даже говорила.

Фульвия. Скажи, в чем там дело?

Самия. Боюсь огорчить тебя.

Фульвия. В чем там дело? Говори сейчас же.

Самия. Да получилось так, что он тебя вроде никогда и не знал.

Фульвия. Что ты говоришь?

Самия. Так он сказал.

Фульвия. А может, тебе только показалось?

Самия. Нет, он так мне ответил, что я даже напугалась.

Фульвия. А если он решил тебя разыграть?

Самия. Зачем бы он стал морочить мне голову?

Фульвия. Может быть, ты плохо ему объяснила?

Самия. Я сказала все, что ты велела.

Фульвия. Он был один?

Самия. Нет, но я отвела его в сторону.

Фульвия. А может, ты говорила слишком громко?

Самия. Почти что на ухо.

Фульвия. В конце концов, что же он тебе сказал?

Самия. Прогнал меня.

Фульвия. Значит, он меня больше не любит?

Самия. Не любит и не уважает.

Фульвия. Ты думаешь?

Самия. Уверена в этом.

Фульвия. Несчастная, что я слышу!

Самия. Теперь ты понимаешь?

Фульвия. А обо мне он тебя даже не спрашивал?

Самия. Куда там! Сказал, что и в глаза тебя не видел.

Фульвия. Значит, он забыл меня?

Самия. Хорошо еще, если не возненавидел!

Фульвия. О жестокие небеса! Вот когда я поняла наконец, сколь он жестокосерд и сколь я несчастлива! О, как печальна женская наша доля! Как плохо вознаграждается женская любовь! О, безумная, зачем нужно было вкладывать столько страсти в любовь к этому человеку! Порой мне кажется, что я сама себе уже больше не принадлежу! А вы, небеса, почему не заставляете Лидио любить меня так, как я его люблю? Тогда заставьте меня бегать от него так, как он бегает от меня! О, жестокая, о чем прошу я? Разлюбить и бежать от своего Лидио? Но ведь этого я не могу и не хочу. О нет, я сама мечтаю к нему пойти, и почему мне нельзя один-единственный раз одеться мужчиной и пойти к нему так же, как он, переодевшись женщиной, не раз ко мне являлся? Ведь это разумно, и Лидио, конечно, заслуживает того, чтобы не только это, но и большее было сделано ради него. Почему же я не должна этого делать? Почему я не иду, не спешу, не лечу? Почему я не пользуюсь своей молодостью? Горе тому, кто воображает, будто молодость можно вернуть. Когда я еще найду такого возлюбленного? Когда еще представится более удобный случай пойти к нему? Лидио сейчас дома, а муж мой в отлучке. Кто запретит мне? Кто удержит меня? Конечно, я так и поступлю, ведь я прекрасно заметила, что Руффо не очень-то был уверен, что сумеет расположить духа в мою пользу. Посредники никогда не действуют так исправно, как те, кого это непосредственно касается: они не выбирают подходящего времени и не проявляют страсти влюбленного. Но если я пойду к Лидио, он увидит мои слезы, почувствует мое горе, услышит мои мольбы, я брошусь к его ногам, притворюсь умирающей, руками обовью его шею. Неужели же он будет столь жесток, что не дрогнет, не пожалеет меня? Любовные речи, воспринятые сердцем через слух, действуют сильнее, чем это можно себе представить, и для любящих почти нет ничего невозможного. Так я и поступлю. А теперь пойду и переоденусь мужчиной, ты же, Самия, посторожи у дверей и никому не давай останавливаться, чтобы при выходе из дома меня не узнали. Все это я сделаю мгновенно.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Самия, Фульвия.

Самия. О, бедные, несчастные женщины! Каким только невзгодам не подвергаемся мы, когда полюбим. Вот Фульвия, некогда столь осторожная, ныне, воспылав к этому человеку страстью, не знает, что ей делать. Не имея возможности насладиться своим Лидио, она отправляется к нему в мужской одежде, даже не помышляя о том, сколько несчастий может произойти, если только об этом проведают. Она отдала ему свое добро, свою честь, свою плоть, а что получила взамен? Он ценит ее не дороже комка грязи. Поистине, все мы обездоленные! А вот и она идет, уже переоделась. Не сдается ли вам, дорогие зрители, что она быстрехонько управилась?

Фульвия. Слушай, я иду к Лидио, а ты оставайся здесь и держи дверь на запоре, покуда я не вернусь.

Самия. Исполню все в точности, будь спокойна. Ишь ты, как понеслась!

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Фульвия, одна.

Фульвия. Поистине, нет ничего, к чему любовь не могла бы принудить человека. Прежде я лишь с большим трудом вышла бы из дома без сопровождения, а ныне любовь гонит меня на улицу совсем одну, да еще в мужском наряде. Но если первое было робкое рабство, то второе — благородная вольность. Хотя Лидио живет совсем не близко, я все же иду к нему, ибо хорошо знаю, где находится его дом, и там я выложу все начистоту. Я могу не таиться, ибо там нет никого, кроме его старушки да еще, быть может, Фессенио, которым известно все. Никто меня не узнает, а потому дело это никогда не раскроется, а если и раскроется, то все равно лучше согрешить и покаяться, чем воздержаться и все равно покаяться.

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Самия, одна.

Самия. Она идет, чтобы доставить себе наслаждение, и если раньше я ее порицала, то теперь прощаю и даже хвалю, ибо тот, кто не отведал любви, не знает, что такое сладость жизни, тот не человек, а сущая скотина. Лично я, например, могу поклясться, что чувствую себя хорошо лишь тогда, когда провожу время с моим любовником Луско, рассыльным. Мы с ним в доме одни, а живет он здесь же во дворе. Оно и лучше, при запертых дверях утешать друг друга, не выходя из дома. Да ведь и сама хозяйка учит меня жить в свое удовольствие: «Безумец тот, кто не умеет ловить наслаждений, особливо когда они сами плывут тебе в руки». Что до скуки и житейских забот, то они подстерегают тебя на каждом углу. И потому лучше не упускать наслаждений. Лу-у-уско!

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Фессенио, один.

Фессенио. Не запирай, эй, ты! Оглохла, что ли? Впрочем, не важно, мне и так отопрут… Ведь теперь, когда я свел Каландро с этой потаскухой, я всегда буду в этом доме желанным гостем. Поспешу рассказать все Фульвии, которая как пить дать просто лопнет от смеху. Да и поистине, дело такое, что и мертвых рассмешит. Хорошенькие, должно быть, у них тайны! Итак, к Фульвии!

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Фессенио, перед дверью, Самия внутри.

Фессенио. Тик-ток, тик-ток! Что вы там, оглохли? Эй, тик-ток, не слышите?

Самия. Кто там?

Фессенио. Фессенио. Самия, отопри!

Самия. Сейчас.

Фессенио. Почему не отпираешь?

Самия. Приподнимаюсь на цыпочки, чтобы было легче засунуть ключ в скважину.

Фессенио. Поскорей, если можешь.

Самия. Не найти дырки.

Фессенио. Ну давай, давай.

Самия. Ух, ух, ух ты! Пока еще не получается.

Фессенио. Почему?

Самия. Скважина забита.

Фессенио. Подуй в ключ.

Самия. Я делаю лучше.

Фессенио. Как это — лучше?

Самия. Трясу ключ что есть мочи.

Фессенио. Так тряси посильнее!

Самия. О-о-ох! Вот это ключ так ключ, Фессенио. Теперь я сделала все, что надо, и даже смочила ключ, чтобы он лучше отпирал.

Фессенио. Так отопри же!

Самия. Уже. Разве не слышишь, что я отпираю? Готово, входи, милости прошу.

Фессенио. Что означают все эти запоры?

Самия. Фульвия пожелала, чтобы сегодня дверь была на замке.

Фессенио. Почему?

Самия. Тебе-то можно сказать. Переодевшись в мужчину, она отправилась к Лидио.

Фессенио. О Самия, что ты говоришь?

Самия. Теперь ты понял? Я должна сторожить здесь, за запертой дверью, и отпереть ее, когда Фульвия вернется. Иди с Богом!

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

Фессенио, один.

Фессенио. Теперь я убедился, что не бывает такого трудного и сомнительного дела, на которое не решился бы человек, терзаемый страстью так, как, например, эта женщина. Она отправилась в дом к Лидио, не зная, что там находится ее муж, который, как бы он ни был глуп, непременно заподозрит самое дурное, увидев ее в мужском наряде и в этаком месте. Чего доброго, он осерчает так, что расскажет обо всем ее родне. Побегу туда и попробую как-нибудь пособить. Но, ой-ой-ой, что же это такое? Да, никак, это сама Фульвия волочит за собой Каландро, словно на аркане? Что за черт! Отойду-ка в сторонку да послушаю и погляжу, чем все это кончится.

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

Фульвия, Каландро.

Фульвия. О бравый супруг, не это ли вилла, куда ты собирался ехать? Так вот оно что! А? Разве у тебя в доме дела не хватает, что ты еще куда-то сворачиваешь? Бедная я, бедная! Вот кому я отдаю столько любви, кому я так верно служу! Теперь я понимаю, почему все прошлые ночи ты ни разу ко мне не подступался! Разгрузившись в другом месте, ты убоялся вступить в бой обессиленным. Клянусь честью, я сама не понимаю, что меня удерживает, чтобы не выцарапать тебе глаза. Пожалуй, ты еще станешь врать, будто обман этот не исподтишка тобой задуман? Но, клянусь, есть люди не глупее тебя! В этот самый злой для тебя час, в этой вот самой одежде, не полагаясь ни на кого другого, я пришла туда, чтобы застать тебя врасплох. И вот я волочу тебя, как ты этого заслужил, пес ты шелудивый! Пусть тебя пристыдят, а меня пожалеют за все обиды и оскорбления, которые я от тебя, неблагодарного, натерпелась. Неужели ты, несчастный, воображаешь, что, будь я такой скотиной, как ты, я бы не отыскала способа поразвлечься с другим? Да чтоб тебе пусто было! Я не настолько стара и не настолько уродлива, чтобы от меня отказались. Если бы я меньше считалась с тобой, чем с твоей гнусностью, я, будь уверен, сумела бы отомстить той, с которой тебя застала. Однако так и быть! Но если мне когда-нибудь представится случай, я не я, если не отплачу тебе и не отомщу ей.

Каландро. Ты кончила?

Фульвия. Да.

Каландро. Ну и черт с тобой! А теперь шуметь буду я, а не ты, негодная, ведь ты лишила меня земного рая, лишила всяческих утех, невыносимая ты женщина. Да ты ей и в подметки не годишься, ведь она и ласкает жарче, и целует слаще, чем ты. Она мне больше по вкусу, чем сладкое вино, она сияет ярче, чем звезда Дианы, она великолепней, чем полная луна, и хитроумней самой феи Морганы.{6} Так что с ней тебе нечего и тягаться, зловредная ты баба, и худо тебе будет, если ты хоть когда-нибудь вздумаешь ее обидеть!

Фульвия. Хватит! Довольно! Домой, домой! Отопри, эй, ты, отопри!

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

Фессенио, один.

Фессенио. Что же это такое? О любовь, сколь неизмеримо твое могущество! Сыщется ли поэт, сыщется ли ученый, философ, который сумел бы перечислить все уловки, все хитрости, которым ты обучаешь того, кто следует за твоим стягом? Всякая иная премудрость, всякая иная ученость, от кого бы она ни исходила, беспомощна в сравнении с твоей. Какая женщина, лишенная чувства любви, смогла бы прибегнуть к подобной хитрости, чтобы спастись от великой опасности? Такой находчивости я еще никогда не встречал… Но тссс… остановилась у входа. Пойду к ней и обнадежу насчет Лидио, ибо бедняжку надо пожалеть.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

Фульвия, Фессенио, Самия.

Фульвия. Видишь, милый Фессенио, как мне не везет — вместо Лидио я застала своего скотоподобного супруга, от которого едва-едва отделалась.

Фессенио. Все видел. Стань подальше, чтобы никто тебя не заметил в этой одежде.

Фульвия. Спасибо, что напомнил. Великое желание видеть Лидио ослепило меня настолько, что я ни о чем другом уже не помышляла. Но скажи, дорогой Фессенио, ты застал моего Лидио?

Фессенио. Где рана, там и кровь. Застал.

Фульвия. Да?

Фессенио. Да.

Фульвия. Хорошо, Фессенио. Что он говорит? Скажи мне.

Фессенио. Он так скоро не уедет.

Фульвия. О Боже! Когда же я смогу с ним поговорить?

Фессенио. Быть может, даже сегодня. А когда я увидел тебя с Каландро, я как раз направлялся к Лидио, чтобы уговорить его зайти к тебе.

Фульвия. Сделай это, милый Фессенио, ты не останешься внакладе. Свою судьбу я вручаю тебе.

Фессенио. Постараюсь сделать все, чтобы он к тебе пришел. Не волнуйся и жди.

Фульвия. Не волноваться и ждать? Конечно, я буду ждать, но ждать, снедаемая страстями и рыданиями. Вернуть спокойствие мне можешь только ты, раз ты идешь к Лидио.

Фессенио. Прощай.

Фульвия. Фессенио, милый, возвращайся скорей!

Фессенио. Постараюсь.

Фульвия. О злосчастная Фульвия! Если ты будешь слишком долго ждать, ты наверняка скоро умрешь. Бедная, что я должна делать?

Самия. Быть может, дух его уговорит.

Фульвия. Увы, что-то некромант так долго медлит! Сходи к нему еще раз, поторопи его.

Самия. Я попусту тратить время не буду, бегу.

Фульвия. Поговори с ним и не мешкая возвращайся обратно.

Самия. Передам и вернусь.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ

Самия, Руффо.

Самия. О, великое счастье! Вот и Руффо. Да хранит тебя небо!

Руффо. Кого ты ищешь, Самия?

Самия. Фульвия сгорает от нетерпения побыстрее узнать, что ты предпринял по ее просьбе.

Руффо. Думаю, что она будет выполнена.

Самия. А когда?

Руффо. Пойду к Фульвии и все расскажу.

Самия. Уж очень ты медлишь.

Руффо. Самия, бывают вещи, которые с одного маха не сделаешь: надо сопоставить созвездия, слова, воды, травы, камни и еще столько всяких мелочей, что хочешь не хочешь, но на это уходит время.

Самия. А если вы в конце концов все-таки добьетесь…

Руффо. Я твердо на это надеюсь.

Самия. А любовника ты знаешь?

Руффо. Нет, конечно.

Самия. Это вон тот.

Руффо. А ты хорошо его знаешь?

Самия. Не прошло и двух часов, как я с ним разговаривала.

Руффо. И что он тебе сказал?

Самия. Он ощетинился, что твой репейник.

Руффо. Подойди поговори с ним сейчас и взгляни, может быть, дух его хоть сколько-нибудь смягчился.

Самия. Ты думаешь?

Руффо. Прошу тебя.

Самия. Иду.

Руффо. Эй, ты, вернешься оттуда через ту вон дверь к Фульвии, а я тотчас же за тобой вслед.

Самия. Сказано — сделано.

Руффо. Пока она разговаривает с Лидио, я посторожу здесь.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТНАДЦАТОЕ

Фаннио, Сантилла, Самия.

Фаннио. Эй, Лидио, гляди, к нам снова направляется служанка Фульвии. Запомни, что ее зовут Самия, и отвечай ей поласковей.

Сантилла. Я так и предполагал.

Самия. Ты все еще взволнован?

Сантилла. Нет, ей-богу, нет. Самия, дорогая, прости меня, я тогда был сильно озабочен и вроде как вне себя и даже не помню, что ты мне говорила. Прежде всего скажи, что с моей Фульвией?

Самия. Хочешь знать?

Сантилла. Ни о чем другом тебя не прошу.

Самия. Спроси свое сердце.

Сантилла. Не могу.

Самия. Почему?

Сантилла. О, разве ты не знаешь, что сердце мое при ней?

Самия. Дай-то Бог, чтобы у вашего брата, у любовников, почки были так же здоровы, как вы в любое время здоровы соврать. Еще недавно я так и не могла добиться, чтобы он о ней хотя бы вспомнил, а теперь он хочет меня уверить, что у него, мол, нет большего сокровища на свете, чем она, как будто я не знаю, что ты ее не любишь и не хочешь идти к ней.

Сантилла. Напротив, жизнь не мила мне, покуда я не с ней.

Самия. Клянусь Крестом Господним, никак, дух уже поработал на совесть. Итак, ты придешь, как обычно?

Сантилла. Что значит — как обычно?

Самия. Я хочу сказать: в обличье женщины.

Сантилла. Ясное дело — как и другие разы.

Самия. О, ну и новость же принесу я Фульвии! Больше не буду с тобой болтать и вернусь через боковую улицу, чтобы никто не видел, как я войду в дом, расставшись с тобой. Прощай.

Сантилла. Прощай.

ЯВЛЕНИЕ СЕМНАДЦАТОЕ

Сантилла, Фаннио, Руффо.

Сантилла. Ты слышал?

Фаннио. Слышал и заметил — «как обычно». Без сомнения, тебя приняли за другого.

Сантилла. Так оно и есть.

Фаннио. Хорошо бы предупредить Руффо, но вот и он собственной персоной.

Руффо. Итак, что ты собираешься делать?

Сантилла. А как тебе кажется? Не бросать же эту затею?

Руффо. Эх-эх-эх! Наш друг-то опомнился! Ты совершенно прав, Лидио. Ведь она просто солнышко.

Сантилла. Я ее знаю и даже знаю, где она живет.

Фаннио. Получишь от нее удовольствие.

Руффо. И пользу.

Фаннио. Если я правильно понял твои слова, Руффо, ты недавно говорил, что она прибегает к твоему средству, так как другие ей не помогают? Из этого я заключаю, что она уже не раз к тебе обращалась, хотя нам об этом ничего толком не известно. Однако надо полагать, что, судя по разговору со служанкой, Лидио принимают за кого-то другого, а раз так, тебе следует осторожно намекнуть Фульвии, якобы от имени духа, чтобы она о прошлом никогда больше не заговаривала, ибо дело это может открыться и произойти большой скандал. Будь начеку.

Руффо. Ты поступил разумно и здраво, напомнив мне об этом. Не надо лишних слов. К делу! Я иду к ней, а вы готовьтесь.

Сантилла. Иди и возвращайся, ибо ты найдешь нас на этом же месте.

Фаннио. Лидио, спрячься, я мигом вернусь. Руффо, два слова.

Руффо. В чем дело?

Фаннио. Я открою тебе одну тайну, настолько важную для этого дела, что ты и вообразить не можешь. Но смотри не проговорись.

Руффо. Не дай мне Бог того, чего мне более всего хочется, если я когда-нибудь проговорюсь.

Фаннио. Видишь ли, Руффо, ты погубил бы и меня, и сам бы лишился той пользы, которую получишь от этого дела.

Руффо. Не бойся, выкладывай побыстрее.

Фаннио. Знай же, что Лидио, мой хозяин, — гермафродит.

Руффо. А что толку, что он дермородит?

Фаннио. Я говорю: гермафродит. Сквернослов ты этакий!

Руффо. Хорошо, а что это значит?

Фаннио. Будто сам не знаешь?

Руффо. Знал бы — не спрашивал.

Фаннио. Гермафродиты — это те, у кого и тот и другой пол.

Руффо. И Лидио — из таких?

Фаннио. Это я тебе и втолковываю.

Руффо. И у него пол женский, а корешок мужской?

Фаннио. Да, сударь.

Руффо. Клянусь Евангелием, мне всегда казалось, что у твоего Лидио в голосе, да и в повадках есть что-то женское.

Фаннио. А потому знай, что на этот раз он будет пользоваться с Фульвией только своим женским полом, ибо, затребовав его к себе в женском обличье и обнаружив, что Лидио — женщина, она настолько поверит твоему духу, что после этого, уж будь спокоен, наверняка ее заобожает.

Руффо. Это одна из забавнейших интриг, о которых я когда-либо слышал. И поверь, Фаннио, к нам потекут денежки.

Фаннио. Все дело в том, насколько она щедра.

Руффо. Ты спрашиваешь, щедра ли? Любовники всегда завоевывают кошелек стебельком порея, недаром люди влюбленные, вроде нее, готовы отдать дукаты, платье, скот, должности, поместья и саму жизнь.

Фаннио. Ты меня утешил.

Руффо. Утешил и ты меня с этим своим бородобритым.

Фаннио. Мне нравится, что ты никак не выговоришь название этих двухснастных людей. Ведь если бы ты даже пожелал, то и тогда не сумел бы выговорить, как они называются.

Руффо. А теперь ступай к Лидио, переодевайтесь. Я же бегу предупредить Фульвию, что нынче она получит желанное.

Фаннио. Итак, я буду служанкой.

Руффо. Вот именно. Будьте готовы к моему приходу.

Фаннио. Вмиг. Я хорошо сделал, что отыскал платье и для себя.

ЯВЛЕНИЕ ВОСЕМНАДЦАТОЕ

Руффо, Самия.

Руффо. До сих пор дело складывается так, что само небо не могло лучше распорядиться. Если Самия за это время успела вернуться домой, Фульвия наверняка уже должна меня ждать. Я ей докажу, что дух сделал решительно все и что ей достаточно произнести несколько слов над этой фигуркой и совершить такие действия, какие она признает уместными в качестве заклинаний, а также внушу ей никому, кроме своей служанки, об этом не рассказывать, что бы из этой ее любви ни получилось. Еще скажу, что я тотчас же все исполню, после чего и уйду. А вот и Самия ждет на пороге.

Самия. Входи скорее, Руффо, и иди к Фульвии туда, в нижнюю ее спальню, так как наверху — эта скотина Каландро.

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТНАДЦАТОЕ

Самия, Фессенио.

Самия. Куда ты, Фессенио?

Фессенио. К хозяйке.

Самия. Сейчас тебе не удастся с ней поговорить.

Фессенио. Почему?

Самия. Она с некромантом.

Фессенио. Прошу, впусти меня.

Самия. Нет, сейчас никак нельзя.

Фессенио. Глупости!

Самия. Сам ты ходячая глупость.

Фессенио. Я-то… тьфу, чуть не сказал тебе… Но так и быть, сделаю еще круг и вернусь.

Самия. И правильно сделаешь.

Фессенио. Если бы Фульвия знала то, что знаю я, она не носилась бы со всякими духами. Ведь Лидио мечтает быть возле нее куда больше, чем она, и хочет с ней встретиться сегодня же, и я собственными устами хочу ей об этом сообщить, ибо знаю, что она мне за это что-нибудь даст, поэтому я и Самии об этом ничего не сказал. Дай-ка я уж лучше отсюда удалюсь, ибо Фульвия, завидев меня, может подумать, что я здесь только для того, чтобы поглазеть на ее некроманта, который, видно, и есть тот самый человек, что сейчас выходит из дома.

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТОЕ

Руффо, один.

Руффо. Дело пошло на лад. Теперь я выпутаюсь из своего жалкого положения и сброшу с себя эти лохмотья, так как получил от нее немалые денежки. Так что теперь могу затеять и более крупную игру! Она — женщина богатая, и, насколько я понимаю, влюбленность в ней сильнее рассудка. И если не ошибаюсь и даже уверен, что она сдуру еще раскошелится. Я же не помышлял даже и о меньшем счастье. Гляди-ка, гляди, и сны бывают вещие! Она и есть та самая фазаниха, которую я нынче ночью поймал во сне; мне приснилось, что я много-много перьев выдернул у нее из хвоста и засунул их себе в шляпу. Если она мне попадется — а теперь мне кажется, что оно так и будет, — я ощиплю ее так, что дела мои надолго поправятся. Честное слово, я тоже сумею провести время в свое удовольствие и добьюсь этого. О-о, как мне повезло! Какая-то женщина машет мне, чтобы я подошел к ней. Кто это? Я ее не знаю. Подойду-ка к ней поближе.

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ

Руффо, Фаннио, переодетый в женщину.

Руффо. У-ух, это ты, Фаннио. Однако одежда изменила тебя так, что я тебя не узнал.

Фаннио. Разве я не хорош?

Руффо. Хорош. Во всех отношениях. Идите, постарайтесь-ка удовлетворить эту неудовлетворенную женщину.

Фаннио. Мы-то с тобой хорошо знаем, что на этот раз она удовлетворена не будет.

Руффо. Да-да, на этот раз Лидио предстанет перед ней женщиной.

Фаннио. Да, сударь. Что же, можем идти?

Руффо. Как вам будет угодно. Лидио одет?

Фаннио. Он ждет меня здесь поблизости и так хорош собой, что нет человека, который не принял бы его за женщину.

Руффо. Ого! Это мне нравится! Фульвия вас ждет. Иди разыщи Лидио, и не мешкая отправляйтесь к ней, а я останусь тут поблизости, чтобы узнать, чем кончится дело. Ого-го! Смотрите, она уже на пороге. Уж больно поспешно выполнила она все то, что я ей наказывал.

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЕ

Фессенио, Фульвия.

Фессенио. Теперь страдания тебя миновали, госпожа моя.

Фульвия. Как так?

Фессенио. Лидио пылает к тебе сильнее, чем ты к нему. Не успел я передать ему все, что ты мне поручила, как он оделся и уже идет сюда.

Фульвия. Дорогой Фессенио, эта весть отнюдь не пустяковая, и уж конечно, я тебя хорошо за нее вознагражу. Слышишь, как там наверху Каландро требует себе одежду для выхода? Скройся отсюда, чтобы он нас не видел вместе. О, какое блаженство, какую радость ты мне доставил! Отныне все на свете сулит мне благополучие. Дай мне только выпроводить этого болвана, чтобы остаться на свободе.

Фессенио. Могу вас уверить, почтенные зрители, что наши влюбленные сумеют наверстать потерянное время! И если Лидио будет благоразумен, он, конечно, сможет заинтересоваться судьбой сестры, коли таковая когда-нибудь найдется. Каландро дома не будет, и у них впереди довольно времени, чтобы насладиться друг другом, я же могу пойти прогуляться. Однако, ой-ой-ой, смотрите — Каландро выходит. Надо отойти в сторонку, иначе, остановившись со мной поболтать, он увидит Лидио, который должен вот-вот появиться.

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕ

Каландро, Лидио, в женской одежде, Сантилла.

Каландро. О, счастливейший день в моей жизни! Не успел я и шага ступить за порог, как вижу мою драгоценную одну, и она прямехонько направляется ко мне. Как бы покрасивее ее приветствовать? Скажу: доброе утро! Но сейчас уже не утро. Добрый вечер! Но вечер еще не наступил. Бог в помощь? Но это приветствие для извозчиков. Скажу: душенька моя, красавица! Но это не приветствие. Сердце моей плоти? Так выражаются цирюльники. Ангельское личико? Так и прет купчина. Предательские глазки? Плохое словосочетание. Ах, черт, она уже подходит… Душенька… сер… анг… глаз… Чтоб тебе пусто было! О, дурак, я дурак, надо же так ошибиться. Хорошо, что я обругал ту, ибо вот моя Сантилла, а вовсе не та… Добрый день… то есть добрый вечер, хотел я сказать… Честное слово, не та, я ошибался. Нет, это не она и все-таки — та. Дай-ка я к ней подойду… Как ни верти, а это все-таки — она… Нет, клянусь, это — та. Вот теперь я вижу, это — она, моя жизнь… Нет, все-таки это — та, другая. Подойду-ка я к ней.

Лидио. Черт возьми! Этот влюбленный болван всерьез принимает меня за женщину. Теперь он будет плестись за мной до самого своего дома. Лучше вернуться домой и переодеться, а попозже снова отправлюсь к Фульвии.

Каландро. Увы! Это точно не она. Она — это та, что пошла по той улице. Попробую ее разыскать.

Сантилла. Теперь, когда эта скотина уже потерял нас из виду, поспешим к Фульвии. Глядите, она уже стоит в дверях и машет нам рукой. Скорее войдем.

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Фульвия, Самия.

Фульвия. Самия, эй, Самия!

Самия. Суда-а-арыня!

Фульвия. Поскорей иди вниз!

Самия. Иду-у!

Фульвия. Пошевеливайся, накажи тебя Бог, пошевеливайся!

Самия. Вот и я. Что прикажешь?

Фульвия. Беги, беги немедленно. Разыщи Руффо с его духом и скажи ему, чтобы он живо ко мне явился.

Самия. Бегу. На всех парусах.

Фульвия. Какие там паруса, бестия? Мчись как ветер, лети!

Самия. Что за черт? Откуда такая прыть? Никак, в нее сам дьявол вселился. А ведь, казалось, Лидио должен был изгнать из нее дьявола.

Фульвия. О духи-обманщики! О человеческая глупость! О ты, ослепленная и злосчастная Фульвия, обидевшая не только себя, но и того, кого ты любишь больше, чем самое себя! О, я несчастная, получив того, кого добивалась, я не нашла того, чего страстно вожделела. Если дух не поможет, я готова с собой покончить, ибо добровольная смерть менее горька, чем томительное существование. Но вот и Руффо. Скоро узнаю, суждена ли мне надежда или безнадежность. Никого не видать. Лучше поговорить с ним здесь, ибо я полагаю, что дома не только стены имеют уши, но даже стулья, лавки, сундуки и окна.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Руффо, Фульвия.

Руффо. В чем дело, сударыня?

Фульвия. Мои слезы могут тебе поведать о муках, которые я терплю, гораздо больше, чем слова.

Руффо. Говори, что случилось? Фульвия, не плачь. Лучше расскажи о новой своей напасти.

Фульвия. Не знаю, Руффо, сетовать ли мне на свое невежество или на твой обман?

Руффо. О сударыня, что ты говоришь?

Фульвия. Не знаю, кто виноват — небо ли, грех ли мой или коварство духа, но ты превратил моего Лидио в женщину. Я оглядела и осмотрела его, но ничего прежнего не обнаружила. Я оплакиваю не столько утрату самой большой моей радости, сколько вред, который я ему причинила, ибо благодаря мне он лишился того, чего сильнее всего вожделеют. Теперь ты знаешь причину моих слез и сам можешь понять то, чего бы мне от тебя хотелось.

Руффо. Фульвия, если бы плач — а изобразить его не так просто — меня не убедил, я бы вряд ли тебе поверил. Но, веря твоим словам, я все же полагаю, что виновата во всем ты сама, ибо ведь именно ты требовала Лидио в образе женщины. И вот я думаю, что дух, дабы полнее тебе угодить, послал к тебе твоего возлюбленного, снабдив его и полом и одеждой женщины. Но положи конец своему горю, ибо тот, кто сделал из него женщину, может переделать его и в мужчину.

Фульвия. Руффо, милый, ты даже не знаешь, как ты меня утешил! Мне кажется, что все случилось именно так, как ты говоришь. И если ты в целости вернешь мне Лидио, твоими будут и деньги, и вещи, и все, что у меня есть.

Руффо. Зная теперь, как дух к тебе благоволит, я твердо обещаю, что твой возлюбленный немедленно вернется к тебе мужчиной. Но во избежание столь обидных неожиданностей скажи мне ясно, чего ты хочешь.

Фульвия. Прежде всего — чтобы ему был возвращен нож моих ножен. Понятно?

Руффо. Очень даже понятно.

Фульвия. И чтобы он вернулся ко мне в женской одежде, телом оставаясь мужчиной.

Руффо. Сегодняшняя ошибка произошла из-за твоих недомолвок. Но это даже радует меня, ибо ты смогла убедиться во всемогуществе духа.

Фульвия. Милый Руффо, поскорее освободи меня от этих ужасных моих сомнений, ибо я не успокоюсь и не развеселюсь, прежде чем не увижу, что все в порядке.

Руффо. Ты не только увидишь, но сможешь даже удостовериться в том на ощупь.

Фульвия. И он сегодня же ко мне вернется?

Руффо. Сейчас уже восемь часов, и долго с тобой оставаться он не сможет.

Фульвия. Пусть не остается, мне важно лишь удостовериться, что он снова стал мужчиной.

Руффо. А как может не пить человек, который, мучимый жаждой, находится у самого источника?

Фульвия. Так, значит, он придет?

Руффо. Если ты этого хочешь, дух вернет его тебе немедленно. Итак, ожидай его у входа.

Фульвия. В этом нет нужды. В облике женщины он может идти смело, ибо никто его как мужчину не знает.

Руффо. Ладно.

Фульвия. Руффо, милый, живи себе припеваючи, ибо бедным ты никогда больше не будешь.

Руффо. А ты — неудовлетворенной.

Фульвия. И когда же его ждать?

Руффо. Как только я дойду до дома.

Фульвия. Тебе вслед я пошлю Самию. Через нее передашь, что тебе сказал дух.

Руффо. Хорошо. Да ты почаще показывайся своему возлюбленному.

Фульвия. О Руффо, Руффо! Будут у тебя и деньги, и радости, сколько влезет.

Руффо. Оставайся с миром! Недаром любовь изображают слепой, ибо тот, кто любит, никогда не видит истины. Фульвия настолько ослеплена, что готова поверить, будто дух способен по желанию обратить женщину в мужчину, и наоборот. Будто для этого хватит отрезать у мужчины корешок и проделать вместо этого скважину, чтобы превратить его в женщину, или зашить нижний ротик и приделать колышек достаточно, чтобы сделать из нее мужчину. Ох-хо! Легковерная ты, любовь! А! Да Лидио и Фаннио уже успели переодеться.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Руффо, Сантилла, Фаннио.

Руффо. Жаль, что вы так поспешили.

Сантилла. Почему?

Руффо. Чтобы снова вернуться к Фульвии. Ха-ха!

Фаннио. Над чем ты так глупо смеешься?

Руффо. Ха-ха-ха-ха!

Сантилла. В чем дело? Говори.

Руффо. Ха-ха-ха! Полагая, что дух превратил Лидио в женщину, Фульвия умоляет, чтобы он вновь превратил тебя в мужчину и тотчас же прислал к ней.

Сантилла. Так, а что же ты ей обещал?

Руффо. Что все тотчас же будет исполнено.

Фаннио. Молодец!

Руффо. Когда же ты к ней пойдешь?

Сантилла. Не знаю.

Руффо. Ты как-то холодно отвечаешь. Не хочешь, что ли?

Фаннио. Пойдет, пойдет, не бойся.

Руффо. Так пусть идет. От лица духа я ей сказал, чтобы и она почаще тебе показывалась. Это она с радостью обещала.

Фаннио. Придем, Руффо, придем непременно.

Руффо. А когда?

Фаннио. Вот управимся с кое-какими своими делами, а там снова переоденемся и прямо к ней.

Руффо. Смотри не подведи, Лидио. Мне кажется, что я вижу вон там, на пороге, ее служанку. Не хочу, чтобы она видела меня вместе с вами. Прощайте. Однако, эй-эй-эй, Фаннио, послушай! Скажу тебе на ушко: сделай так, чтобы этот бородобрит применил на этот раз с Фульвией пестик, а не ступку. Понял?

Фаннио. Он так и сделает. Иди.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Фаннио, Сантилла, Самия.

Фаннио. Самия выходит из дома. Отойди в сторону, пока она не подошла.

Сантилла. Разговаривает сама с собой.

Фаннио. Молчи и слушай.

Самия. Теперь она рехнулась на духах. Здорово, поди ж ты, обделали они тебе твоего Лидио.

Фаннио. О тебе говорит.

Самия. Сделали его женщиной, а теперь хотят сделать мужчиной. Сегодня день ее треволнений и моих забот. И все-таки, если они это сделают, все образуется, и вскоре я это узнаю, потому что она посылает меня к некроманту за новостями, а любовнику она собирается заплатить хорошие деньги, едва узнав, что он всю эту новеллу перекроил.

Фаннио. Ты слышал про деньги?

Сантилла. Слышал.

Фаннио. Итак, будем готовиться к возвращению.

Сантилла. Никак, Фаннио, ты рехнулся? Ты обещал Руффо, что мы вернемся, но как же, по-твоему, все это дело может обернуться?

Фаннио. То есть как может обернуться?

Сантилла. Еще спрашиваешь меня, дурак. Как будто сам не знаешь, что я женщина.

Фаннио. Ну?

Сантилла. Да разве не понимаешь, дурак ты, что если я обнаружу свое естество, то выставлю себя в дурном свете, а ее опозорю? Как же следует тут поступить?

Фаннио. Как?

Сантилла. Да, как?

Фаннио. Где мужчина, там и средства.

Сантилла. А где их нет, одни женщины, как она да я, там уж наверняка никаких средств не найдется.

Фаннио. Ты это всерьез говоришь, не пойму?

Сантилла. Я-то всерьез, а вот ты, кажется, дурака валяешь.

Фаннио. Когда я обещал, что ты вернешься, я уже все придумал и взвесил.

Сантилла. Что же ты придумал и взвесил?

Фаннио. Разве ты не сказывала мне, что оставалась с Фульвией в темной комнате?

Сантилла. Сказывала.

Фаннио. И что она разговаривала с тобой только руками?

Сантилла. Так оно и было.

Фаннио. Хорошо. Я, как и прошлый раз, пойду с тобой.

Сантилла. Зачем?

Фаннио. В качестве служанки.

Сантилла. Ну и что?

Фаннио. Я надену такое же платье, как у тебя.

Сантилла. А потом?

Фаннио. Потом, когда ты будешь с ней в спальне, притворись, будто тебе нужно мне что-то сказать. Понятно? Затем ты выйдешь из спальни — слушай внимательно, — останешься вместо меня, а я войду в спальню вместо тебя. Фульвия не разберет в темноте, ты это или я, и, таким образом, подумает, что ты вернулась мужчиной. Духу прибавится доверия, деньги повалят валом, а я получу от нее то самое удовольствие.

Сантилла. Даю тебе честное слово, Фаннио, более хитрой выдумки я еще никогда не слыхивала.

Фаннио. Значит, я не ошибся, когда обещал Руффо вернуться к Фульвии.

Сантилла. Конечно, нет. Однако следовало бы между тем разузнать, как обстоит дело с моей женитьбой.

Фаннио. Зачем доставлять себе неприятности? Наша цель — избегать решений.

Сантилла. Оттяжка дела не меняет. Завтра мы будем в том же положении, что и сегодня.

Фаннио. Как знать! Кто один раз избежал беды, тот избежал ее сотню раз. Посещение Фульвии может пойти нам на пользу, но вреда оно не принесет.

Сантилла. Я согласна. Но только сначала, если ты меня любишь, сбегай домой и узнай у Тиресии все, что там происходит. Поскорей возвращайся, и мы тотчас же отправимся к Фульвии.

Фаннио. Ты права. Так я и сделаю.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Сантилла, одна.

Сантилла. О злосчастная женская участь! Ведь ты зависишь не только от своих поступков, но и от чужого мнения. Будучи женщиной, я не только не могу сделать, но и помыслить не могу о том, что могло бы меня спасти. Увы, бедняжка, что я должна делать? Куда ни повернусь, всюду вижу ужасы, которые обступают меня со всех сторон, и нет мне спасения. Но вот сюда идет служанка Фульвии и с кем-то разговаривает. Отойду в сторону, подожду, пока она пройдет.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Фессенио, Самия.

Фессенио. Чего ты ноешь? Говори сейчас же.

Самия. Клянусь честью, в нее вселился черт.

Фессенио. Как так?

Самия. Некромант превратил Лидио в женщину.

Фессенио. Ха-ха-ха-ха!

Самия. Ты смеешься?

Фессенио. Да, смеюсь.

Самия. Святая истина!

Фессенио. Эх, эх, да вы что, с ума спятили?

Самия. Сам спятил с ума. Хочешь ты этого или не хочешь, но ты законченная скотина и вдобавок болван. Фульвия ощупала его всего, собственноручно удостоверилась, что он женщина и от прежнего осталось только его лицо.

Фессенио. Ха-ха! Как же теперь быть?

Самия. Ты не веришь мне, а потому я и говорить тебе не хочу.

Фессенио. Верю, вот те крест. Скажи, как же теперь быть?

Самия. Дух снова превратит его в мужчину. Я прямым ходом от некроманта, который дал мне эту записку, чтобы я отнесла ее Фульвии.

Фессенио. Дай прочесть.

Самия. Ой, не делай этого, как бы с тобой не приключилось беды.

Фессенио. Хоть бы я и окочурился, но хочу ее видеть.

Самия. Берегись, Фессенио, не связывайся с нечистым.

Фессенио. Не морочь мне голову. Давай ее сюда.

Самия. Прошу тебя, не надо. Сначала перекрестись, Фессенио.

Фессенио. Отстань, давай записку.

Самия. Так и быть, но смотри, будь немее рыбы. Ведь если кто об этом узнает, плохо будет нам обоим.

Фессенио. Не бойся. Давай сюда.

Самия. Читай громко, чтобы и мне было понятно.

Фессенио. «Фульвии от Руффо привет. Дух знал, что твой Лидио из мужчины превратился в женщину, и он вволю со мной над этим посмеялся. Ты сама была причиной его беды и твоего огорчения, но будь уверена, что твоему возлюбленному сучок вскорости будет возмещен…»

Самия. Что он говорит о сучке?

Фессенио. Что ему будет возвращен его хвост. Поняла? «…И тотчас же Лидио придет к тебе. А еще он говорит, что пылает к тебе страстью пуще прежнего, настолько большой, что, кроме тебя, никого не любит, не признает, знать не хочет; и даже вспоминать об этом нельзя, ибо может приключиться большой скандал. Деньги посылай ему часто, а также духу, чтобы он к тебе благоволил, а меня осчастливил. Живи, не унывай и помни обо мне, твоем верном слуге».

Самия. Теперь ты видишь, что духи всемогущи и всесведущи.

Фессенио. Такого недоумения никто, кроме меня, на свете не испытывал.

Самия. Поспешу отнести Фульвии эту добрую весть.

Фессенио. С Богом! О всемогущее небо! Неужто я должен поверить, что силой заклинаний Лидио обратился в женщину и что он никого, кроме Фульвии, не полюбит и не узнает? Кроме самого неба, никто этого сделать не мог бы… Он говорит, что Фульвия сама ощупала его рукой? Хочу посмотреть на это чудо, прежде чем он снова превратится в мужчину, а потом, если я сам в этом смогу убедиться, паду ниц перед этим некромантом. Лидио, наверное, дома. Поспешу-ка и я домой.

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Самия, Сантилла, Лидио.

Самия. Ведь правду говорят, что женщина и деньги все равно что солнце и льдина, которую оно непрерывно подтаивает. Не успела Фульвия прочитать записку некроманта, как тотчас же передала мне этот кошелек для Лидио. Гляди, вот он. Ты видишь, о Лидио, что твоя подруга верна своему слову. Разве ты не слышишь, Лидио? Чего ты ждешь? Бери же его, о Лидио!

Сантилла. А вот и я.

Лидио. Давай сюда.

Самия. Ух ты! Разиня я, промахнулась. Прости меня, сударь. Мне нужен был вот тот, не ты. Прощай, а ты слушай.

Сантилла. Теперь-то ты и промахнулась. Говори, что там такое, а этого человека не удерживай.

Самия. Вот дьявол! Обозналась. Будь здоров и иди своим путем, а ты подойди ко мне.

Лидио. Что это за «будь здоров»? Подойди-ка сюда!

Самия. О, о, о! Мне нужен вот он, а не ты. Ты — слушай, а ты прощай!

Сантилла. Что за «прощай»? Разве ты не ко мне обращаешься? Разве я не Лидио?

Самия. Еще бы, он и есть ты, а ты — нет. Я тебя ищу, а ты иди своей дорогой.

Лидио. Совсем, видно, спятила. Взгляни на меня хорошенько: разве я не тот?

Самия. О-о! Все-таки я тебя узнала. Ты — Лидио, как раз ты мне и нужен, а ты — нет, отойди. А ты бери кошелек.

Сантилла. Подумаешь, «бери»! Дура! Это я, не он.

Самия. Так оно и есть. Это я ошиблась. Ты прав, а ты виноват. Ты иди с миром, а ты — держи.

Лидио. Что ты делаешь, бестия? Хочешь отдать кошелек ему, а знаешь, что денежки-то в нем наши.

Сантилла. Почему «наши»? Оставь его мне.

Лидио. Нет, мне.

Сантилла. Как это «мне»? Лидио — я, а не ты.

Лидио. Давай кошелек сюда.

Сантилла. Что значит «сюда»? Это мой кошелек.

Самия. О-о! Теперь-то я уж ни за что не позволю, чтобы его присвоил кто-нибудь из вас, иначе буду орать во всю глотку. Но постойте, дайте разглядеть, кто же из вас Лидио. О Боже, о чудо из чудес! Никто так на себя не похож — ни снег на снег, ни яйцо на яйцо, — как оба они друг на друга похожи, так что я и не разберу, кто из вас будет Лидио, ибо тебя я принимаю за Лидио и тебя я принимаю за Лидио, ты есть Лидио, и ты есть Лидио. Давайте попробуем разобраться. Скажите: кто-нибудь из вас влюблен?

Лидио. Да.

Сантилла. Да.

Самия. Кто?

Лидио. Я.

Сантилла. Я.

Самия. Откуда эти деньги?

Лидио. От нее.

Сантилла. От возлюбленной.

Самия. Вот беда! Ничего не пойму. Скажите: а кто возлюбленная?

Лидио. Фульвия.

Сантилла. Фульвия.

Самия. А кто ее милый?

Лидио. Я.

Сантилла. Я.

Лидио. Кто? Ты?

Сантилла. Да, я.

Лидио. Нет, я.

Самия. У-у-ух. Не было еще беды! Что же это такое? Стойте: о какой Фульвии вы говорите?

Лидио. О жене Каландро.

Сантилла. О твоей хозяйке.

Самия. Черт! Ясно — либо я сошла с ума, либо их попутал нечистый. Но обождите, сейчас разберемся. Скажите: в какой одежде вы к ней ходили?

Лидио. В женской.

Сантилла. В девичьей.

Самия. Видно, этак ничего не узнаешь… Впрочем, спрошу-ка еще одну вещь. В какое время пожелала она видеть своего возлюбленного?

Лидио. Днем.

Сантилла. В полдень.

Самия. Тут сам черт не разберется! Вот дьявольская сеть, сплетенная этим проклятым духом. Уж лучше верну я кошелек Фульвии, и пусть она отдаст его тому, кому ей больше самой захочется. Вам ведь известно, какая она? Мне-то откуда знать, кому из вас его отдать. Фульвия уж конечно различит, кто ее настоящий любовник, а потому кто из вас настоящий, пусть тот и отправляется к ней и от нее сам получит деньги. Идите с миром.

Лидио. Я и в зеркале не вижу такого сходства с самим собой, какое вижу в его лице. На досуге узнаю, кто он такой. Такие удачи выпадают не каждый день, а поскольку Фульвия может за это время и одуматься, то поспешу-ка я к ней, ибо деньги немалые. Клянусь честью, так я и поступлю.

Сантилла. Так вот он, любовник, за которого меня принимали. Какого же черта Фаннио все медлит и не возвращается? Будь он уже здесь, как условились, мы вернулись бы к Фульвии и, быть может, заполучили бы эти деньги. Ведь правда же, мне следует подумать и о своих делах.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Фессенио, Сантилла, Фаннио.

Фессенио. Ни на улице, ни дома Лидио я не нашел.

Сантилла. Что же мне теперь делать?

Фессенио. Пока не выясню, правда ли, что он превратился в женщину, я не найду себе покоя. Однако, ой-ой-ой, не он ли, не он ли это? Нет, не он. Конечно, он. Нет, не он. Э, он самый. Вот еще наваждение!

Сантилла. О горе!

Фессенио. Он сам с собой разговаривает.

Сантилла. Хуже положения не придумать!

Фессенио. Что же делать?

Сантилла. Неужто мне так сразу и суждено погибнуть?

Фессенио. Почему же погибнуть?

Сантилла. Потому что меня слишком горячо любят…

Фессенио. Что это значит?

Сантилла. Неужели я должна расстаться с этой одеждой…

Фессенио. Горе мне! Будет дело. Никак, и голос его стал более женственным.

Сантилла. …и лишить себя этой свободы?

Фессенио. Что правда, то правда.

Сантилла. Теперь во мне признают женщину и больше не будут принимать за мужчину.

Фессенио. Попалась мышка в масленку.

Сантилла. Теперь меня будут называть и в самом деле Сантиллой, а не Лидио.

Фессенио. Вот еще беда! А кажется, все это сущая правда!

Сантилла. Да будь проклята моя злосчастная судьба, которая не дала мне умереть в тот день, когда был захвачен Модон.

Фессенио. О жестокие небеса, как это могло случиться? Если бы об этом я не слыхал прежде от Лидио, я никогда бы не поверил. Дай-ка заговорю с ним. Эй, Лидио!

Сантилла. Кто эта скотина?

Фессенио. Значит, и то правда, что Лидио, кроме своей Фульвии, никого не признает! Ты называешь меня скотиной, а? Как будто не узнаешь меня?

Сантилла. Никогда не знал тебя и знать не хочу.

Фессенио. Значит, ты не узнаешь своего слуги?

Сантилла. Ты — мой слуга?

Фессенио. Если не хочешь, чтобы я был твоим, буду чужим.

Сантилла. Иди с миром, иди. С винной бочкой я разговаривать не намерен.

Фессенио. Ты и не разговариваешь с винной бочкой, но я-то разговариваю с беспамятством. Да ты от меня не прячься, ибо обстоятельства твои, как и ты сам, мне хорошо известны.

Сантилла. Какие же это обстоятельства?

Фессенио. Силой некроманта ты стал женщиной.

Сантилла. Я — женщиной?

Фессенио. Да, женщиной.

Сантилла. Плохо знаешь.

Фессенио. Мне непременно нужно это выяснить.

Сантилла. Негодяй, что ты хочешь делать?

Фессенио. Сейчас увидишь.

Сантилла. А, несчастный! Как? Таким способом?

Фессенио. Хоть убей, а рукой потрогаю.

Сантилла. Нахал! Не подходи! О, Фаннио, Фаннио, скорее сюда!

Фаннио. Что такое?

Сантилла. Этот мерзавец говорит, что я женщина, и хочет меня насильно осмотреть.

Фаннио. Откуда у тебя столько наглости?

Фессенио. А у тебя откуда столько нахальства, чтобы становиться между мною и моим хозяином?

Фаннио. Это твой хозяин?

Фессенио. Да, мой. А что?

Фаннио. Милый человек, ты обознался. Мне известно, что ни ты никогда не был его слугой, ни он твоим хозяином. Он всегда был моим, а я его.

Фессенио. Но ты никогда не был его слугой, а он никогда не был твоим хозяином. А я и в самом деле твой слуга, а ты в самом деле мой хозяин. Я говорю правду, а вы оба лжете.

Сантилла. По дерзости твои слова могут сравниться лишь с наглостью твоих поступков.

Фессенио. Не удивительно, что ты забыл меня, если самого себя не узнаешь.

Фаннио. Говори с ним помягче.

Сантилла. Это я-то не узнаю самого себя?

Фессенио. Нет, сударь… сударыня, хотел я сказать, не узнаете. Если бы ты узнал самого себя, то узнал бы и меня.

Сантилла. Самого себя я хорошо знаю, но кто ты, никак не припомню.

Фессенио. Скажи лучше: ты нашел другого или потерял самого себя?

Сантилла. А кого же я нашел?

Фессенио. Твою сестру Сантиллу, которая сейчас в тебе, раз ты женщина. Потерял самого себя, ибо ты больше не мужчина, больше не Лидио.

Сантилла. Какой Лидио?

Фессенио. О, бедняжка, ничего не помнящий! Эх, хозяин, разве ты не помнишь Лидио из Модона, сына Деметрио, брата Сантиллы, ученика Полинико, хозяина Фессенио, возлюбленного Фульвии?

Сантилла. Примечай, Фаннио, примечай! Фульвия-то и в самом деле живет в моей душе и в моей памяти.

Фессенио. Так я и знал, что одну Фульвию ты и вспомнишь, и никого другого, так тебя околдовали.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Лидио, Фессенио, Сантилла, Фаннио.

Лидио. Фессенио, Фессенио!

Фессенио. Кто эта женщина, которая меня зовет? Подожди, сейчас я вернусь.

Сантилла. Фаннио, если бы я знала, что брат мой жив, я бы преисполнилась нечаянной надеждой, ибо поверила бы, что он — тот, за кого этот меня принимает.

Фаннио. Правда твоя, разве точно мы знаем, что Лидио умер?

Сантилла. Теперь я уже ни в чем не уверена.

Фаннио. А я уверен, что Лидио — тот самый, о котором он нам говорит, — жив, находится здесь, и мне даже кажется, что слуга этот не кто иной, как Фессенио.

Сантилла. О Боже! Я чувствую, как сердце у меня замирает от радости и нежности.

Фессенио. Мне еще не совсем ясно, действительно ты — Лидио или та женщина — Лидио. Дай-ка я получше тебя разгляжу.

Лидио. Ты, никак, пьян?

Фессенио. Да, ты — Лидио и к тому же мужчина.

Лидио. Ладно, будет болтать, сейчас ты знаешь, куда я иду, поговорим потом.

Фессенио. Иди скорей к Фульвии, иди, продавай свои товары: отдашь масло, получишь деньги.

Сантилла. Ну хорошо, что же ты еще скажешь?

Фессенио. Если я тебе что-нибудь сделал или сказал не по нраву, прости меня. Ведь теперь я вижу, что принимал тебя за своего хозяина.

Сантилла. А кто твой хозяин?

Фессенио. Некий Лидио из Модона, и он настолько на тебя похож, что я принял тебя за него.

Сантилла. Фаннио, дорогой, у-у-у! Да, дело ясное! Как тебя зовут?

Фессенио. Фессенио, с вашего позволения.

Сантилла. Мы счастливы, сомнения больше нет. О Фессенио мой милый, мой милый Фессенио, дорогой ты мой!

Фессенио. Зачем столько нежностей? Нет-нет! Но ты хочешь, чтобы я был твоим, а? Если я говорил, что я твой, я нагло врал. Я не твой слуга, ты не мой хозяин. У меня другой хозяин, а ты добывай себе другого слугу.

Сантилла. Ты — мой, и я — твоя.

Фаннио. Да это мой Фессенио!

Фессенио. Что означают все эти объятия? О-о-о! Под этим что-то кроется.

Фаннио. Отойдем-ка в сторонку, и мы все тебе расскажем. Это — Сантилла, сестра Лидио, твоего хозяина.

Фессенио. Наша Сантилла?

Фаннио. Тихо! Это она, а я — Фаннио.

Фессенио. О мой Фаннио!

Фаннио. Придержи язык и руки, прошу тебя. Стой смирно и молчи.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Самия, Фессенио, Сантилла, Фаннио.

Самия. О бедная, несчастная моя хозяйка, ты заодно и опозорена и погублена!

Фессенио. Что с тобой, Самия?

Самия. О злосчастная Фульвия!

Фессенио. Что случилось, Самия?

Самия. Дорогой Фессенио, мы погибли!

Фессенио. В чем дело? Говори скорее.

Самия. Плохие вести. Хуже быть не может.

Фессенио. А что?

Самия. Братья Каландро застали твоего Лидио с Фульвией и послали за Каландро и за ее братьями, с тем чтобы они пришли и опозорили ее! А там, того гляди, убьют и Лидио.

Фессенио. Вот еще гром с ясного неба. О несчастный мой хозяин! Его схватили?

Самия. Нет еще.

Фессенио. Почему же он не бежал?

Самия. Фульвия думала, что, прежде чем сыщут Каландро и ее братьев, некромант снова превратит его в женщину и таким образом спасет ее от позора, а Лидио от опасности, в то время как, если бы он спасся бегством, Фульвия осталась бы опозоренной. А потому она приказала мне слетать за некромантом. Прощай!

Фессенио. Послушай, обожди. В какой комнате находится Лидио?

Самия. Вместе с Фульвией в нижней спальне.

Фессенио. А разве там нет низкого окна?

Самия. Он мог бы выйти через него в любое время.

Фессенио. Не для того я спрашиваю. Скажи: есть там кто-нибудь, кто мог бы помешать воспользоваться этим окном?

Самия. Вроде нет. Все сбежались на шум к дверям в спальню.

Фессенио. Самия, все это дело с некромантом — сущий бред. Если ты хочешь спасти Фульвию, беги домой и под благовидным предлогом гони всех, кто случайно оказался бы возле дома.

Самия. Сделаю все, как говоришь, но гляди, как бы совсем не погубить Лидио и хозяйку.

Фессенио. Не бойся, уходи.

Сантилла. О, дорогой Фессенио, дай-то Бог, чтобы я в тот же миг не обрела и снова не потеряла своего брата и чтобы мне и жизнь не была возвращена, и смерть не была уготована!

Фессенио. Жалобы здесь ни к чему. Случай требует того, чтобы лекарство было столь же срочным, сколь и мудрым. Нас никто не видит. Возьми одежду Фаннио, а свою отдай ему, да поскорей. Или возьми вот это. Надевай скорей. Ты и этак даже слишком хорош. Не мешкай, иди за мной. Ты, Фаннио, жди. Тебе же, Сантилла, я укажу, что делать.

Фаннио. Каким только испытаниям судьба не подвергает этих двух близнецов — брата и сестру! Сегодня наступит либо величайшее горе, либо величайшая радость, которые они когда-либо испытали, и это в зависимости от того, куда повернется дело. Хорошо поступило небо, сделав их похожими друг на друга не только с виду, но и по судьбе. Оба они находятся в таком положении, что один по необходимости получит то же благо и то же зло, какое получит другой. Пока я конца еще не вижу, не могу ни радоваться, ни сокрушаться, и в сердце у меня нет ни верного страха, ни верной надежды. Пусть же небу будет угодно свести все дело к тому, чтобы Лидио и Сантиллу миновали все эти заботы и превратности. Я же в ожидании того, чем все это кончится, удаляюсь в сторонку и буду стоять один-одинешенек.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Лидио, один.

Лидио. Меня миновала великая опасность, и я вышел из нее с большим трудом, сам не зная как. Я был, можно сказать, в заточении и оплакивал злосчастную судьбу Фульвии и свою собственную, как вдруг некто, предводительствуемый Фессенио, впрыгивает в спальню через заднее окно и тут же надевает на себя мое платье, а свое на меня. Фессенио же выталкивает меня наружу, так что никто меня не замечает, и говорит мне: «Все уладится как нельзя лучше, будь спокоен». Таким образом, я от величайшего горя перешел к величайшему благополучию. Фессенио там остался, переговариваясь через окно с Фульвией. Хорошо, что я нахожусь здесь поблизости, чтобы посмотреть, чем все это кончится… и… Ох-ох-ох! Все идет на лад! Радостная Фульвия появилась на пороге.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Фульвия, одна.

Фульвия. Ну и натерпелась же я за этот день! Благодарю небо за то, что я так счастливо преодолела все опасности. Они миновали, и я исполнена величайшей радости, ибо небеса спасли не только мою честь и жизнь Лидио, но и сделали так, что я чаще и легче смогу с ним встречаться. Тот, кто сейчас счастливей меня, не может быть смертным.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Каландро, один.

Каландро. …И веду я вас к ней для того, чтобы вы увидели, какую честь она оказала вам и мне. А после того как я ее всю измолочу, отведите ее в дом хотя бы к самому черту, ибо я не хочу держать у себя в доме срамницу. Посмотрите, до чего дошла ее наглость! Стоит на пороге, словно она — само добро и сама красота.

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Каландро, Фульвия.

Каландро. Ты здесь, зловредная баба? И у тебя хватает духу поджидать меня здесь, наставив мне рога? Не знаю, что меня удерживает отлупить тебя так, чтобы на тебе живого места не осталось. Но сперва я убью у тебя на глазах того, кого ты держишь в спальне, потаскуха ты этакая, а потом собственными руками выцарапаю тебе глаза.

Фульвия. Увы, супруг мой, что заставляет тебя делать из меня преступную жену, каковой я никогда не была, а из себя жестокого мужа, каковым ты до сих пор не был?

Каландро. О бесстыжая, ты еще смеешь спрашивать! Будто мы все не знаем, что в спальне у тебя твой любовник, переодетый в женщину!

Фульвия. Дорогие братья, он добивается, чтобы я раскрыла перед вами то, что всегда скрывала: мое долгое терпение и оскорбления, которые этот жестокосердный и развратный человек наносит мне каждодневно. Ведь нет на свете жены более верной, чем я, и с которой обращались бы хуже, чем со мной. Он даже не стыдится объявить, будто я ему наставляю рога.

Каландро. Нет, это сущая правда, негодница, и я тотчас докажу это твоим братьям.

Фульвия. Входите и смотрите, кто у меня в спальне и как этот кровожадный пес его убьет. А ну-ка, входите.

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Лидио, один.

Лидио. Фессенио мне сказал, что все уладится. Однако я все еще сомневаюсь и тревожусь. Тот человек, с которым Фессенио заставил меня поменяться одеждой, мне не знаком. Фессенио не появляется. Каландро, угрожая Фульвии, вошел в дом. Он буйствует, как помешанный, и, того гляди, с ней расправится. Если я услышу в доме шум, клянусь собственным телом, я туда ворвусь, чтобы ее защитить и, если надо, умереть. Любовник не может быть трусом.

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Фаннио, Лидио.

Фаннио. Гляди-ка, вон Лидио, или, скажем лучше, Сантилла, это значения не имеет. Давай переоденемся. Бери свою одежду и верни мне мою.

Лидио. О каких переодеваниях ты говоришь?

Фаннио. Да ведь Фессенио еще так недавно заставил тебя переодеться, что ты об этом не можешь не помнить. Давай одежду сюда и бери свою.

Лидио. Да, я вспоминаю, что переодевался, но это не та одежда, которую я тебе давал.

Фаннио. Мне сдается, ты не в своем уме. Неужели ты мог подумать, что я ее продал?

Лидио. Отстань. А вот и Фессенио.

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

Фессенио, один.

Фессенио. Ха-ха-ха! Вот здорово! Они думали под женским платьем обнаружить юнца, который развлекался с Фульвией, хотели его убить, а ее опозорить, но, удостоверившись, что это девушка, тотчас успокоились, признав Фульвию самой целомудренной женщиной на свете. И вот она сохранила свою честь, а я получил непомерную радость. Сантилла, отпущенная ими на свободу, выходит из дома, вся сияющая от удовольствия. Глядите-ка, а вон и Лидио.

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

Сантилла, Фессенио, Лидио, Фаннио.

Сантилла. Эй, Фессенио, где мой брат?

Фессенио. Смотри, вон там, все еще в том платье, которое ты ему дала. Подойдем к нему. Лидио, ты знаешь эту женщину?

Лидио. Нет, конечно. Скажи мне, кто она?

Фессенио. Та самая, что вместо тебя осталась у Фульвии и которую ты так долго разыскивал.

Лидио. Кто же?

Фессенио. Твоя Сантилла.

Лидио. Моя сестра?

Сантилла. Я твоя сестра, а ты мой брат.

Лидио. Ты ли это, моя Сантилла? Теперь я тебя узнал. Ты самая и есть. О возлюбленная моя сестра, я так долго тебя разыскивал! Теперь я спокоен, теперь мое желание исполнилось, теперь настал конец моим мучениям.

Сантилла. О сладчайший мой брат! Наконец-то я тебя вижу и слышу. Едва могу поверить, что это ты, живой и невредимый! А я-то без конца тебя оплакивала, словно мертвого. Теперь ты здравствуешь, и я радуюсь этому тем больше, чем меньше этого ждала.

Лидио. А ты, сестра, ты дорога мне тем более, что сегодня я обязан тебе своим спасением. Не будь тебя, я, быть может, был бы уже мертв.

Сантилла. Теперь настанет конец моим воздыханиям и моим слезам. Это — Фаннио, наш слуга, он всегда служил мне верой и правдой.

Лидио. О Фаннио, дорогой! Тебя ли не помнить! Ты служил одной, но обязаны тебе двое. И уж конечно ты получишь от нас хорошую награду.

Фаннио. Большей награды я получить не могу, как видеть тебя живым вместе с Сантиллой.

Сантилла. Что ты так пристально смотришь, мой Фессенио?

Фессенио. А то, что я никогда не видел, чтобы один человек был так похож на другого, как вы похожи друг на друга, а вижу это я потому, что сегодня произошло столько переодеваний.

Сантилла. Еще бы…

Лидио. Прекрасных переодеваний и даже больше чем прекрасных!

Фессенио. Поговорим об этом на досуге. Сегодня займемся делами более важными. Я уже шепнул Фульвии, что это Сантилла, твоя сестра. Фульвия проявила непомерную радость и заверила меня, что выдаст за нее своего сына Фламинио, чего бы это ей ни стоило.

Сантилла. Теперь мне ясно, почему она там, в спальне, так нежно меня целовала и даже обратилась с такими словами: «Кто из нас более доволен, я не знаю. Лидио нашел сестру, я нашла дочку, а ты нашла мужа».

Лидио. Можно считать, что дело слажено.

Фаннио. Есть другое, и оно, пожалуй, еще лучше.

Лидио. Какое?

Фаннио. Как говорит Фессенио, вы похожи настолько, что нет человека, который бы мог вас различить.

Сантилла. Я знаю, что ты хочешь сказать: чтобы Лидио, наученный нами, занял бы мое место и взял бы в жены дочку Перилло, которую они прочат за меня.

Лидио. Ясно.

Сантилла. Яснее ясного, вернее верного.

Лидио. Солнце нам улыбнулось! Смотри, после проливного дождя наступает дивная погода.{7} Нам будет лучше, чем в Модоне.

Фессенио. Настолько лучше, насколько Италия достойней Греции, насколько Рим знатнее Модона и насколько два богатства лучше одного. И все мы будем торжествовать.

Лидио. Так идемте же и справим торжество.

Фессенио. Зрители, свадьба состоится завтра. Те, кто хочет присутствовать, пусть не расходятся. Кто же не хочет скучать в ожидании, может уйти. Пока делать здесь больше нечего. Valete et plaudite.{8}

Занавес

НИККОЛО МАКИАВЕЛЛИ

МАНДРАГОРА

Перевод Н. Томашевского

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Каллимако.

Сиро.

Мессер Нича.

Лигурио.

Сострата.

Тимотео, монах.

Прихожанка.

Лукреция.

КАНЦОНА,{9}

исполняемая хором нимф и пастухов перед началом комедии[3]

При нашем кратком веке

не поскупился Рок

и стольким мукам каждого обрек, —

и мы желаньям волю

даем, за годом прожигая год:

кто радостную долю

отвергнет ради горя и невзгод,

себя уверил тот,

что все соблазны мнимы

и нет перипетий,

которые почти невыносимы.

От скуки бесконечной

в леса мы удалились навсегда

и в праздности беспечной

проводим время — скука нам чужда.

Мы потому сюда

сегодня поспешили

и вам поем сейчас,

что праздник ваш и вас почтить решили.

Сюда нас также имя

того, кто вами правит, привело,

кто чувствами благими

исполнен, — разве вам не повезло?

И на душе светло,

да будет он прославлен:

цените своего

владыку и того, кем он поставлен.

ПРОЛОГ

Любезный зритель, Бог тебя храни!

Своим расположеньем

ты радуешь и вдохновляешь нас.

Внимая нам, шуметь повремени —

и новым приключеньем

тебя потешим мы, начав показ.

Флоренцию как раз

ты видишь, добрый зритель,

сам — флорентийский житель.

А в будущем тебя мы уморим

тем, что покажем Пизу или Рим.

Направо от меня ты видишь дверь

синьора, что прилежно

Баранция читал, зубря закон.

Там — улица Амура, где, поверь,

паденье неизбежно

и где удел прохожих предрешен.

И если прежде сон

тебя не одолеет,

узнаешь, кто имеет

в Господнем храме, что напротив, кров:

приор или аббат — кто он таков.

А тут, налево, юноша живет —

Гваданьи Каллимако,

что из Парижа только прикатил.

Он благородным у друзей слывет

недаром — и, однако,

обманом даму скромную смутил.

Он пылко полюбил,

как станет вам известно,

и поступил нечестно,

а впрочем, я безмерно был бы рад,

чтоб вас надули так же — всех подряд.

Спектакль, что вам увидеть предстоит,

зовется «Мандрагора»,

а почему — узнаете потом.{10}

Не очень сочинитель знаменит,

но будет вам умора,

а нет — он угощает вас вином.

С мессером простаком,

с влюбленным вертопрахом

и грешником монахом

вы нынче встретитесь, и, наконец,

вас позабавит парасит-шельмец.

И если легкомысленный сюжет

украсит вряд ли имя

того, кто мудрым бы считаться рад, —

корить за легкость автора не след:

затеями пустыми

он скрасить хочет дней унылый ряд.

Он обратил бы взгляд

к серьезнейшим предметам,

однако под запретом

другие начинанья для него:

за них ему не платят ничего.

Одна награда только суждена —

та, что любой кривится

и все, что зрит и слышит, — все клянет.

Вот и не могут наши времена

с далекими сравниться,

достигнуть благородных их высот.

И, зная наперед,

что лишь хулу получит,

никто себя не мучит:

зачем терпеть лишенья, если труд

туманы скроют, ветры разорвут?

Но если кто-то, автора честя,

желанье возымеет

смутить его, и присных в том числе, —

пусть знает, что и автор не дитя

и смолоду он отдал дань хуле;

что автор на земле, где внятна речь Тосканы,

в любом найдет изъяны,

что он не преклонится, трепеща,

перед владельцем лучшего плаща.

Пускай себе злословит — наплевать!

Начнем по крайней мере,

не то мы вас оттяжкой утомим.

Что болтовне значенье придавать

или бояться зверя,

какого и не видели живым!

Вот Каллимако. С ним

слуга из дома вышел

и план его услышал.

Вниманье, зритель! И пока не жди

подробностей о том, что впереди.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Каллимако, Сиро.

Каллимако. Обожди, постой! Мне надо с тобой потолковать.

Сиро. Слушаю.

Каллимако. Ты, полагаю, изрядно изумился внезапному моему отъезду из Парижа, а теперь, поди, дивишься тому, что я вот уже месяц торчу во Флоренции и бездельничаю?

Сиро. Ваша правда, дивлюсь.

Каллимако. Если прежде я не сказывал тебе того, что скажу теперь, то вовсе не по недоверию к тебе, а так, памятуя, что всяк, кто желает сохранить что-либо в тайне, должен держать язык за зубами… покуда не заставит крайняя нужда. Но уж поскольку без твоей помощи мне не обойтись, выложу тебе все как на духу.

Сиро. Я слуга, а слуге не след совать нос в хозяйские дела, он не должен выпытывать да выслеживать, разве сам хозяин пожелает поделиться с ним своими секретами. А вот тогда уж слуга обязан расстараться вовсю. Так я поступал всегда и намерен поступать впредь.

Каллимако. Знаю, знаю. Ты, верно, не менее тысячи раз слыхал от меня, а теперь услышь и в тысячу первый, что, когда мне исполнилось десять лет и я остался круглым сиротой, опекуны отправили меня в Париж, где я и пробыл ровнехонько двенадцать лет, ибо на десятом году моего там пребывания королю Карлу угодно было{11} вторгнуться на нашу землю и тем положить начало нескончаемым итальянским войнам, разорившим нашу Флоренцию; так вот я и рассудил за благо домой не возвращаться, а оставаться в Париже, где я чувствовал себя привольнее и безопаснее.

Сиро. Да уж это так, ничего не скажешь.

Каллимако. И вот, поручив распродать во Флоренции все свое имущество за исключением отчего дома, я остался в Париже, где и провел еще десять счастливых лет…

Сиро. Знаю.

Каллимако. …деля время между учеными занятиями, развлечениями и торговыми делами; во всем этом я успевал, да так, что ни одно из сказанных дел не страдало. И потому, как ты знаешь, я жил счастливо, доставляя радость своим ближним, никого не обижая, сохраняя приятственные отношения с дворянами и мещанами, чужестранцами и людьми местными, бедняками и богатеями.

Сиро. Сущая правда.

Каллимако. Но Судьбе, видать, показалось, что уж слишком безмятежно я там живу, и она решила подослать в Париж некоего Камилло Кальфуччи.

Сиро. Кажется, я начинаю догадываться о вашей занозе.

Каллимако. Сказанного Кальфуччи я частенько приглашал вместе с другими земляками-флорентийцами к себе домой. И вот как-то раз, когда беседовали мы о том о сем, у нас возгорелся спор: кто красивее — итальянки или француженки.

В Италии я был еще мальчонкой и потому ввязываться в этот спор не почел себя вправе, а вот другой флорентиец взял сторону француженок, а Камилло — итальянок. И долго они препирались на этот предмет, и под конец Камилло, обозлившись, сказал, что если бы даже все итальянки были уродками, то и тогда одна только его родственница не дала бы посрамить итальянских женщин.

Сиро. Теперь мне ясно, о чем хотите вы мне поведать.

Каллимако. И он назвал мадонну Лукрецию, жену мессера Ничи Кальфуччи, красоту и повадки ее он так превозносил, что всех нас лишил не только сна, но и дара речи. Во мне же он возжег такое желание ее увидеть, что я, оставив какие бы то ни было сомнения и не помышляя более ни о войне, ни о мире в Италии, положил вернуться сюда. Приехав же, убедился воочию, что молва о мадонне Лукреции сущая чепуха по сравнению с явью. А это, как ты знаешь, случается далеко не часто. Словом, я так распалился желанием обладать ею, что не нахожу себе места.

Сиро. Когда б вы мне сказали об этом в Париже, я бы сумел подать вам добрый совет, а нынче не знаю, что и сказать.

Каллимако. Открылся я тебе вовсе не ради совета, но отчасти чтобы излить душу, а еще для того, чтобы подвигнуть тебя на помощь, буде она мне понадобится.

Сиро. Постараюсь не подкачать. А есть хоть какая надежда?

Каллимако. Увы, никакой или почти никакой. Скажу тебе прямо: первейшим препятствием является честнейшая ее натура, чуждая любовным помыслам; во-вторых, муж у нее очень богат, да к тому же находится у нее под башмаком. Верно, что он очень молод, но вроде бы и не слишком стар. Родственников или друзей, с которыми бы она проводила разные там праздники да вечеринки, у нее нет. Нет в ее доме пронырливых мастеровых, а прислуга обоего пола перед нею трепещет. Стало быть, о подкупе и думать нечего.

Сиро. Так что же вы думаете предпринять?

Каллимако. Вообще-то положения, из которого не было бы решительно никакого выхода, на свете не бывает. И пока теплится хоть малейшая надежда, человек не должен впадать в отчаянье.

Сиро. А все-таки?

Каллимако. Тусклые свои надежды возлагаю я, во-первых, на простоту мессера Ничи: он хоть и носит докторскую мантию, но второго такого простофили не сыщешь во всей Флоренции. Во-вторых, на страстное желание супругов иметь детей: уже шесть лет они женаты, богатство имеют огромное, а кому его оставить, если нет детей? Ну и, в-третьих, на былую гульливость маменьки Лукреции. Бабенка она была разбитная, но теперь, когда она зажила в таком достатке, я уж, право, не знаю, как к ней подступиться.

Сиро. Но хоть что-то вы пытались предпринять?

Каллимако. Самую малость.

Сиро. Что именно?

Каллимако. Ты знаешь Лигурио, того, что вечно норовит подкормиться за моим столом? Когда-то он был поверенным по брачным делам, а потом стал прихлебателем в богатых домах. Но поскольку человек он презабавный, то вот мессер Нича и свел с ним дружбу, и Лигурио вечно над Ничей подтрунивает. И хотя Нича за свой стол его не сажает, но иной раз ссужает его деньжишкой. Я нарочно сдружился с Лигурио и открылся в своих чувствах к Лукреции. Лигурио поклялся помогать мне руками и ногами.

Сиро. Глядите только, чтоб не надул. Эти лизоблюды — народ ненадежный.

Каллимако. Так-то оно так. Но раз уж я ему открылся, то хочешь не хочешь, а для пользы дела надо ему верить. Тем более что в случае успеха он получит от меня изрядный куш. А коли дело сорвется, то пусть утешится обедом и ужином; мне не жаль, ведь ты знаешь, что я все равно один за стол не сажусь.

Сиро. И что же обещал этот прощелыга?

Каллимако. Обещал уговорить мессера Ничу отправиться в мае на целебные воды.

Сиро. А вам-то с этого какой прибыток?

Каллимако. Какой, говоришь? Да ведь возможно, что пребывание на водах изменит ее привычки. В таких местах молодых тянет к развлечениям. Я тоже туда отправлюсь и, не жалея затрат, буду закатывать всякие празднества и увеселения. Быть может, мне удастся сойтись с ней и с ее муженьком. Да разве наперед все предусмотришь? Так, мало-помалу, а там, глядишь, время и подсобит нам.

Сиро. Придумано не так уж дурно.

Каллимако. Сегодня, уходя от меня, Лигурио обещал поговорить с Ничей об этой поездке, а потом пересказать их разговор мне.

Сиро. Вот оба наших голубчика.

Каллимако. Спрячусь-ка я покамест, чтобы потом сразу перехватить Лигурио, едва он расстанется с этим ученым мужем. А ты сыпь домой и займись своими делами. Если потребуешься — я тебя кликну.

Сиро. Я пошел.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Нича, Лигурио.

Нича. Сдается мне, что совет твой недурен. Вчера я говорил об этом с женой. Она обещала подумать и сегодня дать ответ. Ну а если сказать по правде, то не лежит у меня душа к этой поездке.

Лигурио. Почему же?

Нича. Мне всегда тяжко стронуться с места. Всякие там сборы, жена, прислуга, барахло… Короче, не люблю я этих треволнений. Да и кроме того, вчера же вечером я говорил с разными врачами. И вот один шлет в Сан-Филиппо, другой советует ехать в Порретту, третий — в Виллу.{12} Сами гусаки гусаками, а с каким важным видом несут всякий вздор!

Лигурио. Да вы же злы на них лишь оттого, что, как сами только что сказали, вам до смерти не хочется покидать Флоренцию.

Нича. Вовсе нет! В молодости я был очень легок на подъем. В Прато не бывало ярмарки, чтобы я на ней не присутствовал, и нет во всей округе местечка, в котором бы я не побывал. Да что в округе! Я и в Пизе, и в Ливорно бывал!

Лигурио. Стало быть, видели пизанскую карруколу?

Нича. Верруколу,{13} хотел ты сказать.

Лигурио. Да, да, именно Верруколу. А в Ливорно море видели?

Нича. Еще бы не видел!

Лигурио. А оно много больше Арно?

Нича. Какое там Арно! Да оно в четыре, в шесть… в семь раз больше: сплошь вода, вода, вода…

Лигурио. Вот я и удивляюсь, как это вы, где только не успевший помочиться, боитесь съездить на какие-то жалкие воды.

Нича. Эх ты, молокосос! Думаешь, такой пустяк — перевернуть все вверх дном и куда-то нестись? Впрочем, я так хочу ребенка, что готов ради этого на любое безрассудство. Поговори-ка ты сам с этими учеными мужами, узнай, куда они присоветуют мне ехать, а я пойду к жене. Потом встретимся.

Лигурио. Вы мудро рассудили.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Лигурио, Каллимако.

Лигурио. Не думаю, чтобы в мире сыскался больший осел! И как же при этом милостива к нему судьба, одарившая его богатством, красавицей женой, умной, благонравной, способной управлять не то что домом, но целым государством. Вот уж редко выходит по пословице: «Муж да жена — одна сатана», потому как частенько видим человека достойного, женатого на ведьме, и, напротив, женщину разумную — замужем за придурком. Впрочем, не будь Нича такой стоеросовой дубиной, на что бы еще мог надеяться наш несчастный влюбленный? Вот, кстати, и он сам. Кого ты там высматриваешь, Каллимако?

Каллимако. Да вот, углядев тебя с этим ученым мужем, я решил дождаться конца вашего собеседования и узнать, чего ты сумел добиться.

Лигурио. Ты же знаешь, что это за личность: и разумом не силен, а уж решительности ни на грош. Ему страсть не хочется трогаться из Флоренции. Но я его маленько подзадорил, и он под конец обещался пойти решительно на все. Полагаю, что если мы сами не передумаем, то эта поездка на воды состоится, хоть я и не уверен, добьемся ли мы главной своей цели.

Каллимако. Это еще почему?

Лигурио. Да ведь всяко может случиться! Ты же знаешь, что на эти воды съезжается народ разный и вполне может сыскаться человек, которому мадонна Лукреция понравится так же, как тебе, да к тому же он окажется еще богаче тебя, да и привлекательнее. Словом, не пойдут ли все наши труды прахом и не обернутся ли они на пользу кому-нибудь другому? Ведь обилие воздыхателей может сделать нашу красотку либо взыскательнее и неприступнее, либо размягчить и бросить в объятия другого счастливчика.

Каллимако. Верно, может и так случиться. Но мне-то как быть? Что придумать? На что решиться? Я должен что-то предпринять — пусть что-то неслыханное, пусть опасное, пусть опрометчивое, пусть даже бесчестное… Лучше смерть, чем этакие муки. Когда б я был способен спать по ночам, есть, беседовать с друзьями, хоть чем-то отвлечься, тогда б я мог спокойно дожидаться благоприятного случая; сейчас же все мне представляется в полнейшем мраке, и, не возникни хоть ничтожная надежда, я больше не жилец на этом свете. А раз уж я приговорен к смерти, то ничего мне более не страшно, и я готов решиться на поступок самый дикий, жестокий и бесчестный.

Лигурио. Зачем уж так! Надо обуздывать душевные свои порывы.

Каллимако. Ты же понимаешь, что, обуздывая их, я только еще пуще растравляю себя. А потому надобно либо выпроводить Ничу на воды, либо попытаться сыскать другой какой способ, могущий подать надежду, пусть даже ложную, которая хотя б отчасти умягчила душевные мои муки.

Лигурио. Ты прав, и я готов всячески тебе содействовать.

Каллимако. Верю, хотя и знал, что людишкам вроде тебя — их хлебом не корми, только дай кого-нибудь надуть. Надеюсь, впрочем, что со мной ты так не поступишь, ибо если я что-либо подобное замечу, то мигом откажу тебе от дома, да и обещанного вознаграждения не видать тебе как своих ушей.

Лигурио. В преданности моей не сомневайся; ведь если бы я даже и не жаждал вознаграждения, на которое, правду сказать, сильно, рассчитываю, то и тогда желание твое настолько мне понятно, что я хочу его исполнения ничуть не меньше, чем ты сам. Но бросим этот разговор. Ученейший мой друг поручил мне отыскать врача, который бы точно указал, на какие воды следует ехать. Послушай: я представлю тебя Ниче и скажу, что ты изучал медицину и даже имел в Париже некоторую практику. Нича легко поверит, во-первых, потому, что он болван болваном, а во-вторых, потому, что ты человек ученый и можешь вкрутить ему что-нибудь по-латыни.

Каллимако. Что же это нам даст?

Лигурио. Поможет спровадить его на те воды, на какие мы хотим, а быть может, даже провернуть одну штуку, которую я измыслил, и штука эта мне кажется вернее, прямее и легче осуществимее, чем воды.

Каллимако. Правда?

Лигурио. Вот те крест! Соберись с духом, доверься мне, и мы обтяпаем это дельце не далее как завтра к этому же часу. И окажись Нича не таким ослом, за какого мы его принимаем, попробуй он даже допытываться, лекарь ты на самом деле или нет, недостаток времени да и необычность дела не позволят ему в этом разобраться; а если даже и разберется, то все равно помешать не успеет.

Каллимако. Ты возвращаешь мне жизнь! Обещание твое столь невероятно, что ты вселяешь в меня, быть может, слишком великую надежду. Что ты надумал?

Лигурио. Узнаешь в должное время, теперь некогда об этом рассуждать, ибо времени в обрез на самое дело, а не то что на порожние разговоры. Отправляйся домой и жди меня там, а я пойду за Ничей, и если приведу его к тебе, то ты внимательно следи за тем, что я буду говорить, и соответственно себя веди.

Каллимако. Исполню все в точности, хотя и боюсь, что внушаемая тобой надежда развеется как дым.

КАНЦОНА

Кто не изведал, как

могуч Амур, немало ошибется,

когда назвать возьмется

первейшее среди небесных благ.

Он знать не может, как за шагом шаг

все дальше от безбедных дней уходят,

как, больше, чем себя,

другого полюбя,

надеждой сердце, трепетом изводят

и как не только в людях — и в богах

твой арсенал, Амур, рождает страх.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Лигурио, Нича, Сиро.

Лигурио. Вот видите, не иначе как сам Господь Бог ниспослал вам того, кто способен помочь исполнению сильнейшего вашего желания. В Париже этот человек имел богатейшую практику, а вот тому, что здесь, во Флоренции, он не занимался своим искусством, вы не поражайтесь. Тому есть две причины: во-первых, он достаточно богат, а во-вторых, он вот-вот собирается вернуться в Париж.

Нича. В этом-то, братец мой, и вся загвоздка! Только размечтаешься, а тут как раз и останешься с носом.

Лигурио. Пусть вас это не тревожит: только бы он взялся за лечение; а уж коли возьмется, то не бросит, покамест не добьется своего…

Нича. Стало быть, я полагаюсь на тебя, а вот что касается учености, то я уж и сам мигом определю, чего она стоит. Меня на мякине не проведешь!

Лигурио. Вот-вот, именно оттого, что вас-то я знаю, я и веду вас к нему, дабы вы сами поговорили. И ежели, поговорив с вами, он не покажется вам по внешности своей, по своей учености и приятности обращения человеком, на которого можно положиться как на самого себя, то можете плюнуть мне в глаза.

Нича. Ну что ж, тогда, благословясь, пошли. Где он живет?

Лигурио. Да на этой площади: вон его дверь, как раз против вашей.

Нича. В добрый час.

Лигурио. Вот мы и пришли.

Сиро. Кто там?

Лигурио. Каллимако дома?

Сиро. Дома.

Нича. Почему не говоришь ты «маэстро Каллимако»?

Лигурио. Он на это чихает.

Нича. Чихает или не чихает, а ты величай его как должно.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Каллимако, Нича, Лигурио.

Каллимако. Кто там ко мне?

Нича. Bona dies, domine magister.[4]

Каллимако. Et vobis bona, domine doctor.[5]

Лигурио. Ну как?

Нича. Недурно, клянусь святцами.

Лигурио. Если хотите, чтобы я участвовал в разговоре, то говорите так, чтобы я понимал, иначе гусь свинье не товарищ.

Каллимако. Чем могу служить?

Нича. Да как вам сказать? Хотелось бы потолковать о двух вещах, которых иной бы разумно старался избежать, то есть хлопотах для себя и для своих близких. У меня, видите ли, нет детей, и вот для того, чтобы взвалить на себя эту ношу, я решился побеспокоить вас.

Каллимако. Помилуйте, да разве это беспокойство — услужить вам или другим, столь же достойным и прекрасным людям! Да и для чего же я столько лет трудился в Париже, как не для того, чтобы служить людям, подобным вам!

Нича. Великое вам спасибо. А когда вам понадобится мое искусство, считайте, что я целиком к вашим услугам. Но вернемся ad rem nostram.[6] Скажите, какие, по-вашему, целебные источники помогли бы моей жене зачать ребенка? Я знаю, что Лигурио уже говорил вам о том, о чем я говорю сейчас.

Каллимако. Сказать-то он сказал, но для того, чтобы исполнить ваше желание, надобно знать причину бесплодия вашей супруги, ибо причины бывают разные. Nam causae sterilitatis sunt: aut in semine, aut in matrice, aut in strumentis seminariis, aut in virga, aut in causa extrinseca.[7]

Нича. Да это самый достойный человек на свете!

Каллимако. Помимо того, причиной бесплодия может быть ваше бессилие, а уж коли так, то тут уж ничего не поможет.

Нича. Мое бессилие? Да вы что, хотите уморить меня со смеху? Не думаю, что во всей Флоренции отыщется еще второй такой крепыш по этой части, как я.

Каллимако. В таком случае будьте уверены, что мы отыщем верное средство.

Нича. А не найдется ли средства помимо целебных вод? Уж очень мне не хочется затевать всю эту кутерьму с отъездом, да и жене не любо расставаться с Флоренцией.

Лигурио. Наверняка найдется! Еще как найдется! Просто Каллимако излишне осторожен. Разве не сказали вы сами, что знаете такое питье, которое хоть кого заставит забрюхатеть?

Каллимако. Конечно, есть такое питье. Но я имею дело с людьми, которых не знаю, и потому не хотел бы, чтобы они приняли меня за шарлатана.

Нича. Во мне не сомневайтесь, ибо своими достоинствами вы привели меня в такое восхищение, что я готов поверить любому вашему слову и выполнить любое ваше предписание.

Лигурио. Полагаю, что вам прежде всего необходимо исследовать мочу.

Каллимако. Конечно, без этого никак не обойтись.

Лигурио. Кликните Сиро, пусть он сходит с доктором к нему домой, возьмет мочу, а мы подождем его тут.

Каллимако. Сиро, сходи с ним. А вы, магистр, если надумаете, возвращайтесь побыстрее, и мы вместе пораскинем умом, что делать дальше.

Нича. Как это «если надумаю»? Я вмиг вернусь, ибо уповаю на вас больше, чем венгерец на свою шпагу.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Нича, Сиро.

Нича. Твой хозяин истинно великий человек.

Сиро. Да побольше, чем вы думаете.

Нича. С ним, поди, считается сам король Франции.

Сиро. И еще как!

Нича. Наверное, по этой-то причине он и любит Францию.

Сиро. А по какой же еще!

Нича. И отлично делает. В наших краях — одни невежды да выжига на выжиге, истинная добродетель тут не в цене. Если бы твой хозяин жил здесь, то никто б на него даже не взглянул. Уж я-то на собственной шкуре это испытал… я, который не одну пару штанов просидел, изучая латынь; кабы не наследство — хорош бы я был!

Сиро. Дукатов сто в год зарабатываете?

Нича. Гроша ломаного не зарабатываю! Тут, во Флоренции, на того правоведа, который не состоит на правительственной службе, и собака не тявкнет. Вот и побирайся за поминальным да за свадебным столом или день-деньской бей баклуши в проконсульской прихожей. Мне-то на это наплевать, я ни в чем нужды не испытываю и ни от кого не завишу. Всем бы так жилось. Впрочем, мне бы не хотелось, чтобы слова мои дошли до чужих ушей, дабы не накликать на себя холеру в виде налога, а то чего-нибудь и похуже.

Сиро. Будьте покойны.

Нича. Вот мы и дома: обожди меня здесь, я мигом вернусь.

Сиро. В час добрый, ступайте.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Сиро, один.

Сиро. Когда бы все законники были скроены по мерке Ничи, уж чего бы только мы не натворили! Яснее ясного, что этот проходимец Лигурио и ошалевший мой хозяин доведут его до какого-нибудь срама. Пусть себе озоруют, лишь бы не получилось огласки, ибо в сем случае я рискую жизнью, а хозяин мой — и жизнью и имуществом. И так уж он заделался врачом! Не знаю — что у них на уме и чего они добиваются? Но вот и магистр с урыльником в руке. Кого не рассмешит это огородное пугало?

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Нича, Сиро.

Нича. Я тебе потакал буквально во всем, а теперь изволь слушаться меня. Если бы я знал, что у нас не будет детей, то скорее женился бы на простой крестьянке… Ты тут, Сиро? Ступай за мной. Уф, как долго пришлось уламывать эту дуреху, чтобы она согласилась наконец дать мочу! И дело не в том, что она не хочет иметь детей, она еще пуще меня этого желает, но как только я попрошу ее хоть пальцем шевельнуть для этого — начинается истерика!

Сиро. Наберитесь терпения; ласковым словом женщину можно склонить на что угодно.

Нича. Ласковым словом? Осточертели мне эти ласковые слова! Беги, Сиро, скажи маэстро и Лигурио, что я тут.

Сиро. Да вот они и сами тут как тут.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Лигурио, Каллимако, Нича.

Лигурио. Ученого-то мужа не трудно будет уговорить, а вот жену потруднее, но и тут отыщется средство.

Каллимако. Принесли мочу?

Нича. Она у Сиро, под плащом.

Каллимако. Давай сюда. О! Вот признак того, что слабоваты почки.

Нича. Да и мне она кажется мутноватой, а ведь вроде совсем свежая.

Каллимако. Нет ничего удивительного. Nam mulieris urinae sunt semper maioris grossitiei et albedinis et minoris pulchritudinis quam virorum. Huius autem, in caetera, causa est amplitudo canalium, mixtio eorum quae ex matrice exeunt cum urina.[8]

Нича. Уф-фа, клянусь невинностью святого Пуччо! Да он просто с каждой минутой становится любезнее моему сердцу. Поглядите, как лихо он разбирается в этой материи.

Каллимако. Боюсь, не мерзнет ли она у вас по ночам? Не оттого ли у нее и моча мутная?

Нича. Да нет, я уж такого наддаю ей жара… Впрочем, перед тем как улечься, она часа по четыре простаивает на коленях, бормоча молитвы, и, стало быть, терпит холод по собственной дурости.

Каллимако. И наконец, высокочтимый друг мой, или вы доверяете мне, или нет, а соответственно этому либо я укажу вам верное средство, либо нет. Если верите и согласитесь на него, то ровно через девять месяцев, считая с сегодняшнего дня, женушка ваша будет баюкать на руках прелестного малютку. Коли не так — готов вам заплатить две тысячи дукатов наличными.

Нича. Не тяните; что же это за средство? Ведь я во всем готов следовать вашим советам, а уж верю я вам больше, чем своему духовнику.

Каллимако. Должно вам знать, что нет средства более надежного для того, чтобы женщина забрюхатела, как дать ей выпить настоя мандрагоры. Средство это испытано мною многократно, и всякий раз с неизменным успехом. Не будь его, королева Франции так и осталась бы бесплодной, а равно и другие знатные дамы этого королевства.

Нича. Да ну?

Каллимако. Никаких «ну». Судьба же так к вам благосклонна, что у меня оказалось все необходимое для этого питья, и вы можете получить его хоть сегодня.

Нича. А когда она должна принять его?

Каллимако. Сегодня после ужина, ибо луна как раз находится в нужной фазе и времени более благоприятного нам не дождаться.

Нича. Ну тогда дело слажено. Готовьте питье, а я заставлю жену выпить его.

Каллимако. Есть тут, впрочем, одна загвоздка: тот, который переспит с ней после этого снадобья, умрет ровно через восемь дней, и тут уж ничто не сможет его спасти.

Нича. Ну уж черта с два! Не желаю я вашего пойла, меня на удочку не подцепишь. Эк куда хватили!

Каллимако. Успокойтесь, и тут есть выход.

Нича. Какой?

Каллимако. Заставить переспать с ней другого, и тот примет всю эту отраву на себя. После чего можете нежиться со своей женой сколько влезет, и без всякой притом опаски.

Нича. Нет, мне это не подходит.

Каллимако. Почему?

Нича. Да потому, что не желаю делать свою жену публичной девкой, а себя рогачом.

Каллимако. Как это вы, такой умный и ученый человек, можете так рассуждать? О, вы вовсе не такой мудрец, каким мне казались. Неужели вы не решаетесь сделать то, что сделал сам король Франции и множество других именитейших особ?

Нича. Да где же я сыщу такого болвана, который бы решился на подобное безумие? Если я предупрежу его, он, понятно, не пожелает; если не предупрежу — то, стало быть, сознательно обману, а это подсудно трибуналу Восьми. А мне вовсе не улыбается угодить в его лапы.

Каллимако. Если ничто другое вас не беспокоит, то предоставьте все это уладить мне.

Нича. А как вы это уладите?

Каллимако. Очень просто: я дам вам питье сегодня после ужина; вы дадите его жене и сразу же уложите ее в постель, этак часов в десять. После чего вы, Лигурио, Сиро и я перерядимся, выйдем, будто на прогулку по окрестным улицам, сцапаем первого попавшегося подгулявшего молодчика, завяжем ему глаза и, подгоняя палками, отведем в ваш дом. Затем, в полной темноте, проведем его в спальню и там уложим его в постель к вашей жене, предварительно объяснив, что нужно делать, а уж тут, ручаюсь, никаких затруднений не возникнет. На рассвете выпроводим его из дому, вы прикажете помыть супругу и возляжете с ней в свое удовольствие, не опасаясь никаких последствий.

Нича. Я не против. Тем более, как ты говоришь, король, принцы и другие сиятельные господа — все так поступали, но лишь бы про это кто не пронюхал, к великой радости треклятой «Восьмерки»!

Каллимако. Да кто же может пронюхать?

Нича. Так-то оно так, но все же остается еще одно немаловажное препятствие.

Каллимако. Какое?

Нича. Жена. Не думаю, что будет так легко ее уговорить.

Каллимако. Верно. Но я бы не желал быть мужем жены, которую не мог бы заставить поступать по-моему.

Лигурио. Я знаю, как помочь делу.

Нича. Выкладывай.

Лигурио. Нам поможет ее духовник.

Каллимако. А кто уговорит духовника?

Лигурио. Ты, я, деньги, общая наша испорченность.

Нича. Кроме того, жена вряд ли меня послушается и пойдет к духовнику за советом по такому делу.

Лигурио. И тут есть выход.

Каллимако. Сказывай.

Лигурио. Пусть ее уговорит мать.

Нича. Ей она верит.

Лигурио. Мать наверняка будет с нами заодно. Пошли, надо спешить, уже смеркается. Ты, Каллимако, ступай проветрись и помни, что в восемь часов мы зайдем к тебе. Зелье должно быть уже готово. Мы же с Ничей пойдем уговаривать мать. Ее я беру на себя. Потом сходим в монастырь к духовнику и обо всем известим вас.

Каллимако. Ах, не оставляйте меня одного!

Лигурио. По-моему, ты просто ошалел от радости.

Каллимако. Что же мне делать все это время?

Лигурио. Делай что хочешь. Флоренция велика, поброди по улицам.

Каллимако. Да я еле на ногах стою.

КАНЦОНА

Блажен, кто от рожденья глуп не в меру

и принимает все как есть на веру.

В нем честолюбья нет,

и страх ему неведом,

от коих столько бед,

ведущих к новым бедам.

Мечта законоведом

владеет — стать отцом,

но, будучи глупцом,

чтобы достичь того, о чем мечтает,

поверит он, что и осел летает.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Сострата, Нича, Лигурио.

Сострата. Я и раньше слыхивала, что разумный человек всегда выбирает из двух зол меньшее. Раз заполучить ребенка иным путем нельзя, то, стало быть, и этот сгодится. Конечно, не в ущерб своей совести.

Нича. Святые слова.

Лигурио. Вы поговорите с дочкой, а мы с мессером сходим к брату Тимотео, ее исповеднику, и все ему объясним, избавив вас от лишних хлопот и разговоров. Вот увидите, что он вам скажет.

Сострата. Договорились. Вы туда, а я к Лукреции, и, уж будьте уверены, я заставлю ее поговорить с монахом.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Нича, Лигурио.

Нича. Быть может, Лигурио, тебе покажется удивительным, к чему прилагать столько усилий, чтобы уломать собственную жену, но кабы ты знал все как есть, то, поди, нисколько не удивился бы.

Лигурио. Думаю, оттого это происходит, что все женщины ужасно подозрительны.

Нича. Нет, не в этом суть. Лукреция всегда была на редкость кроткой и сговорчивой. Но вот однажды одна наша соседка сболтнула, что если Лукреция даст обет выстоять сорок заутрень у Сервитов,{14} то забрюхатеет непременно. Лукреция дала обет и половину отстояла. Всего половину, потому как на двадцатый раз один из этих распутных монахов начал ее обхаживать, да так, что она больше не пожелала и ногой ступить в тамошнюю обитель. Скверно, что призванные служить примером поступают так подло. Верно я говорю?

Лигурио. Еще бы, дьявол их раздери, еще бы не верно!

Нича. Так вот, с той поры Лукреция вечно настороже. Что ей ни скажи — сразу подозревает недоброе.

Лигурио. Тогда все понятно! Ну а как обошлось с обетом? Так вот и пошло все псу под хвост?

Нича. Пришлось просить разрешения.

Лигурио. И то дело. Кстати, если есть при себе, дайте двадцать пять дукатов. В подобных случаях приходится идти на издержки, надо же умягчить монаха да еще пообещать ему куш пощедрее.

Нича. На, бери. Мне это тьфу, пустяк. С лихвой наверстаю на ком-нибудь другом.

Лигурио. Все эти монахи ужасно продувные бестии! Оно, впрочем, и понятно, потому как им хорошо ведомы и наши и собственные их грешки. И кто не имел с ними дела, легко может попасть впросак. Обведут вокруг пальца как миленького. А потому я бы не хотел, чтобы вы своими замечаниями испортили всю обедню, ибо ваш брат, сидящий битый день за учеными занятиями, разбирается в своих книгах, а в делах житейских ни бельмеса не смыслит. (В сторону.) Ведь этакий осел может любое дело сгубить.

Нича. Сделано все, как ты велишь.

Лигурио. Главное, не мешайте мне и молчите, покуда я не подам вам знак.

Нича. Прекрасно. А какой знак ты мне подашь?

Лигурио. Закрою один глаз и прикушу губу. Или нет! Сделаем иначе: сколько времени вы не виделись с братом Тимотео?

Нича. Да уж лет десять.

Лигурио. Превосходно. Я скажу ему, что за эти годы вы успели оглохнуть, и потому не отвечайте и ничего не произносите, разве только мы начнем сильно кричать.

Нича. Понял.

Лигурио. И не подавайте виду, если услышите что-либо такое, что вам может показаться противным нашей цели, потому как все мною сказанное будет лить на нашу мельницу.

Нича. Бог в помощь.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Тимотео, прихожанка.

Тимотео. Коли хотите исповедоваться, приступим к делу.

Прихожанка. Только не сегодня. Меня ждут. Хватит и того, что я так, походя, хоть немного облегчила душу. Отслужили вы акафисты Богородице, которые я заказывала?

Тимотео. Конечно, как договорились.

Прихожанка. Вот вам флорин, и каждый понедельник в течение двух месяцев служите заупокойную по моему мужу. И хоть был он порядочной скотиной, а все же сердце не камень, плоть-то, поди, не чужая. Как вспомню, так и захочу его… А как думаете, он в чистилище?

Тимотео. А где ж ему быть еще?

Прихожанка. А я так не уверена. Вы же знаете, что он иногда со мной вытворял. Сколько раз я вам жаловалась на него. По возможности я, конечно, сторонилась сколько могла, но он бывал так настырен! О Господи, прости меня, грешную!

Тимотео. Не отчаивайтесь, милосердие Божье велико, и, если у человека есть желанье, покаяться никогда не поздно.

Прихожанка. А как вы думаете, турок нагрянет в этом году в Италию?{15}

Тимотео. Если не будете молиться, всенепременно нагрянет.

Прихожанка. Не приведи Господь! Я страх боюсь, как бы эти нехристи не посадили меня на кол… А, вон там женщина, у которой моя пряжа, пойду к ней. Всего вам доброго!

Тимотео. Ступайте с миром!

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Тимотео, Лигурио, Нича.

Тимотео. Правду говорят, что женщины самые сердобольные твари на свете, но зато и самые назойливые. Кто с ними не якшается, тот не знает докуки, но не знает и прибытка, а кто с ними путается — разом получает и то и другое. И то сказать — где мед, там и мухи… Эй, люди добрые, кого вы там ищете? Уж не мессера ли Ничу я вижу?

Лигурио. Громче говорите. Он оглох и почти ничего не слышит.

Тимотео. Добро пожаловать, мессере.

Нича. Доброго здоровья, святой отец.

Тимотео. Что вас привело сюда?

Нича. Все в порядке, благодарствую.

Лигурио. Обращайтесь ко мне, отец. Иначе вам придется так орать, что вся округа придет в смятение.

Тимотео. Чем могу служить?

Лигурио. Мессер Нича и еще один добрый человек, о котором вы еще услышите, хотели бы пожертвовать на нищих несколько сот дукатов.

Нича. Черта лысого!

Лигурио. Молчите, чтоб вас… Это ведь совсем не много… Не удивляйтесь, отец, тому, что он говорит. Ведь он глухой, но иной раз ему кажется, будто он слышит. Вот он и брякает невпопад.

Тимотео. Продолжай, а этот пусть себе мелет, что хочет.

Лигурио. Часть денег при мне. И они хотят, чтобы эти деньги роздали вы по своему усмотрению.

Тимотео. С превеликой охотой.

Лигурио. Но прежде, чем пожертвование будет вам вручено, вы должны помочь в одном деликатном дельце, касающемся мессера. Вы один сумеете помочь там, где замешана честь всего его дома.

Тимотео. Что это за дельце?

Лигурио. Не знаю, знакомы вы с Камилло Кальфуччи, племянником мессера?

Тимотео. Знаком.

Лигурио. Год назад отправился он по каким-то своим делам во Францию и, не имея жены, поскольку она умерла, оставил свою взрослую дочь, девицу на выданье, в одном монастыре, название коего вам знать пока не следует.

Тимотео. И что же приключилось с этой девицей?

Лигурио. А то, что либо по беспечности опекавших ее монахинь, либо по собственной своей ветрености девица оказалась брюхатой на четвертом месяце. Стало быть, если не пособить беде, то доктор, монахини, девица, Камилло, вся семья Кальфуччи окажутся опозоренными. Доктор так близко принимает все это к сердцу, что дал обет пожертвовать триста дукатов на богоугодные дела в случае, если удастся избежать огласки.

Нича. Что он несет?

Лигурио. Молчите! И передает эти деньги в ваши руки, святой отец. Ведь только вы да настоятельница монастыря могут нам помочь.

Тимотео. Каким образом?

Лигурио. Убедив настоятельницу дать ей одно зелье, от которого она выкинет.

Тимотео. Тут надо поразмыслить.

Лигурио. Судите сами, сколько отсюда проистечет добра: вы спасете честь монастыря, честь девицы, возвратите отцу дочь, угодите мессеру и всем его близким, раздадите столько подаяний, сколько сможете накроить из этих трехсот дукатов. С другой же стороны, вы губите всего-навсего комочек нерожденного бездушного мяса, который и без того мог бы сгинуть тысячью других способов. За благо я полагаю то, что приносит пользу и удовлетворение наибольшему числу людей.

Тимотео. Во имя Божье, будь по-вашему. Ради Создателя и сострадания к ближнему пусть все произойдет так, как вы желаете. Назовите монастырь, дайте питье, а по возможности и деньги, чтобы я не мешкая мог начать творить добрые дела.

Лигурио. Теперь я вижу, что вы именно тот подвижник, за какового я вас всегда почитал. Вот вам для начала двадцать пять дукатов. Название же монастыря… Простите! Вон там я вижу женщину, которая делает мне знаки. Я мигом обратно. Не оставляйте мессера. Я должен перекинуться с ней двумя-тремя словами.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Тимотео, Нича.

Тимотео. Сколько лет вашей девице?

Нича. Прямо чертовщина какая-то!

Тимотео. Я спрашиваю, сколько лет вашей девице?

Нича. Что б ему, сатане, провалиться!

Тимотео. Почему?

Нича. Да потому!

Тимотео. Вот уж угодил в передрягу! Один псих, другой глухарь. Один удирает, другой ничего не слышит. Впрочем, если деньги не фальшивые, то я сумею сыскать им лучшее применение… А вот и Лигурио!

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Лигурио, Тимотео, Нича.

Лигурио. Будьте покойны, мессере. У меня прекрасная новость, святой отец.

Тимотео. Что за новость?

Лигурио. Женщина, с которой я только что разговаривал, сообщила мне, что девица выкинула без нашей помощи.

Тимотео. Прекрасно, стало быть, пожертвованные вами деньги пойдут в другой карман.

Лигурио. Как так?

Тимотео. Я хотел сказать, что теперь намерение ваше сделать крупное пожертвование становится еще уместнее.

Лигурио. Пожертвование будет сделано всенепременно, когда вы только захотите помочь этому ученейшему мужу еще в одном дельце.

Тимотео. В каком же?

Лигурио. Так, сущий пустяк. Дельце куда менее сложное и куда менее скользкое, но и более приятное нам, и более выгодное вам.

Тимотео. Что именно? Вы так пришлись мне по душе, что нет вещи, которую я бы для вас не сделал.

Лигурио. Об этом я вам скажу в церкви с глазу на глаз, а ученейший доктор соблаговолит обождать нас здесь. Мы будем мигом обратно.

Нича. Как сказала жаба бороне.{16}

Тимотео. Пошли.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Нича, один.

Нича. День сейчас или ночь? Сплю я или бодрствую? А быть может, я просто пьян? Но вроде бы я сегодня и в рот хмельного не брал, а прямо отправился сюда с этим несносным болтуном. Мы условливались сказать монаху одно, а он ляпнул другое, да еще требует, чтобы я притворялся глухим. А ведь и впрямь следовало бы заткнуть уши, подобно некоему герою рыцарских романов,{17} дабы не слышать всей той чепухи, которую он Бог весть с какой целью городил! В итоге я уже лишился двадцати пяти дукатов, а о деле моем ни полслова не было сказано. А теперь еще оставили меня стоять тут вороньим пугалом… Впрочем, вот оба наши голубчика. Чума на них, если они не переговорили о моем деле!

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Тимотео, Лигурио, Нича.

Тимотео. Сделайте так, чтобы мать и дочь сегодня же пришли ко мне. Я знаю, что я должен сказать им, и если слово мое что-то да значит, то этой же ночью мы спарим наших ребятишек.

Лигурио. Мессер Нича, святой отец готов расшибиться в лепешку. А уж вы заставьте ваших женщин прийти сюда.

Нича. Ты меня воскресил. И у меня будет мальчонка?

Лигурио. Конечно, мальчонка.

Нича. Видишь, меня даже слеза прошибла от умиления.

Тимотео. Ты, Лигурио, пройди в церковь, а я подожду женщин здесь. Встань в сторонку, чтоб они тебя не увидели, и, как только они уйдут, я сообщу их ответ.

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Тимотео, один.

Тимотео. Уж не знаю, кто кого облапошил. Этот паршивец Лигурио наплел мне первую историю, просто чтобы испытать меня, и, если б я не согласился, он не открыл бы мне истинной причины своего прихода. Конечно же, все то, что он нес про дочку Камилло Кальфуччи, — сплошные враки, но по бесстыдству своему он и не так может оболгать честного человека. Верно, что меня обвели вокруг пальца, но обман этот обернулся мне на пользу. Нича и Каллимако люди состоятельные, и я на глупости одного и плутне другого хорошо заработаю. Конечно, дело это нужно держать в строжайшей тайне, но ведь и они заинтересованы в том же ничуть не меньше моего. Как бы там ни было, но я не раскаиваюсь. Есть, конечно, у меня сомнение, что все пройдет так уж гладко, ибо мадонна Лукреция благочестива и простосердечна. Но ведь как раз на ее простосердечии я и постараюсь сыграть. У всех женщин ума маловато, и кто из них способен слепить хотя бы два слова — слывет за умную, ибо, как говорится, в царстве слепых и кривой король. А вот и мамаша — дурища, какой свет не видывал. Она-то мне и поможет уговорить дочь.

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Сострата, Лукреция.

Сострата. Полагаю, ты веришь, доченька моя, что я трепещу за твою честь, как никто другой, и что я бы тебе не присоветовала ничего такого, что не пошло бы тебе на пользу. Я уже говорила и еще раз повторяю: если отец Тимотео скажет, что это не пойдет в ущерб твоей совести, не найдет в том никакого греха, то нужно соглашаться, не раздумывая.

Лукреция. Недаром я всегда боялась, как бы желание Ничи иметь детей не привело его к какому-нибудь опрометчивому поступку. И потому всегда, когда он что-нибудь мне предлагал, я заранее настораживалась, в особенности после того случая в монастыре Сервитов. Однако из всего того, что нами доселе было испробовано, это кажется мне самым чудовищным. Подумать только, отдать мое тело на поруганье, да еще ценой смерти того, кто над ним надругается. Да кабы я вообще оставалась одной-единственной женщиной на всем белом свете и от меня зависело продолжить человеческий род, то и тогда не думаю, чтобы такое мне было позволено!

Сострата. Доченька, я не сумею тебе толково объяснить. Поговори со святым отцом, послушай, что он тебе скажет, и поступи согласно его совету, нашему совету и советам всех тех, кто желает тебе добра.

Лукреция. От этаких страстей меня в холодный пот бросило.

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

Тимотео, Лукреция, Сострата.

Тимотео. Добро пожаловать! Мне уже ведомо, чего хотите вы от меня, ибо мессер Нича со мной говорил. А потому более двух часов провел я над божественными книгами, дабы вникнуть в сей редкостный случай, и вот после тщательных изысканий я нашел множество доводов, говорящих в частности и в целом в нашу пользу.

Лукреция. Вы это вправду говорите или шутите?

Тимотео. Ах, мадонна Лукреция! Разве с этим шутят? Вы ведь знаете меня не первый день!

Лукреция. Да, святой отец, но это кажется мне делом самым неслыханным и диким.

Тимотео. На первый взгляд да, конечно, но я бы не хотел, чтобы вы и в самом деле так думали. Существуют поступки, которые со стороны кажутся ужасными, дикими; однако же при ближайшем рассмотрении они оказываются и терпимыми и человечными. Недаром говорят, что у страха глаза велики. И наш случай — вернейшее тому доказательство.

Лукреция. Дай-то Бог!

Тимотео. Я бы желал вернуться к тому, о чем говорил прежде. Что касается вашей совести, то вы должны руководствоваться тем бесспорным правилом, которое гласит, что нельзя жертвовать верным благом ради сомнительного зла. В нашем случае благо верное: вы забрюхатеете и, стало быть, доставите Господу нашему еще одну овцу. Сомнительное же зло в том, что тот, кто возляжет с вами после принятия зелья, умрет. Но ведь случается, что от этого и не умирают. Ну а коль скоро ручаться за это нельзя, то уж лучше, чтобы мессер Нича риску себя не подвергал. Что же касается самого действия, которое якобы греховно, то это пустые россказни, ибо грешит воля, а не тело. А вот не угодить мужу — грех истинный. Вы же, напротив, ему угождаете. Грешно извлекать из того, что вам предстоит, наслаждение, вы же получите одно отвращение. Главное при оценке любых поступков — конечная цель. Ваша цель — попасть в рай и ублаготворить мужа. В Библии сказано, что дочери Лота,{18} полагая, будто остались одни на свете, сошлись с собственным отцом, а поскольку намерение их было добрым, то они не согрешили.

Лукреция. В чем вы хотите меня убедить?

Сострата. Дай себя убедить, доченька. Ужели ты не знаешь, что бездетная женщина и дома не имеет? Умри муж — и она остается одна-одинешенька, яко брошенное животное.

Тимотео. Клянусь вам, мадонна, монашеским своим званием, что для вас подчиниться желанию мужа не больший грех, чем съесть кусок мяса в постную среду. Грех, как известно, смываемый одной каплей святой воды.

Лукреция. К чему вы меня склоняете, святой отец?

Тимотео. Склоняю к тому, за что вы по гроб жизни будете мне благодарны. А уж как вы будете радоваться через девять месяцев!

Сострата. Она сделает так, как вы говорите. Сегодня вечером я сама уложу ее в постель. Да чего ты боишься, дурочка? Да в нашем городе мигом сыщутся по крайней мере полсотни женщин, которые с радостью бы оказались на твоем месте, да еще со всем усердием благодарили бы за то небеса.

Лукреция. Будь по-вашему, хотя и не думаю, что доживу до утра!

Тимотео. Не бойся, дочка, не бойся. Я буду молить за тебя Создателя, да еще вознесу молитву ангелу Рафаилу,{19} дабы он укреплял тебя в праведном твоем желании. Идите с миром и готовьтесь к таинству, ибо уже смеркается.

Сострата. Мир вам, отче.

Лукреция. Господи, спаси и помилуй. Матерь Пречистая, не допусти погибели моей!

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

Тимотео, Лигурио, Нича.

Тимотео. Эй, Лигурио!

Лигурио. Ну, как наши дела?

Тимотео. Все улажено. Они пошли домой, готовые исполнить все, что требуется. Уверен, что никаких затруднений не возникнет, ибо мать будет при Лукреции неотступно и сама намерена уложить ее в постель.

Нича. Правда?

Тимотео. Ба! Да вы, кажется, излечились от глухоты?

Лигурио. Это святой Климентий смилостивился над ним.

Тимотео. В благодарность надо бы пожертвовать на его образ, дабы весть о чудесном исцелении распространилась среди верующих во благо мне и вам.

Нича. Давайте вернемся к делу. Как вы считаете, не будет ли жена противиться моей воле?

Тимотео. Ручаюсь, что нет.

Нича. Значит, я самый счастливый человек на свете!

Тимотео. Еще бы! Вскорости будете баюкать мальчонку, а уж кому этого не дано, пусть пеняет на себя.

Лигурио. Возвращайтесь к вашим молитвам, святой отец, и если еще что понадобится — мы сумеем вас найти. А вы, мессере, идите к жене, дабы укрепить ее в благочестивом решении. Я же поспешу к магистру Каллимако и потороплю его с зельем. Хорошо бы нам встретиться после захода солнца и обмозговать то, что мы замыслили на сегодняшнюю ночь.

Тимотео. Бог в помощь!

КАНЦОНА

Приятно жить обманом!

Обман, невзгодам ты предел кладешь,

простор давая планам,

и горечи ты сладость придаешь.

Заблудших ты зовешь

на правый путь — и твой призыв по нраву.

Достоинства твои

обогащают божество любви.

И камни побеждаешь ты по праву,

и чары, и отраву.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Каллимако, один.

Каллимако. Лигурио все нет, а мне бы так хотелось знать, до чего они там договорились! Ведь он должен был сюда прийти еще час назад. Я просто места себе не нахожу. Верно говорят, что счастье и природа уравновешены в нашей жизни. Только счастье тебе улыбнется, а тут уж природа в должной доле и зла подмешает. Насколько возросла моя надежда, настолько же возросла боязнь. Неужто же мне, горемычному, суждено жить вот так, поочередно терзаясь то опасениями, то надеждами? И не подобен ли я кораблю, гонимому противными ветрами: чем ближе гавань, тем больше риску погибнуть. Безмозглость мессера Ничи вселяет в меня надежду, благоразумие и совестливость Лукреции повергает меня в уныние. Нигде и ни в чем не нахожу я себе успокоения. Порой я пытаюсь превозмочь себя, раскаиваюсь в сумасбродстве и думаю: «Что ты делаешь? Не спятил ли ты с ума? Ну, добьешься своего, а что дальше? Ты сознаешься в своем заблуждении, раскаешься в своих напрасных усилиях и позорных помыслах. Неужто тебе неведомо всегдашнее несоответствие между тем, что человек ищет и что находит? С другой же стороны, худшее, что может с тобой стрястись, — это смерть и прямая дорога в ад. Впрочем, сколько других-то померло! И сколько в аду дивных людей! И разве стыдно тебе будет очутиться в их обществе? Смотри своей судьбе в лицо, сторонись зла, но коли не сможешь его избежать — сноси ожидающую тебя расплату как мужчина, не падай духом, не расслабляйся, как женщина». Так я подбадриваю себя, но без особого успеха, ибо меня вновь и вновь обуревает неистовое желание хоть раз возлечь с нею, и я чувствую всем своим телом, что становлюсь сам не свой: ноги трясутся, внутри все переворачивается, сердце рвется из груди, руки опускаются, язык немеет, в глазах мутится, голова идет кругом. Уж скорее бы шел Лигурио, чтобы хоть ему излиться. Да вот и он, легок на помине, спешит сюда. От того, что он сейчас скажет, зависит — жить мне или умереть.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Лигурио, Каллимако.

Лигурио. Никогда еще я так страстно не желал встретить Каллимако, и никогда еще мне не было так трудно его сыскать. Небось когда б я нес ему вести печальные, он бы предстал передо мной прямо как из земли. Забегал к нему домой, побывал на главной площади, на рынке, у дворца Спини, у лоджии Торнаквинчи и не нашел его. Видно, у всех этих влюбленных шило в заду и усидеть на месте они не могут.

Каллимако. Похоже, что он ищет меня, да и вид у него, кажется, довольный. Эй, Лигурио, Лигурио!

Лигурио. Где же ты был, Каллимако?

Каллимако. Какие новости?

Лигурио. Преотличные.

Каллимако. Правда?

Лигурио. Самые что ни на есть лучшие.

Каллимако. Лукреция согласна?

Лигурио. Согласна.

Каллимако. А монах свое дело сделал?

Лигурио. Сделал.

Каллимако. О, благословенный пастырь! Вечно буду Бога за него молить.

Лигурио. Еще чего не хватало! Можно подумать, что Господь примет это за богоугодное дело. Да и от нашего пастыря молитвами не отделаешься.

Каллимако. А что ему надобно?

Лигурио. Деньги, понятно.

Каллимако. Дадим денег. Сколько ты обещал?

Лигурио. Триста дукатов.

Каллимако. Правильно.

Лигурио. Доктор уже сунул ему двадцать пять.

Каллимако. Как? Как?

Лигурио. Да вот так. Взял и выложил.

Каллимако. А мать Лукреции, она что-нибудь сделала?

Лигурио. Она-то и сделала самое главное. Когда она узнала, что дочери предстоит приятно провести эту ночку, и притом не беря греха на душу, она так насела на нее с просьбами, угрозами, ободрениями, что вынудила Лукрецию пойти вместе с ней к монаху, а там уже оба склонили ее к согласию.

Каллимако. Боже! За что ты даруешь мне такое счастье? Кажется, я умру от избытка радости.

Лигурио. Вот извольте видеть, что за народ пошел. То он собирается умереть от радости, то от горя, лишь бы умереть. Зелье готово?

Каллимако. Конечно.

Лигурио. Что ты ей пошлешь?

Каллимако. Стакан подогретого вина с пряностями, которое очень бодрит тело и веселит голову… О, черт, я пропал!

Лигурио. Это что еще выдумал?

Каллимако. И тут уж решительно ничто не поможет!

Лигурио. Да говори же, что там за чертовщина?

Каллимако. Все пошло прахом, я лечу в пропасть.

Лигурио. В чем дело? Отними руки от лица!

Каллимако. Разве ты не помнишь, что я сам пообещал Ниче помочь ему, тебе и Сиро схватить первого попавшегося забулдыгу и уложить его в постель к Лукреции?

Лигурио. Ну и что же?

Каллимако. Как что? Да раз я с вами, стало быть, не могу быть этим первым попавшимся. Если же меня с вами не будет, Нича сразу же заподозрит обман.

Лигурио. Ты прав. Но разве нет способа помочь беде?

Каллимако. Думаю, что нет.

Лигурио. Ерунда, найдется!

Каллимако. Ума не приложу.

Лигурио. Надо пораскинуть мозгами.

Каллимако. Если сейчас не придумаешь, я погиб.

Лигурио. Придумал.

Каллимако. Что именно?

Лигурио. Монах, который помогал нам до сих пор, поможет и в остальном.

Каллимако. Чем же он может помочь?

Лигурио. Мы все переоденемся. Монах изменит голос, лицо, платье. Я же скажу доктору, что это ты. Он поверит.

Каллимако. Ловко! Ну а я что буду делать?

Лигурио. Ты накинешь на плечи куцый дырявый плащ, возьмешь лютню и как ни в чем не бывало вынырнешь в нужную минуту из-за угла докторского дома, напевая песенку.

Каллимако. С открытым лицом?

Лигурио. Конечно. Будь ты в маске, он мог бы заподозрить неладное.

Каллимако. А он не узнает меня?

Лигурио. Не узнает, ты скривишь рожу, оскалишь зубы или оттопыришь нижнюю губу, зажмуришь один глаз. Ну-ка, попробуй.

Каллимако. Так?

Лигурио. Нет.

Каллимако. А так?

Лигурио. Еще сильнее.

Каллимако. Вот этак?

Лигурио. Теперь что надо. Хорошенько разучи эту гримасу. Дома у меня есть приставной нос, нацепишь его.

Каллимако. А что потом?

Лигурио. Как только ты появишься из-за поворота, мы на тебя накинемся, выхватим из рук лютню, сцапаем, завяжем глаза, завертим на месте, отведем в дом и уложим в постель к хозяйке. А уж дальше дело твоего разумения, как сможешь!

Каллимако. Лишь бы проникнуть в постель.

Лигурио. В постель-то ты проникнешь, а вот сможешь ли в нее вернуться — будет зависеть от тебя, а не от нас.

Каллимако. Как так?

Лигурио. А вот так: за ночь ты должен расположить ее к себе, а перед расставанием во всем ей открыться, признаться в обмане, выказав всю свою любовь, убедить ее в том, что она, не боясь огласки и сраму, может стать твоей подружкой, а решившись на скандальную огласку — твоим врагом. Не может быть, чтобы она с тобой не спелась и не пожелала, чтобы ночь не была последней.

Каллимако. Ты думаешь?

Лигурио. Тут и думать нечего. Не будем, однако, терять времени. Уже восемь. Кликни Сиро, пусть отнесет зелье, а ты ожидай меня дома. Я же пойду за монахом. Он переоденется, и мы с ним вернемся сюда, прихватим мессера и обтяпаем все остальное.

Каллимако. Молодец, Лигурио. Ступай!

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Каллимако, Сиро.

Каллимако. Сиро!

Сиро. Что угодно вашей милости?

Каллимако. Поди сюда.

Сиро. Я тут.

Каллимако. Возьми из шкафа в моей спальне серебряный бокал, накрой его шелковым платком и принеси. Да смотри не пролей дорогой.

Сиро. Сию минуту.

Каллимако. Вот уже десять лет, как Сиро у меня, и все десять лет служил мне верой и правдой. Думаю, что и в этом случае на него можно положиться. Я хоть и не раскрывал ему моей уловки, но хитрая бестия, верно, уж и сам обо всем догадался. Пусть так, хлебом его не корми, только дай поучаствовать в какой-нибудь плутне.

Сиро. Вот бокал.

Каллимако. Отлично. Теперь живо к мессеру Ниче. Отдай ему зелье и скажи, что это лекарство жена его должна выпить сразу после ужина. А еще скажи, что чем раньше она поужинает, тем лучше. Да не позабудь прибавить, что мы ждем его на углу ровно в десять, как условились. А теперь — одна нога здесь, другая там.

Сиро. Бегу!

Каллимако. Постой! Если доктор пожелает, чтобы ты подождал его, то подожди и возвращайся с ним вместе. Если нет — возвращайся один. Да гляди, чтобы все было исполнено в точности.

Сиро. Все как вы сказали.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Каллимако, один.

Каллимако. Вот сижу, жду, когда придут Лигурио и монах, и думаю, сколь правы те, кто полагает ожидание тягостнейшим занятием. Уносясь в мечтах туда, где я могу оказаться через каких-нибудь два часа, и трепеща при мысли, что непредвиденный пустяк может погубить все мои надежды, я чувствую, как силы оставляют меня и тело мое сохнет. Случись это, нынешняя ночь станет для меня последней. Я либо утоплюсь в Арно, либо повешусь, выброшусь из окна, заколюсь кинжалом на пороге ее дома. Словом, наложу на себя руки, ибо без нее не жилец я на этом свете. Но вот, кажется, и Лигурио? Он самый. А с ним еще какой-то хромой горбун, не иначе как переодетый монах. Ох уж эта братия! Все на одно лицо! А вот еще кто-то к ним подошел. Похож на Сиро; верно, он уже отнес зелье и спешит домой. Подожду их тут, чтобы столковаться окончательно.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Сиро, Лигурио, Каллимако, Тимотео, переодетый.

Сиро. Кто с тобой, Лигурио?

Лигурио. Один добрый человек.

Сиро. Он на самом деле хромой или прикидывается?

Лигурио. Не твоего ума дело.

Сиро. Рожа у него пройдошливая.

Лигурио. Отстань, не липни! Скажи лучше — где Каллимако?

Каллимако. Я здесь и рад вас видеть.

Лигурио. Каллимако, да осади ты своего дурачка Сиро, он и так уже нагородил невесть сколько ненужной чепухи!

Каллимако. Послушай, Сиро, сегодня ты будешь делать все, что скажет Лигурио, таков мой приказ. И что бы ты ни увидел, ни услышал, ни расчухал этой ночью — держи язык за зубами, если только дорожишь моим добром, моей честью, моей жизнью и своим собственным благополучием.

Сиро. Будьте спокойны, ни гугу.

Каллимако. Отнес доктору бокал?

Сиро. Отдал прямо в руки.

Каллимако. И что же он тебе сказал?

Сиро. Что все будет исполнено в точности, как вы сказали.

Тимотео. Это Каллимако?

Каллимако. К вашим услугам. Можете располагать мною и всем моим имуществом, как своим собственным.

Тимотео. Охотно верю. Со своей стороны я готов сделать для тебя то, чего бы никогда не сделал ни для кого другого.

Каллимако. Труды ваши не пропадут даром.

Тимотео. Хватит с меня и доброго твоего отношения.

Лигурио. Оставим любезности и перейдем к делу. Мы с Сиро пойдем переодеваться. Ты, Каллимако, сейчас пойдешь с нами, а потом ступай и делай, что тебе надобно. Святой отец подождет нас здесь, мы мигом вернемся и уже все вместе пойдем за мессером Ничей.

Каллимако. Пошли!

Тимотео. Я вас жду.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Тимотео, один.

Тимотео. Вот уж правду говорят, что дурная компания до добра не доводит. Сколь часто люди попадают в беду — кто за то, что слишком покладист, кто за то, что слишком изворотлив. Господь свидетель, что я и не помышлял кого-нибудь обидеть или притеснить; тихо сидел в своей келье, читал требник, вел душеспасительные беседы с прихожанами. Так вот, надо же, стал у меня на пути этот пройдоха Лигурио; дал ему палец, а он и всю руку схватил. Влип же я в историйку! Одна надежда, что влипли в нее и многие другие. Вместе расхлебывать всегда легче. А вот и Лигурио со слугой.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Тимотео, Лигурио и Сиро, переодетые.

Тимотео. Ну как, дети мои?

Лигурио. Как мы выглядим?

Тимотео. Прекрасно.

Лигурио. Не хватает лишь мессера Ничи. Пойдем к его дому, уже начало десятого.

Сиро. Вон кто-то отворил дверь. Не разберу, он или слуга.

Лигурио. Он, он! Ха, ха, ха…

Сиро. Чего же тут смешного?

Лигурио. Да нет, ты только взгляни на него! Накинул кургузый плащик, эвон, вся задница наружу… Ну и чучело! На башке что-то вроде монашеской скуфейки, а еще шпажонку подвесил… Бормочет, вроде бы причитает. Не иначе приключилось что-нибудь с женой. Затаимся, послушаем.

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Нича, переодетый.

Нича. И чего только не выкомаривала эта дурища! Служанку услала к матери, слугу в загородное имение. Тут она, впрочем, поступила разумно, а вот за то, что она, прежде чем улечься в постель, закатила истерику, похвалить никак не могу. Визжала: «Не хочу… Как же так… К чему вы меня принуждаете… Мама, мамочка…» И кабы мать не приструнила ее, она бы нипочем не согласилась улечься. Ах, затряси ее лихорадка! Конечно, стыдливость женщине к лицу, но уж не в такой мере. Всем нам задурила голову, куриные ее мозги! А ведь, поди, если б кто сказал в ее присутствии: «Следовало бы повесить самую умную женщину Флоренции», она б мигом откликнулась: «А что я вам сделала плохого?» Ох, дура из дурищ! И все равно я знаю, что пусть и с бою, но крепость будет взята. И не такой я простак, чтобы не убедиться в этом собственными глазами… А между тем, кажется, я недурно вырядился. Ни один черт меня не узнает. Вроде бы кажусь повыше, постройнее, моложе. Да передо мной в таком виде любая баба не устоит, да еще и денег за свою ласку не возьмет. Но где же наши?

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Лигурио, Нича, Тимотео, Сиро.

Лигурио. Вечер добрый, мессере.

Нича. Ой, кто это?

Лигурио. Не бойтесь, всего лишь мы.

Нича. Стало быть, вы все в сборе? Не признай я вас сразу, отведали бы вы моего клинка. Это ты, Лигурио? Ты, Сиро? А то — сам маэстро? Правильно?

Лигурио. Вы угадали.

Нича. А здорово наш маэстро вырядился. Да его главный сыщик Флоренции нипочем не признает.

Лигурио. Я заставил его засунуть в рот два ореха, чтобы изменить голос.

Нича. Ну и болван же ты!

Лигурио. Почему же я болван?

Нича. А мне не мог этого подсказать? Я бы тоже обзавелся орехами. А то ведь знаешь, как легко узнать человека по голосу.

Лигурио. Прошу, вот и на вашу долю.

Нича. Что это?

Лигурио. Восковой шарик.

Нича. Дай сюда… Фу, черт, мерзость какая. Что б ты сдох, шельмец!

Лигурио. Прошу прощения, я спутал маленько.

Нича. Дьявол тебя побери… экая гадость… из какого это дерьма?

Лигурио. Из алоэ.

Нича. Будь ты проклят! Тьфу… Маэстро, а вы почему ничего не скажете?

Тимотео. Лигурио обозлил меня.

Нича. О! А голос вы лихо подделываете.

Лигурио. Не станем терять время. Я буду вашим капитаном, слушай мою диспозицию. Тараним неприятеля «головой быка». Правым рогом будет Каллимако, левым — я, а между двух рогов помещаетесь вы, мессере. Сиро будет прикрывать нас с тылу. Боевой клич — «Святой Рогач».

Нича. А что это за святой?

Лигурио. Во Франции это самый почитаемый святой. А теперь — вперед! Исходная позиция вон на том углу! Чу! Я слышу лютню!

Нича. Это он! Атакуем?

Лигурио. Сперва вышлем разведку, чтобы точно установить, кто он. А там действуем согласно донесению разведки.

Нича. Кто идет в разведку?

Лигурио. Пойдет Сиро. Он знает, что нужно делать. Осмотрись, разведай и быстро сюда.

Сиро. Слушаюсь.

Нича. Лишь бы не промахнуться. Вдруг это окажется какой-нибудь хилый или больной старикашка. Не пришлось бы нам завтра начинать все сызнова.

Лигурио. Будьте покойны. Сиро такой ловкач, что не промахнется. Да вот он бежит сюда. Сиро, кого ты там обнаружил?

Сиро. Здоровенный детина, вы и представить себе не можете. Ему нет и двадцати пяти лет. Один, в коротеньком плаще, тренькает на лютне.

Нича. Такой нам и нужен, если ты, понятно, разглядел его хорошенько. Но смотри, если что не так, все падет на твою голову.

Сиро. Все так, как я сказал.

Лигурио. Пусть выйдет из-за угла, и тут-то мы на него и навалимся.

Нича. Придвиньтесь ко мне, маэстро. Вроде мужик вы плечистый. Вот он!

Каллимако (поет).

Пусть черт придет к тебе в постель,

Раз уж мне прийти нельзя…

Лигурио. Хватай! Отбери у него лютню!

Каллимако. Да что я вам сделал, люди добрые?

Нича. А вот увидишь. Завязывай глаза, держи крепче!

Лигурио. Крути его!

Нича. Крутани еще разок! Еще! А теперь тащите его в дом!

Тимотео. Дражайший мессере, с вашего разрешения, пойду отдохнуть, голова трещит так, что вот-вот расколется. И если не потребуется какой помощи — до завтра.

Нича. До завтра, маэстро. Надеюсь, что мы и сами управимся.

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Тимотео, один.

Тимотео. Они скрылись в доме, а я вернусь в монастырь. Вы же, почтеннейшие зрители, не браните нас и приготовьтесь бодрствовать всю ночь, ибо действие комедии продолжается. Я займусь молитвой, Лигурио и Сиро сядут за трапезу, поскольку сегодня они еще ничего не ели, мессере будет бродить по дому, поглядывая за тем, чтобы все шло как задумано. А вот Каллимако и Лукреция спать не будут, потому как будь мы с вами на их месте, то мы бы не спали.

КАНЦОНА

О, сладостная ночь, о, тишина ночная,

когда влюбленным пылким не до сна!

Кто может им помочь,

блаженством наполняя,

когда не ты, что любящим верна?

Ты воздаешь сполна

измученным влюбленным

за долгое труженье.

И в ледяной крови

умеешь ты зажечь огонь любви!

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Тимотео, один.

Тимотео. Всю ночь сна ни в одном глазу! Так хочется поскорее узнать, чем кончилась вся эта проделка. Чтобы убить время, чего я только не переделал: совершил утреннюю молитву, прочел житие, зашел в церковь и засветил потухшую лампаду, переменил покров на чудотворной Мадонне. Сколько раз просил я братию держать ее в чистоте! А еще удивляются, что благочестия все меньше и меньше. Я помню, когда у нас бывало до пятисот пожертвованных образков, а теперь и двадцати не наберется. А ведь сами кругом виноваты, что не сумели поддержать доброй славы наших чудотворных ликов. Всякий-то день, бывало, ходили мы после вечерни крестным ходом и каждую субботу пели акафисты. Сами заказывали новые образки, на исповеди подвигали прихожан на все новые и новые приношения. Нынче мы все это забыли, а еще удивляемся, что рвение паствы охладело. Ох и безмозглая же у нас братия!.. Тс… слышу великий шум в доме мессера Ничи! Клянусь распятием, это они гонят взашей своего узника. Значит, я поспел вовремя. Видно, прозабавлялись до самого рассвета. Отойду-ка в сторону да послушаю, о чем они толкуют.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Нича, Каллимако, Лигурио и Сиро.

Нича. Бери его за эту руку, а я за ту. А ты, Сиро, придерживай его сзади.

Каллимако. Только не бейте!

Лигурио. Не бойся и проваливай побыстрее!

Нича. Ну, дальше не пойдем.

Лигурио. И не надо, скатертью дорога. Давайте только раза два крутанем его, чтоб не знал, откуда он вышел. Верти его, Сиро!

Сиро. Вот так!

Нича. Ну-ка, еще разок!

Сиро. Извольте!

Каллимако. А моя лютня?

Лигурио. Прочь, мошенник, катись отсюда! А будешь болтать — шею сверну.

Нича. Все, удрал. Пошли переоденемся. Сегодня нам следует выйти из дому не поздно, дабы никто не заподозрил, что все мы провели бессонную ночь.

Лигурио. Ваша правда.

Нича. А ты вместе с Сиро поспеши к маэстро Каллимако и скажи ему, что дело обошлось как нельзя лучше.

Лигурио. А что мы можем ему сказать? Ведь мы же ничего не видели. Вы помните, что, придя в дом, мы сразу же спустились в погребок выпить. А вы с тещей остались возиться с этим несчастным, и встретились мы только сейчас, когда вы нас кликнули помочь выпроводить его.

Нича. И то правда. Тогда у меня есть что порассказать вам! Жена лежала в постели впотьмах. Сострата дожидалась меня на кухне. Я поднялся с этим лоботрясом наверх и, чтобы чего не проморгать, завел его в чуланчик возле столовой. Там мерцал маленький светильник, и потому лица моего он никак не мог разглядеть.

Лигурио. Умно поступили.

Нича. Я велел ему раздеться. Он было заупрямился, но я набросился на него с такой яростью, что он мигом сбросил с себя одежды и, думаю, готов был от страха не надевать их еще тысячу лет. Морда у него гнуснейшая: нос крючком и на сторону, рот кривой, но тело — какого ты в жизни своей не видывал и не увидишь: белоснежное, гладкое, упругое. А уж об остальном даже не спрашивай!

Лигурио. Тут уж, извините, вы дали промашку; надо было обследовать все досконально.

Нича. Не держишь ли ты меня случайно за дурака? Уж коль запустил руку в квашню, так месить до дна! Да и надо же было убедиться, что он здоров: а вдруг какие на нем прыщи да язвы? Хорош бы я был, скажи?

Лигурио. Еще бы!

Нича. Убедившись, что он здоров как бык, я выволок его из чуланчика и отвел в полной темноте в спальню, уложил в постель и, прежде чем уйти, на ощупь удостоверился, что дело идет на лад. Я ведь, как ты знаешь, не из тех, кого можно провести на мякине.

Лигурио. Словом, вы провернули все это дело с величайшей предусмотрительностью!

Нича. И вот, после того как я все потрогал и пощупал, я вышел из спальни, запер дверь на ключ и присоединился к теще, которая грелась у огня, и с ней мы скоротали ночь в многоразличных беседах.

Лигурио. О чем же вы беседовали?

Нича. О дурости Лукреции, о том, сколь проще было бы, если б она уступила сразу, а не закатывала истерики. Потом разговор перескочил на ребенка. Мне так и кажется, что я нянчу этого сладкого малышку на руках. Когда я услыхал, что часы пробили пять часов и вот-вот должно рассвести, я пошел в спальню. И можете себе представить, что лишь с превеликим трудом я сумел растолкать этого стервеца.

Лигурио. Охотно верю.

Нича. Видать, губа у него не дура! Но я все же его растолкал, позвал вас, и мы выпроводили его.

Лигурио. Стало быть, дело чисто обделано.

Нича. А знаешь, кого мне жаль во всей этой истории?

Лигурио. Кого?

Нича. Этого несчастного малого. Ведь он должен вскоре умереть. Вот во что обошлась ему эта ночка!

Лигурио. Вот еще! Пусть у него болит голова.

Нича. И то верно. А я жду не дождусь увидеть Каллимако, чтобы порадоваться вместе с ним.

Лигурио. Он выйдет через час. Однако уже совсем рассвело. Мы пойдем переоденемся. А вы?

Нича. Я тоже пойду надену нарядное платье. Потом подниму жену, велю ей хорошенько вымыться и пойти в церковь совершить очищение. Хорошо бы и вам с Каллимако прийти в церковь. Надо же поблагодарить святого отца и вознаградить за содеянное добро.

Лигурио. Лучше не скажешь. Можете на нас рассчитывать.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Тимотео, один.

Тимотео. Разговор мне понравился, особливо принимая во внимание редкостную глупость мессера Ничи. Всего же более радуют меня последние его слова. И так как они собираются ко мне, то больше торчать мне здесь нечего. Обожду-ка я их в церкви, где и стены помогут оценить мою добродетель повыше. Но кто это выходит вон из того дома? Похоже, что Лигурио, а с ним, верно, и Каллимако. Не хочу, чтобы они видели меня здесь, по сказанным выше причинам. А если даже они и не придут ко мне, я-то всегда смогу к ним зайти.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Каллимако, Лигурио.

Каллимако. Как я тебе уже сказывал, любезный Лигурио, поначалу мне было порядком не по себе, хоть и не скрою, что наслаждение я получил огромное. И все же дело казалось мне неладным. Потом же, когда я во всем открылся, объяснился в неслыханной своей любви, убедил, сколь счастливо и без боязни огласки, благодаря одной лишь глупости ее супруга, мы можем наслаждаться друг другом, клятвенно обещал жениться, лишь только Господь приберет его, она смягчилась. Правда и то, что, отведав разницу между моими ласками и ласками своего мессера, между поцелуями молодого любовника и поцелуями старого хрыча, она, немного повздыхав, сказала: «Раз твоя хитрость и глупость моего мужа, простота моей матери и низость монаха побудили меня сделать то, чего бы я по доброй воле никогда не совершила, то я желаю думать, что все это было предначертано нам свыше, и потому я не вправе отвергнуть веление небес. Так будь же моим руководителем, моим защитником и полным моим хозяином. Ты мой отец, моя опора, единственное мое благо. И то, чего муж мой пожелал на одну ночь, пусть получит до конца своих дней. Ты сделаешься его кумом, сходишь сегодня утром в церковь, а оттуда придешь обедать вместе с нами, и в твоей воле будет приходить к нам и оставаться у нас сколько тебе захочется, и мы сможем проводить время вместе, не возбуждая подозренья». Услыхав эти слова, я едва не умер от наплыва чувств. Не мог высказать в ответ и малейшей частицы того, что чувствовал. Поверь, что я самый счастливый человек, какой когда-либо жил на свете. И если бы моему счастью не грозила ни смерть, ни время, я был бы блаженнее всех блаженных и праведнее всех праведников.

Лигурио. Я безмерно рад твоему счастию. Теперь ты убедился, что все случилось именно так, как я тебе и предсказывал. Но что мы будем делать теперь?

Каллимако. Пойдем в церковь, ибо я обещал ей туда прийти. Она, Сострата и доктор будут нас ждать.

Лигурио. Я слышал, как стукнула их дверь. Это они. Впереди мать и дочь, а позади Нича.

Каллимако. Пошли в церковь и там подождем.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Нича, Лукреция, Сострата.

Нича. Лукреция, ты сегодня какая-то шалая, а тебе, напротив, следует преисполниться благостности и богобоязненности.

Лукреция. Что же, по-вашему, я должна делать?

Нича. Во-первых, не огрызаться! Ишь распетушилась!

Сострата. Не удивляйтесь. Она немного возбуждена.

Лукреция. Что вы этим хотите сказать?

Нича. Пожалуй, мне следует пойти вперед, поговорить со святым отцом и попросить его, чтобы он встретил тебя в дверях и повел к молитве, ибо сегодня ты все равно что снова родилась на свет.

Лукреция. Чего же вы стоите?

Нича. Вон какая ты сегодня языкастая, а вчера и слова вымолвить не могла.

Лукреция. И все по милости вашей.

Сострата. Поспешите к святому отцу. Впрочем, можете не спешить. Вот он сам выходит из церкви.

Нича. Вижу.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Тимотео, Нича, Лукреция, Каллимако, Лигурио и Сострата.

Тимотео. Я вышел потому, что Каллимако и Лигурио предупредили меня, что мессере и дамы сейчас должны прийти.

Нича. Bona dies, святой отец.

Тимотео. Добро пожаловать. Благое вы сделали дело, да ниспошлет вам Господь хорошенького мальчонку.

Лукреция. Дай Бог.

Тимотео. Непременно пошлет.

Нича. Кажется, я вижу в церкви Лигурио и маэстро Каллимако?

Тимотео. Да, мессере.

Нича. Позовите их.

Тимотео. Идите сюда.

Каллимако. Храни вас Господь!

Нича. Маэстро, дайте руку моей жене.

Каллимако. С радостью.

Нича. Лукреция, вот кому мы обязаны, что у нас на старости лет будет надежная опора.

Лукреция. Сердечно благодарна ему и очень бы хотела, чтобы он стал нашим кумом.

Нича. Благослови тебя Бог за эту мысль! И я хочу, чтобы он и Лигурио пришли сегодня отобедать с нами.

Лукреция. Непременно.

Нича. И я дам им ключ от нижней комнаты, что рядом с лоджией, дабы они в любое время могли прийти, ибо женщин у них в доме нет и живут они аки твари неухоженные.

Каллимако. Принимаю его с великой радостью и буду пользоваться им всякий раз, когда возникнет охота.

Тимотео. А деньги на подаяния могу я получить?

Нича. Заверяю вас, святой отец, сегодня же они будут вам доставлены.

Лигурио. Но неужели никто не вспомнит о нашем Сиро?

Нича. Пусть просит. Ничего не пожалею. А ты, Лукреция, — сколько гроссов хочешь ты дать святому отцу за молитву?

Лукреция. Десять.

Нича. Ишь, разорительница!

Тимотео. А вы, мадонна Сострата, вроде бы помолодели.

Сострата. Это от радости!

Тимотео. Пошли в церковь, а помолившись, отправляйтесь домой обедать. Вы же, зрители, нас не дожидайтесь, мы не вернемся: служба длинная, я останусь в храме; а вот друзья наши поспешат домой. И потому — прощайте!

НИККОЛО МАКИАВЕЛЛИ

КЛИЦИЯ

Перевод Н. Томашевского

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Клеандро.

Паламеде.

Никомако.

Пирро.

Эустакьо.

Софрония.

Дория.

Дамоне.

Сострата.

Рамондо.

КАНЦОНА[9]

Поистине прекрасен

подобный день, когда

мы в мир преданий благодарно входим,

и в каждом, кто согласен,

как мы, прийти сюда,

мы душу дружественную находим.

Мы век земной проводим

под сенью светлых рощ, в лесной дали,

и снова к вам пришли

мы, пастухи, и я, дриада,

петь о любви, в которой нам отрада.

Светла и беззаботна

пора, и край блажен,

где нашим песням эхо отвечало.

И мы споем охотно

по ходу этих сцен

и, предваряя песнею начало,

хотим, чтобы звучала

она нежнее прежних в этот раз;

потом покинем вас

мы, пастухи, и я, дриада:

нас ждет любовь — всегдашняя отрада.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Паламеде, Клеандро.

Паламеде. Куда в такую рань?

Клеандро. А ты куда?

Паламеде. Да есть тут одно дельце…

Клеандро. Вот и у меня есть дельце… и уж так хотелось бы его уладить! А выйдет, нет — не поручусь.

Паламеде. Но дельце-то из тех, что уладить можно?

Клеандро. Наперед не скажу, но при великом усердии — можно.

Паламеде. Я, пожалуй, пойду. Тебе не до меня. Знаешь, когда кто в тягость, так уж лучше и с глаз долой. Ты, должно быть, примечал, что я и прежде старался не докучать тебе, видя дурное твое расположение.

Клеандро. Расположение — черт с ним. Только дело-то посерьезнее: я влюблен.

Паламеде. Брось! Вот уж не подумал бы!

Клеандро. Паламеде, друг мой, ты и половины того не знаешь, что надобно б было знать. Я и прежде впадал в отчаянье, а нынче вовсе места себе не нахожу.

Паламеде. Как так?

Клеандро. То, что раньше скрывал я от тебя, — теперь поведаю, ибо дошел я до крайней безнадежности и любая подмога мне будет впору.

Паламеде. Ох, коли раньше всякая встреча с тобой была мне в тягость, то нынче особливо буду тебя бежать, справедливо рассуждая: бойся трех сортов людей — певцов, стариков и влюбленных. Попробуй, к примеру, заговорить с певцом: начнешь ему изливаться, полагая, что тебя слушает, а у него в голове лишь до-ре-ми-фа-соль да в горле полощется какая-нибудь этакая песенка. Заговори со стариком — тоже ничего путного. Начнет таскать тебя по церквам, бить поклоны да бормотать «Отче наш». Влюбленные и того хуже. Ты к ним с разговором, а они не только тебя не слышат, будто поглощены неимоверной тяжести работой, — но еще на тебя же обрушат столько пеней и жалоб, что ты поневоле плюнешь на собственные невзгоды и пустишься их утешать… Если взять, к примеру, горемыку, влюбленного в уличную девку, то его всенепременно ждут всяческие утеснения и обиды… Словом, жалоб хоть отбавляй. Ежели кто влюблен в женщину порядочную, то, Боже! Тут тебе и ревность, и зависть, и подозрения… сотни и тысячи поводов для причитаний. Потому-то, милый мой Клеандро, я охотно побуду с тобой, когда я тебе в самом деле понадоблюсь. Теперь же не прогневайся — твои пени заставляют меня бежать.

Клеандро. Страсть свою я скрывал по изложенным тобою причинам. Не хотел, чтобы меня принимали за надоеду или же завлекали в ловушку. Мне хорошо ведомо, сколь много таких, кто под личиной участия выведывает тайны, дабы потом ими злоупотреблять. Ныне же, коль скоро судьбе заблагорассудилось поставить меня на край пропасти, я порешил тебе открыться. Отчасти отвести душу, отчасти в надежде на твою помощь в случае нужды.

Паламеде. Слушаю тебя и готов помочь, невзирая на все опасности и преграды.

Клеандро. Знаю, знаю, друг мой! Ты, полагаю, наслышан о девице, которая воспитана в нашем доме?

Паламеде. Видел ее. Откуда она родом?

Клеандро. А вот послушай. Лет двенадцать тому назад — ибо случилось это в тысяча четыреста девяносто четвертом году, когда по пути в Неаполь король Карл, во главе огромного войска, проходил через Флоренцию, в нашем доме остановился дворянин из отряда монсеньора де Фуа{20} по имени Бельтран де Гасконь. Отец мой приветил этого дворянина со всевозможным радушием. Видеть столь великую дружбу между отцом и гостем было тем более удивительно, что в большинстве своем французские гости и хозяева люто враждовали.

Паламеде. Вам здорово повезло, ибо французы, бывшие на постое в нашем доме, причинили нам неисчислимое зло.

Клеандро. Случалось и так! Но у нас все было иначе. Так вот, этот Бельтран отправился в Неаполь вслед за своим повелителем. А Карл хоть и захватил королевство Неаполя, однако ж вынужден был его оставить, ибо папа, император, венецейцы и герцог Миланский соединились против него.{21} Оставив часть своих людей в Неаполе, Карл устремился в Тоскану. Тут он узнал, что образовавшаяся против него лига собрала огромное войско на Таро, дабы преградить ему дорогу, когда он станет спускаться с гор. Карл рассудил не мешкать и в Тоскане не задерживаться. Потому-то решил он оставить в стороне Флоренцию и через Пизу и Понтремоли спуститься в Ломбардию.{22} Бельтран, прослышав про движение вражеских войск и не ведая, как обернется дело, положил, по крайности, спасти любезную его сердцу девчурку, которая была с ним в Неаполе. Девчурке было лет пять, и была она прехорошенькая личиком и нрава что ни на есть самого кроткого. Так вот, девчурку эту препоручил он слуге отвезти к моему отцу, заклиная дружбой холить и лелеять ее. А там, Бог даст, он за ней пришлет. Знатного была она роду иль нет — он не писал. Сказал только, что зовут ее Клицией. Отец и мать, не имея других детей, кроме меня, сразу же ее возлюбили…

Паламеде. Скажи лучше, что ты ее возлюбил!

Клеандро. Постой!.. Возлюбили как свою собственную. Тогда минуло мне десять лет и, как положено мальчикам, я с первого взгляда к ней привязался. Привязанность эта крепла из года в год. Когда же ей стукнуло двенадцать, отец и мать не на шутку взволновались и стали за мной приглядывать. Оставаться с ней наедине я уже не мог. Не стану говорить, что подобные утеснения — а ведь известно, сколь желанен бывает запретный плод, — только подлили масла в огонь. Жизнь стала несносной, и, наверное, в аду я чувствовал бы себя стократ счастливее.

Паламеде. Бельтран так и не присылал за ней?

Клеандро. Больше о нем не было ни слуху ни духу. Быть может, погиб в битве на Таро.

Паламеде. Но признайся: чего бы ты хотел? Хотел бы на ней жениться или слюбиться, не женясь? Ведь сколько лет она у тебя под боком? Неужто ты не изыщешь способа добиться своего?

Клеандро. Знаешь, не стану от тебя таиться…

Паламеде. Говори.

Клеандро. Смешно и стыдно: отец сам в нее влюблен.

Паламеде. Никомако?

Клеандро. Он самый.

Паламеде. Как только попустил Господь!

Клеандро. Попустил, и все святые вкупе с Ним!

Паламеде. Ну и ну! Пожалуй, я в жизни такого не слыхивал! И все это под одной крышей? Как же вы уживаетесь? Как можете смотреть в глаза друг другу? Мать знает об этом?

Клеандро. И мать, и домашние, и челядь. Все об этом только и судачат.

Паламеде. Скажи, как далеко, однако ж, зашли дела?

Клеандро. Как далеко? А вот изволь: отец, когда б он даже не был сам влюблен, все равно нипочем не отдал бы ее за меня, ибо скуп чрезвычайно, а за ней никакого приданого не водится. К тому же он сомневается в благородстве ее родителей. Я же, со своей стороны, готов жениться на ней, быть ей другом — словом, заполучить в каком угодно качестве. Но обо всем этом толковать теперь напрасно. Скажу лучше, как обстоят дела.

Паламеде. Слушаю тебя со всевозможным вниманием.

Клеандро. Отец, который вот уж год как влюблен в нее, дабы утолить сжигающую его страсть, решил, что единственный выход — выдать ее за такого человека, который стал бы потом охотно делиться с ним своей женою, ибо добиваться своего до ее замужества казалось отцу делом бесчестным и греховным. С этой-то целью он и остановил свой выбор на Пирро, своем слуге. Порешив так, отец повел дело с такой великой осторожностью, что был уже на волосок от того, чтобы преуспеть, прежде чем кто-либо успел бы разгадать его замысел. Но моя мать, Софрония, заблаговременно приметила любострастную склонность отца. И вот, подстрекаемая ревностью, она всеми правдами и неправдами пытается расстроить отцовскую уловку. Прежде всего она подобрала другого жениха, ругательски изругав затею с Пирро. В женихи она наметила Эустакьо, нашего управляющего. И хотя Никомако пользуется в доме куда большей властью, тем не менее изворотливость матери и общая наша поддержка, которую незаметно мы оказывали, заставили отца отложить брак Клиции с Пирро на несколько недель. Но Никомако упорно гнет свое, и вот сегодня вечером, вопреки всем стихиям, хочет прикончить дело свадьбой. Он уже облюбовал жилье Дамоне, что находится по соседству с нами; хочет его купить, обставить, открыть лавочку и обогатить Пирро.

Паламеде. А тебе не все равно, кто заполучит Клицию — Пирро или Эустакьо?

Клеандро. Как все равно? Да ведь Пирро самый большой мошенник, какого только можно сыскать во Флоренции; мало того что он решил поделить Клицию с моим отцом — он еще и ненавидит меня, и ненавидел всегда. Нет, пусть лучше она достанется самому дьяволу. Вчера утром я написал нашему управляющему, чтобы он не мешкая приехал во Флоренцию. И странно, что он не объявился еще вчера вечером. Подожду его здесь, чтобы перехватить, едва он появится. А ты что собираешься делать?

Паламеде. Пойду по своим делам.

Клеандро. Путь добрый.

Паламеде. Ну тебе Бог в помощь; уж расстарайся как можешь. Потребуется моя помощь — скажи.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Клеандро, один.

Клеандро. Правду сказал тот, кто сравнил влюбленного с солдатом. Военачальники хотят, чтобы их солдаты были молоды; женщины — чтобы их возлюбленные не были старыми. Грустно глядеть на старого солдата. Стократ грустнее — на дряхлого влюбленного. Солдаты боятся презрения своих начальников, влюбленные — презрения своих возлюбленных. Солдаты спят под открытым небом; влюбленные простаивают ночи под окнами. Солдаты преследуют своих врагов до полного истребления; влюбленные — своих соперников. Солдаты в кромешной тьме, в лютую стужу бредут по грязи под дождем и при ледяном ветре завоевывать победу; влюбленные в таких же условиях с еще большим трудом пытаются завоевать свою возлюбленную. Ратное и любовное дело требуют тайны, мужества и веры; опасности в том и другом деле равны, и конец тоже часто бывает одинаков. Солдат умирает в яме, влюбленный — от отчаянья. Боюсь, что и меня подобная ждет участь. И это притом, что зазноба моя тут же, в доме, под боком, вижу я ее, когда только захочу, ем за одним столом! А ведь от этого еще горше, ибо близок локоть, да не укусишь. Нужно, однако ж, поразмыслить, как помешать свадьбе; дальнейшее подскажет мне, как себя вести. Возможно ли, что Эустакьо не откликнулся и тотчас не приехал? Я просил его поспешить! А вот и он, наконец-то! Эустакьо! Эустакьо!

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Эустакьо, Клеандро.

Эустакьо. Кто зовет меня? О, Клеандро!

Клеандро. Ты где замешкался?

Эустакьо. Приехал-то я еще вчера, но повидать тебя не мог, ибо, прежде чем получить твою записку, я получил письмо от Никомако с пропастью всяких поручений. Являться же к нему, не повидавшись с тобой, я не хотел.

Клеандро. И правильно поступил. Я послал за тобой, потому как Никомако настаивает на этой проклятой свадьбе с Пирро, которой, как тебе ведомо, противится моя мать. Противится же она не только потому, что хочет осчастливить Клицией человека, преданного дому, но и потому, что прочит ей человека более достойного. А уж скажу тебе прямо, между тобой и Пирро какое может быть сравнение? Ведь он порядочная дрянь!

Эустакьо. Спасибо на добром слове. И хотя, по чести сказать, у меня и в мыслях не было жениться, но ваше с матушкой желание я готов уважить. Не скрою притом, что наживать врага в лице Никомако мне вовсе не улыбается, ведь хозяин-то в конце концов он.

Клеандро. Пусть это тебя не беспокоит, мы с матушкой тебя не оставим и вытащим из любой беды. А теперь я бы хотел, чтобы ты привел себя в порядок: жалкий крестьянский плащ висит на тебе мешком, шапка в пыли, сам ты оброс бородой. Сходи к цирюльнику, умойся, почисти платье — не то Клиция погонит тебя с глаз своих.

Эустакьо. А я не расположен прихорашиваться.

Клеандро. Ступай и делай то, что я тебе сказал. Затем отправься вот в ту церковку рядом и дожидайся меня. Я же схожу домой и поразведаю, чего там еще надумал отец.

КАНЦОНА

Кто не изведал, как

могуч Амур, немало ошибется,

когда назвать возьмется

первейшее среди небесных благ.

Он знать не может, как за шагом шаг

все дальше от безбедных дней уходят,

как, больше, чем себя,

другого полюбя,

надеждой сердце, трепетом изводят

и как не только в людях — и в богах

твой арсенал, Амур, рождает страх.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Никомако, один.

Никомако. Не пойму, в чем дело: с самого утра у меня в глазах какая-то чертовщина. Словно молнии какие-то… из-за них я и света Божьего не вижу, а еще вчера вечером мне казалось, что иголку в сене отыщу. Может, выпил лишнего? Ох, старость не радость. Хоть, впрочем, не так уж я стар, чтобы не поединоборствовать с Клицией. Можно ль так, без памяти, влюбиться? А всего хуже то, что жена, кажется, поняла, почему я хочу выдать Клицию за Пирро. Придется поизворачиваться, чтобы добиться своего. Пирро! Иди сюда! Скорее!

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Никомако, Пирро.

Пирро. Я тут.

Никомако. Пирро, я хочу, чтобы ты обвенчался сегодня же вечером.

Пирро. Да я хоть сейчас под венец.

Никомако. Спешить не надо! Поспешишь — людей насмешишь, как говорят в народе. Следует повести дело так, чтобы дом не рухнул нам на голову. Сам видишь, что жена моя недовольна; Эустакьо тоже добивается руки Клиции, и Клеандро ему потворствует. Словом, против нас и Господь и дьявол. Но ты не отчаивайся. Уж я-то на своем сумею настоять. Как бы там ни было, но ты получишь ее наперекор всем им. Пусть ерепенятся сколько влезет.

Пирро. Заклинаю вас Господом Богом, скажите, что я должен делать?

Никомако. Никуда не отлучайся. Будь все время тут, начеку.

Пирро. Буду, буду. Кстати, забыл вам сказать одну вещь.

Никомако. Какую?

Пирро. Эустакьо здесь, во Флоренции.

Никомако. Как во Флоренции? Кто тебе сказал?

Пирро. Мессер Амброджо, наш сосед по имению. Он сказал, что вчера вечером столкнулся с ним у городских ворот.

Никомако. Как вчера вечером? Так где же он проторчал всю ночь?

Пирро. Кто его знает!

Никомако. Добро! Пойди и делай то, что я тебе велел. (Оставшись один.) Значит, Софрония послала за Эустакьо и этот бездельник предпочел уважить ее просьбу вместо того, чтобы следовать моим повелениям? А я ведь наказал ему уйму дел, которые, если их не сделать, могут привести меня к разорению. Как Бог свят, он мне дорого за это заплатит! Кабы я только знал, где он сейчас находится и что делает! А вот и Софрония выходит из дому. Интересно, куда она?

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Софрония, Никомако.

Софрония (сама с собой). Пришлось запереть Клицию и Дорию в комнате. Надо оберегать девчонку и от сынка, и от муженька, и от других домочадцев. Все-то зарятся на нее.

Никомако. Ты куда собралась?

Софрония. К мессе.

Никомако. И это в мясоед! Что же ты будешь делать постом великим?

Софрония. Благие поступки равно уместны в пост и мясоед. По мне, так нужда в благих делах бывает особливо велика, когда другие вершат зло. Вот почему, думается мне, мы, принимаясь за благое дело, начинаем с дурного конца.

Никомако. Как? Как? А ты чего бы хотела?

Софрония. Не возбуждать дурных толков. Подумай, сколько трудов стоило мне воспитать в доме такую хорошую и пригожую девушку! А теперь разом взять и вышвырнуть ее на улицу. Ведь если прежде все нас хвалили за благой поступок, то нынче будут осуждать за то, что мы отдаем ее безмозглому бездельнику, который и прокормить-то ее не сможет!

Никомако. Софрония, милая, ты несправедлива. Пирро молод, пригож собой, а если не шибко грамотен пока, то ничего, подучится. Главное же — он любит ее. Словом, обладает тремя великими достоинствами, коими надлежит обладать мужу: молодостью, красотой и любовью к жене. Мне сдается, что дальше так продолжаться не может и какой-то выход следует найти. Если он голодранец, то это не беда, успеет еще нажить. Ведь он из тех, кто непременно разбогатеет, да и я не обойду его помощью, ибо, признаюсь тебе, я задумал купить молодоженам дом, в котором нынче живет Дамоне, наш сосед. Дом я, понятно, обставлю и в придачу — пусть это мне обойдется даже в четыреста флоринов — хочу еще…

Софрония. Ха, ха, ха!

Никомако. Ты смеешься?

Софрония. Всякий бы на моем месте стал смеяться.

Никомако. Смейся, смейся. А я вот на вас не посмотрю и оборудую им внизу лавчонку.

Софрония. Неужели ты столь необдуманно хочешь отобрать у собственного сына законную его долю и отдать ее тому, кто вовсе ее не заслуживает? Уж не знаю, что и сказать тебе. Сдается мне, что за всем этим кроется нечто совсем другое.

Никомако. Что же тебе сдается?

Софрония. Когда б ты сам этого не знал — я б сказала. Ну уж коли ты сам знаешь — лучше промолчу.

Никомако. Что же я знаю?

Софрония. Не придуривайся! Что тебя заставляет отдать девчурку этой дубине? Нешто с таким приданым нельзя сыскать партию получше?

Никомако. Быть может, и можно, да побуждает меня поступить так, а не иначе, любовь, которую я испытываю к ним обоим, ибо оба они воспитаны у нас в доме и обоих я хочу устроить возможно лучше.

Софрония. Ну уж если на то пошло, то разве не воспитал ты Эустакьо, твоего управляющего?

Никомако. Конечно, воспитал. Но как мог я выбрать его, такого неказистого, такого неуча? Да ему бы только свиней пасти! Если б мы отдали Клицию за него, она бы с горя умерла.

Софрония. А с Пирро она помрет от нищеты. Сам знаешь, что тот мужчина больше ценится, который больше умеет. Вот Эустакьо, к примеру; он и по торговой части горазд, и к ремеслам способен, и приглядеть за чужим, да и за своим добром может. Словом, он из тех, кто всегда пробьет себе дорогу, да к тому же еще и при деньгах. А Пирро только бы по тавернам шляться да игорным домам… такой лодырь и в раю подохнет с голоду.

Никомако. А разве не сказал я тебе, что намерен дать ему денег?

Софрония. А я разве не сказала тебе, чтобы ты гнал его прочь? Еще раз скажу, Никомако: ты тратил деньги на содержание девчурки, а я — силы на ее воспитание! А потому я тоже имею право решать ее судьбу. Если же ты будешь упорствовать, то я подыму такой шум и учиню такой скандал, что тебе не поздоровится и ты сгоришь со стыда. Иди и хорошенько подумай над моими словами!

Никомако. Это еще что за новости? Ты что, сдурела? Теперь-то уж я во что бы то ни стало добьюсь своего и выдам Клицию за Пирро. Сегодня же вечером обвенчаем их… а нет — пусть лопнут твои глаза!

Софрония. Ну, это еще бабушка надвое сказала.

Никомако. Ах, ты еще болтать и пугать меня? Делай, что тебе сказано! Или ты думаешь, что я совсем ослеп? Не понимаю, к чему ты клонишь? Одно дело желать добра детям, но другое — прикрывать их бесчестье.

Софрония. Чего ты мелешь? При чем тут бесчестье?

Никомако. Уж лучше помолчи! Мы-то отлично понимаем друг друга! Поди, оба не вчера родились! Лучше уж давай покончим дело полюбовно, ибо если мы оба будем лезть на рожон, то только станем посмешищем в глазах соседей.

Софрония. Это ты лезешь на рожон. А побрасываться девчуркой я не позволю. За нее я не то что дом переверну вверх дном, но всю Флоренцию.

Никомако. Эх, Софрония, Софрония, тот, кто прозвал тебя Софронией, впал в тяжкую ошибку! Ведь по-гречески это значит не более и не менее как «здравомыслящая». Но здравомыслия-то в тебе и вот настолечко нет!

Софрония. Ради всего святого, мне пора к мессе! Вернусь — тогда договорим.

Никомако. Обожди! Разве нет способа уладить это дело без того, чтобы нас приняли за сумасшедших?

Софрония. За сумасшедших — нет, но за людей бесчестных — как пить дать.

Никомако. Но ведь кругом столько людей набожных, столько родственников! Обратимся к ним, пусть рассудят. Как скажут — так и поступим.

Софрония. Хочешь вынести домашние наши дрязги на площадь?

Никомако. Коли боишься родственников и друзей — давай обратимся к священнику. Ему мы объявим все как на духу и избежим огласки.

Софрония. К кому же обратимся?

Никомако. Как к кому? Понятно, к брату Тимотео, домашнему нашему исповеднику. Ведь он почти святой, да и по части чудес большой мастак.

Софрония. Каких это чудес?

Никомако. Вот те на! Да разве ты не знаешь, что его молитвами монна Лукреция, будучи бесплодной, понесла от мессера Ничи Кальфуччи?

Софрония. Эко чудо! Да для монаха обрюхатить женщину — раз плюнуть. Вот обрюхать ее монашка — дело другое!

Никомако. Послушай, жена, долго ты будешь молоть вздор и мне перечить?

Софрония. Сейчас я спешу к мессе, но заруби себе на носу: в свои домашние дела я не желаю никого посвящать!

Никомако. Ну иди, иди. Буду ждать тебя дома. (Оставшись один.) Пожалуй, и в самом деле лучше никуда не отлучаться, не то они еще куда-нибудь запрячут Клицию.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Софрония, одна.

Софрония. Тот, кто знавал Никомако год назад и видит его теперь, — не может не поражаться, сколь переменился он за это время! Прежде он был сама рассудительность и спокойствие. Время свое проводил он в неустанных трудах: вставал спозаранку, шел в церковь, распоряжался по дому; затем — если бывала нужда — отправлялся на площадь, на рынок, в присутственные места; если нужды в том не было — уединялся с кем-нибудь из сограждан для степенного разговора или шел к себе и погружался в деловые бумаги и счетные книги; после чего приятственно обедал в кругу семьи, а отобедав — занимался с сыном, наставлял его, рассказывал назидательные истории о доблестных мужах и при помощи многоразличных примеров из античной и современной истории обучал его жизни; затем снова выходил из дома либо по делам, либо для честного и серьезного времяпрепровождения. Возвращался же всегда до вечерней молитвы. Немного посидев с нами возле камелька — если дело было зимой, — он направлялся в свою комнату и работал. А около девяти вечера все весело садились за ужин. Таковой его образ жизни являлся примером для всех домашних, и всякий устыдился бы не следовать его примеру. Так размеренно и приятно текла наша жизнь. Но с тех пор, как в голову ему вскочила эта напасть, он забросил все дела, имения стали приходить в упадок, торговля — хиреть. Стал поминутно на всех кричать, и безо всякой к тому причины; по тысяче раз на день куда-то бегает, сам не зная куда и зачем. Если заговариваешь с ним — не отвечает или отвечает невпопад. Слуги же, видя все это, открыто смеются над ним, сын перестал уважать отца. Всякий поступает, как ему Бог на душу положит… все пустились по стопам хозяина. Коли только Господь не смилостивится, то, думаю, бедному нашему дому скоро наступит конец. Поспешу-ка я к мессе и припаду к ногам Спасителя нашего с жаркой молитвой. А вон и Пирро с Эустакьо ругаются на чем свет стоит. Добрые мужья для нашей Клиции, нечего сказать!

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Пирро, Эустакьо.

Пирро. Ты зачем во Флоренции, бездельник ты этакий?

Эустакьо. Не твое собачье дело.

Пирро. Ишь начистился, словно ночной горшок.

Эустакьо. Безмозглая ты скотина! Не пойму, как это еще мальчишки не забросали тебя камнями!

Пирро. А вот посмотрим, у кого больше мозгов!

Эустакьо. Моли Бога, пусть продлит дни твоего хозяина, не то ходить тебе с сумой.

Пирро. Ты видел Никомако?

Эустакьо. А тебе что за дело?

Пирро. Узнаешь! Вертайся-ка ты, пока не поздно, в деревню, коли не хочешь, чтобы тебя выпроводили туда под стражей.

Эустакьо. Уж так мешаю тебе во Флоренции?

Пирро. Не так мне, как другим.

Эустакьо. Пусть других это и заботит.

Пирро. О твоем же благе пекусь, балда ты этакий!

Эустакьо. А почему ты ухмыляешься?

Пирро. Смотрю, хороший муж из тебя получится!

Эустакьо. Знаешь, не стыдно таскать суму рабочую, но если Клиция выйдет за тебя, ей придется таскать суму нищенскую. Пусть уж лучше Никомако утопил бы ее в этом вот колодце! По крайней мере бедняжка б враз умерла, не мучаясь.

Пирро. Ах, гнусная ты деревенщина, провонявшая навозом! И ты думаешь уместить паскудные свои телеса рядом с такой куколкой?

Эустакьо. А каково бы ей было с тобой? Ежели горестная судьба вручит ее тебе, то не пройдет и года, как она либо по рукам пойдет, либо с горя помрет. Впрочем, в первом случае ты будешь с ней заодно! Тебе ведь только этого и надо.

Пирро. Болтай, болтай! Смеется тот, кто смеется последний. Пойду-ка я лучше домой, не то разберет охота проломить тебе голову.

Эустакьо. А я вернусь в церковь.

Пирро. Вот-вот! Правильно! И не кажи оттуда носа, покуда находишься там в неприкосновенности.

КАНЦОНА

Сколь хороша любовь во цвете лет,

настолько не пристала

тому, кто пережил давно расцвет.

С годами власть Амура сообразна —

и в юношестве он премного чтим,

а старость редко не чужда соблазна.

Так что оставьте это молодым,

о старики, — они на вашем месте

Амуру больше чести

способны оказать, сомнений нет.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Никомако, Клеандро.

Никомако. Клеандро! Клеандро!

Клеандро. Отец!

Никомако. А ну-ка сюда! Не понимаю, какого дьявола торчишь ты все время дома? Тебе не стыдно позорить девчурку? Взять хоть теперь: карнавал, сверстники твои разгуливают в масках, играют, веселятся. А ты сиднем сидишь и даже признаков жизни не подаешь.

Клеандро. Не радуют меня такие развлечения, да и прежде не радовали. Мне больше по душе побыть одному, чем водиться со всякими компаниями. Нынче же особенно не хочу отлучаться… вижу, что вы дома, вот и хочу быть, на всякий случай, у вас под рукой.

Никомако. Ого, вот уж подходящий предлог надумал! Знаю, знаю, что ты сынок примерный! Но мне вовсе не нужно, чтобы ты вечно торчал тут под боком! У меня есть слуги, да еще управляющий, и потому утруждать тебя поручениями нет никакой нужды.

Клеандро. Господь с вами, отец! Какой же тут труд? Для меня это одно удовольствие.

Никомако. Удовольствие или нет — не знаю, но твердо знаю одно: твоя мать рехнулась и состояние наше пустит на ветер, это уж как пить дать!

Клеандро. Она или кто другой.

Никомако. Кто же другой?

Клеандро. Не знаю.

Никомако. И хорошо делаешь, что не знаешь. Но что думаешь ты о Клиции и о том, что творится вокруг нее?

Клеандро (бормочет). Кажется, понятно, куда вы клоните!

Никомако. Чего ты бормочешь? Громче, ничего не понял!

Клеандро. Да, право, не знаю, что и сказать.

Никомако. А тебе не кажется, что твоя мать просто из кожи вон лезет, лишь бы не отдать Клицию Пирро?

Клеандро. Не понял!

Никомако. А я, между прочим, говорю ясно: ты принял сторону матери, и за этим что-то кроется! Скажи, однако ж, разве хорошо было бы Клиции с Эустакьо…

Клеандро. Не знаю и не хочу знать.

Никомако. Так что же, черт побери, ты знаешь?

Клеандро. Только не это.

Никомако. И тем не менее ты вызвал Эустакьо сюда, во Флоренцию, спрятал его от меня и всячески мешаешь свадьбе с Пирро. Но я засажу тебя в тюрьму вместе с Эустакьо, отдам Софронии ее приданое и выгоню вон! Я здесь хозяин, и пусть все это зарубят себе на носу! Хочу, чтоб свадьба состоялась сегодня же вечером! Надо будет — я и дом подпалю! Обожду здесь Софронию, посмотрю, не образумилась ли она. Клянусь честью, я не допущу, чтобы глупцы восторжествовали. Иди, и если хочешь себе и всему нашему дому добра, то попробуй уговорить мать. Пусть не перечит мне. Найдешь ее в церкви, а я буду ждать вас здесь. Если же повстречаешь этого негодяя Эустакьо — вели немедленно явиться ко мне, иначе плохо ему придется!

Клеандро. Иду.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Клеандро, один.

Клеандро. О, злосчастные влюбленные! Сколь часто горестные обстоятельства омрачают нам жизнь! Мне ведомо, что тот, кто, подобно мне, любит существо столь прекрасное, как Клиция, неизбежно обретает множество соперников, причиняющих неисчислимые муки! Но никогда еще я не слыхивал, чтобы соперником становился родной отец! Ведь в то время, как другие влюбленные юноши находили хотя бы частичное утешение и поддержку в своих отцах, я нахожу в своем лишь источник бед. Если мать и потворствует мне, то делает это не по душевной склонности, но всего лишь в пику злокозненным умыслам отца. Открыто же признаться в своей любви я не могу, ибо мать сразу же сообразит, что сговорился я обо всем с Эустакьо по тем причинам, что и отец с Пирро. А уж тут совесть не позволит ей продолжать потворство, и она все предоставит течению событий. Тогда — прощай надежды и да здравствует смерть!.. А вот и мать выходит из церкви. Попробую выведать у нее, что она такое задумала, чтобы расстроить козни старика.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Клеандро, Софрония.

Клеандро. Да хранит вас Господь!

Софрония. Клеандро, ты из дому?

Клеандро. Прямехонько.

Софрония. После моего ухода ты был все время дома?

Клеандро. Ни на секунду не отлучался.

Софрония. Где Никомако?

Клеандро. Дома. После всего случившегося он никуда не хочет отлучаться.

Софрония. Бог с ним! Посмотрим, кто кого перехитрит. Он тебе что-нибудь сказал?

Клеандро. Наговорил кучу гадостей. Кажется, в него сам бес вселился. Нас с Эустакьо он хочет упрятать в тюрьму, вам он хочет вернуть приданое и выгнать вон. А еще — грозится поджечь дом. Мне он велел отыскать вас и попробовать склонить на эту свадьбу. Иначе, говорит, вам же будет хуже.

Софрония. А ты что скажешь?

Клеандро. Что могу я сказать? Я люблю Клицию как родную свою сестру и готов отдать все на свете, лишь бы она не досталась Пирро.

Софрония. Уж не знаю, как ты ее там любишь, но одно скажу тебе: когда б все дело заключалось в том, чтоб вырвать Клицию из рук Никомако и отдать тебе — я б не дрогнула. Однако, полагаю, Эустакьо не захочет отказаться от нее, а твоя любовь к невесте, которую мы тебе прочим, заставит тебя позабыть любовь к Клиции.

Клеандро. Вы, матушка, рассудили разумно. И тем не менее умоляю вас приложить все старания, чтобы расстроить свадьбу. И уж когда ничего другого не останется, как только выдать ее за Эустакьо, то согласиться. Но буде представится к тому возможность — всего лучше не спешить со свадьбой вообще. Она ведь совсем еще юная, и годы не подгоняют ее. А вдруг небеса возьмут да вернут ее родителей? И коли они окажутся людьми знатными, то навряд ли возрадуются тому, что вы выдали ее за слугу или деревенщину!

Софрония. Ты хорошо сказал. Я тоже так считаю, но прыть нашего старика сбивает меня с толку. Впрочем, я напридумывала уйму уловок, чтобы расстроить его козни, и, уж верно, хоть одна из них да сработает. Теперь же — пойду домой, ибо вижу Никомако, который высматривает кого-то у входа. А ты отправляйся в церковь и скажи Эустакьо, чтобы он не мешкая шел к нам и ничего не боялся.

Клеандро. Иду.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Никомако, Софрония.

Никомако. А, вот и жена возвращается! Попробую-ка я доброй шуткой добиться своего. Деточка моя, голубушка, неужто вид твоего муженька, твоей опоры и надежды, не возвеселит тебя? Побудь немного со мной.

Софрония. Оставь, пусти меня!

Никомако. Постой, тебе говорю!

Софрония. Не хочу, ты пьян.

Никомако. Дай обнять тебя!

Софрония. Ты что, рехнулся?

Никомако. Рехнулся, лишь только потому, что слишком тебя люблю?

Софрония. Не хочу я твоей любви!

Никомако. Быть того не может!

Софрония. Ты что, убить меня хочешь, чудовище ты этакое!

Никомако. Нет, скажи правду!

Софрония. Так вот и скажи?

Никомако. Да посмотри на меня, сокровище мое!

Софрония. Не только вижу тебя, но и запах чую; нечего сказать — хорош!

Никомако (в сторону). Таки учуяла, стерва! Пусть будет проклят прощелыга, что меня опрыскал!

Софрония. Откуда, старый дурень, этот запах?

Никомако. Да проходил тут один продавец… я поздоровался с ним за руку, вот запах и пристал ко мне.

Софрония (в сторону). Так и знала, что вывернется, скотина! (К Никомако.) И тебе не стыдно за все то, что ты вытворяешь в нынешнем году? Вечно таскаешься с молодыми оболтусами, шляешься по тавернам, не вылазишь из сомнительных домов, где и женщины, и азартные игры, соришь деньгами направо и налево. Хороший пример подаешь ты сыну! Вот после этого и выходи замуж за этаких красавцев!

Никомако. Уж, пожалуйста, жена, не вываливай мне на голову все мерзости зараз! Оставь хоть что-нибудь на завтра! Но разве не разумно было бы, чтобы ты поступила по-моему, а не я по-твоему?

Софрония. Конечно, когда бы речь шла о вещах небесчестных.

Никомако. А чего бесчестного находишь ты в том, чтобы выдать замуж нашу девчурку?

Софрония. Ничего, если замужество это доброе.

Никомако. А чем же Пирро ей не ровня?

Софрония. Никак не ровня.

Никомако. Почему же?

Софрония. Я тебе уже объясняла почему.

Никомако. В таких делах я разбираюсь лучше. Ну, а если я сделаю так, что Эустакьо сам не захочет ее?

Софрония. А если я сделаю так, что и Пирро ее не захочет?

Никомако. Добро, по рукам! Ты поговори с Пирро, я — с Эустакьо. Кому из нас удастся уговорить — того и взяла.

Софрония. Согласна. Иду домой и поговорю с Пирро, а ты потолкуй с Эустакьо, который, вон видишь, выходит из церкви.

Никомако. Быть по сему.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Эустакьо, Никомако.

Эустакьо (в сторону). Поскольку Клеандро велел мне идти домой и ничего не бояться, то напущу-ка я на себя вид подобрее.

Никомако (в сторону). Хотел я изругать этого паршивца на все корки, да раз уж нужно просить — лучше поостерегусь. (Зовет.) Эустакьо!

Эустакьо. Хозяин!

Никомако. Давно во Флоренции?

Эустакьо. Со вчерашнего вечера.

Никомако. Однако ж ты не очень-то спешил объявиться! Где ты пропадал?

Эустакьо. А вот слушайте. Еще вчера утром я почувствовал себя как-то скверно: болела голова, заложило горло, лихорадило. А поскольку отовсюду ползут слухи о моровой язве, то вот я и засомневался. Вчера вечером приехал я во Флоренцию, остановился на постоялом дворе; идти же к вам забоялся — вдруг заражу вас и ваших домашних. Но, слава Богу, все обошлось, и сегодня я чувствую себя совсем здоровым.

Никомако (в сторону). А ведь придется притвориться, будто верю ему! (К Эустакьо.) И разумно поступил, сын мой! Значит, теперь ты уже совсем излечился?

Эустакьо. Да, хозяин.

Никомако (в сторону). Излечиться-то, может, и излечился, да только не от плутней! (К Эустакьо.) Очень, очень рад. Ты, поди, уже наслышан о распре между мной и женой из-за Клиции? Жена хочет выдать ее за тебя, я же прочу ее за Пирро.

Эустакьо. Значит, вы любите больше Пирро?

Никомако. Как раз наоборот: я прочу ее за Пирро именно потому, что люблю тебя больше. Зачем тебе такая жена? Тебе тридцать восемь лет, и столь юная девица вовсе тебе не пара. Прожив с тобою несколько месяцев, она, как водится, подыщет себе парня помоложе, и ты начнешь страдать. А уж тогда какой от тебя прок? Я не смогу доверять тебе и буду вынужден прогнать. Ты же, лишившись места, впадешь в нищету и пойдешь по миру с протянутой рукой.

Эустакьо. На нашей грешной земле обладатель жены-красавицы не может обнищать; огнем и женой можно делиться с кем угодно, ибо чем сильнее пламя, тем лучше ты обогреваешься.

Никомако. Значит, ты хочешь жениться на ней вопреки моей воле?

Эустакьо. Зато в угоду своей собственной.

Никомако. Вон с глаз моих! Ступай в контору! (В сторону.) Ну не болван ли я был, когда понадеялся на благодарность и учтивость этого мужлана? (Вслух.) Раз так, я поговорю с тобой иначе! Приготовь счета, вались к черту и знай, что стал злейшим моим врагом, а уж я постараюсь насолить тебе, как смогу.

Эустакьо. Лишь бы Клиция стала моей, а на остальное я чихал.

Никомако. Виселица станет твоей!

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Пирро, Никомако.

Пирро. Прежде чем я поступлю по-вашему, я лучше дам освежевать себя!

Никомако (в сторону). Дело идет на лад! Пирро преисполнен решимости. (К Пирро.). Что с тобой? С кем ты развоевался?

Пирро. С теми, с кем и вы воюете.

Никомако. Что она сказала? Чего она хочет?

Пирро. Хочет, чтобы я отказался от Клиции.

Никомако. А ты что ей ответил?

Пирро. Что я дам скорее себя четвертовать, чем откажусь.

Никомако. Ты хорошо ответил.

Пирро. Ответил-то, может, и хорошо, да вот правильно ли я поступил — не знаю, ибо через это я заделался разом врагом супруги вашей, вашего сына и всех прочих домашних.

Никомако. Вот уж не печаль! Знаешь, важно со Вседержителем поладить, а на Его присных можно и чихнуть!

Пирро. Можно-то можно, да только коли вы помрете — присные мне попомнят.

Никомако. Не бойся. Я отпишу тебе такую часть наследства, что присные не сумеют тебе напакостить. А если и пожелают, то законы и власти сумеют защитить тебя — лишь бы с твоею помощью я получил возможность насладиться Клицией.

Пирро. Ох, не верится! Уж так распалилась против вас супруга ваша.

Никомако. Чтобы покончить с распрями о том, кому достанется Клиция, я решил предоставить дело жребию. Тут уж и Софрония вынуждена будет смириться.

Пирро. А если Фортуна повернется к вам спиной?

Никомако. Будем уповать на Всевышнего. Он этого не попустит.

Пирро (в сторону). О, старый безумец! Он еще хочет, чтобы Господь споспешествовал ему в его гнусностях! (Вслух.) Но ведь и Софрония уповает на Бога?

Никомако. Пусть себе уповает, да только если выбор будет не в мою пользу, я уже подумал, как спасти дело. Пойди позови сюда Софронию и Эустакьо.

Пирро. Софрония! Хозяин зовет!

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Софрония, Эустакьо, Никомако, Пирро.

Софрония. Я здесь! Какие-нибудь новости?

Никомако. Надо положить этому делу конец. Раз эти двое не могут прийти к соглашению, нужно, чтобы согласились мы с тобой.

Софрония. К чему такая настырность? То, что нельзя решить сегодня, мы сможем решить завтра.

Никомако. Нет! Я желаю покончить с этим сегодня же.

Софрония. Воля твоя. Оба соискателя тут налицо. Но интересно, как же ты собираешься все решить?

Никомако. А вот как: поскольку к соглашению мы прийти не можем, то давай предоставим все жребию.

Софрония. То есть как это жребию?

Никомако. А так: в одну сумку мы опустим бумажки с именами Эустакьо и Пирро, а в другую — бумажку с именем Клиции и чистую бумажку. Сначала пусть тащат бумажку с именем одного из них, и если тому, кто вытащит первым, достанется бумажка с именем Клиции — второй пусть уж наберется терпения. Хорошо придумано? Тебе не подходит?

Софрония. Почему же. Я согласна.

Эустакьо. Подумайте, что вы делаете!

Софрония. Я подумала и знаю, что делаю. Сходи домой, напиши имена на бумажках и принеси две сумки, и либо я избавлюсь этаким способом от всех хлопот, либо обреку себя на еще большие труды и тревоги.

Эустакьо. Иду.

Никомако. Значит, решено. Молись, Пирро, чтобы Всевышний ниспослал тебе удачу.

Пирро. Ниспослал вам, хозяин.

Никомако. Ты хорошо рассудил. Твоя удача будет для меня радостной наградой.

Эустакьо. Вот сумки и билетики.

Никомако. Дай сюда. Здесь что написано? «Клиция». А здесь? Пустышка. Отлично. Клади вот в эту сумку. А на этой бумажке? «Эустакьо». А тут? «Пирро». Сверни их и положи в другую сумку. Так, смотрите внимательно, чтобы не было никакого мошенничества.

Софрония. Люди подозрительные хорошими не бывают.

Никомако. Пустое! Знай, что только тот не бывает обманут, кто никому не верит. Так кто же будет тянуть жребий?

Софрония. Сам определи!

Никомако. Подойди сюда, сынок.

Софрония. Нужно, чтобы это был невинный ребенок.

Никомако. Невинный или нет, не знаю, я его не нянчил. Тащи из этой сумки билетик после того, как я произнесу молитву. О пресвятая Аполлония,{23} молю тебя и всех святых покровительниц браков ниспослать Клиции великую милость: пусть выйдет билетик с именем того, кто приходится нам более по вкусу. Теперь же, перекрестившись, тащи. Дай сюда! О, черт, я погиб! «Эустакьо»!

Софрония. Что? Господи, соверши чудо! Не попусти совершиться неправому делу!

Никомако. Тащи другой. Дай мне! Пустышка! Я воскрес, мы победили! Пирро, ликуй! Эустакьо сгинул. Софрония, Господу стало угодно отдать Клицию Пирро, возжелай же этого и ты вместе с нами!

Софрония. Я согласна.

Никомако. Тогда пойди и распорядись о свадьбе.

Софрония. Куда спешить? Разве нельзя обождать до завтра?

Никомако. Нет, нет и нет! Разве не слышишь, что нет? Уж не измыслила ли ты еще какую-нибудь ловушку?

Софрония. Да ведь так спешат только животные! Разве не должна она сперва послушать венчальную мессу?

Никомако. Венчальная месса! Эка важность! Послушает в другой раз. Разве тебе не ведомо, что отпущение грехов дается как тому, кто покается после, так и тому, кто покается до?

Софрония. Боюсь, что она еще и до обычных женских месячных не доросла!

Никомако. Ерунда! За ночь с мужчиной дорастет! Я желаю, чтобы ты нынче же вечером повела их и обручила. Мне начинает казаться, что ты не понимаешь меня.

Софрония. Сам веди ее, и да будет проклят этот час! Пошли в дом, и ты сам объявишь несчастной девчурке свою волю, хоть я и не думаю, что она, согласно обычаю, подарит тебе за эту добрую весть чулки!

Никомако. Достанет с меня и ее штанов. Пошли.

Софрония (в сторону). Пусть сам идет, а я поищу Клеандро. Быть может, он еще отыщет средство предотвратить беду.

КАНЦОНА

Кто женщине обиду

невольно или вольно нанесет —

не вымолит себе прощенья тот.

Когда на землю женщина приходит,

ее душа полна

гордыни и не знает снисхожденья:

при помощи жестокости она

и лжи легко находит

любым своим желаньям утоленье;

и если ослепленье —

гнев или ревность — женщину ведет,

нет силы той, что эту превзойдет.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Клеандро, Эустакьо.

Клеандро. Возможно ли, что моя мать решилась столь безрассудным образом пожертвовать честью нашего дома?

Эустакьо. Все произошло именно так, как я тебе рассказал.

Клеандро. О, есть ли человек несчастнее меня? Есть ли судьба горестнее? Никто со мной не считается, свадьбу назначают без моего участия, все совершается по прихоти старика! О Фортуна, будучи женщиной, уж ты-то должна была охранить молодых!{24} Ты же на сей раз приняла сторону стариков! Не стыдно ли тебе предписывать, чтобы столь прелестное личико целовано было зловонной пастью? Чтобы столь нежные ручки обвивались вокруг грязных телес? Ведь даже не Пирро, но Никомако — как полагаю я — будет владеть Клицией. Ты не могла, о зловредная Фортуна, нанести мне более тяжкого удара, отняв одним махом и возлюбленную, и богатство; ибо, если любовь эта будет длиться, Никомако оставит большую часть своего имущества Пирро, а не мне, законному наследнику. Ох, не хотел бы я повстречать сейчас Софронию! Иначе пришлось бы высказать ей все, что я думаю о безрассудном этом жребии.

Эустакьо. Ободрись, Клеандро, думается мне, что твоя мать поспешила в дом, дабы не допустить старую развалину до облюбованного им цветочка. Вот, кстати, и ваш отец вместе с Пирро, и оба так веселы.

Клеандро. Ты, Эустакьо, беги домой, а я спрячусь тут и послушаю, что они там затеяли.

Эустакьо. Бегу.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Никомако, Пирро, Клеандро.

Никомако. О, сколь счастливо идут наши дела! Видал, как все они приуныли, в каком отчаянье жена? И все это меня несказанно радует; но стократ усилится мое блаженство, когда возьму я Клицию под руку, дотронусь до нее, поцелую, обниму. О, сладчайшая ночь! Когда же ты наступишь наконец? И всем этим я обязан только тебе! Я твой должник вдвойне!

Клеандро (в сторону). О, старый безумец!

Пирро. Охотно верю, однако ж не верится мне, что сегодняшней ночью вы добьетесь своего. Представится ли к тому случай?

Никомако. Еще бы не представился! Ты только послушай, как складно все задумано.

Пирро. Интересно!

Клеандро (в сторону). А мне-то уж и подавно! Авось услышу такое, что мне поможет расстроить ваши козни.

Никомако. Ты знаешь нашего соседа Дамоне? Ну, того, у кого я откупил дом в твою пользу?

Пирро. Знаю, конечно.

Никомако. Так вот: ты должен привести Клицию к Дамоне, пока он еще там живет и дом не освободил. В присутствии своих я скажу, чтобы ты привел свою нареченную в дом, где вам надлежит поселиться.

Пирро. Ну, а что же произойдет потом?

Клеандро (в сторону). Навостри уши, Клеандро!

Никомако. Я повелел жене позвать Сострату, жену Дамоне, чтоб та помогла устроить свадьбу и убрать невесту. Дамоне я скажу, чтоб он приказал супруге все в точности так и исполнить. После свадьбы Сострата отведет Клицию к себе домой, уложит в постель и вернется к нам. Я же скажу своим, что побуду с Дамоне еще некоторое время в трактире, а Софрония и Сострата останутся у нас дома. Ты, оставшись наедине с Клицией, потушишь свет и покрутишься по комнате, делая вид, что раздеваешься; а я в это время потихонечку шмыгну в спальню, разденусь и залезу в постель к Клиции. Ты же устроишься на диванчике и там притаишься. Перед рассветом я, под предлогом сходить по нужде, подымусь, оденусь, а ты займешь мое место в кровати.

Клеандро (в сторону). О, старый негодник! Как счастлив я, что проник в нечестивые твои замыслы! И сколь несчастлив ты, тайный замысел которого стал явным!

Пирро. Да, уж поистине вы решительно все предусмотрели. Но об одном все же нужно подумать всерьез: этой ночью вы должны так вооружиться, чтобы казаться молодцом, ибо сомневаюсь я, чтобы старость себя не выдала даже в темноте.

Клеандро (в сторону). Ну, с меня хватит услышанного. Пойду поищу мать.

Никомако. Я и это предусмотрел! Как другу тебе откроюсь: на ужин с Дамоне я заказал еду, подходящую случаю. Прежде всего я приму питье, замешанное на соке орхидей. Оно очень укрепляет мужскую силу и называется сатирионом.{25}

Пирро. Какое чуднóе название!

Никомако. Зато питье чудодейственное! Оно способно омолодить не то что семидесятилетнего, вроде меня, но девяностолетнего старца. Выпив это снадобье, я поужинаю. Скромно, но с толком. Начну с салата из вареного лука, затем пойдет фасоль, сильно приправленная всякими специями.

Пирро. А это зачем?

Никомако. Как зачем? Да ведь лук, фасоль и специи, будучи еще к тому же горячими, обладают такой силой, что способны надуть паруса даже тяжелым генуэзским баркам. Напоследок же надо съесть крупного голубя, только не пережаренного, а так, чуть-чуть с кровью.

Пирро. Смотрите не повредите желудку, ибо пищу эту надлежит тщательно прожевывать. Вам же придется ее глотать, ибо я не вижу в вашем рту мощных клыков.

Никомако. За меня не бойся. Хоть во рту у меня и маловато зубов, зато челюсти покрепче толедской стали.

Пирро. Значит, когда вы покинете Клицию и я залезу на ваше место, то мне не придется трудиться, ибо, надо полагать, бедняжка будет к тому времени уже сильно измучена?

Никомако. А разве не лучше, если за тебя поработает твой хозяин?

Пирро. Хвала Господу нашему за то, что он даровал мне супругу, с которой я не буду знать ни трудов, ни расходов по ее содержанию.

Никомако. Иди домой, пригляди за приготовлениями к свадьбе, а я поговорю с Дамоне, который, как я вижу, выходит из дверей своего дома.

Пирро. Иду.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Никомако, Дамоне.

Никомако. Наступил час, дорогой Дамоне, когда ты можешь доказать всю силу своей дружбы. Спеши освободить дом, пусть в нем не остается ни твоей жены, ни кого другого, ибо я желаю распорядиться так, как я тебе уже сказывал.

Дамоне. Чтобы угодить тебе, я готов на все.

Никомако. Я велел жене позвать твою Сострату, дабы она помогла в свадебных хлопотах. Проследи, чтобы Сострата шла не мешкая, едва только моя жена ее кликнет. Да еще накажи ей непременно захватить с собою служанку.

Дамоне. Положись на меня.

Никомако. Сейчас я отлучусь по делу, закажу все, что надо, и мигом буду обратно. Ты же подожди здесь Софронию и кликни свою жену. А вот и Софрония. До скорой встречи.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Софрония, Дамоне.

Софрония (в сторону). Понятно, для чего муженек мой просил вызвать жену Дамоне! Хочет всласть порезвиться в пустом доме! А, вот и сам Дамоне: о зерцало Флоренции, доблестный муж, предоставляющий свой дом для столь бесчестного и позорного деяния! Но я разделаюсь с ними так, что им по гроб жизни будет стыдно самих себя. А сейчас вгоню-ка я в краску этого бесстыжего.

Дамоне (в сторону). Странно, что Софрония стоит там на месте и вроде вовсе не собирается звать мою жену. А, нет! Идет сюда. Да хранит тебя небо, Софрония!

Софрония. И тебя тоже, Дамоне! Где твоя жена?

Дамоне. Сидит дома. Ждет, когда ты позовешь ее. Так просил твой муж. Позвать?

Софрония. Нет, нет, не надо! Видно, у нее и своих-то дел по горло!

Дамоне. Да нет, ничем она не занята.

Софрония. Пусть дома сидит, не хочу ее беспокоить. Позову, когда время приспеет.

Дамоне. А разве приготовления к свадьбе еще не начались?

Софрония. Начались.

Дамоне. Значит, надо помочь?

Софрония. Помощников и так хватает.

Дамоне (в сторону). Что же делать? Ну, попал я в передрягу, и все по милости этого обезумевшего старца, этого слезливого, беззубого слюнтяя. Зачем мне было соваться к Софронии с предложением жениных услуг, коли та в них вовсе не нуждается? Ведь теперь Софрония будет вправе думать, что этак я набиваюсь на ужин, будет презирать меня и считать лизоблюдом.

Софрония (в сторону). Таки вогнала его в краску! Ишь как кутается в плащ по самые уши! А теперь разыграю моего старикашку! Вон он плетется с рынка. Подохнуть мне на месте, если этот нечестивец не накупил там всяческих снадобий для омоложения, да еще надушился в придачу!

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Никомако, Софрония.

Никомако. Ну-с, снадобье куплено, мазь для укрепления телесной мощи тоже куплена… Правду говорят, что хорошо оснащенному пускаться в поход вдвое легче. Дьявол, вон жена стоит! Неужели она меня слышала?

Софрония (в сторону). Все, все слышала. Хорошо, коли после всех твоих гнусностей я до утра доживу.

Никомако. Ну как? Все в порядке? Сострату позвала на помощь?

Софрония. Я-то позвала, как ты велел, да вот милый твой дружочек — уж не знаю, что он ей напел в уши, — сделал так, что она сказалась занятой.

Никомако. Это вовсе меня не удивляет, ибо врожденная твоя грубость не позволяет тебе договориться даже с самонужнейшими тебе людьми.

Софрония. А ты б хотел, чтобы я гладила Дамоне по щечке? Не умею я расточать ласки чужим мужьям! Иди и сам зови ее, раз уж тебе так по сердцу волочиться за чужими женами. Я же пойду домой готовить свадьбу.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Дамоне, Никомако.

Дамоне. Пойду взгляну — не вернулся ли наш влюбленный с рынка. Да вот он собственной персоной стоит у входа. А я-то тебя ищу!

Никомако. А я тебя, коварный ты друг! О чем мы с тобой договаривались? Хорошо же ты мне услужил!

Дамоне. Ты о чем?

Никомако. Прислал ты свою жену? Очистил дом от челяди? По твоей милости мне остается только в гроб лечь.

Дамоне. Давай полезай в петлю! Не ты ли сказал, что твоя жена позовет мою?

Никомако. Она и позвала, но Сострата не пожелала.

Дамоне. Все наоборот! Жена моя хотела пойти, да твоя не пожелала. И мало того что не пожелала — еще и обманула меня, а тебе нажаловалась. Черт бы побрал и тебя, и эту свадьбу, и всех прочих заодно!

Никомако. Но ты-то хочешь, чтоб она пришла?

Дамоне. Да, хочу, и, разрази их Бог, хочу, чтоб и она, и служанка, и кошка — все бы побыстрее вытряхивались из дома! Ты займись своими делами, а я поспешу к себе, и я не я, если моя супружница вмиг не вылетит из дому.

Никомако. Вот это слово настоящего друга! Вот теперь наверняка все пойдет как по маслу! О Боже, что за грохот несется из моего дома?

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Дория, Никомако.

Дория. Убивают, убивают! Бегите, спасайтесь! Отберите у нее нож! Спасайтесь! Софрония!

Никомако. Что с тобой? Что случилось?

Дория. Я погибла!

Никомако. Как погибла?

Дория. Я погибла, и вы тоже!

Никомако. Да скажи, что с тобой?

Дория. He могу! Я вся взмокла! Помашите на меня своим плащом!

Никомако. А ну отвечай, что с тобой, если не хочешь, чтобы я проломил тебе голову!

Дория. Сжальтесь, хозяин, не будьте злыднем!

Никомако. Признавайся, что с тобой и что происходит в доме!

Дория. Пирро вручил Клиции кольцо и пошел проводить нотариуса до парадной двери. И тут Клиция, укушенная уж не знаю какой мухой, хватает кинжал и, разъяренная, простоволосая, бросается с криком: «Где Никомако? Где Пирро?» Софрония, Клеандро, я и все, кто находился в доме, напрасно пытаемся остановить ее. Клиция забилась в угол и кричит, что хочет вас зарезать. Тут все перепугались и бросились врассыпную. Пирро удрал на кухню и спрятался там за корзину с каплунами. Меня же послали предупредить вас, чтобы вы ни в коем случае не шли домой.

Никомако. Я самый разнесчастный на свете человек! А нельзя отнять у нее кинжал?

Дория. Пока никак.

Никомако. А кому она грозит?

Дория. Вам и Пирро.

Никомако. Вот уж беда так беда! Заклинаю тебя, дочка, беги домой и ласковыми словами попробуй ее урезонить: пусть, дескать, выкинет дурь из головы и положит кинжал. В награду обещаю тебе подарить пару туфелек и шейный платок. Беги, спеши, моя радость!

Дория. Бегу. Но домой являйтесь не раньше, чем я позову.

Никомако. Страшно подумать, что за горе обрушилось на меня! Сколько бедствий стеснилось передо мной, дабы превратить счастливейшую заветную ночь в ночь самую черную, самую разнесчастную! Бросила она кинжал? Можно идти?

Дория. Нет! Подождите!

Никомако. О Господи, что-то меня еще ждет? Можно?

Дория. Можно. Только не входите в комнату Клиции. Не надо, чтоб она вас видела. Идите на кухню к Пирро.

Никомако. Иду.

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Дория, одна.

Дория. Ох и заморочили мы голову старику! Но то ли еще будет! Старикашка и Пирро от страха носа не кажут из кухни, в гостиной остались те, кто накрывает к свадебному ужину, в спальне — женщины, Клеандро и оставшаяся часть прислуги. Они переодевают нашего слугу Сиро в одежды Клиции, а ее выряжают в его одежды… Так Сиро сойдет за невесту. А чтобы старикашка и Пирро до поры до времени не раскрыли обман — обоих загнали на кухню под предлогом ярости, в которую впала Клиция. Вот уж шутка так шутка! А, пожаловали Никомако с Пирро!

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Никомако, Дория, Пирро.

Никомако. Ты что тут делаешь, Дория? Клиция утихомирилась?

Дория. Да, хозяин, не только утихомирилась, но даже пообещала Софронии не выходить из вашей воли. Софрония, правда, считает, что вам с Пирро покамест не следует показываться Клиции, боясь, как бы та снова не впала в бешенство. Когда же ее уложат в кровать — тогда уж дело за Пирро: не сумеет ее приручить — пусть пеняет на себя!

Никомако. Софрония рассудила умно: так мы и поступим. Теперь поспеши домой, там, поди, все перепарилось и пережарилось. Пусть все садятся за стол, а мы с Пирро поужинаем у Дамоне. Как только кончите — пусть Клицию ведут в спальню к жениху. Поторопи их, Дория, уже девять часов пробило… этак в беготне и вся ночь пройдет.

Дория. Ваша правда. Лечу.

Никомако. Ты, Пирро, побудь здесь. А я зайду к Дамоне, пропущу глоточек. И не вздумай входить в дом, чтобы снова не разозлить Клицию. Если же что случится непредвиденного — лупи опрометью за мной.

Пирро. Идите и не беспокойтесь, сделаю все, как вы велите. (Один.) Уж коли хозяин пожелал, чтобы я зараз остался и без жены, и без еды — ничего не попишешь. Думаю я, однако ж, что и за целый год не может приключиться столько страстей, сколько приключилось их за один сегодняшний день. Боюсь только, что это еще не конец и самое страшное впереди, ибо смешки, которые я расслышал в доме, ничего доброго не предвещают. Но вон, я вижу, появился факел… Ага, значит, свадебный ужин кончился. Надо позвать старика. (Кричит.) Никомако! Дамоне! Сюда, скорее! Невеста идет!

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Никомако, Дамоне, Софрония, Сострата.

Никомако. Вот и они. Пирро, быстро домой! Лучше, чтобы невеста тебя не видела. Ты, Дамоне, выйди дамам навстречу и затей с ними разговор.

Софрония. О, бедная моя девчурка плачет, плачет, не переставая! Видишь, даже платка не отнимает от глаз.

Сострата. Ничего, завтра будет смеяться! Все невесты так поступают. Никомако! Дамоне! Да пошлет вам Господь доброй ночи!

Дамоне. И вам также. Вы, милые наши жены, отведите новобрачную в спальню и возвращайтесь сюда. Дальше о ней позаботится Пирро.

Сострата. Ну, с Богом, пошли.

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

Никомако, Дамоне.

Никомако. Ты заметил, какая она подавленная? И почему-то вдруг вытянулась? Не иначе как туфли на каблучках сделали ее такой высокой.

Дамоне. Мне тоже показалась она крупнее, чем прежде. Никомако, друг мой, сколь счастлив должен быть ты! Ведь дело клонится к желанному концу. Уж постарайся, не ударь в грязь лицом. Иначе — пиши пропало.

Никомако. Будь спокоен, Дамоне! Я не оплошаю! Подкрепившись по особому своему рецепту, я чувствую себя прочнее стали… А вот возвращаются и наши женщины.

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

Никомако, Сострата, Софрония, Дамоне.

Никомако. Уложили ее в постель?

Сострата. Уложили, уложили.

Дамоне. Прекрасно. Теперь и мы приступим к делу. Ты, Сострата, иди спать к Софронии. Никомако же останется со мной.

Софрония. С Богом, и да ниспошлет Он вам приятной ночи.

Дамоне. И вам такой же. Смотрите не поцарапайте друг друга!

Сострата. Нам-то бояться нечего! В отличие от вас, мужчин, мы безоружные, а вот вам советуем поостеречься.

Дамоне. Ну, мы пошли.

Софрония. Мы тоже. Ступай, ступай, Никомако, припади к вожделенному фонтанчику, да не напорись на острый краник.

КАНЦОНА

Приятно жить обманом!

Обман, невзгодам ты предел кладешь,

простор давая планам,

и горечи ты сладость придаешь.

Заблудших ты зовешь

на правый путь — и твой призыв по нраву.

Достоинства твои

обогащают божество любви.

И камни побеждаешь ты по праву,

и горы, и отраву.

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Дория, одна.

Дория. Вот уж никогда так не смеялась, да, верно, и не буду смеяться. Ночь напролет дом наш сотрясался от хохота. Софрония, Сострата, Клеандро, Эустакьо — просто животики надорвали. Только и слышалось: «Вот Никомако входит в спальню, вот раздевается, вот пристраивается к новобрачной, вот натягивает паруса, вот дает „полный вперед“». И пока все это мелькало в нашем воображении, влетают Сиро и Пирро, и общее веселье усиливается стократ. Самое забавное было глядеть на то, как Пирро потешался над Сиро: казалось, никому еще в нынешнем году не выпадало на долю столько радости и веселья. Под утро хозяйка послала меня взглянуть, что поделывает старикашка, как переносит он свою незадачу. А вот и он, тут как тут, да еще вместе с Дамоне. Спрячусь и послушаю — авось еще посмеемся всласть.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Дамоне, Никомако, Дория.

Дамоне. Ну и ночка была! Что там происходило? Ты как воды в рот набрал! Кто-то суетился, хлопал дверьми, вставал с постели, снова ложился — словом, ни минуты покоя! Я глаз не мог сомкнуть, тем более что комната моя находилась как раз под спальней. В конце концов мне это осточертело, я встал, вышел, и вот встречаю тебя здесь… а на тебе лица нет! Молчишь! Да ты и впрямь похож на мертвеца! Что происходит?

Никомако. Братец ты мой, уж не знаю, куда и бежать, куда спрятаться от великого позора, которым я запятнал себя на старости лет. Я обесчещен до конца моих дней, и нет способов смыть это бесчестье, никогда уж не смогу явиться на глаза жене, сыну, родным и слугам своим. Я сам искал этого бесчестья, и жена помогла мне его найти. Я уничтожен. Прискорбно мне и твое соучастие, ведь все будут знать, что и ты приложил руку к злосчастному этому делу.

Дамоне. Что случилось? Ты ничего не сломал?

Никомако. Что я должен был сломать, по-твоему? Эх, кабы голову я себе сломал!

Дамоне. Так что же случилось? Почему ты не хочешь сказать?

Никомако. Ух! Ух! Ух! Я так страдаю, что навряд ли сумею толком объяснить.

Дамоне. Не будь ребенком! Какого черта с тобой приключилось?

Никомако. Ты знаешь, как все тщательно было продумано? Так вот, согласно задуманному, я пробрался в спальню и тихо разделся. Потом, воспользовавшись темнотой, я устроился рядом с Клицией, а Пирро улегся на кушетку.

Дамоне. Ну а дальше-то что?

Никомако. Ух! Ух! Ух! Я придвинулся к ней, затем, как это принято у всех новобрачных, хотел положить ей руку на грудь. Она же своею рукой схватила мою руку и не позволила. Я хотел поцеловать ее, а она уперлась ладонью в мое лицо и оттолкнула назад. Тогда я решил навалиться на нее всем телом, но она, изловчившись, так саданула меня коленом, что чуть не поломала мне ребра. Когда же я удостоверился, что силой тут не возьмешь, я перешел к увещеваниям и сладкими и нежными речами пытался склонить ее к сдаче: «О сладчайшая душа моя, зачем ты меня мучишь? О радость моя, почему не дашь ты мне добровольно то, что другие жены охотно дают своим мужьям?» Ух! Ух! Ух!

Дамоне. Уйми слезы!

Никомако. Я так страдаю, друг мой, что не нахожу себе места и не могу сдержать слез… Напрасно я продолжал щебетать. Она не только не подавала малейших признаков приязни, но даже не отвечала мне. Видя такое ее отношение, я перешел к проклятиям и угрозам: мол, сделаю тебе то-то и скажу еще то-то. И тут она, сжав в коленях ноги, дала мне пару таких пинков, что, не будь одеяла, я наверняка вылетел бы из постели на самую середину комнаты!

Дамоне. Быть того не может!

Никомако. А вот, значит, может! Поступив таким образом, она перевернулась на живот и так прижалась к постели, что ее не свернули бы с места все подъемные машины, что заняты на стройке нашего главного собора. Я же, убедившись, что ни сила, ни угрозы тут не помогут, повернулся к ней спиной в надежде, что, быть может, к утру она сменит гнев на милость.

Дамоне. Вот это ты поступил разумно! Так ты должен был поступить с самого начала: не хочешь — не надо!

Никомако. Обожди, я не кончил! Самое удивительное еще впереди. Притомившись от обиды и боли, я начал дремать. Как вдруг почувствовал какое-то колотье в боку, возле поясницы, — пять или шесть сильных таких ударов! Спросонья я завел туда руку и нащупал нечто такое твердое и острое, что заставило меня пулей выскочить из постели, ибо в ту же секунду вспомнил я о кинжале, которым Клиция грозилась меня зарезать. Заслышав шум, спавший до тех пор Пирро проснулся. Я же, подстегиваемый не столько разумом, сколько страхом, велел ему сбегать за огнем, сказав, что Клиция приготовила кинжал и хочет нас зарезать. Пирро вмиг сбегал за светильником, и тут вместо Клиции мы увидели Сиро, моего слугу. Этот паршивец возлежал на постели совсем голый, давился от хохота и в знак полного презрения ко мне изображал рукой непотребные жесты.

Дамоне. Ха! Ха! Ха!

Никомако. Эх, Дамоне, и ты еще смеешься?

Дамоне. Мне очень жаль, что все так произошло, но, право, нельзя удержаться от смеха.

Дория (в сторону). А я пойду расскажу все хозяйке. То-то будет веселье.

Никомако. Вот какая беда со мной стряслась, и, что самое скверное, все будут над ней потешаться, а мне остается только плакать. Даже слуги мои, Пирро и Сиро, нисколько не стесняясь меня, то хохотали навзрыд, то говорили какие-то гадости. Потом, кое-как одевшись, поспешили куда-то, скорее всего к моей жене и другим женщинам, и теперь, поди, хохочут все вместе. Итак, все надрывают животики, и одному Никомако слезы.

Дамоне. Полагаю, ты не сомневаешься, сколь огорчительна мне вся эта история, ибо из-за твоей влюбленности и я был втянут в эти плутни.

Никомако. А можешь ты мне дать какой-нибудь совет? Ради Бога, хоть теперь не покидай меня!

Дамоне. Думаю — если, понятно, не подвернется счастливый случай, — ты должен целиком предать себя в руки Софронии. Скажи ей, что отныне и во веки веков она может поступать и с тобой и с Клицией как ей заблагорассудится. Ведь и ей тоже надо будет позаботиться о твоей чести, ибо, раз вы — муж и жена, любой твой позор становится и ее позором. Вот, кстати, и сама Софрония. Иди поговори с ней, а я пройдусь по улицам, загляну на рынок и послушаю, какие толки идут обо всем этом деле, и если что услышу, то уж постараюсь выгородить тебя как смогу.

Никомако. Прошу тебя.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Софрония, Никомако.

Софрония. Дория, служанка моя, сказала, что Никомако уже вышел из дому и вид у него самый прежалостный. Интересно, что-то теперь он мне скажет? А, вот он! Никомако!

Никомако. Чего тебе?

Софрония. Куда ты собрался в такую рань? Новобрачной-то ты хоть сказал два слова? Поинтересовался, как у них там получилось с Пирро?

Никомако. Понятия не имею.

Софрония. Кто же, если не ты, может его иметь? Разве не ты поставил вверх дном всю Флоренцию, чтобы добиться этой свадьбы? А теперь, когда дело сладилось, ты воротишь нос и выражаешь свое удивление!

Никомако. Оставь меня в покое, не терзай!

Софрония. Это ты терзаешь меня! Подумать только; я же должна утешать его в том, в чем он должен был утешать меня! Да вдобавок ко всему еще и проявлять внимание к новобрачным! Видал, я, а не ты, несу им подарок.

Никомако. Знаешь, хватит издеваться надо мной. Станет и того, что я натерпелся в течение всего этого года, того, что я натерпелся вчера и особенно сегодняшней ночью.

Софрония. Никогда я над тобой не издевалась и не подшучивала. Это ты сам вынудил нас так поступить, ты сам привел дело к столь злополучному для тебя концу! Ведь это ты не устыдился, воспитав в своем доме девчурку, выдать ее замуж за нерадивого пройдошливого слугу с единственной целью, дабы он не мешал тебе с ней баловаться! Неужто ты полагал, что имеешь дело со слепыми, с людьми, которые не способны помешать задуманному тобою неправому делу? Признаюсь, что это я сплела всю эту сеть, ибо другого средства заставить тебя одуматься и отказаться от злого умысла уже не оставалось, кроме как накрыть тебя с поличным в присутствии множества свидетелей. Пеняй уж на себя, коли ничто, кроме публичного срама, не могло остановить тебя. И все же даже сегодня, если только ты одумаешься, возьмешься за ум и захочешь стать прежним Никомако, каким ты был год назад, можно еще все спасти. Мы тоже забудем этот случай, и никто ничего не узнает. Ибо, сам знаешь, стоит выйти огласке, как сплетням и пересудам конца-края не будет.

Никомако. Софрония, дорогая, поступай так, как тебе будет угодно: я готов не выходить из твоей воли, лишь бы дело не получило огласки.

Софрония. Если ты и в самом деле так решил, то будь покоен. Никто ничего не узнает.

Никомако. Где Клиция?

Софрония. Вчера, сразу после ужина, переодевшись в платье Сиро, она отправилась в монастырь.

Никомако. А что говорит по этому поводу Клеандро?

Софрония. Он рад, что свадьба расстроилась, но горюет, не видя возможности заполучить Клицию в жены.

Никомако. Пусть теперь это тебя заботит. Я же, со своей стороны, не полагаю разумным женить их, прежде чем мы не узнаем про ее родителей.

Софрония. Я с тобой согласна: сперва надобно узнать о ее родичах, да и у Клеандро может пройти охота жениться. Подождем. Пока же следует уничтожить ее помолвку с Пирро.

Никомако. Делай как знаешь. А я пойду отдохну, ибо из-за этой проклятущей ночи я совсем не стою на ногах… к тому же я вижу Клеандро и Эустакьо, с которыми у меня нет охоты встречаться. Поговори с ними сама; скажи им о нашем с тобой решении. Хватит с них и того, что ихняя взяла, и пусть они об этом деле со мною больше не заговаривают.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Клеандро, Софрония, Эустакьо.

Клеандро. Видал, как старик заспешил домой? Его, поди, погнала Софрония. Вид у него прежалкий! Подойдем к ней и расспросим. Да хранит вас Господь, матушка! Что сказывает Никомако?

Софрония. Бедняга пристыжен донельзя. Говорит, что впору хоть в петлю лезть, дал мне полную власть и хочет, чтобы впредь я всем распоряжалась по своему усмотрению.

Эустакьо. Значит, все в порядке? Я получу Клицию?

Клеандро. Постой, не спеши! Этот кусочек не для тебя.

Эустакьо. Вот здорово! Теперь, когда наша взяла, я теряю ее, как Пирро?

Софрония. Ни ты, ни Пирро не можете ее получить. Ни ты, Клеандро. Я так решила.

Клеандро. Распорядитесь по крайней мере вернуть ее домой, чтобы я мог хотя бы видеть ее.

Софрония. Вернется она или нет — я еще решу. А теперь мы с Эустакьо пойдем домой, ты же, Клеандро, подожди здесь Дамоне и расскажи ему, как обстоят дела.

Клеандро. Стало быть, я снова внакладе?

Софрония. Когда-нибудь и на твоей улице будет праздник.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Клеандро, один.

Клеандро. Тогда, когда мне казалось, что я уже достиг гавани, злая судьба снова отшвыривает меня в бушующее море! Сперва я боролся с влюбленностью отца, теперь мне предстоит сразиться с тщеславием матери. Прежде у меня был союзник — мать, теперь я остался один. А значит, просвет в этой вновь разбушевавшейся стихии для меня еще более сократился. Неужто я рожден лишь для того, чтобы не видеть счастья? С тех самых пор, как Клиция вступила на порог нашего дома, для меня нет иного наслаждения, как только думать о ней, ее лицезреть. Ведь истинно радостные дни в своей жизни я смог бы пересчитать по пальцам. Но кто это там идет? Дамоне? Он самый, но почему он так весел? Дамоне, что случилось? Какие новости? Откуда вдруг такая радость?

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Дамоне, Клеандро.

Дамоне. Ничего более радостного, более приятного я не мог услышать!

Клеандро. В чем дело?

Дамоне. В город прибыл отец вашей обожаемой Клиции. Зовут его Рамондо, и человек он богатейший, неаполитанский дворянин, и приехал он только для того, чтобы разыскать дочь.

Клеандро. Ты-то откуда все это знаешь?

Дамоне. Я сам с ним говорил. Сомнений никаких.

Клеандро. Да я с ума сойду от радости, коли это и в самом деле так, как ты рассказываешь!

Дамоне. Я хочу, чтобы вы все услышали от него самого. Зови сюда Никомако и Софронию.

Клеандро. Софрония, Никомако! Идите сюда! Дамоне вас зовет!

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Никомако, Дамоне, Софрония, Рамондо.

Никомако. Вот и мы! Есть добрые вести?

Дамоне. Слушайте: отец Клиции, Рамондо, неаполитанский дворянин, находится здесь, во Флоренции, и разыскивает дочь. Я сам его видел, говорил с ним и склонил — если ты, конечно, согласен — выдать дочь за Клеандро.

Никомако. Если так, то я буду только рад. Но где же он?

Дамоне. Остановился в «Короне». Я сказал ему, чтобы он шел сюда. Вот он! Идет впереди, за ним слуги. Пошли ему навстречу.

Никомако. Да хранит вас Бог, благородный рыцарь!

Дамоне. Рамондо, вот Никомако, а вот его жена. Это они с такой заботливостью вырастили твою дочь! А вот их сын; если захочешь — он может стать твоим зятем.

Рамондо. Будьте счастливы, господа! Спасибо Создателю нашему, который явил мне милость свидеться перед смертью с дочерью и отблагодарить благородных людей, оказавших ей такое гостеприимство. Что касается сватовства, то что может быть приятнее того, чтобы дружба, заложенная добрым вашим отношением, закрепилась еще и родством?

Дамоне. Пошли в дом, там вы услышите от Рамондо трогательную повесть о потерянной и найденной дочери, а заодно отдадите распоряжение к счастливой свадьбе.

Софрония. Пошли! А вы, зрители, можете расходиться, ибо сыграем мы свадьбу дома, не показываясь на улицу, и новая эта свадьба будет уже по всем правилам, а не так, как это случилось с Никомако!

КАНЦОНА

Нет, вы не прогадали,

достойные и чистые душой,

что мудрости земной

столь тонкому учителю внимали

и потому узнали,

как нужно жить, чем лучше пренебречь,

чтоб не лишиться рая;

но, все перечисляя,

мы долго бы вели об этом речь.

Да будут назиданья вам полезны

настолько же, сколь были вы любезны!

ПЬЕТРО АРЕТИНО

КОМЕДИЯ О ПРИДВОРНЫХ НРАВАХ

Перевод А. Габричевского

ВЕЛИКОМУ КАРДИНАЛУ ТРИДЕНТСКОМУ{26}

О чудесах, творимых благоволением Всевышнего, свидетельствуют обеты, Ему приносимые; о чудесах, проистекающих от доблести смертных, повествуют изваяния, им воздвигаемые; о любви же, питаемой князьями к отменным дарованиям, мы судим по произведениям, им посвящаемым. Так и я посвящаю Вам ныне свою «Комедию о придворных нравах», которая должна Вам прийтись по душе. Увидев в ней частичное изображение двора и синьоров, Вы возрадуетесь, убедившись, сколь далеки Вы от этих нравов, и тем самым узнав, сколь отличаетесь Вы от людей, равных Вам по положению, подобно тому как иная девица, прогуливающаяся с черномазой дурнушкой, радуется нескладному виду спутницы, в сравнении с которой сама она кажется неизмеримо красивей и изящней. Таким образом, все дворяне, состоящие на Вашей службе, все таланты, Вас прославляющие, и все кавалеры Вашего двора, наслышавшись о поведении других, в итоге поймут, чего стоит тот человек, которому они поклоняются и служат. Не так ли поняли в конце концов сатанинскую природу Лютера,{27} против нечестивых козней которого вся христианская религия, живущая под покровительством короля Римского,{28} вооружилась щитом Вашей добродетели и мудрости, совет которой всегда проясняет все сомнения и предотвращает все опасности в любом из королевских начинаний? И точно так же как Вы не могли обрести милости лучшего синьора, чем король Фердинанд,{29} так и его величество не мог отдать себя в распоряжение лучшего блюстителя своей воли, чем Вы, великий и досточтимейший кардинал Тридентский. После всего сказанного разве не вправе я надеяться, что Вы щедрой рукой примете тот посильный дар, который столь высокой особе подношу я, человек, занимающий столь низкое положение?

Пьетро Аретино

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Иностранец.

Дворянин.

Мессер Мако.

Санезе, его слуга.

Мастер Андреа, живописец.

Бродяга, торгующий занимательными книжками.

Россо, Каппа — стремянные Параболано.

Фламминио, Валерио — лакеи Параболано.

Параболано, влюбленный.

Рыбак.

Причетник из ризницы собора Св. Петра.

Семпронио, старик.

Альвиджа, сводня.

Грилло, слуга мессера Мако.

Дзоппино.

Настоятель монастыря Арачели.

Магистр Меркурио, врач.

Тонья, жена Арколано

Арколано, булочник.

Жид.

Пристав и стражники.

Бьяджина, служанка синьоры Камиллы.

ПРОЛОГ,

произносимый иностранцем и дворянином.

Иностранец. Это место напоминает мне душу великого Антонио де Лейва,{30} настолько оно прекрасно и великолепно. Наверное, здесь будут справлять какой-нибудь большой праздник. Хочу об этом спросить вон того дворянина, который там прогуливается. Эй, эй, синьор, не сумеете ли вы объяснить мне, для чего предназначается столь пышное убранство?

Дворянин. Для одной комедии, которую вот-вот будут разыгрывать.

Иностранец. А кто ее сочинил? Божественная маркиза Пескара?{31}

Дворянин. Нет, ибо ее бессмертный стиль доставил ее великому супругу место в числе небожителей.

Иностранец. Не синьора ли Вероника да Корреджо?

Дворянин. Нет, ибо она посвящает свой возвышенный талант трудам более достославным.

Иностранец. Луиджи Аламанни?{32}

Дворянин. Луиджи воспевает заслуги наихристианнейшего из королей, хлеба насущного для всякого дарования.

Иностранец. Ариосто?

Дворянин. Увы, Ариосто отправился на тот свет, ибо на этом он в славе более не нуждался.

Иностранец. Смерть такого человека — большая потеря для всего человечества, ведь помимо своих талантов он обладал верхом доброты.{33}

Дворянин. Он легче бы обрел блаженство, когда бы обладал верхом злобы.

Иностранец. Почему?

Дворянин. Потому что он никогда не умер бы.

Иностранец. Ну, зубоскальство тут вряд ли уместно. Однако скажите, тогда, быть может, это творение милейшего Мольца или Бембо, отца Муз,{34} коего я должен был бы назвать в первую голову?

Дворянин. Ни Бембо, ни Мольца, ибо один сочиняет историю Венеции, а другой — похвалы Ипполиту Медичи.{35}

Иностранец. Кто же тогда? Гвидиччоне?{36}

Дворянин. Нет, ибо он не унизил бы своего чудодейственного пера писанием таких побасенок.

Иностранец. Так это, верно, Риччо,{37} чья в высшей степени серьезная комедия была представлена папе и императору.

Дворянин. Нет, комедия не его, так как в настоящее время он обратился к более достойным занятиям.

Иностранец. Кажется, я догадываюсь: это сочинение какой-нибудь бездарности quœ pars est[10].{38} Господь, того гляди, прикажет, чтобы поэты нас затопили, как те же лютеране. Если бы Бакканский лес целиком состоял из одних лавров, их все равно не хватило бы для увенчания тех, кто распинает Петрарку и в своих комментариях заставляет его говорить такое, в чем он не признался бы и на дыбе.{39} Счастье Данте, что своей чертовщиной он не подпускал к себе этих мерзавцев, иначе уже давно распяли бы и его.

Дворянин. Ха-ха-ха!

Иностранец. А может быть, ее написал Джулио Камилло?

Дворянин. Не он написал ее, потому что занят: показывает королю всю тьму чудес, сотворенных его гением.

Иностранец. Так это — Тассо?{40}

Дворянин. Тассо все собирается отблагодарить князя Салернского{41} за его внимание. Однако, так и быть, открою вам правду: это сочинение Пьетро Аретино.

Иностранец. Хотя бы мне пришлось подохнуть от нужды, я все равно хочу его послушать, ибо наперед уверен, что услышу что-нибудь про пророков и про евангелистов. А может быть, он вообще там никого не касается?

Дворянин. Судя по тому, с каким жаром он прославляет доброту короля Франциска{42}…

Иностранец. А кто не хвалит его величества?

Дворянин. Тогда признайте, что кто же не хвалит еще и герцога Александра, и маркиза дель Васто, и Клаудио Рангоне, эту жемчужину доблести и ума?

Иностранец. Три цветка еще не составляют гирлянду.

Дворянин. А щедрейшего Максимиллиано Стампа?{43}

Иностранец. Найдите человека, который назвал бы другие имена.

Дворянин. Лотарингского, Медичи и Тридентского?{44}

Иностранец. И точно, он хвалит всех, кто этого заслуживает. Но почему не кардинала Лотарингского, кардинала Медичи, кардинала Тридентского?

Дворянин. Чтобы не порочить их имен кардинальским званием.

Иностранец. О! Хорошо сказано! Ха-ха-ха! А скажите мне, о чем там идет речь?

Дворянин. Автор одновременно описывает две проделки. Сначала появляется сиенец мессер Мако, который прибыл в Рим, чтобы исполнить обет, данный некогда его отцом, мечтавшим сделать сына кардиналом. А так как мессеру Мако дали понять, что никто не может стать кардиналом, не сделавшись предварительно придворным, он берет себе в наставники мастера Андреа, думая, что тот — мастер по изготовлению кардиналов. Отведенный указанным мастером Андреа в баню, он твердо верит, что баня и есть та форма, в которой отливаются придворные. Наконец, принаряженный и напомаженный Мако, в полном ослеплении, вознамеревается завладеть всем Римом, причем тем способом, о котором ты сам услышишь. А с мессером Мако путается некий синьор Параболано из Неаполя, один из тех Акурсиев или Сарапиков,{45} что, выведенные из стойла и конюшен, поставлены бесстыжей Фортуной управлять всем миром. Этот Параболано, влюбившись в Ливию, жену римлянина Луция, и скрывая эту тайну, все выбалтывает во сне. Любимый стремянный Параболано — Россо, подслушав тайну, предает его, внушив ему, что та, в кого он влюблен, пылает страстью и к нему. Познакомив его со сводней Альвиджей, он вдалбливает ему в башку, что это — кормилица Ливии, и сводит его не на Ливии, а на жене булочника Арколано. Комедия все это вам расскажет по порядку, ибо я в точности всего не припомню.

Иностранец. А где происходят эти милые проказы?

Дворянин. В Риме! Разве вы его не узнаете?

Иностранец. Как? Это Рим? Вот никогда не сказал бы!

Дворянин. Напоминаю вам, что он побывал в руках у испанцев,{46} дабы очиститься от своих грехов. Однако отойдем в сторонку, и, если вы увидите, что действующие лица выходят на сцену чаще пяти раз, не смейтесь, ибо даже цепи, удерживающие мельницы на реке, не удержали бы нынешних безумцев. Помимо этого, не удивляйтесь, если комический стиль не соблюден в должной мере, ибо в Риме живут на иной манер, чем жили в Афинах.

Иностранец. Кто же в этом сомневается?

Дворянин. А вот и мессер Мако! Ха-ха-ха!

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Мессер Мако, Санезе.

Мессер Мако. Наконец-то Рим — эта coda mundi.{47}

Санезе. Вы хотите сказать — caput.{48}

Мессер Мако. Все одно. И если бы я сюда не приехал…

Санезе. То хлеб заплесневел бы.

Мессер Мако. Я говорю, что, если бы я сюда не приехал, я никогда бы не поверил в то, что Рим красивее Сиены.

Санезе. Разве я вам не сказывал, что Рим — это Рим? А вы все свое: в Сиене — кордегардия с караулом, университет с докторами, фонтан Бранда и фонтан Беччи, площадь с народом, праздник в середине августа, колесницы со свечами, лентами и водяными струйками, бой быков, конское ристалище и сотни и сотни сиенских сухариков и марципанов.

Мессер Мако. Да, но ты забываешь, что к нам благоволит сам император.

Санезе. Ну, это уже ни к селу ни к городу.

Мессер Мако. Замолчи! Вон в том окне, видишь, обезьянка? Тетка, а тетка?

Санезе. И вам не стыдно окликать на улице обезьян? Вы готовы лопнуть, только бы вас приняли за сумасшедшего. Ведь кто же догадается, что вы из Сиены?

Мессер Мако. Тише, никак, это попугай разговаривает?

Санезе. Это дятел, хозяин.

Мессер Мако. Не ври, попугай.

Санезе. Это одна из тех пестрых птичек, которую ваш дедушка купил вместо попугая.

Мессер Мако. Я же показывал его перья ювелиру, свинцовых дел мастеру, и он говорит, что с виду они попугаичьи и очень уж хороши.

Санезе. Простите меня, но вы балда, если верите этому ювелиру.

Мессер Мако. Я не я, если тебя не проучу.

Санезе. Не сердитесь.

Мессер Мако. Хочу сердиться и буду сердиться! А если ты меня не ценишь, тем хуже для тебя.

Санезе. Я вас ценю.

Мессер Мако. Во сколько?

Санезе. В один дукат.

Мессер Мако. Вот я и полюбил тебя. Знай это.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Мастер Андреа, мессер Мако, Санезе.

Мастер Андреа. Вы ищете хозяина?

Мессер Мако. Вы отлично знаете, что я его хозяин…

Санезе. Дайте мне сказать, я владею римским наречием.

Мессер Мако. Ну и говори.

Мастер Андреа. Послушайте, вы хотите найти место?

Санезе. Мессер Мако, ученый in libris, богатей из Сиены…

Мастер Андреа. К делу! Я говорю, что буду платить вам пять карлинов в месяц и что вам ничего другого не придется делать, как ухаживать за четырьмя конями и двумя мулами, таскать на кухню дрова и воду, подметать дом, ездить верхом с поручениями и чистить одежду, а остальное время можете ковырять в носу или скрести задницу.

Мессер Мако. По правде говоря, я приехал сюда с определенной целью…

Санезе. …сделаться кардиналом и договориться с…

Мессер Мако. …королем Франции.

Санезе. Вернее, с папой. Разве я не просил вас: «Дайте мне сказать»?

Мастер Андреа. Ха-ха-ха!

Мессер Мако. Над чем изволит смеяться досточтимый синьор?

Мастер Андреа. Смешно, что вы добиваетесь небылицы. Не подлежит сомнению, что надо сначала сделаться придворным, а уж потом кардиналом. И я — профессор, преподающий всю эту придворную премудрость. Так, через мои руки прошел монсеньор де ла Сторта, преподобнейший в Боккано, декан из Монтемари и патриарх Мальяны. Если вам угодно, могу заняться и с вашей милостью. Ибо у вас такой вид, что вы делаете честь своему отечеству.

Мессер Мако. Что ты на это скажешь, Санезе?

Санезе. Это мне нравится, это как раз по мне, это меня устраивает.

Мессер Мако. Когда же вы начнете?

Мастер Андреа. Хоть сегодня, хоть завтра или когда вашей милости будет угодно.

Мессер Мако. Хотелось бы начать сейчас.

Мастер Андреа. Сделайте одолжение. Вот только сбегаю за книжкой, которая учит, как сделаться придворным, и тотчас же прилечу обратно к вашей милости. Где вы остановились?

Мессер Мако и Санезе (в один голос). В доме у Чеккотто-генуэзца.

Мастер Андреа. Говорите по очереди, ибо говорить двоим в один голос не полагается.

Мессер Мако. Этот лодырь сбивает меня с толку.

Санезе. Я вовсе не лодырь; вы же знаете, я собирался идти в солдаты, но вы сами не захотели, чтобы я подвергался опасности.

Мастер Андреа. Не волнуйтесь, у нас в Риме по праздникам всех зовут лодырями. Я тотчас же вернусь.

Мессер Мако. А вас как зовут?

Мастер Андреа. Мастер Андреа, проще простого. К вашим услугам, синьор.

Мессер Мако. Будьте здоровы.

Санезе. Скорее возвращайтесь.

Мастер Андреа. Отныне я ваш слуга.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Мессер Мако и Санезе.

Мессер Мако. Sic fata volunt?{49}

Санезе. А теперь будьте поосторожней с вашими изречениями.

Мессер Мако. Что ты там болтаешь?

Санезе. Скажите: «К вашим услугам». Разве вы не слыхали, как сказал мастер: «К вашим услугам, синьор»?

Мессер Мако. «К вашим услугам, синьор». И при этом надо держать шапку в руке. Не так ли?

Санезе. Да, хозяин. Приосаньтесь, оправьте одежду, больше важности. Так, хорошо. Шагайте свободнее, проще. Хорошо, отлично!

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Бродяга, торгующий занимательными книжками, мессер Мако, Санезе.

Бродяга. Кому занимательные истории? Кому занимательные истории?

Мессер Мако. Помолчи! Что он там кричит?

Санезе. Видно, придурковатый.

Бродяга. Кому занимательные истории, истории, истории? Война турок в Венгрии!{50} Проповеди брата Мартина! Собор! Английские дела! Торжественная встреча папы с императором! Обрезание воеводы! Погром Рима! Осада Флоренции! Переговоры в Марсилии и их завершение! Истории, истории!

Мессер Мако. Беги, лети, скачи, Санезе, на тебе юлий и купи мне чтение для придворных, ибо я хочу содеяться придворным еще прежде, чем вернется мастер. Но смотри, сам не стань придворным раньше меня. Слышишь?

Санезе. Куда мне? К черту! Эй, ты там, со своими книжками! Эй ты, с твоими писаниями! Эй ты, с бумажонками! Эй там! Эй ты! Эй вы! Чтоб тебе пусто было!.. Он свернул за угол. Бегу за ним.

Мессер Мако. Живо, говорю тебе, не упусти его!

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Мессер Мако, один.

Мессер Мако. Ну и улицы! Чудо, если увидишь камушек. Там наверху в окне вижу красавицу, это наверняка герцогиня Римская. Я чувствую, что влюбляюсь. Если буду кардиналом, если стану придворным, она от меня не ускользнет. Она смотрит на меня, она меня приметила. Я не я, если она не попадется мне на крючок. Но вот и Санезе! Где же книжка, Санезе?

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Санезе, мессер Мако.

Санезе. Вот она. Прочитайте заглавие.

Мессер Мако. «Жизнь турок, сочинение епископа Ночерского». Чтоб тебе пусто было! Что ты хочешь, чтобы я делал с этими проклятыми нехристями? Я чуть не сказал, что хотел ими подтереться. Вон ее!

Санезе. Я у него попросил про придворных, и он мне дал эту книжку и сказал: «Узнай у своего хозяина, не хочет ли он получить французскую болезнь от Страшиносиенца?»

Мессер Мако. Какую такую французскую болезнь? Разве я таков, чтобы ее получить?

Санезе. А разве так больно ею болеть?

Мессер Мако. Пошли домой, я готов тебя убить.

Санезе. А я не дамся, хозяин.

Мессер Мако. Вот подожди, я возьму Грилло, а тебя рассчитаю.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Россо, Каппа.

Россо. Наш хозяин самый благородный палач, самый отменный негодяй и самый почтенный осел во всей Италии. Что бы там ни говорили, но не прошло и тысячи лет, как он был в одной компании с Сарапика, а теперь можно с ним разговаривать только в полнолуние.

Каппа. И уж конечно, соврал бы тот, кто вздумал бы утверждать, будто он не сволочь. Да я и сам заметил одну его вшивую подлость — он говорит слугам, которые к нему нанимаются: «За месяц вы испытаете меня как хозяина, а я за месяц испытаю вас как слугу; если вам понравлюсь, вы останетесь в доме, а если вы мне не понравитесь, вам придется уйти», а в начале следующего месяца он говорит: «Вы мне не подходите».

Россо. А, понимаю, в чем хитрость: таким способом он достигает того, что его хорошо обслуживают, а жалованья он не платит.

Каппа. Хорош гусь! Вроде смешно и жутко, потому как и в Бога-то перестаешь верить, когда видишь этакую скотину, которая, опершись на двух лакеев, заставляет шнуровать ему башмаки, и если шнурки оказываются разной длины и концы их не сходятся, он начинает орать благим матом.

Россо. А ты забыл про надушенную бумагу, которую ему приносят в нужник на серебряном подносе, и о том, что он не станет ею подтираться, покамест ее предварительно не пригубят?

Каппа. Ха-ха! Мне смешно, когда в церкви за каждую «Богородицу», прочитанную стоящим перед ним пажом, он отсчитывает столько же «Отче наш» на своих четках. И разве не потешно, когда означенный паж, прежде чем зачерпнуть святой воды, целует собственный палец и, погрузив его в воду и отвесив самый что ни на есть испанский поклон, подносит хозяину кончик этого пальца, которым мерзавец крестит себе лоб?

Россо. Ха-ха! Это, пожалуй, почище бывшего приора в Капуе, который, когда собирался помочиться, заставлял одного пажа развязывать ему гульфик, а другого — вытаскивать оттуда соловья, а когда ему расчесывали бороду, он ставил перед собой лакея с зеркалом в руке, и если, на беду, какой-нибудь волос выбивался, цирюльнику было худо.

Каппа. Скажи, а ты не обращал внимания на те фиговины, какие он выкидывает, когда чистит зубы после еды?

Россо. Как — не обращал? Конечно, обращал. Прямо не наглядишься, с каким старанием он это делает. В течение чуть ли не трех часов он растирает их водой, салфеткой и пальцем, а потом на любую услышанную шутку он нарочно разевает рот до отказу, чтобы видны были его белые зубы. А разве не уморительно, с какой важностью он расхаживает, закручивает себе волосы на бороде и похотливым взором разглядывает других?

Каппа. Давай как-нибудь темной ночью стукнем его топориком по башке. А там будь что будет.

Россо. Что же, стукнем, и пусть послужит это в назидание другим, подобным ему. Однако вот и Валерио. Боюсь, не подслушал ли он. Пошли-ка отсюда.

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Валерио, один.

Валерио. Ах вы пьяницы, предатели, висельники, удираете? Все равно я все слышал. В добрый час! Хорошее отношение к хозяевам! Вот поди свяжись с такими бандитами! Пожалуй, что на Россо хозяин и в самом деле косо смотрит. Правда, он и не стоит той одежды, которая ему каждый год выдается. Однако, чтобы сделаться любимчиком у этаких господ, надо делать и говорить только самое скверное, на что ты способен, тогда благо тебе будет. Ведь того, кто притворяется голубком, сокол и клюет в первую очередь.

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Фламминио, Валерио.

Фламминио. Чего ты здесь хнычешь в одиночестве?

Валерио. Я вне себя от тех гнусностей, которые Россо и Каппа наговорили тут о хозяине. И если б я только не знал, что их ожидает виселица, я уж, будь уверен, отплатил бы им по заслугам. А всё любовные похождения виноваты: ведь стоит поверить слуге свои тайны, как он тотчас же сядет тебе на шею.

Фламминио. Известное дело. Но ведь таких Россо великое множество. Я собственными ушами слышал, как один из них — ты его хорошо знаешь — говорил всякие поносные вещи о своем хозяине. А между тем хозяин как раз такой человек, каким и надо быть в наше время. Он настоящий синьор, ничуть не хуже других и относится к нему лучше, чем к самому себе. Но чего ради эти придворные господа не берут в услужение ученых или дворян, а предпочитают неучей и простолюдинов?

Валерио. Большой барин желает делать и говорить все, что ему заблагорассудится, ни с кем не считаясь. Он хочет за столом и в постели вкушать только то, что ему по вкусу, и притом так, чтобы ему не делали замечаний. Когда же он сам не знает, чего хочет, то дерется палкой, оскорбляет и истязает как ему вздумается того, кто ему прислуживает. Сам понимаешь, что такого не проделаешь с человеком ученым и знатным. Человек благородного звания скорее пойдет просить милостыню, чем опорожнять нужник или ополаскивать урыльник, а ученый скорее лопнет, чем умолчит о тех бесчестных желаниях, которые возникают у этих господ. Итак, ясно, что человек, желающий преуспеть при дворе, должен стать глухим, слепым и немым, должен превратиться в осла, вола или козленка. Да, именно так, а не иначе!

Фламминио. И все это проистекает оттого, что большая часть великих мира сего настолько темного происхождения, что люди более знатной крови колют им глаза. Потому-то они усиленно добывают себе гербы и находят себе титулы, чтобы казаться родовитыми.

Валерио. Но кто же благороднее синьора Константино, который был правителем Мореи и князем македонским, а ныне — губернатор Фано?

Фламминио. Оставим эти разговоры, все дело в везении. Скажи-ка лучше, что с твоим хозяином? Он только и делает, что вздыхает.

Валерио. Полагаю, что влюблен.

Фламминио. Этого еще не хватало. Пойдем в Бельведер,{51} погуляем часок.

Валерио. Пойдем.

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Параболано, Россо.

Параболано. Откуда ты?

Россо. С Кампо-ди-Фьори.{52}

Параболано. Кто был с тобой?

Россо. Фраппа, Скуарча, Тарталья и Тарго. Прочитал я и послание, которое дон Чиримония ди Монкада пишет синьору Линдецца ди Валенца. Потом прошелся по улице делла Паче и встретил известную вам синьору, которая собиралась на свою винью,{53} не помню которую. Я чуть дважды не пырнул ножом того, кто с ней разговаривал, но удержался.

Параболано. Иное пламя пожирает мое сердце.

Россо. Будь я женщиной, я скорее сам себя поджег бы, чем отдал хотя бы чуточку огня какому-нибудь синьору. Еще два дня тому назад вы изнывали по ней, а сейчас от нее, видите ли, смердит. В конце концов, господа сами не ведают, чего хотят.

Параболано. Довольно болтать. Возьми эти десять скуди, купи на них миног и отнеси их в подарок тому дворянину из Сиены, который остановился в доме у Чеккотто.

Россо. Этому придурку?

Параболано. Придурок он или мудрец, но ты к нему пойдешь. Ты же знаешь, с каким почетом я был принят в Сиене, в его доме.

Россо. Уж лучше б было подарить ему двух собачек.

Параболано. Разве собак едят, скотина?

Россо. Четыре артишока тоже неплохой подарок.

Параболано. Где же артишоки в этакое время года?

Россо. Заставьте их вырасти.

Параболано. Иди и купи то, что я велел. Скажи ему, чтобы он их съел за мое здоровье и что я навещу его завтра, ибо сегодня занят во дворце.

Россо. Он не отказался бы и от десятка черепах. Думайте, хозяин, когда делаете подарки друзьям.

Параболано. Разве черепахи — это дар, достойный человека с моим положением, бестия? Поворачивайся, отнеси ему миноги и скажи несколько приличествующих случаю слов.

Россо. Уж что-что, а сказать я сумею. Какая жалость, что это не меня послал султан к папе в качестве посла. Я сказал бы ему: светлейший, преподобнейший, превосходительнейший, ваше величество, ваше святейшество, ваше всемогущество и ваше преподобие — и так вплоть до viro domino{54} я отвесил бы один поклон такой, а другой сякой.

Параболано. Altaria fumant!{55} Сними с меня плащ и камзол и отнеси домой, наверх, а я пойду взгляну на лошадей и на сад.

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

Россо, один, в плаще Параболано.

Россо. Хочу посмотреть, хорош ли я в шелках. О, сколько бы я дал за зеркало, чтобы посмотреть, как я выгляжу в этой галантерее! В конце концов, наряды преображают вешалки, и, если бы господа ходили в отрепьях, как наш брат, о, какими они казались бы нам обезьянами, какими бабуинами. Удивительно, почему они не запретят зеркал, чтобы не видеть своих подлых харь? Буду последним болваном, если у меня не поплачут его плащ и его деньги. Ведь высший долг — это ограбить синьора. А пока что разыграем этого рыбака, хозяина же добьем чем-нибудь покрупней. Я вижу, что он торгует рыбой и, по-моему, притворяется ловкачом. Посмотрим, не окажется ли он разиней.

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

Россо, рыбак.

Россо. Этот плащ меня сковывает. Привык ходить налегке, а сегодня приходится важничать. Нет, это не по мне. Что у тебя там, рыбак?

Рыбак. Что угодно вашей милости?

Россо. Нет у тебя миног получше?

Рыбак. Лучших только что забрал экспедитор брата Мариано, чтобы подать их на ужин господам Моро, Брандино, Прото и Троя и всем прочим обжорам, что крутятся во дворце.

Россо. С сегодняшнего дня всех миног, какие тебе попадутся, откладывай для меня. Я экспедитор нашего святейшества, и, если ты окажешься честным человеком, я сделаю тебя поставщиком двора.

Рыбак. Смиренный раб вашей милости, истинно говорю, можете во мне не сомневаться.

Россо. Сколько ты за них хочешь?

Рыбак. Сколько будет угодно вашей милости.

Россо. Все-таки?

Рыбак. Десять дукатов в карлинах. Больше или меньше — как будет угодно вашей милости.

Россо. Восемь — цена преотличная.

Рыбак. Уж лучше пусть ваша милость примет их в дар. Пусть я человек бедный, зато душа у меня щедрая.

Россо. Земля золота не унизит. Однако ты не заметил, привел ли мой слуга мула? Вот увидишь, он приведет буланого, который целых четыре часа не дает себя оседлать. Эдак я, пожалуй, и подохну, если не успею отправить тебя к шлюхам.

Рыбак. Пусть ваша милость не гневается, я сам отнесу рыбу, а мой малыш останется здесь и присмотрит.

Россо. Сделай одолжение. Клянусь телом… если я его только застану в Борго, плохо ему придется. Пойдем, добрый человек!

Рыбак. Иду!

Россо. Ты за кого? За Колонна или Орсини?{56}

Рыбак. Я за того, кто побеждает Медичи!

Россо. А родом откуда?

Рыбак. Родился во Флоренции, у ворот Пинти, и содержал харчевню в тупичке, но, на беду свою, проиграл, напоровшись на туза, который, сколько я ни умолял его назваться червонным, так и не пожелал меня слушать.

Россо. Ха-ха! А зовут тебя как?

Рыбак. Фаченда, с вашего разрешения, и у меня три сестры в Борго к услугам и на радость вашей милости.

Россо. Закажи себе пару штанов в цвет моего герба.

Рыбак. С меня достанет и внимания вашей милости, не извольте беспокоиться, вполне хватит.

Россо. Вентура, наш дворецкий, живет у ворот Святого Петра; я прикажу, чтобы он тебе заплатил, ибо, по правде говоря, денег у меня с собой маловато. Обожди меня здесь, я это тебе мигом устрою.

Рыбак. Отпустите меня поскорей.

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

Россо, один.

Россо. Вот и полагайся на слуг! Я хоть палкой, а перережу ему горло. Грабитель, дармоед, предатель!

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

Россо и причетник из ризницы собора Св. Петра.

Россо. У этого бедняги, которого вы здесь видите, в харчевне «Луна» бесноватая супружница; десять здоровенных бесов разом в нее вселились, а посему прошу, ваше преподобие, ради Христа, совершите над ним нужный обряд. Но предупреждаю, ваша милость, что бедный малый и так уже наполовину спятил, так что осторожней.

Причетник. После того как поговорю со своим приятелем, я охотно помогу. Позовите его сюда.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ

Россо, рыбак, причетник.

Россо. Фаченда?

Рыбак. Я здесь. Что прикажете, ваша милость?

Причетник. После того как я поговорю с этим человеком, я отпущу тебя. Жди меня здесь.

Рыбак. Как прикажет ваша милость.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТНАДЦАТОЕ

Россо, рыбак.

Россо. Нá тебе шесть юлиев, дай их в задаток портному. Когда буду в Риме, заплачу остальное.

Рыбак. И этого слишком много, ваша милость. Берите миноги, раз уж вы состоите при дворе его святейшества.

Россо. Давай их сюда. Придется тащить их самому и изображать слугу, раз уж мой слуга изображает хозяина. Прощай.

Рыбак. Послушайте, послушайте, синьор экспедитор, которую из штанин делать пестрой по вашему гербу?

Россо. Любую. Какую хочешь. Будь здоров.

ЯВЛЕНИЕ СЕМНАДЦАТОЕ

Рыбак, один.

Рыбак. Ну и чудеса! Этот человек платит мне восемь скуди за то, что я с радостью отдал бы за четыре. Вот щедрый экспедитор! Ха-ха-ха! Разоделся в шелк и воображает, что он невесть какое сокровище! Но чего он там болтает с этим причетником? Его болтовне конца-краю нет, как дню без куска хлеба.

ЯВЛЕНИЕ ВОСЕМНАДЦАТОЕ

Рыбак, причетник.

Причетник. Ты что, оглох?

Рыбак. К вашим услугам, синьор.

Причетник. Прости, что заставил так долго ожидать.

Рыбак. Ничего. Чтобы услужить вам, я и до Парижа дошел бы.

Причетник. Хочу тебя утешить.

Рыбак. Куда милосердней помочь мне, чем посылать, например, ко Гробу Господню, ведь у меня и в самом деле пятеро ребятишек мал-мала меньше.

Причетник. Так сколько там у тебя?

Рыбак. Десять.

Причетник. Десять? Число не малое.

Рыбак. В наше время улов изрядный.

Причетник. Да, трудновато такое количество!

Рыбак. Да нет, ваше преподобие. Миноги — пища легкая.

Причетник. Бедняга, ты бредишь.

Рыбак. Как это — бредишь? Спросите любого врача!

Причетник. А появились эти бесы днем или ночью?

Рыбак. Шесть штук я поймал нынче ночью и четырех утром. И все руками, бесов этих я не боюсь. Заплатите мне, ваша милость. Я спешу.

Причетник. Твой отец тебя, конечно, проклял?

Рыбак. Уж так проклял, что оставил совсем нищим.

Причетник. Заставь прочитать обедню Святого Григория,{57} и они в страхе разбегутся.

Рыбак. Какое, к черту, дело миногам до обедни Святого Григория? Заплатите мне сейчас же, иначе мне придется занести все это в Календарь.

Причетник. Хватайте его, преподобные отцы, держите его! Перекрестите его in adjuterium Altissimi.{58}

Рыбак. Ай! Негодяи!

Причетник. Et homo factus est.{59}

Рыбак. Ай! Содомиты!

Причетник. Кусаешься?

Рыбак. Кулаками, разбойники?

Причетник. Et in virtute tua salvum me fac. Acqua santa.{60} Сюда!

Рыбак. Пустите меня, злодеи! Что я, бесноватый, а? Я — бесноватый?

Причетник. Не бойся, не ори, сейчас ты войдешь…

Рыбак. Разве что, как сказал Геркулес, к вам в задницу войду, бесстыдники этакие!

Причетник. In ignem aeternum.{61}

Рыбак. Вы меня туда и повергнете, расстриги!

Причетник. Тащите его внутрь! Conculcabis leonem et draconem.{62}

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТНАДЦАТОЕ

Параболано, один.

Параболано. Ни лошади, ни сады, ни какие иные наслаждения не могут изгнать из моего сердца обольстительного образа Ливии. Я дошел до того, что для меня пища — отрава, отдых — мучение, день — тьма, а ночь, которая, казалось, должна меня успокоить, терзает меня так, что я возненавидел самого себя, я жажду скорее умереть, чем жить в таком состоянии. Но вот мастер Андреа. Если он меня слышал, то непременно высмеет в какой-нибудь канцоне. Уж лучше отправлюсь домой.

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТОЕ

Мастер Андреа, с книжкой в руке, Россо.

Мастер Андреа. Ха-ха! Я нашел себе развлечение. А вот и Россо. Как дела, приятель?

Россо. Ты смеешься, и я смеюсь. Ха-ха! Божественная шутка… Один рыбак… ха-ха!.. Расскажу на досуге, сейчас спешу отнести эту одежду, видишь, у меня на руке, а заодно и эти миноги. Тот, кому они предназначаются, получит только половину, другую же я намереваюсь поглотить сам в наипочтеннейшем кабачке. Прощай!

Мастер Андреа. Будь здоров.

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ

Мастер Андреа, один.

Мастер Андреа. Я обещал найти покровителя для этого сиенца и сам согласился быть его наставником. Вот, принес ему книжку гаданий, она поможет мне сделать из него настоящего придворного. Ага! Тут-то мы за него и примемся, чтобы уже к августу он у нас стал совсем хорошим и исправным. Я втер бы очки и родному отцу, а не то что какому-то сиенцу, заметь я только, что отец вздумал сходить с ума. Ведь заплатить за лошадей тому, кто готов собственные мозги отправить на почтовых, — благодеяние не меньшее, чем очистить мир от доброй части монахов и попов, ибо стоит только башке распроститься со своими мозгами, как она тотчас же наполняется чинами, почестями и всевозможными сокровищами. Такой человек не поменялся бы положением даже с бывшим псарем Сарациной, и, приходя в восторг от любого поддакивания, он брезгует Градасьо, придворным карликом при Медичи. А потому, если мне удастся обработать безумие этого сиенского сопляка, он будет мне обязан не меньше, чем обладатели французской болезни обязаны индийскому древу. Я же вижу, что это за птица! Клянусь честью, я внесу его в синодик дураков, пусть его торжественно поминают в честь и во славу этой страны, достойной своих цепей… чуть было не сказал — Сиены.

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЕ

Мастер Андреа, мессер Мако.

Мастер Андреа. Приветствую, сочувствую и тому подобное.

Мессер Мако. Добрый день и добрый час. А где книжка?

Мастер Андреа. Вот она, к услугам вашей милости.

Мессер Мако. Я не переживу, если вы сейчас же не дадите мне урока.

Мастер Андреа. Вы шутите.

Мессер Мако. Напрасно вы меня оскорбляете.

Мастер Андреа. Разве я вас оскорбил, назвав шутником?

Мессер Мако. Да, потому что я никогда не был шутником, ни я, ни кто-либо из моей родни. Так начнем же.

Мастер Андреа. Главное, что придворный должен уметь, — это сквернословить, быть азартным игроком, завистником, развратником, еретиком, льстецом, злоязычным, неблагодарным, невеждой, ослом; он должен уметь заговаривать зубы, изображать из себя нимфу и быть по необходимости то мужиком, то бабой.

Мессер Мако. Adagio, piano, fermo! Что значит быть то мужиком, то бабой? Я этого шифра не понимаю.

Мастер Андреа. Это значит быть и мужем и женой попеременно.

Мессер Мако. Кажется, я вас понял. Но как сделаться еретиком? Это, кажется, посложнее?

Мастер Андреа. Так слушайте.

Мессер Мако. Я весь внимание.

Мастер Андреа. Когда вам кто-нибудь скажет, что при дворе существует доброта, скромность, любовь и совесть, вы должны ответить: «Не верю».

Мессер Мако. Не верю.

Мастер Андреа. Отлично. А если кто станет убеждать, что грешно нарушать посты, вы ответите: «Плевать!»

Мессер Мако. Плевать!

Мастер Андреа. Словом, если кто будет вам говорить о дворе хорошее, вы должны неизменно отвечать: «Вы лжец».

Мессер Мако. Уж лучше я скажу: «Ты нагло врешь».

Мастер Андреа. Пожалуй, это будет понятней и короче.

Мессер Мако. А почему, учитель, придворные сквернословят?

Мастер Андреа. Чтобы казаться многоопытными, а также из-за жестокости Акурсия и того, кто, распределяя придворные должности, отдает доходные места негодяям, обижает хороших слуг и доводит придворных до такого отчаяния, что они готовы заявить: «Отрекаюсь от единого крещения».

Мессер Мако. А как сделаться невеждой?

Мастер Андреа. Оставаться скотом.

Мессер Мако. А завистником?

Мастер Андреа. Лопаться при виде чужого добра.

Мессер Мако. Как сделаться льстецом?

Мастер Андреа. Восхвалять любое свинство.

Мессер Мако. А как зубы заговаривать?

Мастер Андреа. Рассказывать чудеса.

Мессер Мако. А как изображать нимфу?

Мастер Андреа. Этому вас обучит любая придворная сволочь, из тех, что от обедни до обедни заставляют чистить свои плащи и пушистые кафтаны, словно церковную утварь, и проводят долгие часы перед зеркалом, завивая и напомаживая свои античные головки, и с петрарником в руках болтают по-тоскански, приговаривая: «Клянусь честью», «Ей-богу», «Целую ручки», воображая себя totum continens.{63}

Мессер Мако. А как злословить?

Мастер Андреа. Говорить правду, чистую правду.

Мессер Мако. А как сделаться неблагодарным?

Мастер Андреа. Делать вид, что впервые видишь человека, оказавшего тебе услугу.

Мессер Мако. А ослом?

Мастер Андреа. Спросите любого, начиная с дворцовой лестницы. Для первого урока хватит, второй мы посвятим Кулизею.

Мессер Мако. Подождите! Что такое Кулизей?

Мастер Андреа. Сокровище и утешение Рима. Происходит же от латинского слова «culum», что значит «гузно», «задница», «афедрон» и так далее — на выбор.

Мессер Мако. Каким это образом?

Мастер Андреа. Завтра скажу. А потом перейдем к маэстро Паскуино.{64}

Мессер Мако. Кто такой маэстро Паскуино?

Мастер Андреа. Некто, напустивший холода в штаны синьорам и монсеньорам.

Мессер Мако. Чем он занимается?

Мастер Андреа. Оттачивает стихи.

Мессер Мако. Я тоже пишу стихи и по-латыни и по-итальянски и знаю эпиграмму, меня прославляющую.

Мастер Андреа. Кто ее написал?

Мессер Мако. Хороший человек.

Мастер Андреа. А кто этот хороший человек?

Мессер Мако. Я сам.

Мастер Андреа. Так прочтите ее. Я хочу послушать.

Мессер Мако.

Hanc tua, Penelope{65} musam meditaris avenam

Nil mihi rescribas nimium ne crede colori.

Cornua cum lunae recubans sub tegmine fagi

Tityre tu patulae lento tibi mittit he Ulysses.

Мастер Андреа. Караул! Караул! Грабят! Грабят!

Мессер Мако. Почему вы зовете на помощь?

Мастер Андреа. Потому что некий героический безумец у вас их спер.

Мессер Мако. Кто этот героический безумец?

Мастер Андреа. Способный человек, который в пушечной пальбе не уступит своему дворецкому. Однако продолжайте.

Мессер Мако.

Arma virum que cano vacinia nigra leguntur.

Italiam fato, numerum sine viribus uxor.

Omnia vincit amor, nobis ut carmina dicunt.

Sylvestrem tenui, et nos cedamus amori.

Мастер Андреа. Надо их напечатать и озаглавить в болонском духе, я же предпошлю им жизнеописание автора, моего дорогого и бесценного друга.

Мессер Мако. Ago vobis gratia.{66}

Мастер Андреа. А теперь домой, чтобы все наладить. Но где же ваш слуга?

Мессер Мако. Санезе — негодяй, а Грилло — человек порядочный. Прогоню Санезе к чертовой матери и возьму Грилло. Входите.

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕ

Рыбак, вырвавшийся на волю после побоев.

Рыбак. О, Рим-укротитель! О, вы все еще верите, что это рай земной? Дерьмо! И что за жестокости! Флорентийца водят за нос! Подумайте только, что они сделали бы с сиенцем? Я в бешенстве, я не нахожу себе места! Битых два часа они держали меня привязанным к столбу, как бесноватого, в окружении целой толпы. Они лупили меня, колотили, дробили мне кости! Один требовал, чтоб я стучал в дверь, другой — чтоб я тушил свечу. Сгнить бы вам заживо от дурной болезни! А теперь с Богом, вон отсюда! Наконец-то я понял, что такое Рим! И я, осел, дал себя обмануть! Но попадись мне только этот причетник и эти наглые монахи… клянусь телом… клянусь душой… я раскрою им морды, переломаю кости, выцарапаю глаза! Да будет проклят Рим! Прокляты все те, кто в нем живет, все, кто его любит, все, кто в него верит! И к пущему его позору скажу одно: я-то воображал, что он исправился после того, как Христос покарал его руками испанцев,{67} а вместо этого он стал еще во сто крат гнуснее!

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Каппа, один.

Каппа. Кто не бывал в таверне — не знает, что это за рай. Мой добрый друг Россо сводил меня туда, и мы вдвоем уплели целых пять миног, и притом таких вкусных, что я почувствовал себя на седьмом небе. О святая, о чудотворная таверна! Святая, говорю я, ибо в ней нет ни горя, ни страдания, и чудотворная потому, что вертела вращаются там сами собой. И, уж конечно, добрые нравы и вежливость родились в тавернах, полных всяческих поклонов и полупоклонов, всяких «да, синьор» и «нет, синьор». Сам великий Турка не обслужен так, как посетитель таверны! Будь таверны рядом с парфюмерной лавкой, каждому казалось бы, что оттуда несет, как от вонючки. О нежная, о сладкая, о божественная музыка, издаваемая вертелами, причудливо изукрашенными куропатками, дроздами и каплунами! О сколь ты целительна для моей души! Кто бы усомнился в том, что, не будь я всегда голоден, меня клонило бы ко сну под издаваемые тобою звуки? Конечно, великое блаженство заниматься любовными делами, но все же меньшее, чем просто сидеть в таверне. И вот по какой причине: в таверне нет слез, в таверне нет воздыханий, в таверне не мучает ревность. И если бы Цезарь, справлявший свои триумфы под здешними арками, которые можно видеть то здесь, то там, справлял их в выстроенных для этой цели тавернах, солдаты обожали бы его так, как я обожаю миноги. Я — если только память мне не изменяет — в жизни никогда не воевал, но ради одной миноги подрался бы насмерть с любым водопойцей. Я, к примеру, не завидую, когда какой-нибудь равный мне по положению наш брат стремянной огребает тысячу скудо, но скрежещу зубами, когда кровный враг мой пожирает миногу. Однако надо пойти потормошить портного, ибо завтра мой хозяин собирается вырядиться во все новое. Ох и болван же он!

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Мастер Андреа, мессер Мако.

Мастер Андреа. Вы настоящий паладин в этой одежде.

Мессер Мако. Не смешите меня, ей-богу, не смешите.

Мастер Андреа. Ваша милость хорошо запомнили мои наставления?

Мессер Мако. Всех могу изобразить, всех до одного.

Мастер Андреа. А ну-ка, изобразите герцога, как это делает любая сволочь, чтобы только показаться переодетым кардиналом.

Мессер Мако. Так? Закрыв лицо плащом?

Мастер Андреа. Именно так, синьор.

Мессер Мако. Ой! Вот я и поскользнулся, видно, еще не научился изображать герцога в темноте.

Мастер Андреа. Вставайте же, нескладный вы мой красавчик!

Мессер Мако. Прикажите, чтобы мне прорезали два глазка в плаще, если хотите, чтобы я изображал герцога.

Мастер Андреа. А теперь: как отвечают знатным господам?

Мессер Мако. «Да, синьор» и «нет, синьор».

Мастер Андреа. Галантно. А дамам?

Мессер Мако. «Целую ручку».

Мастер Андреа. Отлично. А друзьям?

Мессер Мако. «Да, клянусь честью».

Мастер Андреа. Мило. А прелатам?

Мессер Мако. «Клянусь Богом».

Мастер Андреа. А как отдают приказания слугам?

Мессер Мако. «Подай туфлю, принеси платье, оправь постель, убери спальню, иначе, клянусь телом…» — не скажу Господним, — «накостыляю тебе так, что ты прямым ходом на тот свет отправишься».

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Грилло, мессер Мако, мастер Андреа.

Грилло. Я вас слышал, хозяин. Мастер Андреа, попросите вы, чтобы меня отпустили подобру-поздорову, не хочу я связываться с этими грубыми скотами.

Мессер Мако. Не беспокойся, Грилло, видишь, я же из сил выбиваюсь, чтобы научиться искусству быть придворным.

Грилло. Отлегло.

Мастер Андреа. Ха-ха! Пойдемте посмотрим на Кампо-Санто, на обелиск, на Святого Петра,{68} на шишку, на банк, на башню ди Нона.

Мессер Мако. А эта башня когда-нибудь звонит к вечерне?

Мастер Андреа. Да, стоит потянуть за веревку.

Мессер Мако. Вот так хреновина!

Мастер Андреа. А потом пойдем по мосту Сикста и по всем римским бардакам.{69}

Мессер Мако. А есть тут бардак для всего Рима?

Мастер Андреа. Рим — это сплошной бардак, как, впрочем, и вся Италия.

Мессер Мако. А это что за церковь?

Мастер Андреа. Святого Петра, входите с благоговением.

Мессер Мако. Laudamus te, benedicimus te.{70}

Мастер Андреа. А, теперь понятно.

Мессер Мако. Et in terra pax bonae voluntatis.{71} Я вхожу, идемте, мастер! Osanna in excelsis.{72}

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Россо, один.

Россо. События гонятся за мной, как гонятся волдыри и болячки за всяким, кто свяжется с Беатриче. Я не говорю о тех десяти скудо, которые я получил вперед, или о миногах, которые я выманил у рыбака, — все это пустяки. Но вот, по милости Божьей и в награду за мое примерное поведение, мне выпала такая счастливая доля, что я не поменялся бы и с любым епископом. Синьор, мой хозяин, влюблен, и тайну этой любви хранит куда строже, чем свои деньги. Судя по тому, как он разговаривает сам с собой, как он вздыхает и впадает в задумчивость, я вот уже несколько дней как догадался, что Купидон анатомирует его сердце, и я уже дважды или трижды открывал рот, чтобы спросить: «Что с вами, хозяин?» — однако смолчал. И что же случилось? Нынче ночью, рыская по всему дому — ведь я по предприимчивости не уступлю любому бродячему монаху, — я приложил ухо к замочной скважине хозяйской спальни и, стоя в этаком положении, услыхал, как он приговаривает во сне, воображая, будто у него с подругой уже завязалась схватка: «Ливия, я умираю, Ливия, я горю, Ливия, я томлюсь», и, бесконечно причитая, предлагает ей свои самые что ни на есть скотские услуги. А затем, вдруг переменив тему, бормочет: «О Луцио, как ты счастлив, что можешь наслаждаться самой красивой женщиной на свете». Потом снова, вернувшись к Ливии, он произносит: «Душа моя, сердце мое, кровь моя дорогая, сладкая моя надежда», и прочее, а засим я услыхал превеликое постельное борение и даже подумал, что вся венгерская рать перешла в наступление. Прослушав всю эту канитель, я вернулся на свою кровать и все слышанное переваривал в своем котелке, обдумывая способ разыграть его так, чтобы разом получить от него все, что мне заблагорассудится. Но потом эта затея совсем было вылетела у меня из головы, пока я был занят своими развлечениями, подшучивая над рыбаком, и вместе с Каппой поедал миноги в препочтеннейшей таверне. Однако и к делу пора: пойду-ка я к Альвидже, готовой совратить само целомудрие, ибо без нее ничего не сделаешь, и, следуя ее указаниям, примусь за доброе дело — прикончу моего хозяина, этого матерого осла и архихренового мерзавца. Нынешние трусливые знатные господа Бог весть что о себе воображают, полагая, что в них влюблены разные там герцогини да королевы. А потому мне легче будет его обмануть, чем оказаться неудачником при дворе. А теперь скорей к Альвидже. О, вот это будет праздник!

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Параболано, один.

Параболано. И все-таки на этом свете — странное безумие. Когда я был в ничтожестве, мысль о том, что я могу подняться выше, меня всегда пришпоривала, теперь же, когда я вправе назвать себя счастливцем, меня томит неведомая лихорадка, которой ни камни, ни травы, ни наговоры побороть не в силах. О Амур! Где пределы твоей власти? Природа, без сомнения, позавидовала покою смертных, когда создала тебя, неизлечимый недуг людей и богов. И что толку дружить с тобой, о Фортуна, если Амур завладел моим сердцем, которое благодаря тебе обреталось на небе, ныне же повергнуто в бездну? И что же мне теперь делать, как не плакать и не вздыхать?

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Фламминио, Семпронио.

Фламминио. А зачем устраивать Камилло при дворе?

Семпронио. С тем чтобы он обучился добродетелям и добрым нравам и таким образом мог приобрести выгодную для себя репутацию.

Фламминио. Добрые нравы и добродетель? И это при дворе? Хо-хо!

Семпронио. В мое время добродетели и добрые нравы встречались только при дворе.

Фламминио. В наше время и ослы обучались в школах. Вы старики, вы следуете правилам старого времени, а мы живем в новое время, черт возьми!

Семпронио. Что я слышу, Фламминио?

Фламминио. Новое Евангелие, Семпронио.

Семпронио. Неужели же мир так скоро испортился?

Фламминио. Мир пришел к заключению, что легче стать дурным, чем хорошим, потому он и есть такой, как я вам говорю.

Семпронио. Для меня это новость. Я как с неба свалился.

Фламминио. Если хотите себе уяснить, в чем дело, расскажите мне, чем хорошо было ваше время, а я расскажу, хотя бы частично, чем плохо мое, ибо рассказать об этом целиком — задача невыполнимая.

Семпронио. По рукам! В мое время, едва только человек приезжал в Рим, он сразу же находил себе покровителя, и в соответствии с его возрастом, положением и желаниями ему давали службу, отдельную комнату, постель, слугу, даровую лошадь, оплачивали прачку, цирюльника, врача, лекарства, одежду один или два раза в год, а свободные доходы честно делились поровну так, что среди слуг никаких жалоб не было слышно. А если кто прилежал к словесности или к музыке, учитель ему оплачивался.

Фламминио. А еще?

Семпронио. В совместной жизни было столько любви и столько щедрости, что ни о каком неравенстве между людьми разного происхождения не могло быть и речи, казалось даже, что все родились от одного отца и от одной матери, и каждый радовался добру своего товарища, как своему собственному. Во время болезни один обслуживал другого, как это делается в монашеских орденах.

Фламминио. Что еще можно сказать?

Семпронио. Многое. Что такое любовь к ближнему и добрые нравы, я знаю, хотя и служил при дворе.

Фламминио. Теперь выслушайте мои доводы. Вы, придворный папы Джанни. В нынешнее время в Рим приезжает человек, исполненный всяческих достоинств, какие только можно пожелать от того, кто собирается служить при дворе, но, прежде чем его допустят до людского пира, ему приходится перевернуть вверх дном чуть ли не самый рай. В мое время дают одного слугу на двоих, а между тем возможно ли, чтобы половина человека обслуживала целого? В мое время пятеро или шестеро живут в одной комнате длиной в десять футов и шириной в восемь, а кому неохота спать на полу, тот покупает или берет себе напрокат кровать. В мое время лошади превращаются в верблюдов, если не заплатить за овес и сено из собственного кармана. В мое время приходится продавать домашний скарб, чтобы одеться, а сами знаете — когда нет ничего своего, то и философия ходит нищей и раздетой. В мое время, если человек, даже состоящий на службе, заболеет, то поместить его в больницу Санто Спирито{73} — значит оказать ему величайшее благодеяние. В мое время нашему брату приходится оплачивать и прачку и цирюльника. А свободные доходы раздаются тем, кто никогда и не был при дворе, или делятся на столько мелких долей, что на одного человека приходится не больше одного дуката, и мы были бы счастливее самого папы, когда бы нам не приходилось спорить и об этом дукате в течение чуть ли не десятка лет. В мое время не только не оплачивают учителей тому, кто хочет чему-нибудь научиться, но, как лютого врага, преследуют всякого, кто учится на собственный счет, ибо нынешние господа не терпят при себе людей более ученых, чем они сами. В мое время мы все готовы сожрать друг друга и, деля между собой все тот же хлеб и все то же вино, питаем друг к другу такую ненависть, какой изгнанник не питает к тому, кто не впускает его домой.

Семпронио. Если все это так, то Камилло останется со мной.

Фламминио. И пусть остается, если только вы не хотите отправить его ко двору, с тем чтобы он стал вором.

Семпронио. Как это — вором?

Фламминио. Вор — это нечто очень древнее. Ведь наименьшим воровством, которое совершил двор, было похищение двадцати трех лет жизни у такого отменнейшего дворянина, каким был мессер Вичченцио Бовио, состарившийся при дворе и получивший в награду за всю свою долголетнюю службу лишь два траурных мундира по случаю чьих-то похорон. А если кто усомнится в его благородстве, пусть вспомнит, — что Бовио от хозяев не получил ничего, ибо повышения получают только невежды, плебеи, паразиты и развратники. Но ведь за вором следует предатель. Чего же проще? Хватит один раз расшаркаться перед теми, кого уже ничем не исправишь, чтобы получить прощение за любое убийство.

Семпронио. Ну а еще что?

Фламминио. Жестокость двора поистине непостижима. Можно подумать, что при дворе нет иных желаний, кроме того, чтобы один или другой отправился на тот свет. И если все же случайно уцелеет кто-то, чье имущество ты себе уже присвоил, ты испытываешь все рези в животе, все боли в боку, все ознобы, которые испытывала твоя жертва, чьи доходы ты облюбовал. Что может быть хуже, как мечтать о смерти того, кто никогда тебя не обижал?

Семпронио. Истинная правда.

Фламминио. Только послушайте. Наши хозяева решили принимать пищу только один раз в день, ссылаясь на то, что две трапезы их якобы убивают; и, прикидываясь, будто закусывают со всеми только по вечерам, они в одиночку нажираются у себя в комнате. И делают они это не столько для того, чтобы казаться воздержанными, сколько для того, чтобы отвадить какого-нибудь виртуоза, который кормится за их столом.

Семпронио. Однако ведь о Медичи рассказывают чудеса.{74}

Фламминио. Одна ласточка еще не делает весны.

Семпронио. Так-то оно так.

Фламминио. Или можно и в самом деле подохнуть от смеха, когда они тайком у себя запираются под предлогом научных занятий. Ха-ха-ха!

Семпронио. Почему ты хохочешь?

Фламминио. Да потому, что, заседая в составе представителей обоих полов, они заставляют какую-нибудь девчонку и какого-нибудь парнишку, весьма нежного и приятного, читать им философию. Однако лучше посудачим о великолепии их трапез. Повар кардинала Понцетта,{75} приготовляя яичницу из трех яиц на две персоны, клал эти яйца, чтобы их казалось больше, под пресс, в котором зажимают складки на поповских шапочках, а когда он распускал их на сковородках, более сальных, чем ворот ризы распутного Юлиана, ветер их подхватывал и носил по воздуху, пока они не опускались на головы присутствующих наподобие диадем.

Семпронио. Ай-ай-ай!

Фламминио. Экспедитор Мальфетты — того самого расточительного прелата, который, умирая с голоду, завещал папе Льву{76} столько тысяч дукатов, — истратил лишний байокко на покупку налима, и преподобный монсеньор хотел было заставить его отнести рыбу обратно; тогда экспедитор договорился со всеми домашними купить этого налима в складчину. Когда налима изжарили и поставили на стол, чтобы сообща насладиться, епископ, услыхав вкусный запах, прибежал и сказал: «Вот мой взнос, дайте и мне поесть».

Семпронио. Ха-ха-ха!

Фламминио. Я слышал — это не мои слова, — что настоятель Санта Мария ин Портико{77} отмерял суп своим слугам столовыми ложками и отсчитывал им куски хлеба, выдавая столько-то по скоромным и столько по постным дням.

Семпронио. Ха-ха-ха!

Фламминио. Да! Чуть не забыл: в ваше время хозяевами в доме были мужчины, а в наше — женщины.

Семпронио. Как это — женщины?

Фламминио. Да, мессер, женщины! В одном доме — не хочу говорить в каком — рассказывают, что матери уж не знаю каких кардиналов разбавляют вино водой, платят жалованье, прогоняют слуг — словом, делают все. А когда их преподобнейшие сыночки позволяют себе излишества в совокуплении или в еде, они их одергивают, как цепных псов. А мать одного знатного прелата получает доходы своего монсеньора и отпускает ему столько-то в месяц на прожитие.

Семпронио. Иди себе с Богом! Мне все ясно. В такие времена лучше находиться в аду, чем при дворе.

Фламминио. Тысячу раз лучше, ибо в аду мучениям подвергается душа, а при дворе — и душа и тело.

Семпронио. Мы еще поговорим. Но я твердо решил скорее собственными руками задушить Камилло, чем отдать его ко двору. А теперь схожу в банк Агостино Киджи{78} за своим жалованьем. Прощай.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Россо, Альвиджа.

Россо. Куда спешишь?

Альвиджа. Туда, сюда… места себе не нахожу.

Россо. Как? Женщина управляет всем Римом и не находит себе места?

Альвиджа. Дело в том, что моя наставница…

Россо. Что случилось с твоей наставницей?

Альвиджа. Ее сжигают.

Россо. Как это, черт возьми, сжигают?

Альвиджа. Увы! Сжигают бедняжку!

Россо. А что она натворила?

Альвиджа. Ничего.

Россо. Значит, людей сжигают ни за что?

Альвиджа. Капелька яду, которую она дала куму ради кумы, стала причиной тому, что Рим теряет такую старуху.

Россо. Люди не понимают шуток.

Альвиджа. Она, как это принято, приказала утопить в реке маленькую девочку, которую родила одна ее знакомая дама.

Россо. Сказки!

Альвиджа. Она свернула шею одному проклятому ревнивцу, разбросав по лестнице какие-то корки.

Россо. Я не дал бы и ломаного гроша за такие шуточки.

Альвиджа. Ты человек прямой, честный, и тебе я могу довериться: она оставляет меня наследницей всего своего имущества.

Россо. Это мне нравится. Но что она тебе оставляет, если не секрет?

Альвиджа. Колбы для перегонки трав, собранных в новолунье, растворы для удаления веснушек, мази для удаления родимых пятен, пузырек со слезами влюбленных, масло для воскрешения… не хотелось бы говорить чего.

Россо. Говори, ведьма!

Альвиджа. Плоти.

Россо. Какой плоти?

Альвиджа. Той, что сидит в… Ты меня понимаешь?

Россо. В гульфике?

Альвиджа. Да.

Россо. Ха-ха!

Альвиджа. Она мне оставляет повязки для подтягивания отвислых грудей, оставляет мне снадобье для зачатия и против зачатия, оставляет мне флакон девственной мочи.

Россо. А что делают с этой мочой?

Альвиджа. Ее пьют натощак через матку, и она очень хороша при месячных. Оставляет мне пергамент из шкуры нерожденного ягненка, веревку невинно повешенного, порошок для убийства ревнивцев, наговоры, чтобы сводить с ума, заклятия для усыпления и рецепты для омоложения. Оставляет мне духа, заключенного…

Россо. Где?

Альвиджа. В урыльнике.

Россо. Ха-ха!

Альвиджа. Что ты хочешь сказать этими «ха-ха!», болван? В урыльнике, да, в урыльнике, и это домовой, который помогает отыскать ворованное, сообщает, любит ли тебя твоя милая или нет, и зовут его Фоллетто. И еще оставила она мне мазь, переносящую по воде и по воздуху к ореховому дереву в Беневенте.

Россо. Да зачтется ей на том свете все то, что она тебе оставила.

Альвиджа. Дай-то Бог!

Россо. Не плачь. Слезами ее не воротишь.

Альвиджа. Уж очень мне ее жаль, Россо! Ведь как вспомню, что все, вплоть до последнего крестьянина, радовались ей при встрече, у меня сердце разрывается! Да что говорить, старуха была редкостная. Помню, к примеру, как она, не отрываясь от кувшина, выпила в «Павлине» чуть ли не шесть сортов разного вина. Ну кто бы ее осудил за это?

Россо. Да благословит ее Господь за то, что она не была из тех привередниц, которые чуть что уже морщат нос.

Альвиджа. Никогда, никогда еще не было старухи более неуемной, напористой и неутомимой.

Россо. Ну?

Альвиджа. У мясника, у колбасника, на рынке, у плиты, на реке, в бане, на ярмарке, на мосту Святой Марии, на посту Куаттро-Капре{79} и на мосту Сикста — всюду и всегда последнее слово оставалось за ней. Стражники, кабатчики, грузчики, повара, монахи и все на свете считали ее Соломонидой, Сивиллой, живой хроникой. Как дракон, рыскала она между виселицами, вырывая глаза у повешенных, и, как воительница, носилась по кладбищам, вырывая ногти у мертвецов в глухой полночный час.

Россо. И все же смерть затребовала ее к себе.

Альвиджа. И какая же была совестливая! В канун Духова дня она не вкушала мяса. В канун Рождества она постилась хлебом и вином, а в Великий пост, если не считать нескольких съедаемых ею сырых яиц, она вела себя как отшельница.

Россо. Словом, тут, в Риме, что ни день, то вешают и жгут, и от этого не убережется ни один порядочный человек, будь он мужчиной или женщиной.

Альвиджа. Ты говоришь мерзости, но ты говоришь правду.

Россо. Еще полбеды, если бы ей обкорнали только уши и заклеймили лоб.

Альвиджа. Еще бы! Это было бы терпимо, как, впрочем, и ношение митры, которую три года назад она напялила в день Святого Петра мученика. Мало того, она уселась в этой самой митре не в повозку, а на осла, чтобы соседи не говорили, что она тщеславна.

Россо. Смирившийся да возвысится!

Альвиджа. Бедняжка! Она была нареченной сестрой «Служителей доброго вина», которых четвертовали один Бог ведает за что.

Россо. Еще одна великая подлость.

Альвиджа. Поистине так.

Россо. Оставим, однако, эти вопиющие несправедливости и поговорим о более веселом. Ведь если бы ты только захотела приложить руку, мы с тобой мигом выбрались бы из болота. Мой хозяин совсем извелся по Ливии, жене Луцио.

Альвиджа. Плевал бы он с высокого дерева.

Россо. Но любовь свою он скрывает. И признался лишь случайно.

Альвиджа. Каким образом?

Россо. Во сне.

Альвиджа. Ха-ха! И что же из того?

Россо. Притворившись, будто мне ничего не известно, я хочу дать ему понять, что Ливия как кошка в него влюбилась, что ей пришлось довериться тебе и что ты ее кормилица.

Альвиджа. Поняла. Можешь не продолжать. Пойдем ко мне и заставим ее добиться своего.

Россо. Сейчас ты мне нужней, чем нужник человеку, принявшему слабительное.

Альвиджа. Входи же, черт!

Россо. Только один поцелуй, королева из королев!

Альвиджа. Оставь меня, проказник!

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Мессер Мако и мастер Андреа, выходящие из собора Св. Петра.

Мессер Мако. Где растут такие огромные бронзовые шишки?

Мастер Андреа. В Равенне, в пиниевых лесах.

Мессер Мако. А из чего сделана эта ладья с тонущими святыми?

Мастер Андреа. Из мозаики.

Мессер Мако. А где изготовляются эти обелиски?

Мастер Андреа. В городе Пизе.

Мессер Мако. А вон на том кладбище много мертвецов? Что это значит?

Мастер Андреа. Не знаю.

Мессер Мако. До чего же мне пить захотелось!

Мастер Андреа. Слава тебе Господи! Вы словно подслушали мою мысль.

Мессер Мако. Venite, adoremus.{80}

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Параболано, один.

Параболано. Молчать? Признаться? Молчание для меня — смерть, признание — ее презрение, ведь если я напишу ей, как я ее люблю, она может счесть для себя унизительным быть любимой человеком столь низкого происхождения; если же я умолчу о своем пламени, то моя потаенная страсть в конце концов испепелит меня.

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Валерио и синьор Параболано.

Валерио. Я стараюсь узнать причину вашей тоски не для того, чтобы корчить из себя светского придворного, но чтобы выполнить долг верного слуги и добыть для вас лекарство ценой хотя собственной моей крови.

Параболано. Это ты, Валерио?

Валерио. Да, это я. Заметив, что Амур делает из вас то, что он обычно делает из всякого благородного существа, хочу узнать все, дабы своей преданностью быть полезным любым вашим желаниям.

Параболано. Нет, дело не в Амуре.

Валерио. Если не в Амуре, то почему же скрывать это от меня, которому ваше благополучие дороже зеницы ока? А если это Амур, то ужели же вы настолько малодушны, что не решаетесь насладиться женщиной? И что должны были бы делать те, кто любит, но лишен всех тех благ, которыми вы так щедро одарены?

Параболано. Если бы бальзам мудрых речей излечивал чужие язвы, то мои ты давно бы уже затянул.

Валерио. Эх, дорогой мой синьор, стряхните с себя столь странное заблуждение и впредь в ущерб себе не утешайте тех, кто так завидует вашему положению. Подумайте: если разнесется слух о снедающей вас тоске, какая от этого будет радость вашим друзьям? Какой прибыток вашим слугам? Какая слава для вашей родины?

Параболано. Ну, допустим, я влюблен, какое же ты мог бы предложить мне лекарство?

Валерио. Нашел бы сводню.

Параболано. А потом?

Валерио. Через нее послал бы письмо той, которую вы так страстно любите.

Параболано. А если она отвергнет мое письмо?

Валерио. Женщины не отвергают ни писем, ни подарков.

Параболано. Что же ты посоветовал бы написать?

Валерио. То, что подскажет Амур.

Параболано. А если она плохо примет?

Валерио. Плохо? О, таких уж больше не бывает. Было время, когда мужчины мучились чуть ли не десятками лет, чтобы только выманить у них словечко! А чтобы заставить их принять письмо, приходилось прибегать чуть ли не к некромантам, и, наконец, когда все уже было как будто слажено, надо было еще непременно повиснуть на какой-нибудь крыше, с риском сломать себе шею, или же в самый разгар зимней стужи просидеть день и полночи в каком-нибудь холоднющем подвале или под стогом сена, в то время когда весь мир пылал от зноя. И при этом достаточно было, чтобы кто-нибудь споткнулся, чтобы у кого-нибудь забурчало в животе, чтобы пробежала кошка, достаточно было любого шороха — и все твои надежды повергались в прах. Но куда я задевал веревочные лестницы? У меня волосы дыбом встают при одной мысли о той бездне, которая разверзается перед тем, кто по ним лазает.

Параболано. Что ты хочешь этим сказать?

Валерио. Хочу сказать, что в наше время входят через дверь и средь бела дня и влюбленным женщинам так везет, что собственные их мужья готовы о них позаботиться. А так как войны, мор, голод и дух времени склоняют людей к тому, чтобы как-нибудь, но доставить себе наслаждение, то вот вся Италия искурвилась настолько, что двоюродные братья и сестры, зятья и невестки, родные братья и родные сестры спариваются как попало, без стыда и зазрения совести. И если бы не стыд, я перечислил бы вам столько имен, сколько у меня волос на голове. Таким образом, синьор, не впадайте в отчаяние, ибо куда скорее можете рассчитывать на удовлетворение своих желаний, чем «Бич государей» на милость генерала имперских войск в Италии.{81}

Параболано. Та уверенность, которую ты мне придаешь, нисколько не умаляет моих страданий.

Валерио. Да ну же! Воскресите в себе ту смелость, которая всегда направляла ваши стопы в самых трудных предприятиях. Пойдемте домой и обдумаем способ, как послать письмо, и, быть может, я сумею связать четыре строки любовных слов к вящей пользе для вас.

Параболано. Идем, ибо ни дома, ни вне его я все равно не нахожу успокоения.

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

Мастер Андреа, один.

Мастер Андреа. Распивая вино, мессер Балда влюбился в Камиллу-пизанку, случайно углядев ее в окне спальни. Это тот случай, когда Купидон превращается в ученого, то есть в болвана. Сама богиня слез расхохоталась бы, когда бы услыхала, как он читает свои стихи. По стилю он вылитый аббат из Гаэты, венчанный на Слоне;{82} он сочинил несколько стихотворений, сотканных сплошь из ворованных строчек. В сравнении с ним и Чинотто, и Касио из Болоньи, и преподобный Марко из Лоди{83} — Вергилии и Гомеры. Если не верите, почитайте его письмо в прозе. Интересно, что этот тупица пишет синьоре Камилле.

ПИСЬМО МЕССЕРА МАКО

«Salve, regina,{84} сжалься надо мной! Ибо ваши благоуханные очи и ваше беломраморное чело, источающее медоточивую манну, убивают меня настолько, что золото и перлы то здесь, то там отвлекают меня от моей любви к вашей особе. И никогда не увидишь таких изумрудных щечек и молочно-пурпурных кудрей, резво играющих с вашей грудью, в коей обитают два сосочка наподобие двух брюквочек, вправленных в гармоничные дыньки. Ради вас я собираюсь сделаться придворным и кардиналом. Итак, найдите время и укажите место, где бы я мог изложить вам муки своего сердца, которое жаждет блаженства в жидких хрусталях вашего марципанного ротика, et fiat voluntas tua, ибо omnia vincit amor.{85}

Ведь Мако умирает из-за вас —

Так смилуйтесь над ним. Хотя бы раз!»

От этих слов может стошнить даже самого неразборчивого монаха. А что за подпись! Неужто Господь Бог повелел, чтобы все в мире перевернулось вверх дном? Кто бы когда поверил, что из добропорядочного, благородного, учтивого и полного даровитых людей города Сиены могла выйти этакая скотина, как мессер Мако? Сердце разрывается от мысли, что он родом из столь великолепного города. Оставим в стороне знаменитых людей, кои в нем были и есть. Довольно и того, что обе сиенские академии — «Ла Гранде» и «Л’Интронати» — украсили собой итальянскую поэзию и облагородили итальянский язык. Еще вчера я был поражен тем, что рассказывал об этом Якопо Этерно,{86} сочетающий в себе владение греческой, латинской и родной словесностью с величайшей добротой. Но кретины всюду бывают, и даже худшей пробы, чем этот мессер «Колупай улиток», который решил канонизироваться в звании шута. А вот вам и он.

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

Мессер Мако и мастер Андреа.

Мессер Мако. С кем это вы беседовали, учитель?

Мастер Андреа. С вашими хреновинами.

Мессер Мако. С моими поэмами?

Мастер Андреа. Вы угадали.

Мессер Мако. Что же вы о них думаете?

Мастер Андреа. Coecus non judicat de coloris.{87}

Мессер Мако. Передайте еще и этот маленький страмботто.{88} Прочтите его вслух.

Мастер Андреа. Охотно.

О звездочка и ангел заодно,

Упрямица с восточными чертами,

Я из-за вас как в гавани судно,

Я сплю под ураганами ночами.

Из Франции пришла твоя краса,

Когда Иуды на земле не стало.

Я так влюблен, что рад придворным стать,

Но мне одно осталось — уповать.

Мессер Мако. Ну как?

Мастер Андреа. О, дивные стихи — мелодичные, насыщенные, наставительные, сладкозвучные, стихи тонкие, стихи ученые, стихи нежные, стихи прелестные, стихи ясные, стихи чистые, стихи приятные, стихи необъятные, стихи божественные. Больше эпитетов не подыщу!

Мессер Мако. Стихи поразительные, не правда ли?

Мастер Андреа. Поразительные, восхитительные, исступительные! Но в них есть ошибка.

Мессер Мако. Какая? Корабль в порте?

Мастер Андреа. Да. Это уж не по-латыни ли?

Мессер Мако. Нет, простая поэтическая вольность. Дальше?

Мастер Андреа. Вы хотели сказать, что по сбруе о лошадях не судят?

Мессер Мако. Да, учитель. А теперь можете удалиться, ибо я ухожу.

Мастер Андреа. Да он спятил куда больше, чем я предполагал.

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

Мастер Андреа, один.

Мастер Андреа. Я держусь того мнения, что этот человек станет всеобщим любимцем при здешнем дворе, ибо он не просто хрен, но хрен порфироносный, не просто дурак, но дурак атласный и не просто болван, но болван на все двадцать четыре карата. И сколь мудр был Джаноццо Пандольфини, когда заявил во всеуслышание: «Как счастлив я, что меня перед папой Львом восхваляли за шутовство», желая этим сказать, что с сильными мира сего необходимо быть шутом, изображать шута и жить как шут. Это отлично понимал и мессер доктор Джиминьяно из Модены, который, чтобы выиграть в Мантуе тяжбу в пользу некоего Джаннино из Корреджо — а тяжба эта была настолько же справедлива, насколько доктор был опытным законником, — стал перед герцогом жонглировать дротиком. Признаемся же наконец, что нельзя нанести знатному синьору большей обиды, чем обхаживать его, притворяясь мудрецом. Однако вернемся к нашему поэту. Прежде чем сделаться кардиналом, согласно данному обету, он еще прокатится на верблюде, ибо слон, которого обучал Джамбатиста д’Аквила, в свое время золотых дел мастер, а потом папский камергер, по рекомендации невестки et cetera, давно уже приказал долго жить. Пока же мне предстоит раздобыть Дзоппино и отправить его к мессеру Мако в качестве посланца от синьоры, который отблагодарит его за чудесное письмо и за неслыханное страмботто.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

Россо, один.

Россо. Альвиджа-то какова? А? С ней держи ухо востро! О! Ее не проведешь, и она смелей самого Дезидерия, который смеялся, пока его терзали клещами.{89} Благо, она сказала бы: «Не хочу, не могу», или: «Боюсь, как бы чего не вышло, если мы предадим такую важную особу». Она все смекнула еще прежде, чем я ей открыл, в чем дело. Умная бестия! Сразу же направила меня по верному пути. Сама она поговорит с синьором, якобы по поручению Ливии. А вот и Параболано. О, да на нем лица нет! Он похож на человека, который подыхает от голода и стыдится пожрать на людях. Да пошлет вам Господь успокоение!

ЯВЛЕНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ

Параболано, Россо.

Параболано. Только смерть может меня успокоить, смерть, которая по природе своей подобна женщинам — бежит от того, кто ее зовет, и преследует того, кто от нее бежит.

Россо. Не отчаивайтесь.

Параболано. Нет, Россо. Я хочу отчаиваться, и дай Бог, чтобы я мог поменяться с тобой местами.

Россо. О Господи, ты слышишь? И почему бы тебе не оказать нам этой милости?

Параболано. Ты этого не пожелал бы, если бы испытывал то, что испытываю я.

Россо. Ах, пустые слова, хозяин!

Параболано. О, если бы это было так.

Россо. Однако не впадайте в уныние. Сейчас я вам скажу такое, что способно утешить не только вас, но даже слугу священника.

Параболано. О, горе, горе!

Россо. А ну-ка, давайте займемся делами придворными. Быть может, они вас хоть немного рассеют. Вот вы уже начинаете немного улыбаться. Прислушайтесь к моим словам. Одна особа, самая благородная, самая богатая и самая красивая на этом свете — а это важнее всего, — сохнет по вашей милости, и, боясь умереть, она поведала о своей любви кормилице, а кормилица из жалости к ней поведала об этом мне.

Параболано. Коли так, скажи мне ее имя.

Россо. Вам придется отгадать.

Параболано. Ее имя начинается с буквы «А»?

Россо. Нет, синьор.

Параболано. С «Г»?

Россо. Не угадали.

Параболано. С «Н»?

Россо. Вы чуть-чуть было не попали в точку.

Параболано. С «С»?

Россо. Ну нет, это уже далеко.

Параболано. С буквы «В»?

Россо. Делайте, как я скажу.

Параболано. Да говори же!

Россо. Вы азбуку знаете?

Параболано. Слава Богу!

Россо. Это чудо.

Параболано. Почему?

Россо. Потому что господа обычно не забавляются такими ученостями. А теперь читайте азбуку, и, когда дойдете до той буквы, с которой начинается ее имя, я вам скажу, иначе я его никогда не вспомню. Начинайте.

Параболано. А, б, в, г, д, е, ж… Какая-нибудь из этих?

Россо. Продолжайте.

Параболано. На какой букве я остановился?

Россо. Не помню. Начинайте с начала.

Параболано. А, б, в, г, д, е, ж, з, и, к…

Россо. Тише, сейчас будет. Продолжайте.

Параболано. М, н, о…

Россо. А куда девалось «л»?

Параболано. Ах! Россо — божественный, небесный, бессмертный!

Россо. Этак вы сочините целую книгу в мою честь.

Параболано. Моя Ливия!

Россо. Так вам кажется, что я ее знаю?

Параболано. Где я?

Россо. В Эмаусе.

Параболано. Мне это снится?

Россо. Да, вам снится, что вы вызволили меня из людской.

Параболано. Идем домой, уважаемый Россо.

Россо. Еще совсем недавно я был предателем.

Параболано. Ты ошибаешься.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТНАДЦАТОЕ

Мастер Андреа, Дзоппино.

Мастер Андреа. С тех пор как существуют шутки, более забавной еще не бывало.

Дзоппино. Я ему скажу, что синьора Камилла посылает меня к нему и что, если бы не дон Диего ди Лайнио, который из ревности держит ее взаперти, он мог бы к ней явиться и в своей одежде, но по названной причине он непременно должен надеть на себя одежду носильщика. Тише! Этот болван тут как тут. Вот уж смеху-то будет!

ЯВЛЕНИЕ СЕМНАДЦАТОЕ

Дзоппино, мессер Мако, мастер Андреа.

Дзоппино. Моя госпожа, синьора Камилла, целует руки вашей милости.

Мессер Мако. Она страдает по мне, не правда ли?

Дзоппино. Несказанно.

Мессер Мако. Как только она родит мне сына, я заплачу за самые пышные крестины.

Мастер Андреа. Что ты о нем думаешь?

Дзоппино. Теперь, поглядев на это чудо вблизи, я верю, что она без ума от него.

Мессер Мако. Сколько поцелуев запечатлела она на моем письмеце?

Дзоппино. О! Больше тысячи.

Мессер Мако. Сердечная! Сладостная! Коварная! А с моим страмботто что она сделала?

Дзоппино. Сокрыла его.

Мессер Мако. С чьей-либо помощью?

Дзоппино. Да, с помощью своего портного. Однако пора бы и отдохнуть нашему архипоэту: он слишком усердно холит, поит и кормит своего пегасийского осла, с помощью которого зарабатывает свои навозные регалии.

Мессер Мако. Это была простая импровизация.

Дзоппино. Везет вам как утопленнику.

Мессер Мако. Но ведь я — это я.

Мастер Андреа. Вы о себе непомерно высокого мнения.

Мессер Мако. О вы, что присланы сюда синьорой Камиллой, знаете ли, что я хочу сказать вам?

Дзоппино. Нет, синьор.

Мессер Мако. Как только я получу из Сиены марципаны, я подарю вам парочку.

Мастер Андреа. Разве я не говорил тебе, что он щедрее любого папы или императора? А теперь пойдем посовещаемся, как спровадить мессера к синьоре.

Мессер Мако. Только поскорее, время не терпит. Эй, Грилло, Грилло, обожди у окна!..

ЯВЛЕНИЕ ВОСЕМНАДЦАТОЕ

Грилло, у окна, мессер Мако, мастер Андреа, Дзоппино, снаружи.

Грилло. Что прикажете?

Мессер Мако. Ничего. Впрочем, да. Эй, Грилло!

Грилло. Я здесь. Что вам угодно?

Мессер Мако. Не помню.

Мастер Андреа. Входите, синьор Дзоппино.

Дзоппино. Пусть сначала войдет ваша милость, маэстро Андреа.

Мастер Андреа. Нет, сперва ваша милость.

Дзоппино. Нет уж, ваша.

Мессер Мако. Первым войду я, а вы за мной.

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТНАДЦАТОЕ

Россо, один.

Россо. Хозяин наобещал своему Россо все титулы, которые граждане Норга или Тоди дают своим посланникам.{90} Он клятвенно обещал мне богатства и чины и хочет, чтобы я давал ему советы, им руководил и повелевал. Так отправляйтесь же к потаскухам все вы, которые ничего не умеете делать, кроме как красиво кланяться, держа в руке блюдо или же хорошо вымытый стакан, разговаривать не иначе как на цыпочках и весь день развлекать синьоров музыкой и сочинять для них славословия, воображая, что таким способом вы сможете втереться к ним в доверие. Ничего вы не смыслите! Главное — это добывать им хороших девчонок. Как только хозяин клюнул, он мигом берет тебя с собой в Рим, ласкает, холит и задаривает, а там, глядишь, и шапочка с медалью и подвесками из презренного золота, которую ты должен носить из любви к нему. Впрочем, давно уже пора вести к нему Альвиджу. Если обман обнаружится, придется бежать куда глаза глядят. Мне известны все бардаки в Италии и вне ее, и в них меня не сыщет даже Календарь, который находит все праздники в году. Но я почти уверен, что в этот час я ее не застану, ибо у нее кроме рынка множество и других дел.

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТОЕ

Мастер Андреа, Дзоппино.

Мастер Андреа. Самое лучшее — это облачить Грилло в платье мессера Мако, а его самого — в бергамский костюм Грилло.

Дзоппино. Я тоже переоденусь и, как только увижу мессера Мако у дверей синьоры, сделаю вид, будто принимаю его за носильщика. Подойду и спрошу его, не согласен ли он отнести покойника на кладбище. Ты же в этот самый момент тоже появишься и уговоришь его согласиться. Грилло же притворится, что его не узнает.

Мастер Андреа. Отлично.

Дзоппино. Между тем я скажу, что вышел приказ о высылке мессера Мако, которого уже всюду разыскивает пристав. Смотри не забудь вызвать всех наших друзей, я же пойду вперед и позабочусь обо всем остальном.

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ

Мастер Андреа, Грилло, в одежде хозяина, и мессер Мако, в одежде носильщика.

Мастер Андреа. Идите сюда! Ха-ха-ха!

Грилло. Бархат мне к лицу?

Мессер Мако. Учитель, а я на кого похож?

Мастер Андреа. Ха-ха-ха! Ох! Ох! Вас и с помощью морской карты не разыщешь. Теперь слушайте: если кого увидите, делайте вид, что вы должны вынести ящик от синьоры, а если никого не увидите, входите в дом, принимайтесь за дело и, хоть раз в жизни, дайте волю своим мечтам и желаниям.

Мессер Мако. Мне кажется, что я вот уже тысячу лет жду не дождусь такого случая.

Мастер Андреа. Ты, Грилло, потихоньку следуй за ним и, как вам повстречается ее покровитель, не пугайтесь, он ничего не заподозрит, ибо ты похож на мессера Мако, а мессер Мако — на носильщика.

Мессер Мако. Не отходите от меня, боюсь, как бы это испанское отродье не выпотрошило мне кишки. Горе мне! Вот он. Я боюсь! Я весь дрожу!

Мастер Андреа. Не бойтесь. Идите прямо к ней. Однако что за хитрая бестия этот Дзоппино: глядя на его движения, на походку и на манеру носить плащ и шпагу, можно подумать, что это настоящий испанец-головорез.

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЕ

Дзоппино, переодетый, мессер Мако, мастер Андреа, Грилло.

Дзоппино. Не отнесешь ли покойника на кладбище?

Мессер Мако. Давайте. Мне не впервой.

Дзоппино. Нынче, как хлеб подешевел, вы, сволочи, утруждать себя не хотите.

Мессер Мако. Утруждать себя, конечно, я не собираюсь, разве только ящиком этой синьоры.

Мастер Андреа. Носильщик, помоги этому синьору.

Мессер Мако. Учитель, разве вы меня не узнаете?

Мастер Андреа. Чтоб тебе пусто было! Ты кто?

Мессер Мако. О Господи, я пропал! Я сам себя не узнал в этой одежде! Грилло, разве я не твой хозяин?

Грилло. Клянусь телом того, от кого никогда не отрекусь, я не я, если тебя не прикончу.

Дзоппино. Отпустите этого осла. Пусть он треснет, а я заставлю его нести свою ношу. По городу объявлено, что всякий, кто опознает или захватит некоего мессера Мако из Сиены, прибывшего в Рим без паспорта и в качестве шпиона, обязан доставить его губернатору под страхом смерти. Как полагают, губернатор намерен его оскопить.

Грилло. Горе мне!

Мастер Андреа. Не бойтесь, мы наденем ваше платье на этого носильщика, и пристав, который примет его за мессера Мако, схватит и оскопит его вместо вас.

Мессер Мако. Я носильщик, носильщик, а вовсе не мессер Мако! Помогите, помогите!

Дзоппино. Хватай его, держи! Шпион, обманщик! Ха-ха! Беги за ним, Грилло, как бы чего не вышло. А то какой-нибудь пиявка банкир окажется его родственником и нас за это возненавидит. Так и вижу, как среди прилавков иной сплетник, окруженный толпой зевак, хохочет над этой проделкой.

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Параболано, Валерио.

Параболано. Ну и что, если Россо в шутку злословил обо мне с Каппой?

Валерио. Хоть от похвал такого человека{91} никому не прибудет и от осуждений его ни у кого не убудет, все же не следует восхищаться Россо как вместилищем всех добродетелей.

Параболано. Я восхищаюсь своим здоровьем, но не тем человеком, который услужливо стелит мне постель, и не тем, кто расторопно чистит мою одежду, и не тем, кто считается знатоком хорошего тона, и не тем, кто докладывает мне жалобы моих слуг на меня, и не тем, кто целыми днями морочит мне голову музыкой и стихами, выпрашивая и вымогая у меня подарки. Ты меня понимаешь?

Валерио. Что до меня, то я всегда выполнял обязанности верного слуги и блюстителя вашей чести, и я предпочитаю выслушивать упреки за это, чем похвалу за то, что предложил вам нечто недостойное ни вашего, ни моего положения. Но ведь недостаток общий для всех синьоров — это нежелание слышать правду или вообще что-либо толковое.

Параболано. Молчи, говорят тебе, молчи.

Валерио. Я человек прямой и потому говорю свободно.

Параболано. Успокойся, и пойдем домой.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Россо, Альвиджа.

Россо. Теперь дело в твоих руках.

Альвиджа. Ты думаешь, мне впервой?

Россо. Ну, я-то не думаю.

Альвиджа. Тогда предоставь уж мне обо всем подумать.

Россо. А вот и хозяин. Видишь, с каким кислым лицом он смотрит на небо, скрестив руки на груди… а вот теперь покусывает палец и чешет затылок: ни дать ни взять человек, который в душе произносит проклятия.

Альвиджа. Что ты! Это верные признаки влюбленности.

Россо. О, какое дурачье эти сердечные привередники, которые все время что-то бормочут о всяких герцогинях да княгинях.{92} Я думаю, что чертовски трудно чего-нибудь добиться от благородной дамы, и те, кто хвастается, будто чего-то добился или что-то сказал синьоре такой-то или синьоре такой-то, в конце концов довольствуются простой потаскухой.

Альвиджа. Конечно, хотя и не все эти благородные дамы одним миром мазаны и не всем это нравится, но иные воздерживаются от страха, другие — от стыдливости, некоторые — просто от лени. И никогда не бывает так, чтобы их любовью не пользовался кто-нибудь из слуг или приживальщиков, но это ради чистого удобства.

Россо. Иногда перепадает и домашним учителям, которые, пресытившись сыновьями, братьями и служанками, частенько наставляют рога мужьям своих хозяек.

Альвиджа. Ха-ха! Однако твой хозяин заметил нас.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Параболано, Россо, Альвиджа.

Параболано. Привет почтенной парочке.

Россо. Хозяин, эта женщина хочет вручить вам ключи от Царствия Небесного.

Параболано. Вы кормилица моего ангела?

Альвиджа. Я ваша покорная служанка и кормилица той, для кого вы одновременно и жизнь, и душа, и сердце, и надежда… Чувствую, что моя любовь к воспитаннице доведет меня до геенны огненной.

Параболано. Почему же, уважаемая матушка?

Альвиджа. Потому что честь — сокровище вселенной. Но любовь к своему дитяти превозмогает даже страх перед загробными карами. Я хочу видеть мою Ливию, мою повелительницу, мою дочь живой и счастливой. По воле своей удачливой судьбы — так хочется мне выразиться — она посылает меня к вашей милости и просит вашу милость соблаговолить быть любимым ею. Но и кто бы не влюбился в столь благородного синьора?

Параболано. Коленопреклоненно хочу вас выслушать!

Альвиджа. Нет, это слишком, синьор.

Параболано. Я выполняю всего лишь свой долг.

Альвиджа. Встаньте, ибо в наше время эти ваши неаполитанские штучки всем опротивели.

Параболано. Продолжайте, почтеннейшая матушка.

Альвиджа. Мне совестно разговаривать со столь сиятельным синьором в такой старой юбчонке.

Параболано. Пусть же это ожерелье ее обновит.

Россо. Разве я не говорил тебе, что моему хозяину так же просто подарить сто скуди, как адвокату украсть тысячу?{93} (В сторону.) Он и клопа зарезал бы, чтобы выпить из него кровь.

Альвиджа. По лицу видно.

Россо. Он ежегодно одевает нас с головы до ног во все новое. (В сторону.) Дай Бог, чтобы хоть жалованье-то выплатил!

Альвиджа. Да, таких хозяев поискать надо!

Россо. В людской у него каждый день масленица. (В сторону.) Мы в ней с голоду подыхаем.

Альвиджа. Об этом всюду говорят.

Россо. Мы все ему друзья и братья. (В сторону.) Да будь ты при последнем издыхании, все равно ласкового слова не скажет.

Альвиджа. Как и подобает истинному вельможе.

Россо. Клянусь, он даже перед папой готов замолвить словечко о самом последнем из своих слуг. (В сторону.) Если бы он увидел своего слугу с веревкой на шее, он и тогда не сказал бы ни слова.

Альвиджа. Не клянись, я и так верю.

Россо. Он нас любит, как родной отец. (В сторону.) А вернее, до смерти нас ненавидит.

Альвиджа. Охотно тебе верю.

Параболано. Россо знает мою натуру.

Россо. За это-то я и хвалю вас. И подумайте только, мадонна Альвиджа, ведь ваша крестница уже помолилась Святому Юлиану,{94} чтобы этот синьор в нее влюбился, но поверьте — он другую не удостоил бы своей любви, хотя пол-Рима этого добивается.

Альвиджа. Значит, пока еще он не соглашается?

Россо. Нет, матушка, нет.

Параболано. Этого не говори. Я же благодарю свою счастливую судьбу за то, что Ливия меня полюбила.

Россо. Соблюдайте свое достоинство!

Параболано. Скажите, дорогая мадонна, с каким выражением лица она обо мне говорит?

Альвиджа. С выражением, какое бывает только у императрицы.

Параболано. С какими жестами?

Альвиджа. С такими, какие могли бы совратить и отшельника.

Параболано. Каковы ее обещания?

Альвиджа. Самые щедрые и самые торжественные.

Параболано. Не притворяется?

Альвиджа. Притворяется? Что вы!

Параболано. Любит ли она других?

Альвиджа. Других? Как можно! Она столько из-за вас выстрадала, что, если только перестанет страдать, она перестанет…

Параболано. Из-за меня она никогда страдать не будет.

Альвиджа. Дай Бог!

Параболано. Что она сейчас делает?

Россо (в сторону). Сидит в нужнике.

Альвиджа. Проклинает день, ибо он никак не может кончиться.

Параболано. Какое ей дело до длинного дня?

Россо. А то дело, что она хочет сегодня ночью с вами встретиться. Она твердо решила либо перестать мучиться, либо умереть.

Параболано. Россо правду говорит?

Альвиджа. Сущую правду. Она умрет, если ваша милость не ответит взаимностью. Войдем же, и я вам все в подробностях разъясню и объясню. Подожди здесь, Россо. Сейчас мы вернемся.

Россо. И не подумаю.

Параболано. Входите вы, матушка, первая.

Альвиджа. Помилуйте, синьор, не унижайте меня вашим вниманием. Пусть ваша милость войдет первой.

Россо. Не отказывайте синьору. Ваш возраст дает вам право идти первой.

Альвиджа. Ну, как вам будет угодно.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Мессер Мако, в одежде носильщика, Россо.

Мессер Мако. Что вы мне посоветуете?

Россо. Иди и дай себя повесить, носильщик проклятый!

Мессер Мако. Дайте перевести дыхание.

Россо. Жаль, что ты не сдох.

Мессер Мако. Пристав ищет меня по ошибке.

Россо. Подумаешь, «по ошибке», благо, был бы палач, а то просто пристав.

Мессер Мако. А знаете ли вы синьора Раполано?

Россо. Какого Раполано?

Мессер Мако. Того синьора, который послал мне миноги. Вы меня не узнаете?

Россо. Никак, вы — мессер Мако?

Мессер Мако. Да, мадонна. Я хотел сказать — да, мессер.

Россо. Что это за гнусные увертки?

Мессер Мако. Мастер Андреа вел меня, переодетого, к потаскухам.

Россо. Вел и провел… Все сиенские мозги одного поля ягоды, как попы да монахи.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Параболано, Россо, мессер Мако, Альвиджа.

Параболано. Что скажешь, Россо?

Россо. Скажу, что этот человек и есть ваш сиенский мессер. Его только что обработал этот бездельник мастер Андреа, как вы сами можете это заметить.

Параболано. Клянусь телом Господним, я ему отомщу.

Мессер Мако. Не обижайте его, ведь пристав предатель.

Параболано. Ты, Россо, займи кормилицу, а вы, мессер Мако, следуйте за мной.

Мессер Мако. Синьор Раполано, к услугам вашей милости.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Россо, Альвиджа.

Россо. Ну?

Альвиджа. О, вот уж великий хвастун!

Россо. Ха-ха-ха!

Альвиджа. Знаешь, что меня удивляет?

Россо. Нет, не знаю.

Альвиджа. А то, что он, изнывающий от любви к этой Ливии, воображает, будто и она, в глаза его не видевшая, тоже чахнет от любви к нему.

Россо. Нечего удивляться, ибо такого сорта синьор, прислуживавший некогда лакеем при десяти собаках, а ныне опьяневший от собственного величия, твердо убежден, что весь мир его боготворит. Если бы только можно было заглянуть в его душу, то голову даю на отсечение, что он сам себе не может простить своей любви к Ливии. Он наверняка считает, что это она должна была за ним бегать. Словом, он думает так, как мы пытаемся ему внушить.

Альвиджа. Бедняжка! Дурачок! А теперь вот что я тебе скажу: отныне я собираюсь заняться спасением своей души. Ведь сейчас я уже могу с чистым сердцем сказать: «Мир, иди с Богом!» Я прожила жизнь бурную и наполненную. Сколько позади мимолетных желаний, в исполнении которых я себе никогда не отказывала! В мое время ни Лоренцина, ни Беатричичка, ни Анджолетта из Неаполя, ни Беатриче, ни «Мама не велит», ни сама великая «Империя»{95} не могли меня переплюнуть. Наряды, маски, роскошные дома, бои быков, конские ристалища, соболя с золочеными мордочками, попугаи, обезьяны, десятки камеристок и служанок — все это было для меня сущими пустяками. А толпы синьоров, монсеньоров, посланников? Ха-ха! Мне до сих пор смешно, как я с одного епископа стянула все, вплоть до митры, которую напялила на голову одной из моих служанок, потешаясь над бедным малым. А один сахароторговец оставил у меня все, даже свои запасы, так что в доме у меня еще долго каждая вещь была просахарена. А потом я захворала одной болезнью, название которой так и не узнала, однако ж лечили ее как французскую. От множества лекарств я в конце концов состарилась и стала сдавать комнаты, продав сначала свои кольца, платья и все вещи моей молодости, а потом пришлось заняться стиркой крахмальных рубашек. Когда и это оказалось не под силу, занялась вразумлением молодых женщин, чтобы они не глупили и не требовали от старости осуждения плоти… Ты меня понимаешь? Но что это я хотела еще сказать?

Россо. Ты хотела сказать, что и я в свое время был монахом, половым, жидом, служил на таможне, был погонщиком мулов, полицейским, каторжником по принуждению, а для собственного удовольствия мельником, сводником, шарлатаном, бродягой, слугой при школярах и лакеем при вельможах, а что сейчас я просто грек. Таково было мое участие в жизненной игре. Что же касается нынешнего нашего случая, то слово за тобой, Нанна. Но часть ожерелья моя.

Альвиджа. В моей прекраснейшей речи не было намека на отказ, я только хотела сказать, что заднице моей не шестнадцать лет и что я еще никогда не бралась за подобное предприятие.

Россо. А потому ты должна быть мне особенно благодарной, тем более что оно может оказаться последним.

Альвиджа. Почему последним? Разве меня могут убить?

Россо. Не в этом дело; я говорю «последним», ибо женщинами при дворе больше не пользуются. А случилось это потому, что жениться нынче не модно… выходят только замуж, и благодаря такому отменному способу каждый удовлетворяет свои желания, не нарушая законов.

Альвиджа. Ну и бесстыжий же этот твой двор. Бог знает до чего докатились. И этакое скотство творится под эгидой митры!

Россо. Брось свои причитания! Лучше скажи, что ты можешь сделать, чтобы удержать моего хозяина?

Альвиджа. Да уж что-нибудь да смогу. Неужто ты принимаешь меня за безмозглую дурочку?

Россо. Есть у тебя кто на примете?

Альвиджа. Жена булочника Арколано — лакомый кусочек, и она целиком в моих руках. Прикажу ей прийти к нам в дом, и в темноте мы их спарим.

Россо. Здорово придумала!

Альвиджа. Можно найти сколько угодно благородных дам, которые кажутся божественными только благодаря нарядам и белилам, но которые в действительности весьма жалкие приманки. А у Тоньи — жены булочника — телеса такие белые, тугие, юные и чистые, что сделали бы честь любой королеве.

Россо. Допустим даже, что Тонья уродина и ничего не стоит, но все равно она покажется ангелом моему синьору. Ведь у синьоров меньше вкуса, чем у покойников. Пьют они всегда худшие вина, едят самые отвратительные блюда, принимая их за самые лучшие и самые дорогие.

Альвиджа. Итак, мы договорились. Вот и наш домишко. Возвращайся к хозяину, узнай его решение и час, когда он хочет прийти. И главное — не забудь захватить ожерелье. На досуге его поделим.

Россо. Хорошо, хорошо. Бегу.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Валерио, Фламминио.

Валерио. Вот уже целый час, как ты безумствуешь. Не бросай службы, ибо желания придворного осуществляются именно тогда, когда он меньше всего этого ожидает.

Фламминио. Как могут осуществляться мои желания, коли они еще не созрели? Увидев в зеркале свою седую бороду, я почувствовал, как у меня навернулись слезы от великой жалости к самому себе. Ведь жить-то мне не на что. А следственно, какие могут быть у меня желания? О, я несчастный! Сколько проходимцев, сколько лизоблюдов, невежд и обжор разбогатели на моих глазах, а я — нищий! Довольно, я решил уйти, чтобы умереть в другом месте. Но если что и повергает меня в величайшее уныние, так это то, что я пришел сюда молодым, а ухожу глубоким стариком, пришел одетым, а ухожу голым, пришел напичканный надеждой, а ухожу преисполненным отчаяния.

Валерио. А честь? Неужели ты хочешь зачеркнуть все то время, которое служил верой и правдой?

Фламминио. Это-то меня и убивает.

Валерио. Синьор наш тебя любит, и ты увидишь, что, как только представится случай, он о тебе вспомнит.

Фламминио. Вспомнит? Да! Если бы в Тибре текло молоко, он не разрешил бы мне и палец в него окунуть.

Валерио. Глупости, которые ты сам напрасно вбиваешь себе в голову. Но скажи, куда ты пойдешь? В какой город? К кому?

Фламминио. Мир велик.

Валерио. Был велик, но сейчас он мал настолько, что талантливые люди уже не могут в нем поместиться. Я не отрицаю, что наш двор в упадке, но все же все-то к нему стремятся, все-то в нем уживаются.

Фламминио. Каким бы он ни был, но я решил уходить.

Валерио. Обдумай как следует, а уж потом решай. Сейчас уже не те времена, когда по всей Италии из конца в конец знатные синьоры держали свой пышный двор: в Неаполе был король, в Риме — бароны, во Флоренции — Медичи, в Сиене — Петруччи, в Болонье — Бентивольи, в Модене — Рангони, в особенности граф Гвидо, который своей обходительностью завоевывал всех блестящих людей своего времени, а когда его не стало, ему наследовала великодушная синьора Арджентина,{96} единственный луч целомудрия в наш позорный век.

Фламминио. Я знаю, кто она, и, не говоря о ее редчайших добродетелях, я преклоняюсь перед ней за ту безмерную привязанность, которую она питает к прекраснодушнейшему королю Франциску, и надеюсь скоро увидеть его величество достигшим того благополучия, которое, в соответствии с его заслугами, желает ему эта отменнейшая женщина и весь мир.

Валерио. Вернемся к нашей беседе. Куда же ты направишься? В Феррару? Но что ты будешь там делать? В Мантую? А что ты там скажешь? В Милан? На что ты там будешь надеяться? Послушайся же человека, который желает тебе добра. Оставайся в Риме, ведь даже если бы здесь не было ничего, кроме щедрости дона Ипполито Медичи,{97} служащего примером для двора и прибежищем для столь великого множества талантов, доброе старое время должно неминуемо к нам вернуться.

Фламминио. Возможно, я отправлюсь в Венецию,{98} где я уже бывал, и возмещу свою нищету свободой этого города. Там по крайней мере ни один фаворит и ни одна фаворитка не могут безнаказанно убивать бедняков, ибо только в Венеции правосудие уравновешивает чаши весов, только там страх чужой немилости не заставит тебя превозносить человека, который еще вчера был вшивым ничтожеством. А кто сомневается в заслугах этого города, пусть только взглянет на то, как Господь Бог его возвеличивает; и, уж конечно, Венеция — город святой, настоящий земной рай. А удобство венецианских гондол — разве это не мелодия сладостнейшего безделья? А что значит по сравнению с этим ездить верхом? Ездить верхом — это значит снашивать штаны, приходить в отчаяние от конюхов и ломать себе кости.

Валерио. Разумно говоришь, да к тому же и жизнь там безопасней и долговечней, чем где бы то ни было. Однако, поселившись в Венеции, ты пожалеешь о времени, которое в ней провел.

Фламминио. Почему?

Валерио. Потому что там не ценят талантливых людей.

Фламминио. Плохо же ты знаешь Венецию! Талантливых людей там много, ибо Венеция — приют человеческого разума, благородства и таланта. Рим же — приют подлости и зависти. Где еще найдешь ты второго преподобного брата Франческо Джорджи, питомца всех наук? Блажен тот двор, владыка которого, вдохновленный свыше, поднимает его до высоты, отвечающей его собственным заслугам. А что ты думаешь о высокочтимом отце Дамиано, истинном толкователе Священного Писания, чьи проповеди дробят мрамор сердец? А разве не слыхал ты вчерашнего разговора о Гаспаро Контарини,{99} солнце и жизни философии и греко-латинской учености и зерцале добронравия?

Валерио. Я знавал его великолепие еще в Болонье, в бытность его посланником при кесаре. Я часто слышал упоминания об этих двух достопочтенных отцах, а здесь, в Риме, видел самого Джорджи.

Фламминио. И кто же не поедет нарочным для того только, чтобы лицезреть достойного Джамбаттиста Мемо,{100} спасителя математических наук и мужа великой учености?

Валерио. Знаю его понаслышке.

Фламминио. Понаслышке ты должен знать и о Бевацано. В свое время он был светилом среди римских ученых. Наверняка наслышан ты и о почтенном Капелло. Но как не вспомнить о великом Трифоне Габриелли, чьи суждения охватывают и явления природы, и явления искусства? А в числе других светлых умов мне известен и Джироламо Квирини, воплощенный вкус и воплощенное изящество, поражающий мир как последователь своего дяди, мессера Винченцио, который при жизни прославил свое отечество, а после смерти — Рим. Известен также и Джироламо Молино, любимец муз. А кто не возликовал бы, внимая прелестным сочинениям Лоренцо Виниеро? А какой милый собеседник Луиджи Квирини, который, прославившись на поле брани, стяжал себе славу и как законник! А наш Эвриал, вернее, Аполлон ди Асколи, а также Перо, говорили мне, что в Венеции живет Франческо Саламоне, который своим пением в сопровождении лиры может пристыдить самого Орфея.

Валерио. О нем я слыхал.

Фламминио. Милейший Мольца мне говорил, что там же живут два удивительных юноши — Луиджи Приули и Маркантонио Соранцо, достигшие вершины не только всего, чему можно научиться, но и всего доступного нашему познанию. А по придворному лоску, по добродетели и рассудительности кто может сравниться с такими законченными вельможами, как монсеньор Валерио или монсеньор Бревио?

Валерио. Они хорошо известны в Риме.

Фламминио. Итак, Венеция может хвалиться и сборищем талантливых людей, и благородными развлечениями, но нельзя было не поражаться, слушая великого из великих — Андреа Наваджеро, по стопам которого следует и добрейший Бернардо. Я чуть не забыл о Маффио Лиони, этом втором Демосфене или втором Цицероне, не говоря уже о тысяче других благородных талантов, прославивших наш век, так же как прославил его Эгнацио, единственная ныне опора латинского красноречия. И не воображай, что в Риме ты сможешь встретить какого-нибудь мессера Джованни ди Ледже, рыцаря и графа Санта Кроче, который с премудрой щедростью обнаружил в Болонье все великолепие своей духовной сущности.

Валерио. Словом, если тебе поверить, то тут, в Риме, мы имели дело, за исключением Академии Медичи, со стадом голодных шакалов и всевозможной сволочью, подкармливаемой на чужих кухнях.

Фламминио. И более того. Дабы ты окончательно себе это уяснил, благородный Фиренцуола утверждает, что в Венеции существует некто Береттаи, импровизатор, которому все здешние просто в подметки не годятся. Недаром их заглушает Паскуино. Однако оставим в стороне философов и поэтов. Где же царит такой мир и покой, как не в Венеции? Где же любовь, как не в Венеции? Где изобилие, где благоденствие, как не в Венеции? А что это так, доказывает нам епископ Кьети, прямая противоположность здешним попам, зерцало святости, отец смирения, пример истинного благочестия, который удалился в Венецию с кучкой последователей ради спасения своих душ. Он ненавидит Рим и презирает наш постыдный образ жизни. Я как-то побывал в Венеции во время двух карнавалов и подивился торжествам, которые устраивали цехи, поразился необычайным празднествам, которые разыгрывали великодушные «Реали», изящные «Флориди» и почтенные «Кортези».{101} Я был потрясен при виде стольких именитых горожан, сенаторов, докторов и кавалеров, такого изобилия знати, молодости и богатства. Я собственными глазами читал письмо к наихристианнейшему из королей, в котором было сказано, что, когда поистине светлейший дож Андреа Гритти вкупе со всей всемогущей синьорией взошел на «Бученторе», дабы почтить присутствие французской королевской крови в лице феррарской герцогини, — корабль этот чуть не пошел ко дну, настолько он оказался перегруженным премудростью этих высочайших особ. И что замыслы этих особ, с наивысшей осмотрительностью осуществлявшиеся генерал-капитаном герцогом Урбинским, будут вечно жить в писаниях божественнейшего монсеньора Бембо. И не думай, чтобы синьоры, ведущие переговоры с отменным и справедливым венецианским сенатом от лица своих властителей, были менее приветливы и менее обходительны, чем те, что представляют здесь своих властителей перед его святейшеством. Там пребывает, например, достопочтеннейший легат монсеньор Алеандро. И если бы его ученость и благочестие распространялись и на других прелатов, то это было бы неплохо для доброй славы всего духовенства. А можно ли умолчать о доне Лопесе, хранителе тайн и поручений счастливейшего кесаря Карла Пятого, оплота христианской веры?

Валерио. Ты говоришь о доне Лопесе Сориа, на милости и доброте которого зиждятся все надежды Пьетро Аретино?

Фламминио. Да, я говорю о новом Улиссе.

Валерио. Я склоняюсь перед звуком его имени, и в этом я прав, ибо он — покровитель всякой доблести, в чем бы она ни проявлялась.

Фламминио. Поговори с достойным и верным Джанджоакино и со всеми благородными умами, приезжающими в этот город, и ты поймешь достоинства ученейшего монсеньора ди Сельва, епископа Лавурского, по нравам и осанке которого легко убедиться, что он всем обязан великому королю Франциску. Будучи его посланником в Венеции, он всех поражает своим умом и своей скромностью. А после этого взгляни на сдержанность, строгость и благородное воспитание протонотария Казале, на этот образец истинного великодушия. Не хватило бы и половины Англии, чтобы оплатить его заслуги перед своим королем. Клянусь Богом, Валерио, что человек, замещающий в Венеции превосходительного герцога Урбинского, способен благодаря своим познаниям управлять делами не одного, а двух миров и поистине достоин милости своего синьора. А что за великая фигура этот Висконти, который там же, в Венеции, представляет своего герцога Миланского? Умалчиваю я и о заслугах Бенедетто Аньелло перед великим герцогом Мантуанским, а также о заслугах отменного Джанякопо Тебальдо, достоинства которого равняются достоинствам его родной Феррары. О, сколько нежности в этом старике, сколько преданности в этом человеке! По-моему, он двоюродный брат нашего мессера Антонио Тебальдео, который, по словам синьора, единственного в своем роде вдохновителя муз, еще удивит весь мир своими писаниями, подобно тому как Поллион-аретинец удивит его своими «Священными триумфами»,{102} которые он вскоре выпустит в свет.

Валерио. Ты поистине заткнул мне рот.

Фламминио. Я пропустил еще сонм живописцев и скульпторов, подвизающихся там вместе с добрым мессером Симоном Бьянко. Не упомянул неповторимого Луиджи Каорлини и тех, кто с ним был в Константинополе, откуда только что вернулся великолепный Марко ди Никколо, в душе коего не меньше величия, чем в душе любого короля, почему синьор Луиджи Гритти, пребывающий на вершине славы, и включил его в круг тех, кому он милостиво благоволит. В Венеции же, на посрамление плебеев и злостных завистников, живет прославленный чудодей, великий Тициан, чей колорит дышит тем же, чем дышит живая плоть, наделенная пульсом и дыханием. Недаром изумительный Микеланджело с изумлением расхваливал портрет феррарского герцога,{103} который привез с собой император. А Пордононе,{104} творения которого заставляют нас усомниться в том, природа ли придает осязаемость искусству или искусство — природе? И я не отрицаю, что Маркантонио — единственный, кто владеет резцом, хотя его ученик Джанякопо Каральо из Вероны до сих пор не только ему не уступает, но и превосходит его, как это видно по его гравюрам на меди. И я уверен, что знаменитый Маттео дель Назар, которым равно дорожат и король Франции и искуснейший Джованни из Кастель-Болоньезе, считает чудом резьбу по горному хрусталю, драгоценным камням и стали, выполняемую Луиджи Аникини, который также проживает в Венеции. И там же — Франческо Марколини из Форли, цветущий талант которого преисполнен великих возможностей. Живут там еще добрый Серлио, архитектор болонский, и мессер Франческо Алунио, божественный изобретатель литер на всех языках мира. Кто же еще? Достойный Якопо Сансовино{105} променял Рим на Венецию, и поступил мудро, ибо, если верить словам Андриана, великого отца музыки, Венеция — тот же Ноев ковчег.

Валерио. Верю тебе, а раз я верю твоим словам, я хочу, чтобы и ты поверил моим.

Фламминио. Говори же.

Валерио. То, что ты мне перечислил, — чистейшая правда. Но она тут ни к селу ни к городу. Я утверждаю, что твоя нищета происходит от неуважения ко двору, которым ты всегда отличался. Порицание всех мнений и установлений двора — вот что всегда вредило и будет тебе вредить.

Фламминио. Я предпочитаю вред от правдивости, чем пользу от лжи.

Валерио. По правде говоря, это-то никому не нравится, ибо ничто так не колет синьорам глаза, как истины, тобой изрекаемые. О великих мира сего надо всегда говорить, что творимое ими зло — добро; осуждать их настолько же вредно и опрометчиво, насколько хвалить их безопасно и прибыльно. Им дозволено делать все, что вздумается, нам же не дозволено даже говорить, что думаем. И не нам пристало исправлять чинимые ими преступления, но Господу Богу. Так одумайся же немного и давай побеседуем без раздражения: неужели тебе кажется, что ты поступил разумно, наговорив этакое о дворе?

Фламминио. А что я о нем такого наговорил?

Валерио. Ты изобразил его как еретика, фальшивомонетчика, предателя, наглеца, лишенного чести. И он стал притчей во языцех благодаря твоим россказням.

Фламминио. Вернее, благодаря собственным своим заслугам.

Валерио. Снова ты за свое. Болтать о дворе, как ты это делаешь, еще полбеды, ибо Паскуино всегда говорил о нем правду и всегда будет ее говорить. Но ты перешел на злобу дня, занялся сплетнями, заговорил о чужих мнениях и привилегиях, якобы сказал даже, что у герцогов бывают ноги, как у прочих смертных, — словом, ты выражаешься о них так, что должен бы постыдиться.

Фламминио. Почему я должен стыдиться говорить о том, чего они не стыдятся делать?

Валерио. Потому что синьоры есть синьоры.

Фламминио. Если синьоры есть синьоры, то простые люди есть люди. Синьорам приятно видеть, как умирает с голоду тот, кто им служит, и тем больше они наслаждаются, чем больше страдает человек достойный. К сугубому их позору, они пристают то к невинному мальчику, то к заправскому развратнику, то к старому вонючему козлу. Воспевая их гнусность, я торжествую. И замолчу я лишь тогда, когда хотя бы двое из них по доброте и щедрости сравняются с королем Франции.{106} Но я знаю, что никогда не замолчу.

Валерио. Почему?

Фламминио. Да потому, что скорее увижу этот двор честным и скромным, чем найду там двоих таких людей! Но поскольку — положа руку на сердце — за долгие и долгие годы я настолько привык к своей службе, что жить без нее уже не могу, то вот я и решил отправиться ко двору его величества короля Франции. Ведь даже если бы я не получил там ничего, кроме лицезрения стольких синьоров, стольких военачальников и стольких талантов, я все равно буду жить припеваючи, ибо величие, веселье и свобода французского двора способны утешить любого человека точно так же, как нищета, уныние и раболепие здешнего двора способны повергнуть его в отчаяние… Я не раз слыхал, что ласковая доброта наихристианнейшего из королей столь безгранична, что заставляет всех его боготворить, подобно тому, как неприветливость и грубость всякого другого синьора заставляет всех его ненавидеть.

Валерио. Ты прав. Можно бы воздать и большую хвалу. Но ведь на белом свете существует только один король Франции, и милость его беспредельна, ибо даже те, кто никогда его не видел, им восхищаются, его прославляют, уважают и боготворят.

Фламминио. Потому-то я и хочу бежать от заразы здешнего двора, чтобы перейти на службу к нему, и не скрою от тебя, что у меня есть рекомендательные письма от монсеньора де Баиф,{107} этого блюстителя изящной словесности, и бывшего посла Франциска в Венеции, который обещает мне благосклонный прием у его величества. Не будь на свете этого великого короля, я отправился бы в Константинополь на службу к синьору Альвиджи Гритти,{108} в свите которого собралась вся куртуазность, бежавшая от плебейских синьоров, в коих нет ничего княжеского, кроме имени. К нему поехал бы и сам Пьетро Аретино, когда бы король Франциск не приковал его к себе золотой цепью и когда б великодушный Антонио де Лейва не обогатил его золотыми сосудами и денежными наградами.{109}

Валерио. Слыхал я и о короле и том даре, который Аретино получил от синьора Антонио, этой колесницы всех триумфов, справляемых нашим кесарем. Однако, раз ты уже решил отправиться, дождись отъезда его святейшества в Марсель.{110}

Фламминио. Пришлось бы дожидаться второго пришествия.

Валерио. Так, значит, ты не веришь, что он туда поедет?

Фламминио. Я верю в Господа нашего Иисуса Христа.

Валерио. Что за канцелярские у тебя мозги! Все готовятся к его отъезду, а ты над этим глумишься.

Фламминио. Если папа туда отправится, я начну верить, что мир близится к своему концу или же что папа вернется оттуда порядочным человеком.

Валерио. Почему ты в этом сомневаешься?

Фламминио. Потому что, если это произошло бы, я с радостью ухаживал бы за конями при этом дворе и считал бы себя счастливейшим из смертных. Ведь если наш святой отец снюхается с королем, мы сразу же стряхнем с себя всех вшей. Но если он отправится в Марсель в том же образцовом порядке, в каком мы ходили в Болонью, то я сейчас уже вижу, как над нами будут потешаться французские придворные, проявляющие куда больше пышности в своих нарядах и угощениях, чем мы по своей бедности привыкли это делать. Если бы не великолепие кардинала Медичи, которое скрадывает все остальное, мы походили бы на толпу разорившихся купчиков.

Валерио. Замолчи, выходит хозяин. Пойдем отсюда в местечко поукромнее, и там я тебе объясню, как можно с честью расстаться с этим двором.

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Параболано, Россо.

Параболано. Я видел, как ты входил через садовую калитку. Что говорит мадонна Альвиджа?

Россо. Она поражена вашим отменным обращением, вашим вниманием и вашей щедростью и собирается подтолкнуть в ваши объятия другую особу. Словом, ваша милость не напрасно старались.

Параболано. Это еще ничто по сравнению с тем, что я для нее сделаю.

Россо. Ровно в семь с четвертью означенная особа будет у нее. Но имейте в виду — она настолько стыдлива, что умоляет разрешить ей поработать с вашей милостью в темноте. Однако не беспокойтесь, скоро увидите ее и на свету.

Параболано. Верно, она считает меня недостойным лицезреть ее.

Россо. Ничего подобного. Просто все женщины поначалу ломаются, а потом, отбросив робкую свою стыдливость, готовы удовлетворять плотские свои желания хоть на площади Святого Петра.

Параболано. Ты полагаешь, что дело тут в робости?

Россо. Несомненно. А вы что думаете?

Параболано. Думаю, как сладко любить и быть любимым.

Россо. Сладкая вещь — таверна, говорил Каппа.

Параболано. Сладкая — Ливия, вот что я тебе скажу.

Россо. Бред, фантазия. Что до меня, то я Анджеле-гречанке предпочитаю бокал греческого.

Параболано. Если бы ты находил вкус в каплях амброзии, источаемых влюбленными устами, любое вино по сравнению с этим показалось бы тебе кислятиной.

Россо. Зря вы зачислили меня в девицы, свою долю я уже отведал и не нахожу в ней той сладости, которую находите вы.

Параболано. У благородных мадонн другой вкус.

Россо. Это правда, они и мочатся-то по-другому.

Параболано. Оставь дурацкие твои шутки!

Россо. Почему же дурацкие? Обождите. Разве вы сами не говорили, будто сладость, источаемая языком, который владеет речью, превышает сладость винограда, фиги и мальвазии?

Параболано. Да, но только до известной степени.

Россо. Ох, доведут же меня все эти сонетики Паскуино.

Параболано. Я не знал, что ты любитель поэзии.

Россо. Как же! Было б у меня образование, я непременно заделался бы философом или шляпником.

Параболано. Ха-ха-ха!

Россо. Когда я служил у римлянина Антонио Лелио, я всегда урывал минутку, чтобы почитать стихи, которые он сочинял во славу кардиналов, я их целую кучу выучил наизусть. О, они божественны, и я склоняюсь перед Барбиераччо, который говорит, что нет ничего предосудительного в том, если парочку их прочитывать на каждой утрене между Посланием и Евангелием.

Параболано. О, неплохо придумано.

Россо. Что вы скажете, например, о сонете, в котором говорится:

«И сколько родичей у папы Льва?»

Параболано. Прекрасно.

Россо. А об этом:

«Когда же Константин свершил свой дар,

Чтобы отделаться от злой проказы?»

Параболано. Очень тонко.

Россо.

«Коль папа был одним из трех монахов,

То поваром был сам апостол Петр».

Параболано. Ха-ха-ха!

Россо.

«Захочет ли Святая мона Церковь

Взять горностай в законные мужья?»

Параболано. Здорово!

Россо.

«О кардиналы, будь вы только немы,

Уж мы не захотели бы быть вами».

Параболано. Отлично.

Россо. Попытаюсь достать те, что были написаны для мессера Паскуино в этом году; среди них должны оказаться тысячи занятных вещей.

Параболано. Клянусь честью, Россо, ты настоящий человек.

Россо. Кто этого не знает?

Параболано. Однако не будем терять время. Зайдем домой, а потом ты отправишься к старухе и передашь ей мои приказания.

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Мастер Андреа, мессер Мако.

Мастер Андреа. А вы — давай Бог ноги, когда в этом не было никакой нужды. Ведь только ради вас синьор Параболано, вернувший вас домой in visibilium,{111} заставил меня прибегнуть к чисто неаполитанскому приему.

Мессер Мако. Ладно, поговорим о другом. Скажите, учитель, каким путем рождаемся мы на свет?

Мастер Андреа. Через дырку.

Мессер Мако. Широкую или узкую?

Мастер Андреа. Широкую, как печь.

Мессер Мако. А рождаемся для чего?

Мастер Андреа. Чтобы жить.

Мессер Мако. А чем жить?

Мастер Андреа. Едой и питьем.

Мессер Мако. Значит, я буду там жить, ведь ем я как волк и пью как лошадь: «клянусь честью», «клянусь Богом», «целую ручку». А что с нами будет, когда проживем свой век?

Мастер Андреа. Все помрем, каждый в своей дыре, как пауки.

Мессер Мако. А разве все мы не дети «Андара» и «Андеры»?

Мастер Андреа. Все мы дети Адама и Евы, макаронник ты мой, без соли, без сыра и без огня отпаренный.

Мессер Мако. Однако, я думаю, как хорошо было бы вот так просто взять и переплавиться в придворного, без всяких забот, лечь в этакую форму — и готово! Мне этой ночью примерещилось, да и Грилло это подтвердит.

Мастер Андреа. У вас губа не дура. Но, к сведению вашей милости, выплавляют так же пушки, колокола и башни.

Мессер Мако. И башни? Я думал, что башни сами рождаются, как они родились в Сиене.

Мастер Андреа. С вашей стороны это было грубой ошибкой.

Мессер Мако. А хорошего из меня выплавят придворного?

Мастер Андреа. Отличного.

Мессер Мако. Почему?

Мастер Андреа. Потому что легче сделать человека, чем пушку. Но так как вы остановились на таком отменном способе — поспешим.

Мессер Мако. Пошли, я сегодня же хочу улечься в форму, иначе сдохну от нетерпения.

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Альвиджа, одна.

Альвиджа. Хлопот у меня больше, чем сразу на двух свадьбах. Кому подавай мазь, кому порошков против зачатия, одному не терпится передать мне письмо, другому поручение, третьему нужно приворотное зелье, этому — одно, тому — другое. А Россо, наверное, разыскивает меня. Разве я его не предупреждала?

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

Россо, Альвиджа.

Россо. Как удачно, что я тебя застал.

Альвиджа. Я ведь коммунальная ослица.

Россо. Брось все прочие плутни и наколдуй так, чтобы хозяин нынче же ночью наигрался вволю.

Альвиджа. Вот только скажу несколько слов своему исповеднику и тотчас же вернусь. Подожди меня здесь.

Россо. Ты найдешь меня либо здесь, либо возле дома моего хозяина. Однако что это там за монах?

Альвиджа. Тот самый, которого я ищу. Оставь нас.

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

Настоятель и Альвиджа.

Настоятель. Oves et boves universas, in super et pecora campi.{112}

Альвиджа. Вы всегда погружены в молитву.

Настоятель. Нет, не слишком этим злоупотребляю. Я не из тех, кто особенно спешит поскорее попасть в рай. Ведь все равно я туда попаду, не сегодня, так завтра. Он так велик, что мы, слава Богу, все в нем поместимся.

Альвиджа. Верю и все же думаю, что это не так: ведь сколько народу туда уже попало и хочет попасть. Даже в Колизее, когда там представляют Страсти Господни,{113} и то собирается столько народу, что продохнуть невозможно.

Настоятель. Ты этому не удивляйся. Ведь душа, если можно так выразиться, подобна лжи, она места не занимает.

Альвиджа. Не понимаю.

Настоятель. Exempli gratia:{114} представь себе — ты находишься в крохотной каморке, крепко запертой изнутри, и через дверь объявляешь, что-де слон перед смертью составил завещание. Разве это не ложь, достойная отлучения?

Альвиджа. Да, отче.

Настоятель. Так вот, комнатушка от этой лжи не загромождается, да и не загромоздится, хотя бы ты еще тысячу раз соврала. Так и душа в раю никакого места не занимает. Словом, в раю могут запросто поместиться целых два мира, не то что один!

Альвиджа. Все-таки великое дело, когда понимаешь толк в Писании! Ладно, а теперь, святой отец, мне хотелось бы узнать от вас еще две вещи: во-первых, суждено ли моей наставнице попасть в райскую обитель, и, во-вторых, жив ли еще турка или нет?

Настоятель. Что касается первого, то твоя наставница пробудет в чистилище двадцать пять дней или около того, затем будет отправлена на пять или шесть дней в преддверие ада, а уж после этого dextram patris cœli cœlorum.{115}

Альвиджа. Однако говорили обратное — что она уже осуждена.

Настоятель. Мне ли не знать?

Альвиджа. Змеиные языки!

Настоятель. Что же касается пришествия турки, то все это враки. А если бы он даже и пришел, тебе какое дело?

Альвиджа. Какое мне дело? Мне? Быть посаженной на кол мне никак не улыбается. Сажать бедных бабенок на кол! Что это для вас, шуточки, что ли! Я прихожу в отчаяние от одной мысли, что нашим преподобным отцам и в самом деле хочется, чтобы их посадили на кол.

Настоятель. Из чего ты это заключаешь?

Альвиджа. Из того, что они не принимают никаких мер. А ведь люди-то говорят — «вот он, вот он!».

Настоятель. Пустое болтают! Однако ступай с Богом, я тороплюсь. Мне надо поспеть на почтовых в Веруккио помочь сцапать жида — музыканта графа Джан Мария. На исповеди он признался, что замышляет бунт — чтоб с него живым шкуру содрали, — ну а я, понятно, выдал его!

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

Альвиджа, одна.

Альвиджа. С Богом! В конце концов, эти монахи всюду суют свой нос. А разве они не кажутся святыми с их умильными ужимками? И кто им не поверит, глядя на их ноги, стертые сандалиями, и на чресла их, опоясанные вервием, кто не поверит их вкрадчивым словесам? Но надо же обладать добродетелью, если хочешь спасти свою душу так, как спасла ее моя наставница. Обдумав все толком, я, пожалуй, даже предпочла бы, чтоб ее сожгли. Ведь на том свете она мне будет такой же хорошей заступницей, как и на этом. Однако мне надо найти Россо.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

Грилло, один.

Грилло. Я должен отыскать магистра Меркурио, самого компанейского человека и величайшего затейника во всем Риме, ибо мастер Андреа убедил мессера Мако, что этот Меркурио и есть тот врач, который ведает формами для отливки придворных. Однако, клянусь честью, вот и он сам!

ЯВЛЕНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ

Магистр Меркурио, Грилло.

Магистр Меркурио. В чем дело?

Грилло. Дело коварное! Появился здесь гусь лапчатый, некий сиенец, который хочет сделаться кардиналом, и мастер Андреа убедил его, что вы и есть тот врач, который ведает формами по отливке кардиналов и придворных.

Магистр Меркурио. Можете не говорить. Один из его слуг, который рассердился на него и теперь ищет нового хозяина, мне уже все рассказал.

Грилло. Ну и как? Здорово?

Магистр Меркурио. Давайте поместим его в один из тех больших котлов, куда наливают воду, а предварительно я заставлю его принять еще здоровенную дозу пилюль.

Грилло. Ха-ха-ха! А ну, живо за дело! Ведь мессер Приам и мастер Андреа нас уже дожидаются.

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Мастер Андреа, мессер Мако, магистр Меркурио, Грилло.

Мастер Андреа. О цене мы договорились, и мессер Мако решится принять пилюли с мужеством, достойным сиенца.

Мессер Мако. Эти пилюли заставляют меня призадуматься, сильно призадуматься.

Магистр Меркурио. Pilolarum Romanae Curiae sunt dulciora.{116}

Грилло. Святых величай, а чертей не замай.

Мессер Мако. Почему ты это говоришь?

Грилло. Разве вы не слышите, что врач ругается, как азартный игрок?

Мессер Мако. Он говорит как ученый, скотина! Займитесь мною, domine mi.{117}

Магистр Меркурио. Dico vobis, dulciora sunt Curiae Romanae pilolarum.{118}

Мессер Мако. Nego istam.{119}

Магистр Меркурио. A progresus herbis, et in verbis, sic inquit, totiens quotiens aliquo cortigianos diventare volunt, pilolarum accipere necessitatis est.{120}

Мессер Мако. Cortigianos? Петрарка так не говорит.

Мастер Андреа. Говорит в тысячах мест.

Мессер Мако. Это правда. Петрарка так говорит в сонете: «Настолько нить тонка».

Мастер Андреа. Вы ученее самого Роланда.{121}

Магистр Меркурио. Словом, вашей синьории сиенские ягоды знакомы?

Мессер Мако. Да, мессер.

Магистр Меркурио. Сиенские ягоды то же самое, что римские пилюли.

Мессер Мако. Если римские пилюли то же самое, что сиенские ягоды, я их проглочу хоть бочку.

Грилло. Не обижай свою дочку.

Мессер Мако. Что ты говоришь?

Грилло. Говорю, что будет как раз точка в точку, если вы поспешите, и я мог бы пойти и проверить, что поделывают формы, которые для вас заготовлены.

Мессер Мако. Тогда иди же и выбери самые подходящие.

Грилло. Иду.

Мессер Мако. Послушай! Отбери самые красивые, какие там есть.

Грилло. Самые что ни на есть красивые!

Мессер Мако. Знаешь что, Грилло! Смотри только, чтобы никто не сделался придворным раньше меня.

Грилло. Не беспокойтесь.

Мастер Андреа. Не забудь весы. Ведь как только мы его отольем, необходимо его взвесить, чтобы заплатить по количеству фунтов согласно распоряжению «Горностая».

Грилло. Не беспокойтесь, не обвесим.

Мастер Андреа. А как только вы сделаетесь придворным и кардиналом, вам останется только одно — поклясться, что вы меня не оставите своими милостями, ибо стоит только человеку оказаться при дворе, как он тотчас же поворачивается к вам тылом и из ученого, мудрого и хорошего превращается в невежду, дурака и злодея. Стоит только любому негодяю заслышать вокруг себя шуршание шелков, как уж больше он ни на кого не смотрит и считает своим смертным врагом всякого, кто сделал ему приятное, ибо ему стыдно признаться, что он когда-то был в нужде… Так что уж лучше поклянитесь…

Мессер Мако. Даже могу коснуться рукой вашего подбородка.

Мастер Андреа. Детские забавы! Клянитесь!

Мессер Мако. Клянусь благословенным Крестом Господним!

Мастер Андреа. Это бабья клятва.

Мессер Мако. Клянусь святым Евангелием и всеми евангелиями!

Мастер Андреа. Так выражается мужичье.

Мессер Мако. Клянусь Верой Господней!

Мастер Андреа. Слова, достойные грузчика.

Мессер Мако. Клянусь собственной душой!

Мастер Андреа. Выражение лицемеров.

Мессер Мако. Клянусь телом вселенной!

Мастер Андреа. Хреновина!

Мессер Мако. Вы хотите, чтобы я сказал — Телом Господним?

Магистр Меркурио. Святых величай, чертей не замай, как только что сказал Грилло.

Мессер Мако. Хочу ублажить магистра, ей-богу, хочу.

Мастер Андреа. Разве я не говорил вам, что придворный должен уметь ругаться?

Мессер Мако. Да, но я забыл, ей-богу, забыл.

Магистр Меркурио. Не будем терять время, а то формы остынут, да и дрова в Риме чертовски дороги.

Мессер Мако. Если вы подождете, я пошлю в Сиену за целым возом.

Мастер Андреа. Ха-ха-ха! Ну и дурак же!

Мессер Мако. Что вы говорите?

Магистр Меркурио. Что из вас выйдет преизряднейший придворный.

Мессер Мако. Премного вам благодарен, доктор!

Грилло. Пилюли и формы вас ждут.

Мессер Мако. А где сейчас луна?

Магистр Меркурио. In Colocut.{122}

Мессер Мако. Если она не на пятнадцатом своем дне, то этого достаточно.

Магистр Меркурио. Пожалуй, уже год, как она там была.

Мессер Мако. Значит, я могу принять ягоды sine timore influxi?{123}

Магистр Меркурио. Конечно.

Мастер Андреа. Входите, залезайте сюда.

Мессер Мако. Вхожу, лезу.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Альвиджа и Россо.

Альвиджа. В чем дело, Россо ты немазаный?

Россо. Я уж думал, ты совсем сгинула.

Альвиджа. У меня прямо-таки ноги отнялись… Я разговаривала со своим исповедником и узнала, когда в августе бывает Богородица.

Россо. А зачем тебе это знать?

Альвиджа. А затем, что я принесла обет, что буду в канун ее поститься. А затем я попросила истолковать мне сон и заказала помянуть в проповеди чудеса, которые творила моя наставница. Ходила к Пьемонтезке, она скинула, — ты уж помалкивай. Затем взглянула на ножище Беатриче… ух ты! Как ни в чем не бывало! А потом выхлопотала для Паньины местечко в монастыре «обращенных», но так и не попала к Святому Джанни, чтобы навестить испанку Ордегу, которую замуровали за то, что дон Диего сходил по ней с ума.

Россо. Об этой сплетне слыхал.

Альвиджа. Проделав все это, я наспех выпила в «Зайце» стакан корсиканского вина и вот теперь к твоим услугам.

Россо. Альвиджа, нас — двое, и мы — одно… Когда бы ты захотела оказать мне услугу, простую, несколько слов — и все, то клянусь кровью Непорочной Девы и благословенным, священным… я весь тебе отдамся, телом и душой.

Альвиджа. Если дело в нескольких словах — дело в шляпе.

Россо. Только в два-три слова, ничего больше.

Альвиджа. Говори, не стыдись.

Россо. Стыдиться тут, в Риме? О!

Альвиджа. Да говори же скорей!

Россо. Я колеблюсь, ибо еще никогда не доставлял тебе никакого удовольствия. Пусть ожерелье будет целиком твоим.

Альвиджа. Приму и не приму. Приму в том случае, если окажу тебе услугу, а если не окажу, то и не приму.

Россо. Ты говоришь как сивилла. Но знаешь ли ты, в чем дело? Я хочу напакостить Валерио. Если хозяин на него прогневается, я буду самым главным, а это выгодно для тебя и для меня.

Альвиджа. Понимаю. Значит, дело за мной? Так-так. А знаешь, я нашла способ выжить его из дому.

Россо. Какой?

Альвиджа. Сейчас скажу.

Россо. Подумай хорошенько и скажи. Ведь если только отправить его к свиньям, я стану dominus dominantium.{124}

Альвиджа. Вот тебе средство…

Россо. Сердце замирает…

Альвиджа. Ничего, сейчас оно снова забьется.

Россо. Немного отлегло.

Альвиджа. Я скажу, что твой Валерио открыл брату Ливии, Лиелло ди Риенцо Мациенцо капо Ваччина, что я развращаю его сестру. Всем же ведомо, что в Риме нет более свирепого человека. Знает это и твой хозяин после того, как мессер Лиелло спалил дверь у знаменитой «Мама не велит».

Россо. О, что за государственный ум! Что за дальновидность! Это преступление, что до сих пор ты еще не владетельная княгиня ди Конето, ди Пало, ди Мальяна и прочая, и прочая. Вот и хозяин, Альвиджа; in te, Domine, speravi.{125} Да и я постараюсь вовремя поддакнуть.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Параболано, Альвиджа, Россо.

Параболано. Что делает моя богиня?

Альвиджа. Моя доброта этого не заслужила.

Параболано. Помоги мне, Господи!

Россо. Это был поступок мерзавца…

Параболано. В чем дело?

Альвиджа. Иди-иди, Россо, по своим делам!

Россо. Что до меня, я плюю на всех, но мне жалко эту бедняжку.

Параболано. Не мучьте меня!

Россо. Ваш Валерио…

Параболано. Что сделал мой Валерио?

Россо. Ничего.

Альвиджа. Знаете, что сделал этот мерзавец? Он пошел и сказал брату Ливии, что будто Россо и я задумали развратить его сестру.

Параболано. Что я слышу?

Россо. А надобно бы вам сказать, что брат ее самый отчаянный головорез во всем Трастевере; он укокошил десятка четыре стражников, пять или шесть приставов, а вчера избил двух часовых. Он носит оружие назло губернатору. И вот с этим-то Риенцо, который своим мечом раскромсал четки паломника, вам, быть может, предстоит сразиться. Дай-то Бог, чтобы и ваша милость вышли сухим из воды.

Параболано. Я в ярости! Не удерживайте меня! Сейчас же пойду и вгоню мерзавцу кинжал в самое сердце! Не удерживайте меня!

Альвиджа. Тихо, спокойно! Главное — притворство, сдержанность, только не бешенство!

Параболано. Предатель!

Россо. Не горячитесь, не то он услышит, и получится еще большая неразбериха.

Параболано. Убийца!

Альвиджа. Только не упоминайте моего имени. Заклинаю вас честью Ливии!

Параболано. Я вытащил его из грязи и положил ему жалованье в целых пятьдесят скуди.

Россо. Он получает княжеское содержание.

Параболано. А скажите, смогу я все же заполучить мою Ливию? Вы молчите?

Россо. Она молчит, ибо сердце ее разрывается от невозможности вам угодить.

Параболано. Упроси ее, Россо, дорогой, уговори ее, иначе я умру.

Россо. Сварите меня живьем, синьор, изжарьте меня, я ваш верный раб, но Альвиджу я нипочем не сумею заставить. Ведь лучше быть живым ослом, чем мертвым епископом.

Альвиджа. Не отчаивайтесь, дорогой синьор, я твердо решила пойти на костер, только бы ублажить вашу милость. Что мне терять? Если ее братец меня прикончит, у меня больше не будет никаких забот и я не буду больше жаловаться на нищету. Хоть бы кусок хлеба найти, чтобы не подохнуть с голоду.

Параболано. Съешьте этот алмаз.

Россо. К черту. Они отравленные.

Альвиджа. Откуда ты знаешь?

Россо. Мне это говорил мантуанец Майнольдо, католический рыцарь, папский ювелир и дьявольский сумасброд. Я у него служил. О, это великая бестия!

Параболано. Возьмите его, матушка.

Альвиджа. Премного благодарна вашей милости. Пойдемте же наверх, в дом. А ты, Россо, обожди нас тут.

Россо. Жду.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Россо, один.

Россо. «Осел, возомнивший себя горным оленем, теряет друга и никогда не имеет денег», — говорил Месколино из Сиены. Я ведь всегда расплачивался с тобой за сырое тесто испеченным хлебом, мессер простофиля. Знаю, что ты отправишься в Тиволи корчить из себя синьора, бык ты разряженный! И чем только от него не несло! Каждому говорил он пакости и каждого считал за скотину и всегда рассуждал о войне, словно он ни дать ни взять как сам светлейший синьор Джованни дей Медичи. А если кто ему возражал, он сразу же на него бросался, обзывал его то неслыханным ослом, то неслыханным дураком. Да сам церемониймейстер не проделывает вокруг папы во время службы в капелле столько поповских ужимок, сколько он, когда что-то говорит или кого-то выслушивает. Он лютой ненавистью ненавидит каждого, кто перед ним не ломает шапки и не отвечает ему «да, синьор» или «нет, синьор». Он корчит из себя королевского сановника, словно Франциск, король Франции, хоть сколько-нибудь считается с подобного рода проходимцами. Жалкое отродье, недостойное причесывать собак его величества! Говорил я нашему Валерио, который возомнил себя равным самому папе и который обозлился на родного брата за то, что тот не величал его в своих письмах «милостивым государем»: «Не удержаться тебе в синьорах, негодяй, хоть ты, мерзавец, и богат».

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Альвиджа, Россо.

Альвиджа. С кем это ты шушукаешься?

Россо. Сам с собой. Ну как наши планы?

Альвиджа. Отлично, отлично. Пинками, кулаками… рвал бороду, к черту посылал, да еще и похуже…

Россо. А тот осел что отвечал?

Альвиджа. «За что это вы, синьор? Что я такого натворил?»

Россо. А что говорил хозяин?

Альвиджа. «Ты сам отлично знаешь, гнусный предатель».

Россо. Ха-ха-ха!

Альвиджа. Как тебе кажется, ожерелье я заслужила?

Россо. Да и алмаз с крестным знамением и благословением в придачу.

Альвиджа. Да, сейчас твоего хозяина можно убедить в чем угодно; к примеру, что мир Божий состоит из одних лестниц. Недаром говорят, что влюбленный человек впадает в детство. Однако хозяин твой должен быть у меня в семь с четвертью. Мешкать нельзя, надо бежать домой. Будь здоров.

Россо. Ну и чертовка! Ну и ведьма! Какой же пробы должна была быть наставница, если такова ученица… Я здесь, хозяин!

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Параболано, Россо.

Параболано. Так-то Валерио мне благодарен?

Россо. Черт знает что, просто неохота ябедничать.

Параболано. На галеры его! Я это твердо решил.

Россо. Да только за один яд, который…

Параболано. Это еще что? Яд?..

Россо. Яд, который он купил, и прочее…

Параболано. Э, да тут уже дело пахнет трибуналом инквизиции.

Россо. А шлюхи, мальчики, карты…

Параболано. А еще что?

Россо. Он такое сочиняет о вашей родне, о вашей тетушке…

Параболано. Только этого не хватало.

Россо. Он говорит, что вы его притесняете, унижаете, не кормите.

Параболано. Сколько слуг, столько врагов.

Россо. Он обвиняет вас в невежестве, неблагодарности, зависти…

Параболано. Врет, собака! Передаю дом в полное твое ведение.

Россо. Если и не справлюсь, то по крайней мере буду верным слугой. Я человек не завистливый и худа никому не желаю. Раз он провинился, накажите его, и баста. Альвиджа свое дело сделает, но что вы скажете своей возлюбленной при первой встрече?

Параболано. А что бы ты сказал?

Россо. Я разговаривал бы руками.

Параболано. Ха-ха-ха!

Россо. Сущее предательство, что она вас не увидит при свете.

Параболано. Почему?

Россо. По правде говоря, потому, что где еще найти подобных вам? Что за глаза, что за брови, что за рот, что за зубы, что за дыхание! Ваша милость обладает удивительной грацией, и я говорю это не из лести. Клянусь Богом, когда вы проходите по улице, женщины готовы выброситься в окошко. Эх, почему я не женщина?

Параболано. Что бы ты сделал, если бы был женщиной?

Россо. Я завоевал бы вас либо умер.

Параболано. Ха-ха-ха!

Россо. Если ваша милость желает ехать верхом, кобыла наготове.

Параболано. Надо бы поупражняться.

Россо. Не переутомляйтесь, ибо помните, что любовные игры требуют мужчин сильных.

Параболано. Так, значит, ты меня считаешь слабым?

Россо. Нет, но я хочу, чтоб с Ливией вы были на высоте.

Параболано. Пройдемся до храма Мира.

Россо. Как вашей милости будет угодно.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Валерио, один.

Валерио. Однако я споткнулся о соломинку и, так сказать, сломал на этом шею. Мой синьор на меня обрушился и словом и делом, и я не могу себе представить за что. Наверняка какой-нибудь завистник что-нибудь ему обо мне наплел. И что это синьоры так легко доверяют любой сплетне? Не доискавшись истины, они сразу же делают и говорят все, что им вздумается, без оглядки и рассуждений. Что за натура нынешних господ, что за жизнь у слуг и что за нравы при дворе! Господа ни с чем не считаются, слуги же всегда вверяют свою судьбу чужому непостоянству, а двор не находит большего удовольствия, как доводить того или другого до отчаяния укусами зависти, которая родилась, когда родился двор, и умрет вместе с ним. Что касается меня, то я ни о чем другом не мечтаю, как только уйти на покой. Единственное, что меня огорчает, так это то, что я ухожу в немилости от человека, который сделал меня таким, каков я есть, а из-за ухода я прослыву неблагодарным. Всякий будет волен сказать: «Как это, добрый Валерио так разбогател на службе и вдруг повернулся спиной к своему хозяину?» Вот почему я вне себя, а вовсе не от незаслуженной обиды. Ибо тот, кто служит, всегда вынужден терпеть гнев и раздражение хозяина, подобно тому как вынужден был бы терпеть гнев и раздражение родного отца. Но я теряюсь, ломаю себе голову, разгадывая, что восстановило его против меня. Быть может, неразделенная страсть толкнула его выместить все на мне? Верно, так оно и есть. А потому повременю-ка я, посмотрю, чем все это кончится, буду покорным, а там да будет воля Божья! Пойду попытаюсь разузнать у челяди, в чем дело.

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Альвиджа и Тонья.

Альвиджа. Эй, открой!

Тонья. Кто там?

Альвиджа. Это я.

Тонья. Кто — я?

Альвиджа. Я, Альвиджа.

Тонья. Подождите, сейчас.

Альвиджа. Рада, что застала тебя, дорогая дочка.

Тонья. Какой счастливый ветер занес вас сюда?

Альвиджа. Я так извелась эти дни проклятыми постами, что сама себя не узнаю. Gratia plena! Dominus tecum.{126}

Тонья. Вы вот все молитвы читаете, а я и в приход свой больше не хожу, и доброго ничего не делаю.

Альвиджа. Benedicta tu.{127} Я более других грешна, — in mulieribus.{128} Знаешь, что я тебе скажу?

Тонья. Нет, мадонна, не знаю.

Альвиджа. В пять часов ты зайдешь ко мне домой, я хочу по пояс приобщить тебя к настоящим синьорам, — et benedictus ventris tuis{129} — да и еще кое-что от меня получишь, не то что третьего дня — nunc et in hora.{130} Послушай меня, — mortis nostrae{131} — и больше не раздумывай, Amen.

Тонья. Я готова сделать для вас все. Мой пьянчужка так себя ведет, что я готова на любую пакость.

Альвиджа. И мудро поступишь — Pater noster.{132} Переоденься в мужское платье, ибо эти конюхи — qui es in coelis — так по ночам балуются — sanctificetur nomen tuum, — что мне не хотелось бы, чтобы ты нарвалась на тридцать первого, — как попалась Анджела с мавром — in coelo et in terra{133}…

Тонья. Ой, а вот и мой муженек.

Альвиджа. Не теряйся, дура, — panem nostrum quotidianum da nobis hodie.{134} Если не ошибаюсь, дочка, на этой неделе нет другого праздника, кроме «стояния» у Сан-Лоренцо, что за стенами.

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Арколано, Тонья, Альвиджа.

Арколано. О чем это вы?

Альвиджа. Debita nostra debitoribus. Мона Антония меня спросила, когда будет «стояние» у Сан-Лоренцо, что за стенами, — sic nos dimittimus.{135}

Арколано. Не нравятся мне ваши шашни.

Альвиджа. Et ne nos inducas. Добрый человек, ведь надо же когда-нибудь подумать и о душе, — in tentatione.{136}

Арколано. Ишь какая совестливая стала!

Тонья. А ты воображаешь, будто мы все такие нехристи, вроде тебя. Ты же ни к обедне, ни к утрене носа не кажешь.

Арколано. Молчи, стерва!

Тонья. Душа твоя — помело мое.

Арколано. Коли возьму лопату…

Альвиджа. Не сердись, — sed libera nos a malo.{137}

Арколано. А тебе, старуха, знаешь что я скажу?

Альвиджа. Vita dulcedo,{138} — что скажешь?

Арколано. Берегись, если я тебя еще раз застану с этой наглой бабенкой… ты доведешь меня до греха!

Альвиджа. Lagrimarum valle, — я больше сюда ни ногой, хоть ты меня озолоти, — a te suspiramus… Господу ведомо, сколь я добра и каковы мои истинные намерения. Мона Антония, непременно приходите на «стояние», как я вам говорила. Видно, сам дьявол опутал вашего мужа, — clementes et flentes,{139} надо за него помолиться.

Тонья. Вино его опутало. Я приду.

Арколано. Куда ты придешь?

Тонья. На «стояние», для доброго дела. Оглох, что ли?

Арколано. А ну, живо домой!

Тонья. Ну и пойду домой! А что дальше?

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Арколано, один.

Арколано. У кого козы, у того рога. В поговорке всегда зарыта истина. Жена у меня препаршивая. Я давно заметил, что она норовит устроиться повольготней. Проклятая старуха тычет мне моими правами. Хорошо бы нынче в ночь прикинуться пьяным — мне это нетрудно — и подсмотреть, что это у них за «состояние». Слышишь меня? Эй, Тонья!

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

Тонья и Арколано.

Тонья. Чего тебе?

Арколано. Иди сюда.

Тонья. Ну?

Арколано. Не жди меня к ужину.

Тонья. Эка невидаль, а когда ты приходил к ужину?

Арколано. Не твоего ума дело.

Тонья. Лучше бы посидел дома, отдохнул бы от кабаков да шлюх.

Арколано. Не морочь голову.

Тонья. И такую бестию черт миновал! Вот напоролся бы на шлюху, которая наградила бы тебя по заслугам!

Арколано. Молчи, язык твой без костей!

Тонья. А я, несчастная, должна терпеть этого скота!

Арколано. Посмей только еще выглядывать из окон и заманивать прохожих!

Тонья. Ты думаешь, я из таких, паршь свинячья.

Арколано. Ну я пошел.

Тонья. Катись, да не в добрый час. Долг платежом красен. Ты — с подружками, я — с дружками; ты — с вином, я — с любовью. Достукаешься ты у меня. Скатертью дорога, пьяница, ревнивый осел. Чтоб ты сдох!

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

Россо, Параболано.

Россо. Вы боитесь, как бы солнце и луна в нее не влюбились?

Параболано. Все может быть. Кто знает?

Россо. Я знаю. Судите сами, может природа заставить луну влюбиться в такую женщину, как она?

Параболано. Может быть, ты прав. Ну а солнце?

Россо. Еще того меньше.

Параболано. Почему?

Россо. Потому что оно занято тем, что сушит рубашку Венеры, которую обмочил Меркурий, то бишь Марс.

Параболано. Ты все шутишь, а я вот боюсь, как бы любовью ее не насладились постель, на которой она спит, и дом, в котором она обитает.

Россо. Вы дьявольски ревнивы. Неужто вы полагаете, что постель и дом могут пылать той же страстью, что и вы?

Параболано. Пойдем-ка лучше домой.

Россо. У вашей милости в венах не кровь, а ртуть, потому вы и не находите себе места.

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

Грилло, один.

Грилло. Ха-ха-ха! Мессер Мако побывал не в формах для отливки придворных, а в котле и опорожнил кишки, как любой, у кого желудок не переносит большой жары. Они его надушили, побрили и переодели, так что он кажется совсем другим. Он прыгает, пляшет, поет и говорит в гнуснейших выражениях такое, что кажется скорее родом из Бергамо, чем из Сиены.{140} А мастер Андреа делает вид, что поражается каждому его слову, и неслыханными клятвами убеждает его, что он самый отменный придворный из всех, когда-либо им виденных. Мессеру же Мако, поверившему в эти бредни, представляется, что он еще того лучше. Ха-ха-ха! Прямо животики надорвать можно! И он хочет во что бы то ни стало разбить котел, чтобы им не воспользовались для отливки других столь же великолепных придворных. Он посылает меня в Сиену за марципанами и при этом говорит, что, если я тотчас же не вернусь, он меня изрядно вздует. А дожидаться ему придется, пока рак свистнет. Самое же лучшее впереди — ведь они собираются, как только он выйдет, заставить его взглянуть на себя в вогнутое зеркало, искажающее лицо. Вот смеху-то будет! Если бы мне не нужно было идти к мессеру Агостино Киджи, я непременно остался бы поглядеть на эту потеху. Прощай, Россо, я тебя не заметил.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

Россо, один.

Россо. Прощай, Грилло, до свиданья! Сгнили бы они от шанкра, все эти любовные похождения, да и все те, кто бросается им навстречу или бегает за ними вслед. Я и впрямь состою на побегушках и доставляю девок пред светлые очи моего хозяина, который намеревается сделать меня своим домоправителем. Я скорее согласился бы быть nihil,{141} чем мажордомом. Эти грабители откармливают себя, своих наложниц и наложников теми кусками, которые вытаскивают из наших ртов. Но я знаю одного отпетого негодяя, что отдает в рост своему монсеньору деньги, у него же похищенные. Он у него мажордом. О обжоры, о скоты, какая жестокая вещь ваше хозяйничанье! Вы ходите в нужник при ослепительном свете факелов, а мы — по вечерам в темноте; вы пьете божественный нектар, а мы — прокисшее, перебродившее, дешевое вино; вам — отборное мясо, а нам — воловью требуху. Но куда девалась эта неуловимая Альвиджа? И какого черта кричит этот жид?

ЯВЛЕНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ

Жид, Россо.

Жид. Железный лом! Железный лом!

Россо. Хорошо бы облапошить его так, как я облапошил рыбака.

Жид. Железный лом! Железный лом!

Россо. Поди сюда, жид!

Жид. Что прикажете?

Россо. Что это за жилет?

Жид. Он принадлежал кавалеру Брандино. Взгляните, что за атлас!

Россо. Сколько стоит?

Жид. Синьор, примерьте, а потом поговорим о цене.

Россо. Хорошо сказано.

Жид. Снимите плащ. Руку проденьте сюда, вот так. Чтоб не увидеть мне никогда мессии, если он не сшит по вашей мерке! Такого атласа теперь уже не достать.

Россо. Правда?

Жид. Пусть Бог не допустит меня по субботам в синагогу, если он не сидит на вас как литой.

Россо. А теперь о цене. Если ты поступишь по чести, я куплю у тебя еще и эту монашескую рясу для одного из моих братьев, которого я держу в Арачели.

Жид. Если возьмете и рясу, я готов вам уступить. Знайте, что я состоял послушником при преподобнейшем Арачели.

Россо. Тем лучше. Только знаешь, мой брат складно сложен, и я хочу взглянуть, как эта ряса сидит на тебе, а там уж сторгуемся.

Жид. Согласен. Хочу, чтобы свои денежки вы тратили наверняка.

Россо. У тебя шнурок упал. Теперь натяни капюшон. Клянусь честью, ряса что надо!

Жид. А сукно-то одно чего стоит!

Россо. Сукно изрядное. Знаешь, ты мне нравишься, и я придумал для тебя хорошее дело.

Жид (в сторону). Только бы, зараза, не обманул.

Россо. Хочу, чтобы ты сделался христианином.

Жид. Вижу, что вам охота побалагурить. Вы верите в своего Бога, я — в своего. Если хотите купить эти вещи — одно дело, если побалагурить — другое.

Россо. Вот черт! Облагодетельствуешь вашего брата — сразу согрешишь. Разве о балагурстве идет речь? Балагурство — последнее дело.

Жид. Давайте сюда жилет!

Россо. Слушай меня внимательно. Я хочу, чтобы ты стал христианином по трем причинам.

Жид. Говорю вам, снимайте жилет.

Россо. Да слушай же меня, скотина! Если сделаешься христианином, ты в день своих крестин первым делом огребешь полную миску денег, а потом еще весь Рим сбежится поглазеть на тебя в оливовом венке, что тоже неплохо.

Жид. Вам-то хорошо зубоскалить.

Россо. Вторая причина — ты будешь есть свинину.

Жид. Меня это мало волнует.

Россо. Мало волнует? Да если бы ты отведал хлеба с маслом, ты бы ради этого отрекся от тысячи мессий. О! Что за божественная музыка, когда держишь бутылку между ног и мажешь маслом хлеб, и ешь, и пьешь!

Жид. Отдайте мне мой жилет! Я спешу.

Россо. И последняя — ты не будешь носить красного клейма на груди.{142}

Жид. Какое это имеет значение?

Россо. Имеет, ведь испанцы всегда готовы вас распять из-за этого клейма.

Жид. Почему распять?

Россо. Потому что с таким клеймом вас можно принять за испанцев.{143}

Жид. Однако есть же разница между ними и нами.

Россо. Наоборот — с этим клеймом нет никакой разницы. К тому же, не будь у вас этой жидовской отметины, детишки не донимали бы вас с утра до ночи, не забрасывали бы вас корками апельсинов, тыкв и дынь. Итак, прими христианскую веру, стань христианином, крестись. Третий раз тебе говорю!

Жид. Не хочу принимать христианскую веру, не хочу быть христианином, не хочу креститься! Вот и я говорю тебе третий раз.

Россо. Я, мессер жид, как человек порядочный, исполнил свой долг и облегчил свою совесть. Теперь дело за тобой, ибо ничего больше сделать для тебя я не могу. А теперь, сколько хочешь за все это барахло?

Жид. Двенадцать дукатов.

Россо. Золотом или в карлинах?

Жид. Разумеется, в римской монете.

Россо. Повернись-ка малость, я посмотрю, как она со спины.

Жид. Так?

Россо. Стой смирно. Что это? Моль?

Жид. Ничего подобного.

Россо. Подожди, не шевелись!

Жид. Я не шевелюсь, можете смотреть сколько вам угодно.

Россо убегает в жилете, жид в монашеской рясе бежит за ним.

Караул! Караул! Держи вора! Хватай его!

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТНАДЦАТОЕ

Пристав, стражники, Россо, жид.

Пристав. Стой! Именем закона! Что за шум?

Россо. Синьор капитан, этот монах выходил пьяным из дома какой-нибудь потаскухи или из таверны и бросился на меня, а я, чтобы не связываться с особами духовного звания, пустился наутек. Но если он такой задира и хочет драться, то я уж не посчитаюсь с его духовным саном, будь он хоть сам святой Франциск.

Жид. Я не монах, я жид Романелло и хочу получить свой жилет, который на нем.

Россо. Ах ты, грязная, вонючая собака! Так ты еще и издеваешься над нашей верой? Хватайте его, вяжите, тащите его в тюрьму!

Жид. Синьор капитан, этот человек — жулик.

Стражник. Молчи, жидовская харя!

Пристав. Заковать жида в колодки, посадить на цепь, надеть наручники!

Стражник. Будет сделано.

Пристав. И всыпать ему десять плетей нынче же вечером!

Стражник. Не хватит десяти — дадим двадцать пять!

Россо. Накажите его, ваша милость. Я так бежал, что боюсь, не слишком ли я разгорячился. Так и простудиться недолго.

Пристав. Ай! Ай! Ай!

Россо. Я весь в мыле, монах ты проклятый!

Пристав. А ты иди своей дорогой. У тебя лицо порядочного человека.

Россо. К услугам вашей милости.

ЯВЛЕНИЕ СЕМНАДЦАТОЕ

Россо, один.

Россо. Не кажется ли вам, что пристав здорово разбирается в лицах? Ну и приставы же пошли. Они готовы высечь человека только за то, что он носит при себе перочинный ножичек, и похвалить вора, как похвалили меня за то, что я этого палача назвал капитаном. А теперь разыщу старуху и скажу ей, что жилет мне подарил хозяин, а хозяину — что мне его преподнесла Ливия.

ЯВЛЕНИЕ ВОСЕМНАДЦАТОЕ

Мастер Андреа, мессер Мако, магистр Меркурио, с кривым зеркалом.

Мастер Андреа. «Все от Бога, нам и малый ум к лицу», — гласит девиз на круглом щите, который держит Тодескино.

Мессер Мако. О, сколь прекрасным, о, сколь божественным придворным я себя чувствую!

Магистр Меркурио. Другого такого и за тысячу лет не изготовишь.

Мессер Мако. Хочу, хочу за себя постоять, раз я уже стал придворным.

Мастер Андреа. Поглядитесь в это зеркало, но не делайте тех глупостей, которые делал Нарцисс.

Мессер Мако. Погляжу на свое лицо, давайте сюда зеркало! О, что я пережил! Пожалуй, я предпочел бы родить, чем еще раз побывать в форме для отливки придворных.

Мастер Андреа. Взгляните на себя хоть раз.

Мессер Мако. О Боже, Господи! Я весь изуродован! А, грабители, верните мое лицо, верните мне мою голову, мои волосы, мой нос! О! Что за рот! Черт знает что! Что за глаза! Commendo spiritum meum!{144}

Магистр Меркурио. Встаньте. Эта дрожь, этот туман затемняют вам мозги.

Мастер Андреа. Поглядитесь и увидите, что это вам показалось.

Мессер Мако. Гляжу.

Мессеру Мако подносят обыкновенное зеркало.

Будто с того света вернулся. Вот это действительно я так я!

Мастер Андреа. Ваша милость, вы нас обманули, сказали, что вас изуродовали.

Мессер Мако. Меня починили, я стал снова как живой, я стал снова собою. Теперь я хочу быть правителем Рима, хочу содрать шкуру с губернатора, пославшего пристава меня разыскивать. Хочу ругаться, хочу носить оружие, хочу потрошить всех женщин, всех, кто попадется. Уходи, врач! Подойди сюда, учитель, клянусь телом… С тех пор как я стал придворным, ты меня больше не узнаешь? А?

Магистр Меркурио. Всегда к услугам вашей милости. Желаю вам счастья!

Мастер Андреа. Ха-ха-ха!

Мессер Мако. Хочу сегодня же стать епископом, нынче вечером — кардиналом, завтра утром — папой. Ты видишь дом Камиллы? Стучи сильней.

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТНАДЦАТОЕ

Бьяджина, мастер Андреа, мессер Мако.

Бьяджина. Кто там?

Мастер Андреа. Отвори синьору.

Бьяджина. А кто этот синьор?

Мессер Мако. Синьор Мако.

Бьяджина. Какой такой синьор Мако?

Мессер Мако. Разрази тебя Господь, трусиха, свинья ты этакая!

Бьяджина. У синьоры гости.

Мессер Мако. Гони их к черту!

Бьяджина. Как? К черту друзей моей госпожи?

Мессер Мако. Да, к черту! Не то не сосчитаешь затрещин, а хозяйке твоей поставлю тысячу клистиров из ледяной воды.

Мастер Андреа. Отвори новому придворному.

Бьяджина. А, понятно, мастер Андреа, сейчас отворю.

Мастер Андреа. Дерни за шнурок.

Бьяджина. Сейчас.

Мессер Мако. Что она говорит?

Мастер Андреа. Говорит, что обожает вас.

Мессер Мако. К черту!

Бьяджина. Ну и шут гороховый!

Мессер Мако. Что она бормочет?

Мастер Андреа. Извиняется, но она вас не знает.

Мессер Мако. Хочу, чтобы все меня знали, хочу!

Мастер Андреа. Входите, ваша милость.

Мессер Мако. И вхожу. Клянусь кровью… Я всех вас упрячу под замок.

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТОЕ

Россо, Альвиджа.

Россо (стучит в дверь). Эй, отопри!

Альвиджа. Это либо сумасшедший, либо кто-то из своих.

Россо (снова стучит). Быстрее!

Альвиджа. Хочешь дверь проломить?

Россо. Отвори, это я, Россо.

Альвиджа. А я уж думала, что ты хочешь выломать дверь.

Россо. Что ты делала? Колдовала?

Альвиджа. Сушила в тени всякие коренья, названия которых тебе нельзя знать, и кипятила разные колбы для изготовления живой воды.

Россо. Ты говорила с ней?

Альвиджа. Да, но…

Россо. Что значит это «но»?

Альвиджа. Ее муж ревнивый козел…

Россо. Что? Догадывается?

Альвиджа. И догадывается и не догадывается. Al tandem{145} она придет.

Россо. Говори по-итальянски. Ведь сам магистр дьявольских наук ни черта не смекнет в этих твоих «tamen», «verbi gratia» и «al tandem».{146}

Альвиджа. Приходится так выражаться, если не хочешь, чтобы тебя считали последней потаскухой. Скажи хозяину, чтобы он был тут ровно в семь с четвертью.

Россо. Один только поцелуй, царица всех цариц, венец всех венцов! Ведь без тебя Рим был бы хуже колодца без ведра. Я пришлю его. Видишь, и я не хуже твоего умею выражаться?

Альвиджа. Вот проныра!

Россо. Иди, возвращайся к своему вареву. А я побегу разыскивать хозяина. Он наверняка где-нибудь тут поблизости вертится, ибо проныра Амур закрутил его волчком.

Альвиджа. Можешь не сомневаться.

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ

Россо, Параболано.

Россо. Ба! Он уже тут!

Параболано. Какие новости?

Россо. Самые распрекрасные. Ровно в семь с четвертью вас ожидают в доме блаженной мадонны Альвиджи.

Параболано. Благодарю тебя, Россо, благодарю Альвиджу и благосклонную ко мне судьбу! Тсс… Тссс… Один, два, три, четыре…

Россо. Ха-ха-ха! Это же колокола, а вам показалось, что часы бьют?

Параболано. Черт! Я не доживу…

Россо. Боюсь, что и я свалюсь сейчас от голода…

Параболано. Чего же ты хочешь?

Россо. А вы не думаете, что мне хочется поесть, а не торчать тут в роли брата — хранителя свинцовой печати?

Параболано. Хорошо, что напомнил мне. Ты же знаешь, что сам я питаюсь одними мечтами.

Россо. Я бы питался ими, когда б они были съедобны, эти ваши мечты. Пошли поужинаем.

Параболано. Пойдем.

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Валерио, один.

Валерио. Я расстался с одним великим сомнением. Говорю это потому, что верил в соответствие между лицом и языком каждого человека, в соответствие между его сердцем и душой. И эта вера рождалась во мне не только оттого, что я все мог, но и оттого, что я проявлял свое могущество без ущерба для других и наивно полагал, что меня по этим двум причинам не только любят, но даже обожают. И вот теперь я поистине могу сказать: «О вера моя, как ты меня обманула!» Ведь природа столичных нравов развратна, неблагодарна и завистлива! Существует ли на свете такое коварство, существует ли на свете такой обман, существует ли на свете такая жестокость, которые не благоденствовали бы в престольном городе Риме? Стоило синьору косо на меня взглянуть, как тотчас же и любовь и доверие челяди исчезли. С лиц и душ этой челяди слетела маска, которой я так долго обманывался. И каждый, самый подлый раб ненавидит меня, словно ядовитую змею. А если раньше мне казалось, что даже стены домов ко мне благосклонны, то теперь мне сдается, что даже они сторонятся и смотрят на меня косо. А те, кто некогда своими похвалами превозносил меня до небес, ныне повергают меня в бездну своими проклятиями. И каждый изо всех сил старается выдвинуться перед хозяином осанкой, видом, проявляя всем своим поведением ту показную человечность, которая обычно бывает написана на лицах тех, кто требует, ни о чем не прося, и чье молчание красноречивее громких воплей и просьб. Каждый своими жестами и всем своим существом силится показать себя достойным того места, которое я занимал. Только об этом они хлопочут и совещаются. Иной, опасаясь, как бы я не вернулся на прежнее свое место, осторожно пожимает плечами, меня не поносит, но и не возносит. Другой же, уверенный, что своего добьется, изничтожает меня без зазрения совести. Потому-то зависть, мать и дочь всякого двора, уже начала натравливать их друг на друга, порождая взаимную ненависть. И тот, кто ближе всего поднимается до той ступени, откуда я был низвергнут, подвергается самым злобным нападкам тех, кто меньше всего может на что-либо надеяться. Словом, каждый возвысившийся благодаря моему падению меня грызет, а себя превозносит. В нынешнем несчастном моем положении я смело уподоблю себя реке, с которой соперничают малые речушки, когда все они, вздувшись от дождей, заливают большой участок земной поверхности, пытаясь проложить для себя удобное ложе. Но я, уповая на свою невиновность, уверен, что со злыми их кознями случится то же, что случается со слабыми потоками, которые гордятся милостью, оказываемой им солнцем, растопившим горные льды и снега. Но равнина поглощает эти потоки именно тогда, когда они, едва ставши более полноводными, уже возомнили, что над ней торжествуют. И как зависть может быть обезоружена оружием терпения, так и я этим оружием разрублю те путы, которыми сковала меня злая судьба… Я говорю «судьба» потому, что всякая польза и всякий вред всегда случаются по воле судьбы. Теперь же я вернусь домой — там легче переносить невзгоды. А на людях буду притворяться немым, глухим и слепым, то есть буду делать то, что более всего ценится при дворе.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Тонья, одна.

Тонья. Интересно, вернется ли этот пьянчуга? Хоть бы он ногу себе сломал. Вот ведь дьявол не догадается прибрать его, покамест он спит да похрапывает в вонючих своих тавернах. Да появится он или нет? Лихой бы смертью подохнуть тому, кто наградил меня этаким сокровищем. Чтобы только насолить ему, я с радостью отдамся первому встречному проходимцу. Не я первая, кто так поступает со своим мужем. Вот он, боров проклятый! Хорош! Идет, будто баркас по волнам качается!

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Арколано, Тонья.

Арколано (притворяясь пьяным). Г-где д-дверь? Д-дом и ок-кошко т-так и п-пляшут, т-того г-гляди, в р-реку с-свалюсь.

Тонья. Дай-то Бог! Вот бы и разбавил вино, которым нажрался!

Арколано. Ха-ха-ха! Б-бомб-бардир, п-приведи п-пса! Хочу, чтобы он т-тебя об-браб-ботал!

Тонья. Чтоб тебя палач обработал! Так бы и задушила тебя собственными руками, ублюдок!

Арколано. О-ох-хо-хо! В-великий ж-жар в-во м-мне с-сидит!

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Параболано, Россо.

Параболано. Ожидание пуще смерти.

Россо. Ожидание ужина?

Параболано. Любимого существа, а не ужина.

Россо. Мне показалось, вы сказали — ужина, пусть ваша милость мне простит.

Параболано. Не такая уж большая это ошибка, Россо, она не требует прощения. Тсс! Один, два, три!

Россо. Вы бредите. Это повар возится со сковородкой, а вовсе не бой часов. Чтоб им пусто было, этим бабам, да будут они прокляты, убийцы! Подумайте только, до чего могут они довести мужчину, который годами пробыл в их власти, если тот, кто даже взглянуть-то на них толком не успел, теряет голову!

Параболано. Идем домой, мне кажется, что час уже настал. Надо спешить.

Россо. Даже большие надутые шары, у которых вместо мозгов воздух, и те спятили бы.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Тонья, в одежде мужа, одна.

Тонья. О Боже! Почему я не мужчина, как кажусь в этом платье? Разве не величайшее несчастье родиться женщиной? И к чему мы годны? Шить, прясть и целый год сиднем взаперти сидеть. А для чего? Чтобы нас смертным боем лупили и целыми днями поносили. И кто бы еще? Этакий лентяй вроде моего забулдыги. О, мы бедняжки! Сколько же приходится нам терпеть! Если твой мужик играет и проигрывает — тебе же от него влетает; если у него нет денег — все вымещается на тебе; если его развезет от вина — виновата ты. В довершение же всех наших бед они так ревнивы, что достаточно мухе пролететь, как им уже кажется, будто кто-то с нами что-то сделал или нам что-то сказал. И не будь у нас достаточно смекалки, чтобы суметь развлечься на стороне, нам ничего не оставалось бы, как наложить на себя руки. Грешно сказать, но даже проповедник вкупе с мессером Господом Богом не могут о нас порадеть. Ведь не по своей, а по Божьей воле удостоилась я подобного мужа. Так в чем же состоит мой грех? Если исповедник наложит на меня покаяние за то, что я делаю, я скорее подохну, чем прочитаю хотя бы одну молитву. Подумать только! Налагать покаяние на несчастную, у которой муж пьяница, игрок, блудлив, таскается по кабакам и при этом ведет себя как собака на сене! Дурак! Мы за себя еще постоим, смею тебя уверить. Альвиджа, наверное, уже ждет меня. Пройду-ка я к ней черным ходом. Но что это там за человек?

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Мастер Андреа, один.

Мастер Андреа. Мой-то мессер-поганец накинулся на Камиллу, как коршун на добычу, и объясняется ей в любви с прибавлением стольких «ей-богу» и «целую ваши ноги», скольких наверняка не понадобилось бы и какому-нибудь горячему испанцу дону Санчо. Он хвастается по-неаполитански, вздыхает по-испански, смеется по-сиенски, молит по-придворному, а совокупляться хочет сразу всеми способами, которые только известны в подлунном мире, так что синьора лопается от смеха. Но вот и Дзоппино. Послушай, ты исчез, словно мясо с людского стола!

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Дзоппино, мастер Андреа.

Дзоппино. Я исчез потому, что чудачества твоего сиенца столь глупы, что проку от них чуть.

Мастер Андреа. Клянусь Богом, ты прав, они и мне до смерти надоели.

Дзоппино. А знаешь ли, чем может все это кончиться?

Мастер Андреа. Чем?

Дзоппино. Поводившись с ним, мы превратимся в таких же болванов, как и он. А ну-ка, обменяемся плащами и шапками да вломимся в дом этой синьоры, крича как разбойники. От страха он выскочит в окно. Ноги он себе не переломает, а страху натерпится.

Мастер Андреа. Хорошо придумано! Возьми мой плащ и дай мне свой.

Дзоппино. А теперь еще обменяемся шапками.

Мастер Андреа. Даже и без переодевания он все равно бы нас не узнал. Настолько он глуп.

Дзоппино. Взламывай дверь, шуми, угрожай, кричи по-испански!

Мастер Андреа. Эй, негодяй, предатель, собачий выродок!

Дзоппино. Вот я тебе, блудливый пес!

Мастер Андреа. На виселицу его, на виселицу!

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Мессер Мако, выскакивает из окна в нижней одежде.

Мессер Мако. Я мертв, караул, караул! Испанцы продырявили мне шпагой зад. Куда бежать? Где спрятаться?

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Параболано и Россо, прибежавшие на шум.

Параболано. Что это, Россо? Что тут за шум?

Россо. Я сам хотел спросить у вашей милости.

Параболано. Я ничего не вижу.

Россо. Вернемся наверх, хозяин, это же просто дурацкие штучки каких-то шалопаев. Они прикидываются, будто режут друг друга, а сами лязгают шпагами об стены домов.

Параболано. Бестии!

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Арколано, в платье жены.

Арколано. Шлюха, корова, свинья! К монашкам ее, в монастырь! Ох-ох-ох! Ты хоть кровью опростайся, а она все свое! Ничем ее не удержишь! Только я на минуту завел глаза, как она напялила мое платье, а свое бросила на кровать. Не бежать же было за ней в чем мать родила! Вот и пришлось влезть в ее платье. Но я под землей сыщу ее, а сыскав, три шкуры с нее спущу! Пойду-ка сюда, нет, уж лучше туда, а еще лучше — буду ждать ее у моста, покуда не появится. Изменница, потаскуха!

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

Параболано, Россо.

Параболано. Сколько?

Россо. Не сумею сказать, не считал.

Параболано. Слышишь? Бьют — один, два, три, четыре, пять, шесть.

Россо. Еще немного. Скоро спаритесь с Ливией, как двуглавый орел в австрийском гербе.

Параболано. Не кощунствуй, Россо.

Россо. А вот кто-то с фонарем! Это Альвиджа! Узнаю ее по походке. Она. Конечно, она!

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

Альвиджа, Параболано, Россо.

Альвиджа. Подружка и возлюбленная ваша уже у меня дома. Ни дать ни взять, как голубка, трепещущая перед соколом. Ваша милость ни в коем случае не должны касаться ее при свете. Но так как она по некоторым причинам явилась в мужской одежде, то я боюсь, как бы не вышло скандала…

Параболано. Какого скандала? Я скорее вскрою себе вены, чем позволю себе огорчить ее.

Альвиджа. Все вы, знатные господа, так говорите, а на деле выходит иначе. Потом будете говорить: «Ничего себе бабенка!»

Параболано. Ничего не понимаю!

Альвиджа. Зато Россо отлично меня понимает.

Россо. Нет, клянусь Богом!

Параболано. Какой же скандал может возникнуть оттого, что она одета мужчиной?!

Альвиджа. Кто вас знает. Теперь у великих мира сего разные бывают причуды…

Россо. А, теперь схватываю… Хозяин, она опасается за честь… заднего прохода своей воспитанницы…

Параболано. Да опалит огонь небесный того, кто предается такому пороку!

Россо. Не кощунствуйте так, хозяин.

Параболано. Почему?

Россо. Да потому, что в мире скоро не осталось бы ни одного знатного синьора, ни одного вельможи.

Параболано. Пускай!

Альвиджа. Словом, я полагаюсь на вашу милость. Подождите меня здесь. Сейчас я вернусь.

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

Россо, Параболано.

Россо. Вы совсем переменились в лице.

Параболано. Я?

Россо. Вы.

Параболано. Боюсь, что, одолеваемый непомерной любовью, я…

Россо. Что — вы?

Параболано. Не в силах буду и слова сказать.

Россо. Глуп тот мужчина, который боится заговорить с женщиной. У вашей милости лицо белее, чем у тех, кого в Венеции воскрешает из мертвых искусство таких прославленных врачей, как Карло из Фано, как Поло-римлянин и как Дионисий Какуччи из Читта-ди-Кастелло.

Параболано. Кто любит, тот робеет.

Россо. Кто любит, тот получает удовольствие, как получите его вы, и в самое ближайшее время.

Параболано. О, блаженная ночь! Она мне дороже всех счастливых дней, коими упиваются баловни благосклонной Фортуны. Я не поменялся бы с теми душами, которые в горних пределах наслаждаются лицезрением божественного чуда. О, светлое чело, о, священные перси, о, златые кудри, о, драгоценные персты — сокровища моей единственной, моего феникса! Так, значит, правда, что я удостоился вами любоваться, вас лобызать, к вам прикасаться? О, сладостные уста, украшенные непорочными жемчужинами, уста, дышащие благовониями нектара, разрешите ли вы, чтобы я, заживо объятый пламенем, обмакнул свои иссохшие губы в ту небесную амброзию, которую вы источаете? О, божественные очи, одалживающие свое сияние солнцу, которое прячется в них, как в родном гнезде, всякий раз, как оно завершает свой дневной пробег! Не осветите ли вы вашими благосклонными лучами спальню и не рассеете ли вы тот враждебный мрак, который будет скрывать от меня сей ангельский лик, с тем чтобы я мог созерцать ту, от кого зависит мое благополучие?

Россо. Ваша милость произнесла великолепное вступление.

Параболано. О да! «Великое я сжал в сей маленький пучок».

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

Альвиджа, Россо, Параболано.

Альвиджа. Тише! Ради Бога, тише! Не шевелитесь!

Россо. Скажи мне, Альвиджа…

Альвиджа. Тсс! Соседи, соседи нас услышат. Научитесь проходить без шума. Боже! Каким только опасностям мы не подвергаем себя!

Россо. Не бойся.

Альвиджа. Тихо! Тихо! Синьор, дайте руку!

Параболано. Я наверху блаженства.

Альвиджа. Молчите, синьор!

Россо. Я совсем забыл одну вещь.

Альвиджа. Ты хочешь нас погубить? Нас услышат. Да будет проклята дверь, которая заскрипела!

Россо (про себя). Иди, туда тебе и дорога. Ты ею нажрешься до отвала. До отвала нажрешься этой коровьей требухой, которой ты на людской кухне кормишь несчастных твоих слуг. Мне жалко только одного — что сейчас в доме у Альвиджи нет ни «Разрезай горло», ни «Погуби душу», ни «Четвертуй скалы», ни кого-либо еще из тех разбойников, которые могли бы его зарезать, погубить и четвертовать… В чем дело, Альвиджа? Чего ты смеешься? Да говори же! Никак, он уже схватился с синьорой булочницей?

ЯВЛЕНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ

Альвиджа, Россо.

Альвиджа. Он там в комнате и бьет копытом, как жеребец при виде кобылы. Он вздыхает, хвастается и обещает сделать ее папессой.

Россо. Значит, в нем течет неаполитанская кровь, раз он так хвастает.

Альвиджа. Разве этот мозгляк неаполитанец?

Россо. А разве ты его не знаешь?

Альвиджа. Нет.

Россо. Он сродни Джованни Аньезе.

Альвиджа. Кому? Этому козлу, этому наушнику?

Россо. Да, этому проходимцу, этому жулику, этому предателю. Ведь наименьший его порок — это то, что он подл и удит рыбу в мутной воде.

Альвиджа. Пройдоха! Мерзавец из мерзавцев! Но не будем о нем говорить. Позор даже упоминать о таком проходимце, негодяе и развратнике. А не то и честь свою замарать можно! А ты о чем задумался, Россо?

Россо. Думаю, что со своим хозяином я поступил не так, как полагается преданному слуге.

Альвиджа. То есть как это так?

Россо. Надо было сперва испытать Тонью самому!

Альвиджа. Ха-ха-ха!

Россо. А испытав, можно было бы и удрать из людской, ибо я дрожу при одной лишь мысли о той несправедливости, которая там царит. Людская для меня страшней тысячи хозяев.

Альвиджа. А если бы это раскрылось, тебе бы не страшен был гнев хозяина?

Россо. Чего мне бояться? Ноги у меня крепкие, вынесут!

Альвиджа. Скажи, а разве людская так ужасна, что даже Россо перед ней трепещет?

Россо. Она так ужасна, что испугала бы даже Морганте и Маргутте,{147} не говоря уже о Кастеллаччо, самый скромный подвиг которого заключался в поглощении целого барана, четырех каплунов и сотни яиц за один присест.

Альвиджа. Он совсем в моем духе, этот твой мессер Кастеллаччо.

Россо. Альвиджа! Пока коршун обжирается падалью, я хочу сказать тебе два словечка об этом милом заведении, именуемом людской.

Альвиджа. Сделай милость, скажи.

Россо. Если злая судьба заставит тебя заглянуть в людскую, то ты не успеешь войти, как твоим очам предстанет некий склеп, настолько сырой, настолько темный, настолько ужасный, что любая могила выглядит во сто крат веселее. Если тебе довелось видеть тюрьму Корте-Савелла,{148} когда она переполнена узниками, ты узнаешь людскую, переполненную слугами в обеденный час, ибо те, что столуются в людской, подобны этим узникам, и хоть людская похожа на тюрьму, но тюрьмы куда более приятны, чем людские, ибо зимой в них столь же тепло, сколь и летом, людские же летом раскалены, а зимой настолько холодны, что слова застывают во рту, да и запах тюрьмы менее отвратителен, чем зловоние людской, так как запах тюрьмы возникает от людей, которые в ней живут, зловоние же людской — от тех, кто в ней подыхает.

Альвиджа. Недаром ты ее боишься.

Россо. Слушай дальше. Едят на скатерти более разноцветной, чем передник живописца, и, не будь это неприлично, я сказал бы, что в ней больше цветов, чем в тряпках, расписываемых женщинами, больными той самой болезнью, которой, дай Бог, заразиться всем людским на свете.

Альвиджа. Тьфу, тьфу, ух, ух ты!

Россо. Пусть тебя вырвет на здоровье, это как раз то, чего ты не переносишь. А знаешь, в чем стирают означенную скатерть в начале каждого месяца?

Альвиджа. В чем?

Россо. В свином сале тех огарков, которые у нас остаются после вечера, хотя чаще всего мы ужинаем без света, и в этом наше счастье, потому что в темноте меньше тошнит от вида той вонючей жратвы, которую нам подают. Проголодавшись, ею насытишься, но, насытившись, приходишь в отчаяние.

Альвиджа. Покарай Боже того, кто тому причиной!

Россо. Ни Бог, ни сам черт хуже не выдумают. Так можем не заметить ни Пасхи, ни масленицы, но круглый год по любому случаю — одна только «мать святого Луки».

Альвиджа. Выходит, что вы едите мясо святых?

Россо. К тому же распятых. Но я говорю не к тому, ты же знаешь, что живописцы изображают святого Луку в виде быка, а мать быка…

Альвиджа. Корова! Ха-ха!

Россо. Приходит пора овощей и фруктов, и когда уже все выбрасывают — и дыни, и артишоки, и фиги, и виноград, и огурцы, и сливы, — то для нас они все равно дороже золота. Вместо фруктов нам выдают четыре ломтика коровьего сыра, настолько сухого и настолько жесткого, что в животе образуется клейстер, способный отправить на тот свет самого Марфорио.{149} А если тебе захочется миску похлебки, то после тысячи просьб повар выдаст тебе миску помоев.

Альвиджа. Значит, хорошего супа там не дают?

Россо. Хорошего и монахи не имеют. Я уверен, что те, которые ежедневно бегут из монастырей, делают это только потому, что не получают приличного повара.

Альвиджа. Ты хочешь сказать… Да-да, я тебя понимаю.

Россо. Я имею в виду тех, кто разбавляет супы, подобно тому как двор разбавляет верность тех, кто ему служит. Но кто бы мог пересказать тебе все гнусности, которые над нами проделывает людская кухня во время поста, оставляя нас все время впроголодь ради собственной выгоды, а не потому, что заботится о благе нашей души.

Альвиджа. О душе лучше помалкивай.

Россо. И у бузины есть душа, она тоже полая. Проходит пост, и вот тебе наш обед: две рыбки на троих на закуску. После этого появляется несколько тухлых и недоваренных сардинок в сопровождении какой-то чечевичной похлебки без соли и без масла, которая заставит нас и от рая отречься. К вечеру мы закусываем десятью крапивными листочками вместо салата, крохотной булочкой, и… кушайте на здоровье.

Альвиджа. Позор!

Россо. Все это были бы еще пустяки, когда бы людская хоть сколько-нибудь с нами считалась в сильную жару, не говоря об ужасающем благовонии, издаваемом кучей костей, покрытых нечистотами, которые никогда не выметаются, и мухами, потомственными гражданками людской, тебя поят вином, разбавленным теплой водой и разбалтываемом в медном сосуде в течение чуть ли не четырех часов до того, как его пригубят. Все это мы пьем из одной оловянной кружки, которую воды Тибра не могли бы отмыть и за год. А во время еды любо смотреть, как один вытирает руки о штаны, другой — о свой плащ, третий — о жилет, а иной — просто о стенку.

Альвиджа. Хуже и в аду не бывает. Неужели всюду так?

Россо. Всюду. Для пущей же муки все то немногое и жалкое, что нам перепадает, приходится глотать наспех, как стервятникам.

Альвиджа. А кто вам мешает есть не спеша?

Россо. Буфетчик, муж почтенный и всеми уважаемый; он палочкой вызванивает музыку, и стоит ему дважды стукнуть, как уже letamus genua levate. А самое гнусное то, что мы не только не можем досыта наесться, но и поговорить.

Альвиджа. Проклятый буфетчик!

Россо. А когда дождешься какого-нибудь праздника, то только и видишь скопище голов, ног, шей, желудков, когтей да косточек, и кажется, что перед тобой процессия, которая в день мастера Паскуино направляется к Святому Марку. И подобно тому как в тот день приходские священники, архипастыри, каноники и подобная им сволочь несут на руках мощи мучеников и проповедников, точно так же и здесь швейцары, буфетчики, поварята и другие вшивые и паршивые челядинцы несут объедки бывшего каплуна или бывшей куропатки, предварительно отобрав лучшее для себя и своих потаскух. Мы же получаем жалкие остатки.

Альвиджа. Вот и стремись после этого в Рим, ко двору вельмож!

Россо. Альвиджа, не далее как вчера я видел человека, который, услыхав колокольчик, глашатая голода, расплакался, словно звон этот возвещал ему смерть родного отца. Я спросил его: «Чего вы плачете?» И он мне ответил: «Я плачу потому, что эти колокольчики своим звоном зовут нас есть хлеб нашего горя, пить нашу собственную кровь и насыщаться собственной нашей плотью, отрезанной от нашего тела и сваренной в нашем поту». И сказал мне это монах из тех, что получают постом по вечерам четыре орешка, в то время как камердинеру их дают три, стремянному — два, а нашему брату — один.

Альвиджа. Разве монахи тоже столуются в людской?

Россо. Были бы людские, монахи сразу же стали бы в них столоваться. Разве не норовят все попасть в Рим? Вот если бы испанцы…

Альвиджа. Благословенны руки испанцев.

Россо. Да, если бы только они покарали всех негодяев да развратников, а не добрых людей! Тот же самый монах о четырех орешках, про которого я тебе говорил, клянется, что и после нашествия испанцев вельможи наши богаты по-прежнему. Когда же им ставится на вид, что они не заводят себе слуг или морят голодом тех, которых имеют, то они ссылаются на разгром Рима, а не на собственную подлость.

Альвиджа. Могу сказать тебе только одно: ты всеведущ… Но что я слышу! У меня в доме шум. Я пропала, я погибла, несчастная! Помолчи! О, твой хозяин поднимает голос, нас раскрыли! И поделом мне, не надо было тебя слушать. Это ты вовлек меня в эту опасную затею!

Россо. Тише! Надо послушать, что он там говорит.

Альвиджа. Приложи ухо к двери.

Россо. Приложил.

Альвиджа. Что он говорят?

Россо. «Корова, свинья… мерзавец, предатель… шлюха… воровка!»

Альвиджа. Кому он это говорит?

Россо. «Корова, свинья» — это он говорит Тонье, «мерзавец, предатель» — это, разумеется, про меня, а «шлюха, воровка» — конечно, про тебя.

Альвиджа. Да будет проклят день, когда я с тобой познакомилась!

Россо. Он говорит, что хочет ее высечь, тебя сжечь, а меня повесить. До свиданья!

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТНАДЦАТОЕ

Альвиджа, одна.

Альвиджа. Убегаешь, скотина! Так мне и надо, старой дуре! Даю обет — если только останусь цела, — что весь март буду поститься каждую пятницу, по десять раз в месяц обойду все семь церквей, буду ходить босиком при всем честном народе, обещаю кипятить воду для неизлечимых, целый год буду ставить клистиры больным госпиталя Святого Иоанна. Буду служить у «Конвертиток», буду целую неделю стирать белье задаром в больнице «Консолацьоне»; случалось, я водила святых за нос, но уж на этот раз больше их обманывать не стану. Блаженный архангел Рафаил, заклинаю тебя твоими крылами, помоги мне! Мессер Святой Товий, молю тебя именем твоей рабы, убереги меня от костра! Мессер Святой Юлиан, защити ту, за которую ты всегда предстательствуешь в своей молитве и которая возвращается домой, чтобы там спрятаться.

ЯВЛЕНИЕ СЕМНАДЦАТОЕ

Параболано, один.

Параболано. Болван! Доверился какому-то лакею и какой-то беззубой потаскухе! Ну и влопался же я, и поделом. Теперь я понимаю всю глупость таких, как я; только потому, что мы занимаем высокое положение, мы воображаем, что вправе получать все на свете. Ослепленные собственным величием, мы никогда не желаем прислушиваться ни к добру, ни к правде. А так как у нас никогда не бывает никаких забот, кроме как об удовлетворении собственной похоти, нас держат в своих лапах те, кто помогает исполнить наши желания, а тех, кто напоминает нам о долге, мы ненавидим и гоним от себя. Мой Валерио может это подтвердить. Я опозорен, и мне даже кажется, что слышу, как эта история гремит по всему Риму, как стоустая молва расписывает, каким же я оказался болваном. А вот и Валерио. Бедняга совсем загрустил.

ЯВЛЕНИЕ ВОСЕМНАДЦАТОЕ

Валерио, Параболано.

Валерио. Синьор мой, так как зависть моих врагов победила вашу доброту, то я, с вашего разрешения, удалюсь, и больше вы никогда обо мне не услышите.

Параболано. Не плачь, брат. Амур, мои безудержные желания и мое простодушие тебя обидели, но ведь в таких случаях человек и поразумнее меня может растеряться. Расскажу тебе одну из самых занятных проделок, когда-либо слышанных за последнюю тысячу лет. Она сделала бы честь не одной сотне комедий. Сам посуди, как мне было не посмеяться над мессером Филиппо Адимари,{150} которого, когда он находился в покоях у папы Льва, заставили поверить, будто рабочие, копавшие котлован для фундамента его нового дома в Трастевере, нашли невесть сколько бронзовых статуй. И вот почтенный Адимари в одном подряснике побежал их смотреть и остался с носом, так же как и я остался с носом, когда меня разыграл Россо.

Валерио. Как? Россо? Меня он никогда не обманывал.

Параболано. А как я потешался над тем восковым изображением, которое мессер Марко Браччи обнаружил у себя под изголовьем? Обозленный Браччи добился того, что взяли под стражу синьору Мартикку, так как он вбил себе в голову, будто она, проспавши с ним ночь, хотела его околдовать.

Валерио. Ха-ха-ха!

Параболано. А как я изводил мессера Франческо Торнабуони, уговаривая его ежедневно принимать двенадцать сиропов и еще какое-то лекарство, хотя он был совершенно здоров, но сдуру поверил, что заразился французской болезнью?

Валерио. Все эти истории известны, ваша милость.

Параболано. Ну а теперь как бы ты посоветовал мне поступить?

Валерио. Я посмеялся бы над любой сплетней и сам рассказал бы про эту проделку именно так, как она произошла на самом деле, ибо тогда над ней будут меньше смеяться и меньше болтать.

Параболано. Ты говоришь как мудрец. Подожди меня, и ты увидишь ту «благородную римскую даму», с которой я только что тешился.

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТНАДЦАТОЕ

Валерио, один.

Валерио. Всякому известно, что лишь тот повелевает своим синьором, кто хранит ключи от его наслаждений и от его вожделений, а если кто в этом сомневается, пусть вспомнит, как поступил со мной Россо. И это только благодаря тому, что он умел не столько приводить женщин к моему синьору, сколько обещать ему, что он их приведет. Большие господа всей мирской славе предпочитают личные удовольствия, которые могут себе позволить. И я полагаю, что точно так же поступит всякий, занявший положение, которого достиг мой хозяин.

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТОЕ

Параболано, Альвиджа, Тонья, Валерио.

Параболано. Ты думала, я тебя не найду?

Альвиджа. Пожалейте меня, не судите!

Параболано. Какого черта!

Альвиджа. Вы во сне поведали Россо, что любите Ливию.

Параболано. Во сне… Россо? Ай-ай-ай!

Альвиджа. Не прими я вашу влюбленность так близко к сердцу, я не попала бы в беду.

Параболано. Что? Ты приняла это так близко к сердцу?

Альвиджа. Да, синьор. Россо мне клялся, что из-за Ливии вы чуть ли не при смерти, и я решила, что бы это мне ни стоило, спасти от смерти столь юного и столь отменного синьора.

Параболано. Итак, это я тебе обязан? Ха-ха-ха! Так вот оно что! Подойди-ка сюда, мадонна с прялкой, я даже не разглядел, что ты, оказывается, нарядилась булочником. И повезло же мне, что до Сикстова моста я так и не добрался!

Тонья. Синьор, эта старая ведьма с помощью какой-то агроманции за волосы втащила меня к себе в дом.

Альвиджа. Врет вонючая потаскушка!

Тонья. Нет, не вру.

Альвиджа. Нет, врешь.

Параболано. Успокойтесь и дайте мне покричать или, вернее, посмеяться.

Валерио. Всегда, во всех случаях жизни, я знавал вас как человека мудрого, теперь же вижу, что вы человек мудрейший. Я догадываюсь, в чем дело, и дело это поистине смехотворное. Однако что это за бородач, одетый женщиной?

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ

Арколано, Параболано, Валерио, Тонья, Альвиджа.

Арколано. А все-таки я тебя догнал, все-таки разыскал! И ты здесь, старая обманщица? Сейчас прикончу вас обеих! Не держите меня, человек хороший!

Параболано. Назад!

Арколано. Дайте мне наказать жену и эту проклятую сводню!

Валерио. Успокойся, стой смирно! Ха-ха-ха!

Арколано. Только подойди ко мне, потаскуха! Только подойди, беззубая карга!

Валерио. Вот уж потеха! Ха-ха-ха!

Тонья. А ты не грози мне, только время теряешь.

Альвиджа. Мессер Арколано, прошу, выражайтесь поприличнее.

Параболано. Это твоя жена?

Арколано. Да, синьор.

Параболано. Скорее, она кажется твоим мужем. Ха-ха-ха-ха! Брось этот нож. Было бы грешно, если б такая прекрасная комедия закончилась трагедией.

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЕ

Мессер Мако, в одном жилете, Параболано, Валерио, Арколано, Тонья, Альвиджа.

Мессер Мако. Испанцы! Испанцы!

Параболано. А вот и мессер Мако!

Мессер Мако. Испанцы изрубили меня в куски.

Параболано. Какие еще испанцы?

Мессер Мако. Дайте дух перевести! Я!.. Я!.. Я!..

Параболано. Да говорите же!

Мессер Мако. Я ш… ш-ш… Я шел…

Валерио. Куда?

Мессер Мако. Я ш-шел, вернее, был, то есть шел к… к… синьоре К-К-Камилле. Дайте отдышаться, если хотите, чтобы я вам все рассказал. Мастер Андреа отлил из меня придворного при помощи форм, а дьявол меня испортил. Потом я поправился, потом снова испортился, потом меня снова поправил мастер Андреа. А когда я был исправлен и оказался тем великолепным любовником, которого вы видите, я пошел к синьоре Камилле в дом, ибо, сделавшись придворным, я получил право туда ходить. А проклятые испанцы заставили меня выпрыгнуть из высоченнейшего окна.

Параболано. Как, и вы не разбились? Прыгать из окна? Вот уж поистине, Бог помогает маленьким детям и чудакам!

Мессер Мако. Как помогает?

Параболано. Очень просто. Помог же он вам, когда вас сначала испортили, а потом починили. А ведь многим он и не помогает. Сколько, например, таких, которые приезжают в Рим в полной исправности, а возвращаются домой разбитые, так и не найдя человека, который позаботился бы не только о том, чтобы их починить, но и о том, чтобы они не рассыпались вконец! А среди них попадаются люди и знатные, и толковые.

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕ

Мессер Мако, мастер Андреа, держащий в руках верхнюю одежду и шапочку мессера Мако, Параболано, Валерио.

Мессер Мако. Вот он, один из испанцев! Ах ты, козел паршивый, верни мою одежду! Не держите меня!

Параболано. Ха-ха-ха! Узнаю тебя, мастер Андреа!

Мастер Андреа. Полно беситься, мессер Мако!

Мессер Мако. Испанец! Грабитель!

Мастер Андреа. Я — мастер Андреа, я убил того, кто похитил у вас одежду и шапку, я хочу их вам вернуть.

Мессер Мако. Какой ты мастер Андреа? Ты — испанец, отдай мне свою жизнь, и чем скорее, тем лучше!

Валерио. Ха-ха-ха! Опомнитесь, мессер Мако, и вложите ваш гнев в ножны благоразумия.

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТОЕ

Рыбак, Россо, Параболано, Валерио, Альвиджа, жид.

Рыбак. Удирать, проходимец! Ишь вообразил, что в темноте можно спокойно разгуливать? Думал, так легко провести флорентийца? А?

Россо (в сторону). Кажется, влопался. Вы принимаете меня за кого-то другого, добрый человек.

Рыбак. За кого-то другого? Хорош гусь! А где мои миноги, обманщик, обжора?

Валерио. Наш Россо…

Параболано. Отойди и перестань шуметь, не порть нашей комедии.

Рыбак. Дайте мне горло перерезать этому жулику, который, прикинувшись папским экспедитором, выманил у меня десять миног да еще при помощи какого-то жулика монаха заставил битых два часа простоять у столба, где привязывают бесноватых.

Параболано. Ха-ха-ха! Ай да Россо!

Россо. Синьор мой, простите меня великодушно, не наказывайте! Я раб вашей милости и мессера Валерио, и верьте, что этот добрый человек обознался.

Параболано. Встань сейчас же! Ха-ха-ха!

Россо. Ваш алмаз и ваше ожерелье здесь, у Альвиджи.

Валерио. Ха-ха-ха! Так это ты…

Альвиджа. Я сейчас же отдам их! Это ненасытный обжора Россо меня подвел…

Россо. Это ты, старая ведьма, подвела бедного Россо, и, клянусь, я тебя проучу!

Параболано. Назад, говорю я вам! Иначе наша комедия лопнет или, того и гляди, завершится трагедией.

Жид. Мой жилет! Сдавайся обманщик! Вот как грабят бедных евреев! Увы, несчастное мое тело! О Рим, жирный боров, хорошие же ты усвоил себе нравы! Вместо дукатов с тобой расплачиваются плетьми! Не иначе как сам дьявол не хочет, чтобы появился мессия. А пора бы!

Параболано. Не шуми, Исаак, Яков или как там тебя зовут. Не почитай за малое счастье, что остался жив, ибо ты один из тех, кто распял Христа.

Жид. Терпение!

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ПЯТОЕ

Параболано, мессер Мако, Арколано, Тонья, Альвиджа, Валерио, мастер Андреа, Россо, рыбак, жид.

Параболано. Слушайте меня все! Сначала я поговорю с вами, мессер Мако.

Мессер Мако. Это справедливо, ибо я — придворный, придворный с головы до ног.

Параболано. Прошу вас немедленно помириться с мастером Андреа, или с испанцем, за какового вы его почитаете. Если вы признаете в нем мастера Андреа, помиритесь с ним и простите ему, что он вас испортил, ибо потом он вас починил. Посчитайтесь с тем, что он проделал бы подобную штуку и с родным отцом, если бы отец его пожелал сделаться придворным тем самым способом, который, как вы говорите, он применил к вам. Если же вы полагаете, что он испанец, то все равно помиритесь, а причину, почему вы должны помириться, я вам скажу в другой раз.

Мессер Мако. Я готов.

Параболано. Отдай ему одежду и шапку, мастер Андреа.

Мастер Андреа. Рад служить вашей милости!

Мессер Мако. Я не сержусь, добрый человек.

Параболано. Ты, булочник, забирай свою жену и считай ее честной и красивой, ибо нынешних женщин считают особенно целомудренными тогда, когда они распутны. И у того жена хуже, кто думает, что она лучше других.

Арколано. Я сделаю все, как советует мне ваша милость.

Валерио. И мудро поступишь.

Параболано. Прощаю тебе, Альвиджа, ибо не должен был тебе доверять. Ты сделала то, что и подобает твоей профессии.

Альвиджа. Да воздаст вам за это Господь!

Валерио. Ой! Ой!

Параболано. Прощаю и тебе, Россо, ибо, будучи греком, ты показал себя греком и схитрил, как грек. И ты, Валерио, помирись с Россо, как помирился с ним я, ибо провел он меня за нос столь ловким способом, о котором впоследствии я с удовольствием тебе расскажу.

Валерио. Я готов, ваша милость.

Россо. А знаете ли вы, мессер Валерио, что Россо пошел бы за вас на самую лютую казнь?

Валерио. Ха-ха-ха!

Рыбак. А деньги за миноги? Кто мне их отдаст?

Параболано. Ты, рыбак, прости Россо, ибо хоть ты и флорентиец, но оказался настолько незадачливым, что дал себя обмануть. Договорись с этой жидовской бестией, выясни, сколько Россо вам должен. Валерио заплатит тебе, а Россо заставит либо вернуть жилетку жиду, либо заплатить за нее.

Рыбак. Премного благодарен вашей милости.

Жид. Располагайте мною по своему усмотрению.

Рыбак. Россо-то я прощаю, но не тем попам-предателям, которые содрали с меня шкуру…

Параболано. Сам уладь это дело с попами, которые привязали тебя к столбу и искромсали тебе рубашку. А теперь, Валерио, приняв от меня всяческие извинения, прости обиды, что намедни любовное безумие заставило меня совершить. Я уже повинился перед тобой, а это не шутка, когда человек с моим положением признается в дурном поступке другому, менее знатному, чем он. Ты же, почтенный булочник, помни, что тот, кто, наступив на рога, не сажает их себе на голову, — просто скотина.

Арколано. Черт возьми, так оно и есть!

Параболано. Конечно. Ведь рога — это древность, и они даны нам свыше. Я полагаю, что Господь Бог собственноручно увенчал ими Моисея, а также и луну. И хотя и тот и другая рогаты, они совсем не те, кем они тебе кажутся. Мало того, луна своими рогами воздает честь небу, а Моисей — Ветхому Завету.

Арколано. Однако растолкуйте, каким образом беда эта может пойти мне на пользу?

Параболано. А как же? У всех, кто хоть чего-нибудь да стоит, есть рога. У быков, у улиток… А что ты думаешь о единорогах? Ведь их рог стоит бешеных денег и служит противоядием. И сколько же, ты думаешь, может стоить человеческий рог, если звериный так дорог и обладает такой чудодейственной силой? Человеческие рога помогают от бедности и прочего, и многие синьоры носят их в своем гербе.

Арколано. Как бы то ни было, я такой, каким вы меня видите, и со своей стороны я насаживал их такой особе, что вам и во сне не приснится. Хватит того, что я вам говорю.

Параболано. Итак… а ну-ка, мона, поцелуйте вашего мужа!

Арколано. А ну-ка, целуй!

Тонья. Отойди, винная бочка! Не тронь меня!

Арколано. Ух, паршивая баба, а ты зачем изменяла мне?

Тонья. А что же ты хочешь, чтобы я делала с тем, что у меня остается? Бросала бы свиньям?

Валерио. Она права! Ха-ха-ха!

Альвиджа. Синьор, раз вы такая душка, я достану вам одну особу, которой Ливия и в подметки не годится. Разве что личико, но во всем остальном она несравнима.

Параболано. Клянусь Богом, ты меня больше не проведешь! И у нее хватает еще духу предлагать мне другую. Валерио, идемте все ко мне домой. Я хочу, чтобы все участники этой беспримерной комедии со мной поужинали, хочу, чтобы ты прослушал ее целиком и чтобы мы все вместе смеялись над ней до утра. Недаром сейчас карнавал.

Валерио. Вот и дом. Пусть мастер Андреа проводит всю эту толпу. Мессер Мако, ваша милость должны пройти первым.

Мессер Мако. Премного благодарен. Синьор Параболано! Первым войдет ваша милость!

Параболано. Идемте, идемте! Будем пить, есть и веселиться до рассвета!

Россо. Господа, тот, кто осудит длину нашего поучения, плохо знаком с придворными обычаями, иначе он знал бы, что в Риме все затягивается, кроме тех случаев, когда человек разоряется, и он похвалил бы нашу длинную болтовню, ибо того, что происходит в Риме, не пересказать и во веки веков.

Занавес

АЛЕССАНДРО ПИККОЛОМИНИ

ПОСТОЯНСТВО В ЛЮБВИ

Перевод Г. Киселева

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Испанец и пролог.

Мессер Джаннино, он же Иоандр, сын Педрантонио.

Верджилио, слуга мессера Джаннино.

Мессер Лигдонио Караффи, поэт.

Панцана, слуга мессера Лигдонио.

Сгвацца, прихлебатель.

Гульельмо, старик, он же Педрантонио из Кастилии.

Аньолетта, служанка маэстро Гвиччардо, врача.

Мессер Консальво, брат Педрантонио.

Росадес, слуга мессера Консальво.

Корсетто, солдат.

Ферранте ди Сельваджо, под именем Лоренцино, слуга Гульельмо.

Маркетто, слуга Гульельмо.

Лючия, служанка Гульельмо.

Корнаккья, повар мессера Джаннино.

Маргарита, дочь маэстро Гвиччардо.

Маэстро Гвиччардо Паллети, врач.

Синьор Роберто, придворный князя Салернского.

Латтанцио Корбини.

Братья Латтанцио.

Мессер Йоханн, немецкий школяр.

Мессер Луис, испанский школяр.

Керубино, монах.

Лукреция, она же Джиневра, дочь Педрантонио.

Паж.

ИСПАНЕЦ и ПРОЛОГ

Испанец (говорит по-испански). Что за диво? Откуда все это убранство, дома, благородные синьоры в сопровождении знатных дам и юных дев, столь милых взору? Что вознамерились они представить? Здесь все так ладно и пригоже. Будь я проклят, как расторопны эти итальянцы и как изрядно понаторели они в мирских делах! Не худо было бы повстречать кого-то, кто раскрыл бы мне, в чем тут хитрость. Чу! Кажется, тот самый случай… Сюда идет какой-то малый. Что за хламиду он напялил? Никак в толк не возьму: то ли пророк передо мной, то ль патриарх? Подойду-ка к нему. День добрый, сударь. Не будет ли так любезна ваша милость открыть мне, с кем имею честь? Вы часом не пророк? А может, патриарх?

Пролог. Прошу покорнейше прощенья, сударь. Вы не вполне учтивы, коль скоро не желаете присоединиться к остальным и предоставить сцену в наше распоряженье.

Испанец. Признаться, я изумлен. Извольте наперед растолковать, в чем здесь дело. А уж потом уйду охотно.

Пролог. Чуточку терпенья: вы все узнаете вместе с остальными. Соблаговолите же сойти с подмостков и не препятствовать началу представленья.

Испанец. Скажите, ваша милость, честь по чести: вы христианин? Что это на вас за платье?

Пролог. Довольно будет с вас того, что я не гишпанец. Ишь куда клонит!

Испанец. Именем императора заклинаю вас, откройте, что означают сии приготовленья?

Пролог. Вот навязался на мою голову! Отвечу в двух словах; но уж потом извольте удалиться. Здесь разыграется комедия.

Испанец. Комедия? Черт подери, мне это по душе. Рад буду посмотреть. Но как уразуметь, что тут к чему, коли прежде не услышать предысторию? Посему прошу вас, ваша милость, поведать мне о ней.

Пролог. Что верно, то верно: без предыстории нам не ступить и шагу. Я для того сюда и явился, чтоб расписать милейшим дамам все как есть. Ежели достанет вам долготерпенья, вы поймете все сполна.

Испанец. Молю, ваша милость, не томите. А дам прелестных усладить сумеете потом, по собственному разуменью.

Пролог. Что ж, я готов охотно, да только гишпанское наречье мне не ведомо.

Испанец. Не беда, италийский слог знакомый мне изрядно.

Пролог. Коль смекаете по-нашему, то купно с остальными изготовьтесь слушать; нам не понадобится много слов.

Испанец. Признаться, сударь, безупречно вашей речью я не владею и что не ясно будет — переспрошу.

Пролог. Любезнейшие дамы, принужден ублаготворить сего господина — не то от него нам нынче не отделаться. Впрочем, подметьте, милостивые государыни, что оный господин еще сослужит вам добрую службу. На мое несчастье, моя задумка — побеседовать с вами с глазу на глаз — не удалась. Ну да невелика беда — отложим до другого раза.

Испанец. Сделайте милость, а уж потом распоряжайтесь мною как угодно. Я все исполню, слово дворянина.

Пролог. Идет! Это мне по нраву. Знайте ж, перво-наперво, что город сей зовется Пиза.

Испанец. Пиза? Продолжайте вашу повесть; вас прерву, ежели смысл станет смутен.

Пролог. Так и учиним. Вот вам мой рассказ. Лета двадцать второго здравствовали в Кастилии два брата: мессер Консальво, отродясь не имевший ни жены, ни потомства, и Педрантонио, у коего было двое единородных детей семи лет. Девицу нарекли Джиневрой; мальчонке дали имя Иоандр. Едва последнему стукнуло семь годков, отец отправил его в римскую курию, где Иоандр пожалован был местом пажа при кардинале Медичи, ставшем впоследствии папой Климентом.{151}

Испанец. Вы утверждаете, будто в году двадцать втором живали в Кастилии два брата: мессер Гонсальво, бездетный холостяк, и Педрантонио, имевший двух деток семи годов — Хиневру и Хуандоро, каковой оказался при дворе папы Климента, бывшего в ту пору покуда кардиналом?

Пролог. Точно так. Спустя малое время после отсылки отпрыска в Рим Педрантонио объявили в Кастилии мятежником и обвинили в невесть каких проступках, по причинам, о коих прознаете чуть позже. Оставив дочь на попечении мессера Консальво, он тайно прибыл в Пизу, где здравствует и поныне вот в этом самом доме, под именем Гульельмо да Виллафранка.

Испанец. Постой, не гони так скоро. Итак, Педрантонио отправил своего мальчонку в Рим, а сам указом тяжким был оглашен бунтовщиком; доверив дочку мессеру Гонсальво, добрался скрытно в Пизу и пребывает здесь под мнимым именем Гульельмо, что из Виллафранки?

Пролог. Ваша правда. Так вот, Джиневра, находясь на попечении дядюшки в Кастилии, тринадцати годков от роду воспылала страстью к некоему Ферранте ди Сельваджо. Юный Ферранте также был без ума от девицы. Но вытребовать в жены у мессера Консальво ее не мог. Тогда влюбленные обвенчались тайком и, сев на суденышко, бежали, взяв курс на Италию. Не успели они войти в итальянские моря, как на них напали сарацинские пираты и взяли их в плен. Однако вскоре Джиневру вызволили силой лилиманцы — благородные рыцари ордена Лилии, каковые пожаловали девицу в дар сказанному Гульельмо, с коим водили крепкую дружбу. Гульельмо же, как я поминал, — ее родной отец. Так, ничего не ведая друг о друге, они жили и живут по сей день. В неволе у сарацинов Джиневра, недолго думая, нареклась Лукрецией да Валенсия, по причинам, о коих услышите от нее самой.

Испанец. Посмотрим, ваша милость, так ли уяснил. Тринадцати годов от роду Хиневра влюбилась в Кастилии в некоего Феррантоса де Сальвайо; тот взаимно увлекся ею. Поскольку мессер Гонсальво не дал согласье на их супружество, молодые венчались втайне и бежали морским путем из Кастилии. Вслед за тем Хиневру отбили какие-то «англичанцы», милостиво уступившие девицу сему Гульельмо, их доброму другу и ея отцу. Так и живут они вместе, не признав друг дружку, ибо в сарацинской неволе Хиневра взяла имя Лукресии ди Валенсия. Я верно уразумел?

Пролог. Превосходно. Но худшая судьба постигла Ферранте. Его запродали в Тунис какому-то богатею, у коего среди прочих невольников томился некий Паволо Валори, флорентиец; с ним Ферранте крепко сдружился. В неволе он пребывал до взятия Туниса в году прошедшем,{152} после чего, вкупе с тысячами прочих рабов, обрел свободу. Паволо прихватил Ферранте с собой во Флоренцию и подыскал ему достойное место в гвардии.

Испанец. Погодите. Ферранте продан был в Тунис и там сдружился с рабом из Флоренции. Когда ж Тунис освободили, а с ним освободили и всех рабов, отправился с флорентийцем во Флоренцию и поступил на службу в гвардию.

Пролог. Вы на диво наловчились в нашем языке. Так вот, после оных передряг приехал как-то раз Ферранте со товарищами в Пизу поразвлечься; и тут возьми да и заприметь в окошке дома, где живет Гульельмо, свою Джиневру. Смекнув, однако, что та его не признает по причине бороды, которую он отпустил в Тунисе, Ферранте решился взять другое имя и наняться в услужение к Гульельмо, дабы прознать, не забыла ли о нем Джиневра и не отдала ли сердце кому еще. Так вот, под прозвищем Лоренцино, почитай два месяца он служит в доме Гульельмо.

Испанец. Ваша милость сказывает, будто, прибыв в Пизу забавы ради, Ферранте признал свою Хиневру, но ею признан не был; и будто, сменив имя на Лоренсино, к Гульельмо нанялся он слугой, чтоб половчее выведать сердечную склонность девицы, а заодно прознать, памятует ли та о нем. Прошу покорно, скажите, что сталось с Хуандоро, который семи годов пожалован в пажи при папе Клименте, бывшем в ту пору кардиналом?

Пролог. Всему свой срок. В скором времени, как часто это бывает у нас в Италии, где старые добрые имена износились и вырождаются, Иоандр получил в курии имя мессера Джаннино. У господина своего он пребывал в такой милости, что тот не раз жаловал его богатыми дарами и привечал бы пуще того, когда бы наш мессер вовсе не оставил службу. На обратном пути его святейшества из Марселя{153} мессер Джаннино пожелал проследовать через Пизу, чтобы взглянуть на сей славный город, и по уши влюбился в Лукрецию, не признав в ней собственной сестрицы Джиневры. Застряв в Пизе из-за своей зазнобы, он так воспылал к ней любовным чувством, что покинул его святейшество и остался в городе под тем предлогом, что намерен-де всерьез заняться науками. Чтобы добиться своего, он употребил всеразличные способы. Но все впустую. А поселился он вот в этом доме.

Испанец. О, сколь мне по нраву сия история! Дале вы утверждаете, будто Хуандоро, прослывший в курии мессером Джаннино, был в милости у своего господина; по пути же его святейшества из Марселя оказался в Пизе и без памяти влюбился в Хиневру, не распознав в ней сестры. Одурманенный пылкой страстью, он поселился в этом доме с единственной мечтой обладать своей избранницей. Да только проку с этого ему покамест никакого, ибо она-то будто его и не замечает.

Пролог. Все верно.

Испанец. А этот дом кому принадлежит?

Пролог. Некоему маэстро Гвиччардо, врачу. Есть у него единственная дочка, Маргарита, которая сгорает от любви к мессеру Джаннино; он же на дух ее не переносит.

Испанец. Стало быть, вы уверяете, что дочь маэстро Гиссардо врезалась в мессера Джаннино, а тот ее терпеть не может?

Пролог. Истинно так. Вот в точности как обстоят дела на нынешний день. Ну а что из этого выйдет, увидите сами.

Испанец. Премудра и тонка сия история. Откройте же имя ее сочинителя. Может, это плод трудов божественного Пьетро Аретино?

Пролог. Нет, не его, но одного из тех, кто входит в Академию, пребывающую в Сиене вот уж который год.

Испанец. Как именуется сия Академия?

Пролог. Академия «Оглушенных».{154}

Испанец. «Оглушенных»? Почтенная эта Академия славима по всей Испании: молва о ней докатилась до самого императора. О, я был бы на седьмом небе от счастия, когда бы попал в ее лоно! Коль захотите облагодетельствовать вашего покорного слугу до конца его дней, примите и меня в свой союз!

Пролог. Ежели изъявите готовность блюсти наши правила, клянусь честью, с охотою бы вам споспешествовал, иначе нет нужды и разговор заводить.

Испанец. Что же это за правила?

Пролог. Они немногочисленны: всечасно прилагать старание к тому, чтоб мир представить таким, каков он есть; душой и телом быть преданным слугою прелестных дам и, к вящему их удовольствию, разыгрывать иной раз всевозможные комедии и разные прочие потехи, дабы уверить их в нашей совершенной преданности.

Испанец. Ваши правила, сударь, мне весьма по сердцу. И посему заклинаю вас именем императора оказать мне великую честь и принять в плеяду «Оглушенных», ибо готов следовать всем означенным правилам. А ежели могу быть чем полезен для вашей комедии — повелевайте, с охотой все исполню.

Пролог. Полезен? Черт побери, еще бы! Нам позарез недостает подходящего капитана. А вы как раз годитесь!

Испанец. Так точно! Да и утруждать себя особо мне не придется, ведь одно время я и впрямь был капитаном.

Пролог. В таком случае проходите, я поспешу вам вслед, а до тех пор перемолвлюсь кое о чем с нашими дамами.

Испанец. О, как люба мне вся эта затея! Пойду, не мешкая!

Пролог. Любезнейшие дамы, поскольку я потратил уйму времени на этого гишпанца, не стану вдаваться в те премудрости, о коих нынче намерен был с вами потолковать. Скажу лишь, что «Оглушенные» преданы вам, как никогда, и всеми своими достоинствами обязаны единственно вам; и с каждым днем яснее видят, что без вас их дело худо, ибо на всем белом свете не сыщется никого, кто был бы для них нужнее вас. Посему они нижайше просят вас благосклонно отнестись к этой комедии, ибо все в ваших руках: ежели отдадите предпочтение присутствующим здесь кавалерам, то и наша комедия пройдет нечувствительно, но ежели, напротив, предпочтете нас и одарите нас своим вниманием, все остальные пойдут по вашим стопам. Душевно просим вас, любезнейшие дамы, не пренебречь нами. Мы предстанем перед вами по первому вашему зову и уж в грязь лицом не ударим. А в награду за этакую вашу благосклонность мы беремся преподать в нашей комедии урок того, как постоянство в любви (отсюда и название комедии) всенепременно ведет к счастливой развязке и как глубоко заблуждаются те, кто предаются любовным излишествам, ибо сострадательнейший бог Амур никогда не оставляет преданных ему слуг. Полагаю, этого довольно. Когда же злые языки, желая, по обыкновению, опорочить нашу комедию, станут дивиться, как это действующие в ней гишпанцы вдруг заговорили на тосканский манер, ответствуйте им, что продолжительная наша беседа обучила их не только тосканскому наречью, но и много чему еще. Прощайте.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Мессер Джаннино, молодой человек, и Верджилио, слуга.

Мессер Джаннино. Сказано тебе, Верджилио: хоть в лепешку расшибись, а дело это сладь. Разыщи Маркетто и выведай, соизволила эта неблагодарная Лукреция принять ожерелье или, отвергнув его, как и прочие мои дары, упрямо желает моей смерти.

Верджилио. Хозяин, Маркетто мне так приговаривает: жди тут от слов проку — много толков, да мало толку. И то верно: склонить Лукрецию к замужеству или к чему такому еще — пустая затея. И не подумайте, будто Маркетто замыслил сорвать с этого изрядный куш, Боже упаси. Уж ему-то в преданности и усердии никак не откажешь. Только все одно ничегошеньки у нас из этого не выгорит.

Мессер Джаннино. О Боже! Воистину она заслуживает звания самого неблагодарного и жестокого создания на свете! Почитай уж три года, как маюсь я в Пизе по ее милости, но не могу похвастаться, что она хоть раз приняла мои подношения, или выслушала моих поручителей, или удостоила меня хотя бы взглядом, в коем не сверкали бы гнев и жестокосердие. Я же, сколько помню, не содеял ничего такого, что заслуживало бы подобного обхождения.

Верджилио. Вы ослеплены вашей страстью, хозяин. Мужчинам вечно мнится, коли их чувство остается без ответа, что они вправе виноватить женщин в неблагодарности. Меж тем женщины, равно как и мужчины, вольны влюбляться в тех, кто им милее. И не след здесь твердить о жестокосердии. Скажите на милость: разве не потому любите вы Лукрецию, что вам самому это по сердцу. Когда же вы не глянулись ей, отчего должна она любить вас вопреки своей воле?

Мессер Джаннино. Отчего, говоришь? Да оттого, что только неблагодарным созданиям впору не замечать содеянного ради них блага. А что может быть большим благом, чем та преданность, коей крепка моя любовь?

Верджилио. Но разве сравнить ее с той преданностью и любовью, что питает к вам Маргарита, дочь маэстро Гвиччардо? Однако вы не только не помышляете сжалиться над ней, но и отпускаете всякие грубости тем, кто обращается к вам от ее имени.

Мессер Джаннино. Прежде чем эта твоя Маргарита воспылала ко мне чувством, я уж всецело отдал свое сердце Лукреции, и в нем не осталось места для другой.

Верджилио. Как знать, может статься, и Лукреция, до того как вы прониклись к ней страстью, прикипела сердцем к другому, да так, что вам и не снилось.

Мессер Джаннино. Коли Всевышнему будет угодно уподобить мою любовь любви всех прочих, кто возжелал Лукрецию, то ему равных моей Лукреции не сыскать! Я в этом ничуть не сомневаюсь.

Верджилио. Вам видней, хозяин. Что до меня, то я не однажды выказывал готовность расстараться вовсю, стоит вам только приказать. И на сей раз не подведу: уж будьте покойны. Однако, как преданный слуга, молю вас об одном: дозвольте мнение свое на сей предмет выразить без утайки.

Мессер Джаннино. Да я наперед знаю, что ты выведешь. Вестимо дело. Только не стоит понапрасну огород городить, ибо, кроме как о Лукреции, я и слышать ни о ком не желаю.

Верджилио. Что верно, то верно. Правда, нынче охота мне потолковать с вами пообстоятельнее, дабы раз и навсегда излить перед вами душу.

Мессер Джаннино. Сказывай.

Верджилио. Как раскину я умом, хозяин, сколь благоприятствовала вам фортуна с того самого дня, когда покинули вы отчий дом (по воле батюшки вашего, Педрантонио, отправившего вас семи лет от роду со мной, недостойным, в Рим, познать папский двор), особливо же при папе Клименте, так у меня аж кошки на душе скребут — потому негоже вам было оставлять его святейшество на обратном пути из Марселя. И ради кого? Той, которая все эти три года, что обретаетесь из-за нее в Пизе, ни разу не приветила вас и вдобавок так перекроила, что напрочь запамятовали вы о своем горячем желании в ту пору, когда все у вас было ладно, да гладко, повидать родимую сторонку, батюшку вашего и других сородичей. Ныне от былого хотенья не осталось и следа.

Мессер Джаннино. Полно скуку-то нагонять.

Верджилио. Кому скука, а кому наука. Кабы службу свою справляли честь по чести да проводили в последний путь его святейшество{155} — тому, почитай, как два годка минуло, — уж тогда, при всей его благосклонности к вам и милостях, коими он вас одаривал, наверное воздалось бы нам сторицей. Да и после того, как его святейшество почили в Бозе, при новом папе Павле,{156} ей-ей, заняли бы вы приличествующее вам положение.

Мессер Джаннино. Чего воду в ступе толочь: былого уж не вернуть.

Верджилио. Это еще как повернуть: прошлого урок — будущему впрок. Однако всего разумнее вам было бы стряхнуть с себя эту скверну, замаравшую ваше благородное сердце, и возвернуться себе в Рим: с этакими прибытками самое время зажить сообразно вашему достоинству — знаться с именитыми людьми и вновь попытать счастья и удачи, — чай, не совсем она еще от вас отвернулась. А пуще всего — твердо положить себе принять сан священника, уже безо всяких сомнений; и оставить жен тем, кому без них невмоготу, ибо что ни говори, а самая покойная, вольная и благодатная жизнь есть жизнь вашего брата священника, и расцветать ей день ото дня, ежели не станет чинить препятствий церковный собор.{157} Когда же и впредь вас будет одолевать сердечная склонность, то где-где, а в Риме предостаточно женщин, коим ваша Лукреция и в подметки не годится. С них вы будете медовые пенки снимать, а другие только слюнки пускать. Кому, как не вам, должно быть ведомо, что женские ласки да лобзания, объятия да сладкие речи и всякие там телячьи нежности перепадают любому священнику; а все издержки да попреки, грубости да оскорбления, хлопоты да измены сваливаются на головы законных мужей. Право дело, плюньте вы на это, не печалуйтесь о жене; если так уж приспичило, то не пристало вам искать ее в чужой стороне: воротитесь-ка лучше в родные края. Ну а коль порешите непременно обзакониться в Пизе, то, поверьте, не сыскать вам лучшей супруги, чем дочка маэстро Гвиччардо: она и благородных кровей, и годов ей всего семнадцать; отец в ней души не чает и уж не постоит за приданым для единственной-то наследницы; а денег у него — куры не клюют! Дочка так в вас втрескалась, что прямо диву даешься. Папаша, поди, уж вам все уши прожужжал. А Лукреция? Перво-наперво, ей за двадцать перевалило; опять же, она не дочь, а простая служанка Гульельмо, — стало быть, безо всякого приданого; ну а до чего она вас ненавидит, вам лучше знать. Ах, мессер Джаннино! Будьте наконец благоразумны: коли она не желает вас, не возжелайте и вы ее, не роняйте своего достоинства, помните о своих летах, благолепии и прочих добродетелях, за кои несметное число женщин, превосходящих ее во сто крат, с благодарностью отдали бы вам свое сердце. Собраться с духом — вот чего вам покуда не хватает, однако стоит вам только пожелать…

Мессер Джаннино. До чего опостылели все эти доброхоты! Вечно они тут как тут, лезут со своими никчемными советами о том, чего сами толком не разумеют и чего отродясь не вкусили! Кабы ведал ты, Верджилио, сколь мало мне проку от всякой другой женщины или всего прочего на этом свете, клянусь Всевышним, ты не стал бы сотрясать воздух своими речами. Заруби себе на носу: явись передо мной хоть какие ни на есть раскрасавицы, они все одно для меня не стоят и мизинца Лукреции. И ежели ты впрямь так печешься о моем здравии, как говоришь, прошу тебя, прибереги свои советы на лучшие времена и помоги хозяину, ибо без твоей подмоги я чувствую, как из меня убывают все жизненные соки, и напрасно будешь потом убиваться: вот, мол, как ни старался, а все ж не уберег хозяина от смерти.

Верджилио. Не потому я этот разговор завел, что духу у меня не хватит — покуда еще есть силушки с усердием исполнить любое ваше желание; а потому, что уверен: пройдет немного времени, и, коли оженитесь со своей зазнобою, сами признаете свой промах — только поздно будет раскаиваться. А посему, как я есть преданный вам слуга, хочу для душевного спокойствия загодя обо всем упредить.

Мессер Джаннино. Будь что будет: это уж не твоя печаль. Ты же действуй по моей указке: сыщи Маркетто и прознай у него все новости. Я тем временем отстою мессу в храме Святого Мартина,{158} ибо тамошние монахини рано начинают службу. Так что найдешь меня или там, или в лавке у Гвидо, золотых дел мастера. Встретишь Сгваццу, передай ему, где я: он обещал нынче утром основательно потолковать с Гульельмо и уломать старика выдать за меня Лукрецию, ибо без согласия Гульельмо все наши старания — напрасный труд.

Верджилио. Все исполню, даже и не сомневайтесь.

Мессер Джаннино. Ступай, да смотри не своевольничай, ибо, думая, что поступаешь мне во благо, на самом деле уготовишь своему хозяину верную погибель.

Верджилио. Можете не тревожиться. Главное, не сетуйте потом, будто я вас не упреждал.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Верджилио, один.

Верджилио. Эх, бедолага у меня хозяин! Ну и попал в переплет! Коли сладится эта свадебка, то не пройдет и двух месяцев, как он проклянет все на свете; а коли не сладится — ясное дело, распрощается с жизнью. Я и то дивлюсь, как он еще до сих пор ноги не протянул, при таком-то житье: почитай уж три года мается. Исхудал точно щепка, целыми днями стенает да жалится; как запала в его головушку эта нелепица, так и точит его, так и точит. Ночью хорошо, если на часок прикорнет, да и то, глядишь, замечется, замечется — проснется и кличет меня: «Верджилио, подойди, утешь, не дай умереть». А заговоришь с ним про его-то оплошки, так сами видели, что услышишь в ответ. Одному Богу известно, какие муки душевные я испытываю, когда вижу, что мой хозяин, красавец, обходительный, ученый, всеми уважаемый в курии, подающий этакие надежды, должен переводить лучшие свои годы, волочась за какой-то бабенкой, которой, похоже, он так же надобен, как собаке пятая нога. О женщины (о неблагодарных речь веду), скольких бед вы причина! Воистину, вы заслуживаете сурового отмщения за вашу неблагодарность! Нет худшей кары по вашим грехам, чем заставить вас хоть однажды испробовать тот пыл любви, что снедает бедного моего хозяина, да так, чтоб и вы, при вашем-то взбалмошном нраве, не вызвали к себе сострадания. Вот уж когда поубавилось бы у вас спеси и гордыни. Однако не стану боле терять время и отправлюсь на поиски Маркетто. В этот час он, поди, слоняется где-нибудь на площади.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Мессер Лигдонио, поэт, и Панцана, слуга.

Мессер Лигдонио. Будь ты неладен, Панцана! Вечно я должен упреждать тебя о всякой мелочи. Сам же ты ни о чем не смекаешь!

Панцана. Кто бы мог подумать, что мой смех вызовет у вас такое неудовольствие, ведь, по правде говоря, вчера вечером вы сморозили порядочную чушь!

Мессер Лигдонио. Много ты понимаешь! Не дело благовоспитанным слугам гоготать в присутствии господ, тем паче ежели с ними посторонние, особливо дамы, к коим я благоволю, как на вчерашнем вечере в доме маэстро Гвиччардо.

Панцана. Поди вас разбери!

Мессер Лигдонио. Это еще почему?

Панцана. Да потому, что нынче у вас одна, назавтра, глядишь, уже другая. Мне и на ум не пришло, что на той вечеринке могла быть ваша новая избранница: я-то, олух, помышлял, будто нынешняя ваша пассия — мадонна Кьострина.

Мессер Лигдонио. Sapientis est mutare propositum,[11] дабы злые языки после всяческих домыслов на мой счет не докопались до истины и не указывали на меня пальцем.

Панцана. Будто вам есть чего бояться!

Мессер Лигдонио. Вряд ли сыщешь ты другого человека, который владел бы собой так же, как я. Кабы читал ты «Эпистолы» Овидия{159} и «Буколики» Вергилия, то ведал бы, что несть числа тем, кои из-за любви наложили на себя руки. Я же, напротив, влюбляюсь, когда случается охота, и дамскому сословию ни за что не дам взять себя в оборот. Ежели какая мне по нраву, так я и распалюсь к ней желанием; когда ж наскучит — подыщу что показистее. Оттого и снимаю с любви только сливки, а всякие вздохи да рыдания оставляю для простачков. Что ты на это скажешь? Чего это рот-то ладонью прикрыл?

Панцана. Нету мочи: меня так и распирает от хохота. Только из уважения к чужеземцам сдерживаюсь из последних сил.

Мессер Лигдонио. Где это ты узрел чужеземцев?

Панцана. Да тут и узрел: вон их сколь!

Мессер Лигдонио. Об этих не беспокойся. Хохочи себе сколько влезет. Они-то в Сиене, а мы в Пизе.

Панцана. Ха-ха-ха!

Мессер Лигдонио. Ну что ржешь как жеребец?

Панцана. Да уж шибко вы умны, коль скоро влюбляетесь единственно к своей выгоде. Как ни крути, а если хочешь, чтобы у тебя мозгов поприбавилось — держись поближе к ученым людям.

Мессер Лигдонио. Так-то оно так, только ежели все делать через пень колоду, большого ума не наживешь. Гляди же, чтоб вчерашнее боле не повторялось. Да запомни хорошенько: попал со своим господином в приличное общество — будь учтив, держи язык за зубами, покуда не кликну, и делай вид, будто трепещешь предо мной. Когда же останемся наедине — сумасбродничай, балагурь, лобызай меня, стой хоть на голове, мне все одно.

Панцана. Ха-ха-ха! Ну уж дудки!

Мессер Лигдонио. Что так?

Панцана. Как что? Я вас лобызну, а ну прознает про то ваша симпатия? Она ж меня раз в порошок сотрет. Лобызаться! Нашли дуралея!

Мессер Лигдонио. Ха-ха-ха! Так уж она и поверила! Это я ради красного словца сказанул, дабы ты уразумел, что с глазу на глаз я не стану перед тобой пыжиться.

Панцана. Коли так, скажите по секрету, которая из вчерашних дам глянулась вам пуще прочих?

Мессер Лигдонио. Сие есть великая тайна. Но тебе, так и быть, откроюсь. Только смотри: никому ни слова.

Панцана. Могила.

Мессер Лигдонио. Знай же, если имеешь охоту до конца изведать мою душу, что наипервейшим стремлением моей жизни всегда была не любовь, как ты воображаешь, но неодолимое желание жить на широкую ногу.

Панцана. Ха! И моей тоже! Вот те раз!

Мессер Лигдонио. Клянусь тебе: чтобы разбогатеть, я не погнушаюсь даже принять сан священника и сей же час пойти под венец — лишь бы потуже набить мошну. Раскроюсь как на духу: надумал я взять в жены Маргариту, дочку маэстро Гвиччардо. Других детей у него нет, и она — единственная законная наследница всех его богатств. Главное, чтоб я пришелся им ко двору. Но полагаю, за этим дело не станет, поскольку маэстро Гвиччардо и Гульельмо да Виллафранка — друзья не разлей вода; а этот Гульельмо после того, как его выкинули из Испании, прибыл в Пизу, поселился рядом с моим домом и так сошелся со мной, что готов ради меня на все. Нынче утром я переговорил с ним. Он дал обещание сегодня же потолковать с маэстро Гвиччардо и помышляет, что дельце выгорит. Да и с чего ему не выгореть? Хоть я и не богат, но и не беден вовсе; к тому ж дворянин из рода Капуана и всеми уважаем, а о добродетелях моих и говорить не приходится. Я уж принялся ее обхаживать: пусть распаляется помаленьку.

Панцана. Ловко задумано; со всех сторон кругло разочли. Разжиться на женитьбе!

Мессер Лигдонио. А чтобы пуще завлечь ее, отправлю ей пару-тройку любовных посланий: их начеркает мне в лучшем виде маэстро Бартоло, искусный писарь. В довершение всего, чтоб не было осечки, я подрядил самую что ни на есть ушлую сводню, которую собираюсь навестить до обеда.

Панцана. Как она зовется?

Мессер Лигдонио. Звать ее мона Бьонда.

Панцана. Ха-ха! Да эту мону Бьонду знает каждая собака: мастерица на все руки. Любое приворотное зелье или сонный порошок в два счета сотворит. Травница, каких свет не видывал, сущая ведьма, донельзя наловчилась в колдовских чарах. Пособляет шалым девицам выдавать себя за невинниц. И все ей нипочем, даже розги: дважды была сечена в Риме, а года три тому — мечена в Венеции. Но главное ее ремесло — сводничество. Тут ей равных нет: уж коль возьмется за дело — самого черта вокруг пальца обведет. И помните: стоит ей заговорить, так почудится вам, будто перед вами невинный ангел; только не верьте глазам своим — Святой Бригиттой тут и не пахнет. Зато про Библию да про деяния святых отцов до того сладкие речи заводит — ни дать ни взять проповедник-францисканец.

Мессер Лигдонио. Хм! Ее-то нам и надобно. Вот увидишь: не пройдет и дня, как я столкуюсь с Маргаритой, а покамест снеси-ка ей сей мадригалец. Штучка вышла недурственная, писано аккурат для нее. Вот послушай.

Панцана. Благодарствую, не надо. Верю вам на слово.

Мессер Лигдонио. Ты только послушай: «Мадонна…» Как бишь дальше… Да он у меня при себе.

Панцана. На кой прах вам столько бумажек?

Мессер Лигдонио. Дабы все видели мои труды. Есть среди них и стоящие вещицы. Вот сонет во славу стихотворцев. Это стансы в честь герцога Флорентийского: представляю, сколько мне за них отвалят. А это «Триумф Италии на прибытие императора». А, вот и он. «Мадонна, умереть готов я…» Нет, не то. Черт, да вот же он!

Мадонна, бренных слов моих поверьте страсти,

Ах, вашим образом я мучим и томим.

Рассветом сотни раз луч солнечный гоним,

Грядет позолотить, что видеть в вашей власти.

Аки отринутый, провижу я напасти,

Ревнивым стонам я навеки обречен.

И множу скорбь свою я день за днем.

Тем паче вас молю о милости небесной,

Аще всечасну песнь мою вам слышать лестно.

Панцана. Да-а! Всякое слыхивал, но такого! Эка жалость, что не обучен я стихоплетству!

Мессер Лигдонио. Это ты еще не уразумел всей тонкости сего стиха: ведь начальные-то буквы каждой строки составляют имя «Маргарита», точь-в-точь. Знал бы ты, сколько потов с меня сошло: попробуй присобачь к каждой строке по нужной буковке. Правда, есть тут одна закавыка, которую ты все одно не приметишь, раз ты не поэт. Ввернул я одно словечко — «ревнивый», да только оно не на тосканский лад. Взамен я полагаю сказать «ретивый».

Панцана. Что значит «не на тосканский лад»?

Мессер Лигдонио. А то, что оного словца не найти в «Ста новеллах».{160}

Панцана. А это еще что за фрукт?

Мессер Лигдонио. Сейчас видать, что в этих материях ты несмышленый. Ну да ладно. Ответь-ка лучше: как думаешь, по нраву придутся мои вирши Маргарите или нет?

Панцана. Как раздумаешь умом, так прямо волосы дыбом.

Мессер Лигдонио. Что-что?

Панцана. Не дал, говорю, Бог ума, так найдется сума.

Мессер Лигдонио. По моему крайнему разумению, стихотворство очень даже на женскую душу воздействие производит. Впрочем, не след сейчас досужие разговоры разводить. До начала обедни схожу проведаю мону Бьонду. Ты же тем временем позаботься о трапезе.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Панцана, один.

Панцана. Видали вы что-нибудь отвратнее? Полагаю, если бы природа замыслила породить другую такую тварь, вовек не опросталась бы этакой скотиной. Пару слов о том, каков он есть. Хозяин мой — пустозвон, каких еще свет не видывал, обжора — полжизни отдаст за лакомый кусок, без свежего марципанчика не сядет и за стол, без телятинки и подавно, враль и хвастун неслыханный. Родом он из Неаполя, но уже который год не живет там из-за своего шалопутства. В Пизе он обосновался вместе с братом, проходившим здесь курс наук. Позже он прикупил дом и получил право быть гражданином Пизы. Дни напролет он тратит на сочинительство всяких там сонетов да куплетов, окромя утра, каковое целиком уходит на утренний туалет: умывание, бритье, расчесывание, опрыскивание духами, копотливое выдергивание седых волосков, подкраску бороды. А баб у него — что собак нерезаных; меняет их чуть не каждый божий день. Одно слово — семь пятниц на неделе. Он даже не гнушается смешивать свои ароматы с потным запашком какой-нибудь вертихвостки служанки. Думаете, по молодости лет все это ему можно скостить? Как бы не так: по меньшей мере лет сорок восемь отсиживает он зад. Но стоит вам полюбопытствовать на сей предмет — уверен, ответит без запинки, что в этом месяце стукнет ему лет двадцать девять или около того. Вот вернется — спросите и уверитесь сами. А промышляет он тем, что ублажает дам да кропает стишки. И уж поверьте моему слову, вам не встречался еще этакий зануда: где бы он ни был, рта никому не даст раскрыть, балаболит без умолку. Своими глазами видел, как иные дамы прямо-таки испариной покрывались, не чая поскорее от него избавиться. Как заприметит вас где-нибудь, так первым делом выхватывает из кармана захудалый сонетишко иль канцонетку, такие, будто их не пером писали, а топором стяпали. Уж вы слышали тому образчик. Теперь вот, сверх всего прочего, вздумалось этому остолопу жениться. Но я-то верно знаю, что маэстро Гвиччардо ни в жизнь не выдаст за него дочку! Вот увидите: рано или поздно он вышвырнет его за порог. И поделом. Счастливо оставаться.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Гульельмо, старик, один.

Гульельмо. «Не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня» — говаривал мой батюшка, когда состоял при дворе герцога Валентино.{161} Словом, мне подвернулся преудобный случай, и я не намерен его упускать. Все эти двенадцать лет, что нахожусь в изгнании и слыву на родине мятежником, я всячески пытаюсь отыскать надежного человека, коему смог бы раскрыться сполна, но по сей день не сыскал подходящей особы, ибо еще слишком дорожу жизнью. И вдруг этакая оказия: через три дня маэстро Гвиччардо сбирается в Рим, и ему не составит особого труда разузнать там о возлюбленном моем чаде Иоандре. Почитая маэстро Гвиччардо преданным мне другом, собрался я с духом, решил поверить ему свою тайну и целиком положиться на него. По этой причине я и вышел в столь ранний час. Прежде чем он двинется в путь, мне надобно столковаться с ним еще об одном дельце: хочу замолвить словечко за мессера Лигдонио Караффи, который лелеет мечту заполучить в жены его дочь. Так что потороплюсь. А вот и Сгвацца. Его-то желанья мне наперед ведомы. Однако вроде он поворотил.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Сгвацца, прихлебатель, и Гульельмо.

Сгвацца. Эй, сударыни! Обратите ко мне ваши взоры и скажите: что, выходил из дома Гульельмо? Был он тут?

Гульельмо. Я попал в точку: он разыскивает меня. Что там стряслось, любезный мой Сгвацца?

Сгвацца. Ба, вот он. О мессер Гульельмо, да ниспошлет вам Господь славный денек, справный годок и светлое Христово воскресенье! А в придачу накинет мильонов эдак сорок дукатов да сбросит годков эдак тридцать горбатых! Ха-ха-ха!

Гульельмо. Веселье из тебя так и прет. Верно, уже заморил с утра червячка?

Сгвацца. А то как же! Стал бы я реготать на пустой желудок. Да и пора бы пропустить чуток для затравки, солнце-то, поди, час как встало!

Гульельмо. Куда путь держишь?

Сгвацца. К вам и держу, да, видать, не удержу — прямо с ходу доложу. От вас, мессер Гульельмо, зависит судьба моя: или пан, или пропал.

Гульельмо. Это как же?

Сгвацца. Проще простого: дайте свое согласие, и дело с концом.

Гульельмо. Какое такое дело? Неужто снова подослал тебя мессер Джаннино сватать Лукрецию?

Сгвацца. Именно. И коли согласитесь, дражайший мессере, то наверное вам скажу: не будет на свете человека счастливей и удачливее меня, ибо мессер Джаннино посулил мне в случае благополучного разрешения дела весь свой кошель. Трать — не хочу! Уж кто-кто, а я постараюсь достойно употребить такой жирный куш. Однако я и так и эдак прикидывал — и все в толк не возьму: чем это вам мессер Джаннино не по вкусу пришелся? И молод, и пригож, и богат, и благороден, и любезен, и знатен, и умница, каких мало, и хозяин отменный. Хоть полсвета обойдете, а такого благородного, чистого, преданного человека, как мессер Джаннино, вам не приискать. Так что, по мне, тут и думать нечего. А? Что скажете?

Гульельмо. Эх, Сгвацца, тыщу раз тебе твердил: не могу — и все тут. И не стойте вы оба у меня над душой.

Сгвацца. Не можете, оттого что не желаете. Да что вас удерживает?

Гульельмо. Сказано тебе: кабы можно было, дал бы свое согласие.

Сгвацца. Так отчего же не можно?

Гульельмо. Знать, придется поведать тебе все как есть, иначе от вас не отвяжешься. Ты, должно быть, помнишь, что Лукрецию я получил в дар от моего близкого друга из ордена лилианцев, он со товарищами отбил ее у мавров, положив в бою немалое их число.

Сгвацца. Как не помнить, помню. Только при чем здесь это?

Гульельмо. Сейчас поймешь. Девица эта показалась мне весьма знатной и благородной особой, и я проникся к ней такой нежной любовью, точно к родной дочери, и вознамерился было взять ее в свой дом, дабы впоследствии подыскать ей выгодную партию. Однако она взмолилась передо мной и взяла с меня священную клятву не помышлять о ее замужестве. Не то ей и свет не мил.

Сгвацца. И чем эта несчастная все объясняла? Может, она уже была замужней?

Гульельмо. Нет. По крайности так она меня заверяла. Она была совсем ребенком, когда ее, прямо из родительского дома неподалеку от Валенсии, похитила некая пиратская шайка сарацинов, наводивших ужас на тамошние берега. Попав в пиратские лапы, Лукреция дала обет остаться девственницей, коли сбежит из плена. Посему я внял ее мольбам и сдержу данное слово.

Сгвацца. Смею вас уверить, мессер Гульельмо, девственность здесь вовсе ни при чем: был у нее иной резон. Верно, еще в Валенсии успела влюбиться и теперь в знак скорби по былой любви, к которой еще не остыло сердце, испросила вас об этом.

Гульельмо. Как бы то ни было, я останусь верен своему слову.

Сгвацца. Коли нет тут ничего другого — козочка, почитай, наша, ибо что вчера мило, сегодня хило: женская память коротка — вмиг забудет про дружка. Да и в девках сидеть невелика радость; разве покуда они еще не вышли из отрочества, а уж как подходит дело к двадцати годкам, то, помилуй Бог, от всех этих девичьих бредней не остается и следа. Уверен, что и Лукреция уже совсем не та, что прежде.

Гульельмо. Много ты разумеешь. Лукреция твердо стоит на своем. Ею владеют лишь благочестивые помыслы, и клянусь тебе, кабы и не данное мною слово, я все одно не осмелился бы заговорить с ней о сей пропозиции. Теперь тебе все известно, и пусть твой мессер Джаннино не донимает меня боле. Не то я сочту его назойливость оскорбительной, мне это будет весьма не по душе.

Сгвацца. Можете не сомневаться, ведь мессер Джаннино души в вас не чает. Причина всех его поступков — желание поскорее обвенчаться с Лукрецией. Покорнейше благодарю за сказанное вами. Я тотчас передам все слово в слово мессеру Джаннино.

Гульельмо. Да и мне уже пора. Есть у меня неотложное дело к маэстро Гвиччардо.

Сгвацца. Спешу вас заверить, мессер Гульельмо, в моей совершенной преданности и прошу умягчиться в нашем деле.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Сгвацца, один.

Сгвацца. Видать, не заладится у нас это дельце. Мессер Джаннино может и не тщиться надеждой насчет Гульельмо: старый хрыч не даст себя уломать. Только мне от этого ни горячо, ни холодно. Мне бы перво-наперво расхарчиться от пуза, а посему сбрехну про эту затею как-нибудь так, чтобы мессер Джаннино взыграл духом, раздобрился и тряхнул мошной; или пуще того — распишу ему все как было, без утайки: тогда, в порыве отчаяния, он, уж верно, потеряет рассудок и не глядя отвалит мне кучу монет, ибо не радость дурманит разум, а горе. Сказано — сделано. Только навряд ли об эту пору он дома. Постой, не он ли это выходит из церкви? Так и есть, он самый.

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Мессер Джаннино и Сгвацца.

Мессер Джаннино. Нынешнее утро тянется для меня целую вечность: я сгораю от нетерпения узнать, о чем столковались Сгвацца и Гульельмо! А вот и Сгвацца, легок на помине.

Сгвацца. Дрянные вести, мессер Джаннино. Не стану наводить тень на плетень: старикашка ни в какую — хоть кол на голове теши.

Мессер Джаннино. О, предательская судьба! Немилосердный старик! Как же он все это изъяснил?

Сгвацца. На сей раз он открылся мне полнее прежнего и поведал предлинную и нудную историю, сущие стариковские россказни: в одно ухо влетело, а из другого вылетело. Главное, что в конце концов он все свалил на Лукрецию: дескать, та скорее в могилу сойдет, чем за вас пойдет.

Мессер Джаннино. Или этот старый мерин Гульельмо и впрямь из ума выжил, коли выдумывает всякие отговорки, лишь бы удержать Лукрецию при себе и самому ею попользоваться…

Сгвацца. Вот и я про то.

Мессер Джаннино. …или вправду она самая жестокосердая, самая неблагодарная в этом неблагодарном мире. О Лукреция! Моя преданность заслуживает совсем иной награды! Я должен докопаться до сути этого дела, ибо если грешит старик, то я заставлю его обнажить клинок и он поплатится жизнью; если грех на Лукреции, то навсегда расстанусь со всякой надеждой и в сей же миг рухну замертво, разрешась от бренных забот.

Сгвацца. Мессер Джаннино, кабы с одного боку вы пригрозили старикашке, а с другого поднажали на девицу, то без труда прознали бы, у кого рыльце в пушку. Однако сдается мне, что приспело время обедать. Обмозгуем это дело на сытый желудок, а там, пожалуй, и обтяпаем его половчей.

Мессер Джаннино. Покуда я еще ни к чему не склонился, обожду Верджилио: посмотрим, что за вести он принесет. Сейчас он обхаживает на сей предмет Маркетто.

Сгвацца. Добро. Чтобы не терять время, я бы сообразил что-нибудь к обеду. Авось выпутаемся из этой мороки. Что, денежки при вас? Об остальном я похлопочу.

Мессер Джаннино. Как будто при мне. Держи.

Сгвацца. Четыре, восемь, двенадцать, шестнадцать гроссов. Постараюсь, чтоб хватило.

Мессер Джаннино. Ступай, а встретишь Верджилио, передай, пусть ищет меня у золотых дел мастера, как я ему сказывал.

Сгвацца. Все исполню.

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Мессер Джаннино, один.

Мессер Джаннино. Сомнений нет, несчастный Джаннино, теперь ты можешь смело утверждать, что во всем виновата эта жестокосердая. Ах, бедный я, горемычный! Как поступить, дабы она уверовала в мои муки? Ведь вся беда в том, что она таки не верит. А кабы постигла этакие мои страдания, то всенепременно сжалилась бы надо мной. Но как признаться ей сполна? Сам-то я знаю, что это так. Знаю, что люблю ее, как еще никто не любил на этом свете. Знаю, что все мои помыслы направлены лишь на то, чтобы всячески ей угождать и обожать ее со всей преданностью, на какую я только способен; не растрачивать сокровища души на других женщин; неизменно хранить любовь к ней, столько, сколько продлится сама жизнь, не важно — зло иль добро я познаю от нее; денно и нощно защищать ее честь; ничем не огорчать ее; жить отпущенный мне земной срок во имя любви к ней с постоянством, какое редко у кого встретишь. Все это я знаю про себя наверное, но не в состоянии уверить ее, что это истинно так. Увы! Сколь тяжко сносить подобные муки и не находить средство, могущее доказать мою искренность! А всему виною вы, мнимые влюбленные; вы, которые так ловко притворяетесь, будто охвачены любовной страстью, что многие женщины, не различив обмана, поддаются на вашу уловку и уж боле никому не желают довериться, ожесточась душой и сердцем. О Боже! Ради жалких крох наслаждения, кои вырываете вы, обманывая женщину, сколько зла приносите вы тем, кто искренне любит! И я — один из них. Но кто это там несется во всю прыть? Уж не Аньолетта ли? Так и есть. Видать, по мою душу. Только этого мне еще не хватало! Надо бы поскорее от нее отделаться. Спроважу-ка ее раз и навсегда какой-нибудь прибауткой. Ибо не проходит и дня, чтобы она не допекала меня своим всегдашним вздором.

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Аньолетта, служанка мессера Гвиччардо, и мессер Джаннино.

Аньолетта. Фу-ты, пропасть! Как пить дать не застану его дома. О! Да вот и он. Доброе утро к доброму дню, мессер Джаннино.

Мессер Джаннино. Как нарвусь на тебя, так и утро всмятку, и день наперекосяк. У меня и без того забот полон рот, так что сделай милость — не стой над душой. Ступай себе с Богом своей дорогой.

Аньолетта. К чему кипятиться, мессер Джаннино? Узнайте сперва, что за нужда привела меня к вам.

Мессер Джаннино. Всякая твоя нужда мне вперед ведома. А подослала тебя твоя хозяйка.

Аньолетта. Ну так что ж из того? Она униженно просит вас о сущей безделице. Видя, что вы настолько черствы к ней, что желаете ее смерти, бедняжка вполне с этим смирилась, но прежде умоляет вас, во имя Господне, сжалиться над ней и прийти сегодня в обитель Святого Мартина всего на полчаса для важного разговора. По воле отца она пробудет в монастыре до его приезда из Рима. Она заклинает вас святым распятием выполнить ее просьбу. А коли откажете в этакой мелочи, то лишь подтвердите, что и впрямь являетесь самым черствым и неблагодарным из всех мужчин.

Мессер Джаннино. Сколько раз я сказывал тебе, Аньолетта, что ты и твоя хозяйка понапрасну тратите время. Меня гложет совсем иная забота. А напоследок покорнейше прошу передать твоей хозяйке, чтобы она возлагала надежды на кого-нибудь другого, ибо сейчас мне совсем не до нее и все равно, есть ли она на белом свете или нет.

Аньолетта. Ах, мессер Джаннино! Изведали бы вы хоть толику того чувства, что питает к вам хозяйка, уж верно, не заводили бы подобные речи. Значится, не придете?

Мессер Джаннино. Нет, нет и нет! Ужель не ясно? О Всевышний! Силы мои на исходе.

Аньолетта. Еще взыграет в вас желание. Но будет поздно.

Мессер Джаннино. Уф! Ну и жарища!

Аньолетта. По нему сохнет такая красавица — одно загляденье, истинный клад, а он и в ус не дует! Ну, скажите, Христа ради: чего вам еще надобно? Ведь она, кажись, всем вышла: и пригожа, и родовита, и молоденька — всего-то шестнадцать годков, — и учтива, и участлива, и нрава что ни на есть кроткого, и нежна, и свежа, и степенна, и приветлива, и кругла, и бела, и душиста, и смачна — просто пальчики оближешь. Иные — так жизнь готовы отдать, лишь бы одним глазком на нее взглянуть. А в довершенье всего еще и втюрилась в вас без ума: одного этого уже довольно, чтобы ответить ей взаимностью.

Мессер Джаннино. Ежели проторчу тут с ней, то наверняка прохлопаю Верджилио.

Аньолетта. Ах, мессер Джаннино! Постойте! Вот что я вам скажу на дорожку. Сжальтесь над чувствами бедной юницы — не погубите столь нежное создание!

Мессер Джаннино. В последний раз говорю тебе, Аньолетта: коли не отвяжешься — пеняй на себя!

Аньолетта. Эх! Знать, не в добрый час я вас застала. Что ж, силком держать не буду.

Мессер Джаннино. Другого часа для тебя не припасу.

Аньолетта. Глядите, как бы не пришлось потом казниться.

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

Аньолетта, одна.

Аньолетта. «Поздно пришел — кости нашел», — говаривала моя крестная, Царствие ей Небесное, когда сетовала о потерянном времени. Так скажет и этот спесивец мессер Джаннино, когда минет молодость; а без нее любовь — что увядший цветок. Вот окрутит его наша сестра, припомнит тогда, как проморгал свое счастье, да только былого уж не вернуть. Э-хе-хе! Кабы всякий молодец иль молодка имели б голову на плечах, уж они бы, провалиться мне на этом месте, не зевали бы. Да вот беда: красота и молодость пройдут — не воротишь. Тут, сестрицы, тужи — не тужи, а горю не поможешь. Мой вам совет: гуляйте ваши годы, покуда молоды. Взять по крайности меня. Хоть я пока и не старая кляча, однако за мной уже не волочатся толпы ухажеров, не в пример былым-то временам. Какое там! Нынче самой приходится упрашивать милого дружка, как когда-то он уламывал меня. И не прибери я тут к рукам одного из этих гишпанских сеньоров, который нежданно-негаданно врюхался в меня, так и осталась бы куковать. А гвардейский этот капитан, скажу я вам, врезался в меня ну по уши. Да и чему тут дивиться: с виду я еще хоть куда, а они на это народ падкий. Так что этот готовенький, уж вы мне поверьте. Одно слово: совсем сдурел. Задарил меня всеразличными гостинцами, хоть не Бог весть что, а все приятно. А каковы их нравы и много ли нам пользы от того, что водим с ними хлеб-соль, — поспрошайте у сиенских селян.{162} Уж я-то имею понятие — со всякими водилась, — до чего они у всех в печенках засели. Бывало, проходу от них нет; несут что ни попадя, а нас кличут «синьорами». Э-э, нет! Не на тех напали. Не «синьор» нам подавай, а звонкую монету. Вот и он: явился — не запылился, из кордегардии вывалился. Лопни мои глаза: ко мне намылился. Поутру я иной раз залучала его в свой погребок. Посторонюсь-ка, пожалуй.

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

Испанский капитан и Аньолетта.

Капитан (говорит по-испански). Нынче утром обойдусь без пажа и разных прочих провожатых, ибо намерен чествовать наших очаровательных дам. Экая докука, когда с тобой вечно кто-нибудь увязывается! И так уже проворонил уйму подходящих случаев по женской части, а все потому, что рядом непременно кто-то крутится. Ну а пока суд да дело, поправлю-ка рубашку, смахну пыль с башмаков, встряхну шляпу. A-а, черт! Забыл причесаться и надушить бороду в предвкушении сладостного часа, что проведу с Аньолеттой в ее погребке! Ба, да вот и моя душка!

Аньолетта. Приметил. Делать нечего — придется выходить. Притворюсь, будто держу на него зуб сама не знаю за что.

Капитан. Диес доброс, сеньора Аньолита, прекраснос, грацьознос, любезнос сеньора; повелительница мой душа и серсе и всьего, что имеос. Куда поспешает сеньора спозаранок? Клянусь Всевышний, я иметь намеренье посещать вас часок-другой в ваш погребок.

Аньолетта. Ноги вашей впредь не будет в моем погребке. Давно уже помышляла вам сказать, да все не решалась.

Капитан. Что я слишу? Вы издеваться над меня? Что ж, это в вашей власть!

Аньолетта. Чтоб я да подымать вас на смех? Еще увидите, смешки это или дело нешуточное.

Капитан. Ради всего святого! Сеньора Аньолита, ответьте, что с вами приключиться? За что так ополчиться на меня?

Аньолетта. От кого, от кого, а от вас уж никак не ожидала этакой подлости. Видать, все вы, гишп… то бишь мужчины, одного поля ягоды. Прикидываетесь, будто не уразумели, о чем речь?

Капитан. Я уразумей только однос: что принадлежать вам, что вы жизнь мой и что всеми мой помыслами направлен в услуженье вас; ни одна женщина на свете не заменить мне моя Аньолита.

Аньолетта. Думаете, не ведаю, что завели себе зазнобу?

Капитан. И в толк не взять, о чьем вы?

Аньолетта. Прекрасно уж взяли.

Капитан. Пропадьи все пропадом! Почто зря клевещать, сеньора? Что за небылицы? Клянусь, я тут, э-э… ни сном, ни ухом!

Аньолетта. И ухом, и еще кое-чем. Променяли меня на благоверную мессера Валерио. Что, не так? Только мне на это чихать. Все одно потом все шишки ваши будут. Валандайтесь со своими разлюбезными дамами сколько влезет.

Капитан. О дьявол! Наконьец-то я постигнуть сей закоручка. Нет нужда так горьячить себя, сеньора. Открою вся правда. Супруга мессера Валерио что ни диес шлать мне записка и верный человек, ибо терять из-за меня покой. Однакос рядом с вас она тьфу! Округ меня вертеться мучос милый пизский дам, но серсе мой отдан лишь одна из них — моя сеньоре Аньолита.

Аньолетта. Думаете, это простая похвальба? Право дело, у меня и тени сомненья не было, что так оно и есть.

Капитан. Что вы?

Аньолетта. Наверняка, говорю, об этом сведала.

Капитан. Как вы мочь верить этот бредень? Разве не приметить вы, что я любить вас одна?

Аньолетта. Полно оправдываться. Когда вам удовольствие, то и мне радость. Пойду, пожалуй.

Капитан. Ах, сеньора Аньолита. Наперекор всего я это отрицать, иначе учинить какой-либо безумье! Что за шутки? Что за ловушка вы мне расставить?

Аньолетта. А он и впрямь злится, это уж ни к чему. Эй, синьор Франсиско! Не распаляйтесь так. Да я просто пошутила. Ужели вам не ведомо, как нежно я вас люблю?

Капитан. Сеньора, к чему этакий плутовство? Ведь я чуть было не отдать Бог душу; вот и сейчас весь трепетать.

Аньолетта. Простите великодушно, у меня и в мыслях не было, что может так обернуться.

Капитан. Помилуйте! Покорный раб должен простить свой госпожа? Свой богиня? Нет, не испрашивайте мой прощенье: я этого не выносить!

Аньолетта. О, любезный мой синьор Франсиско! До чего ж вы мне любы!

Капитан. Тогда скажите: кому принадлежать этот дивный грудь и прочий прелесть пониже?

Аньолетта. Все это ваше, синьор Франсиско.

Капитан. Мучос вам спасибо, ибо и я не намерен принадлежать никоей, кроме вас. Слово дать, что с той пора, как прибыл из Эспанья, никто не возжечь огонь мой серса; к тому ж могу заверить, что в Эспанья доброе дюжина благородных дам готов был выполнить любой мое желанье.

Аньолетта. Ого! Не многовато ль?

Капитан. А что, не заходить ли нам в погребок? Для этот цель я и выйти из дома раньше обычный и в одиночка.

Аньолетта. Увы и ах, синьор Франсиско! Денька два нам видеться не судьба. В субботу хозяин собрался в Рим, оттого и дом сейчас — что улей: гудит народом; да и у меня работки хоть отбавляй: присесть некогда. Дайте срок: как отъедет хозяин, уж мы наверстаем упущенное.

Капитан. О небеса! Как долго тянуться для меня эти диес! Но куда же вы сейчас?

Аньолетта. К парфюмеру, за пудрой для хозяйки.

Капитан. А что, ежели я с вами?

Аньолетта. Как бы не вышло мне это боком.

Капитан. Дойти хотя б до лавка, чтоб насладиться пусть этот малость. И там оставить вас.

Аньолетта. Так пошли!

Капитан. Прошу, моя ангелок.

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

Гульельмо, маэстро Гвиччардо.

Гульельмо. Сейчас сами уверитесь, маэстро Гвиччардо, сколь много значит для меня то, что я намерен вам открыть.

Маэстро Гвиччардо. Не сомневайтесь: и слова из нашего разговора не выдам сверх меры.

Гульельмо. Тут на карту поставлена жизнь.

Маэстро Гвиччардо. Признаюсь, обидно мне слышать, уважаемый Гульельмо, что вы подвергаете сомненью мою преданность. Ведь я почитаю себя вашим близким другом. Говорите же безо всякой опаски.

Гульельмо. Поболее двенадцати лет минуло с тех пор, как ушел в лучший мир святейший папа Адриан.{163} Тогда-то, заодно с другими вольнодумцами, мы порешили воспользоваться кончиной сего первосвященника и встали во главе заговора в Кастилии. Однако судьбе было угодно сделать так, что заговор наш раскрылся до того, как мы сами смогли достойно предать его огласке. Нас объявили злейшими врагами нашего отечества, обвинив во всех тяжких грехах. Ибо истинное мое отечество — Кастилия.

Маэстро Гвиччардо. Вот так так! Стало быть, вы не из Виллафранки?

Гульельмо. Вскорости вы все поймете. Итак, захватив все деньги и ценности, что у меня были, я оставил прочее имущество на попечение моего брата, мессера Консальво, а также вверил ему дочку восьми лет и сыночка Иоандра, коего за год до того отправил в папскую курию. После чего тайно покинул Кастилию. Прибыв в Италию, я положил осесть в Пизе. И вот, сменив имя свое и отчизну, обретаюсь здесь добрую дюжину лет, выдавая себя за Гульельмо из Виллафранки, каковым меня благополучно и почитают. Наречье ваше, как видите, я перенял в совершенстве. Одному лишь Богу известно, как жаждал я все это время получить хоть коротенькую весточку из дома! Увы, новости не доходили до меня, да и не могли дойти, ибо я не стал засиживаться в Генуе, как поначалу заверил брата: сей город показался мне сущим толкучим рынком. Так что брат и знать не знает, где я теперь. Ни разу не отваживался я на откровенную беседу, и ни одна живая душа на свете не ведает того, что услыхали сейчас вы.

Маэстро Гвиччардо. Каково же подлинное ваше имя?

Гульельмо. Педрантонио.

Маэстро Гвиччардо. Дражайший Педрантонио, я столь тронут этим рассказом, что из сострадания к вашей безутешной старости готов сделать для вас все, что пожелаете. Как и прежде, вы можете положиться на меня совершенно. Уймите слезы. Мнится мне, что скоро придет конец всем вашим напастям.

Гульельмо. Молю вас об одном, маэстро Гвиччардо: как будете в Риме, сделайте милость, разузнайте о моем ненаглядном дитяти Иоандре; а коли судьбе угодно будет свести вас, сказывайте ему, что я, дескать, жив-здоров, пребываю там-то и там-то: пусть отпишет мне во всех подробностях о себе, о новостях из дома, о Джиневре, моей дочурке, о дяде и обо всем на свете. Покорнейше прошу вас споспешествовать мне в этом, приложив всяческое старание, ибо я жду не дождусь того часа, когда услышу вести на сей предмет.

Маэстро Гвиччардо. Не извольте беспокоиться. Будь вы сами на моем месте, не выказали бы большего усердия.

Гульельмо. Располагайте мною без остатка. Уведите: уж я-то в долгу не останусь.

Маэстро Гвиччардо. Не нужно лишних слов. Чем еще я могу услужить вам?

Гульельмо. Этого довольно. Всецело рассчитываю на вас.

Маэстро Гвиччардо. По рукам.

Гульельмо. Дабы уверить вас в своей совершенной преданности, хочу обтолковать с вами одно дельце, каковое может разрешиться к вашей выгоде и удовольствию.

Маэстро Гвиччардо. Слушаю вас со всевозможным вниманием.

Гульельмо. Если верить толкам, у вас имеется единственная дочь на выданье?

Маэстро Гвиччардо. Слух верный. И коли натолкнусь на что-нибудь подходящее, уж не стану медлить, ибо дочь моя так истово предалась благочестивым помыслам, что, сдается мне, приспело время всерьез расположить ее к замужеству.

Гульельмо. Когда б вам было по сердцу, я свел бы вас со своим добрым знакомцем. Он хоть и не первой молодости, да не этим взял и, полагаю, составит партию из лучших во всей Пизе.

Маэстро Гвиччардо. Кто таков?

Гульельмо. Мессер Лигдонио Караффи.

Маэстро Гвиччардо. Не больно близко с ним знаюсь, но слыхал наверное, что он изрядный краснобай, надоеда и к тому же прилипала. Да и родом он не из Пизы.

Гульельмо. Мало ль завистников на свете. А что он не пизанец — невелика беда. Зато он неаполитанский дворянин и пользуется здесь немалыми привилегиями.

Маэстро Гвиччардо. Пожалуй, об этом поразмыслю. Хотя, сказать по чести, я имел виды на некоего мессера Джаннино, прибывшего к нам из Рима постигать разные науки. Впрочем, до сего дня он только и знает, что нос воротить; ходят даже слухи, будто он священник.

Гульельмо. Уж этот положительно не согласится. Не проходит и дня, чтобы он не донимал меня просьбами отдать за него ту самую девицу, что держу в моем доме. Я же и слышать об этом не желаю, ибо в свое время поклялся не помышлять о ее замужестве. Однако мессер Джаннино упрямо твердит, что ежели и женится, то единственно на ней. Так что мой вам совет — присмотритесь к мессеру Лигдонио.

Маэстро Гвиччардо. Переговорим об этом, когда вернусь из Рима.

Гульельмо. Когда же полагаете обратно?

Маэстро Гвиччардо. Точно не скажу. Спервоначалу остановлюсь на денек-другой в Сиене. К тому времени, должно статься, и император прибудет, ведь все ожидали его к седьмому дню мая.

Гульельмо. Его величество уже в городе. Наслышан об этом от очевидцев.

Маэстро Гвиччардо. Я вовсе не намерен упускать этакую оказию и всенепременно хочу его увидеть; тем паче отправляюсь в Сиену сушей и быстро доберусь до места.

Гульельмо. Верно, в городе ему устроили пышную встречу, ибо Сиена славится своей безграничной преданностью его величеству.

Маэстро Гвиччардо. Преданностью и любовью, какие можно только вообразить. Но пуще всего возликуют сердца и души сиенцев; слезы радости и умиления окропят городские стены. Ибо доподлинно известно, что многие годы сиенские синьоры подвергались нескончаемым напастям и ныне их кошельки изрядно опустели. Однако, по мере того как убывало их злато и серебро, укреплялись вера в его величество и любовь к нему.

Гульельмо. Сие есть великое благо, ибо нет большего богатства, нежели искренняя и неподдельная преданность. И коли взять государей, способных это оценить, наш император — один из них. Немало испанских городов засвидетельствуют вам это.

Маэстро Гвиччардо. Когда же его величество отбудет из Сиены, я без промедления поеду в Рим и скоро управлюсь со своими и вашими делами. После чего задержусь еще на денек-другой, дабы самому увериться, так ли растлилась папская курия, как гласит об этом молва.

Гульельмо. Полагаю, что худшие ваши опасения подтвердятся. Я уж премного раскаялся в том, что послал туда сына принять сан.

Маэстро Гвиччардо. Вот и я, размышляя об этом многократно, только диву давался: как это Господь Бог попускает этакое беззаконие? Однако час расплаты, надо думать, не за горами.

Гульельмо. Не раз подобные мысли посещали и меня. Склоняюсь к тому, что сия реформация Церкви, равно как и прочие великие начинания, требуемые для поддержания христианского духа, уготованы ныне правящему императору. Ибо, здраво расценив все его прошлые и нынешние деяния, мы узрим в нем провозвестника и стяжателя всеобщей славы на ниве возрождения христианской веры.

Маэстро Гвиччардо. Таково и мое суждение. Думается мне, что час свершений близок, коли не врут расположения звезд и планет; сию премудрость я изучил до тонкостей и потому предвижу, что час вот-вот пробьет.

Гульельмо. На все воля Господня, и да ниспошлет Он мне здравия до этого желанного дня.

Маэстро Гвиччардо. Меня еще ждут неотложные дела, с коими должен покончить прежде, чем тронусь в путь. Посему оставлю вас.

Гульельмо. Надеюсь свидеться перед вашим отъездом. Ну, а ежели не доведется — помните о моем деле.

Маэстро Гвиччардо. Будьте покойны. Не оплошаю.

Гульельмо. Уповаю на вас!

Маэстро Гвиччардо. Добро. Ваш слуга покорный.

Гульельмо. Служить готов и я. Вроде бы облегчил душу, поверив свою тайну маэстро Гвиччардо; однако боюсь, как бы он не нарушил данного обещания. Впрочем, не думаю, чтобы маэстро был способен на такую неблагодарность, ведь я всегда полагал его своим верным другом. Чему быть, того не миновать. Зайду домой и набросаю письмецо Иоандру на случай, ежели волей небес маэстро Гвиччардо отыщет его в Риме.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Капитан Франсиско, мессер Консальво, Росадес, слуга.

Говорят по-испански.

Капитан. «Коль прелату угодишь, так себя озолотишь». Боже правый! Кабы снова посчастливилось услышать новости из дома, радости моей не было бы конца! После того как давеча мы расстались с Аньолеттой, завернул я на постоялый двор «Кавалло», да и прознал, что вчера ближе к ночи там остановился некий благородный кастильянец вместе со слугою; наутро он уж пошел прогуляться по городу. Хозяин сказывает, будто узнать его можно по камчатному плащу и бархатной шляпе, а на вид ему лет пятьдесят. Тсс! Не тот ли это господин? По описанью, похоже, он и есть!

Мессер Консальво. Я рад, что попал в этот город, Росадес.

Росадес. Что верно, то верно, хозяин. Древний и славный край.

Капитан. О Боже! Сплю я иль грежу? Да это же…

Мессер Консальво. Жизнью клянусь: я помню и люблю его еще с той поры, когда учился здесь.

Капитан. Признал, черт побери! Это же мессер Консальво Молендини из Кастилии. Добро пожаловать, ваша милость!

Мессер Консальво. Уж не сеньор ли Франсиско Маррада передо мной? Так и есть: он самый! Дозвольте обнять вас, любезный сеньор Франсиско! Вот так встреча! Смотрю на вас и глазам своим не верю: ведь в Кастилии все вас давно уже оплакивают как умершего.

Капитан. Вот те раз! Как так умершего?

Мессер Консальво. До нас дошел вернейший слух, будто прошлым годом вы пали в Африке, при взятии Голетты.{164}

Капитан. Если бы Господу было угодно, чтобы я участвовал в той кампании!

Мессер Консальво. Отчего так?

Капитан. Оттого, что всякий истинный солдат, желающий отличиться и добыть славу на поле брани, коли достанет ему доблести, должен вознести молитву Создателю, дабы явил ему милость сразиться под знаменами нашего императора! Ибо никто не распознает доблесть и отвагу так, как он. Его великодушие и щедрость подтвердят вам многие наши соотечественники, равно как и прочие военачальники и бесчисленные храбрецы, удостоенные его наград.

Мессер Консальво. Ваша правда. Добродетели государя заслуживают и не таких похвал. Почему же вы не изыскали должного способа принять участие в баталии, коль скоро сами того желали?

Капитан. Сейчас узнаете. Прибыв из Кастилии в Италию, дабы испытать судьбу (а тому уж лет шесть будет, как вам ведомо), пошел я наемником к его светлости принцу Оранскому,{165} стоявшему в ту пору лагерем под Флоренцией, и стал знаменщиком при капитане Зорге. В той кампании судьба мне благоприятствовала, да и сам я не плошал; как только Флоренция сдалась на милость победителя и было восстановлено правление герцога Алессандро,{166} меня произвели в капитаны небольшого гарнизона, что находится здесь в Пизе в ведении комиссара. Последний же ни разу не дозволил мне отлучиться со службы.

Мессер Консальво. Рад слышать, что не посрамили отечества и всецело преданы ему. Но как сумели вы сохранить все это время навык родной испанской речи?

Капитан. Очень просто: что ни день — якшаюсь с испанскими солдатами. Однако навык этот изрядно ослабел. Ответьте, мессер Консальво, что сталось с моим батюшкой, и братом, и всеми домочадцами?

Мессер Консальво. Отец ваш сильно постарел, брат возмужал и скоро женится. Как я вам сказывал, он горько печалится о вашей смерти. Когда ж прознают ваши домашние, что вы целы-невредимы, боюсь, как бы сами они не умерли от радости.

Капитан. Каким ветром вас занесло в Пизу, мессер Консальво? Неотложные дела?

Мессер Консальво. Дел в Пизе, любезный сеньор Франсиско, у меня нет. А привела меня сюда тоска по этому славному городу, ибо в былые времена я проходил здесь курс наук и весьма прикипел душой к этому краю. Это явствует даже из моего выговора: тосканское наречье так крепко засело во мне, словно сам я родом из этих мест.

Капитан. Выходит, столь долгий путь вы совершили единственно для того, чтобы поведать любимый город?

Мессер Консальво. Не только. Вы, верно, помните, досточтимый сеньор Франсиско, что ровнехонько тринадцать лет назад Педрантонио, мой брат, отправил Иоандра, своего сына и моего племянника, коему едва исполнилось тогда семь лет, в Рим, в папскую курию. Спустя немного времени после известного вам заговора брат был принародно объявлен бунтовщиком. Поскольку ему грозила тяжкая кара, он принужден был тайно покинуть родину под чужим именем.

Капитан. Все это я отменно помню.

Мессер Консальво. Брат обещал дождаться меня в Генуе, и с тех пор от него ни слуху ни духу. Боюсь, уж не умер ли он в изгнании.

Капитан. Это было бы большим несчастьем, ведь человек он был добропорядочный и благонравный.

Мессер Консальво. Должно полагать, вы помните также, что Педрантонио вверил мне свою дочь Джиневру. Невесть каким манером ее подбил уйти из дома некий Фернандо Сельваджо; так что и о ней я ведать ничего не ведаю. Опасаюсь, как бы ее не постигла та же печальная участь.

Капитан. Все это я помню столь ясно, словно дело было вчера.

Мессер Консальво. Вот и выходит, что из всей нашей семьи у меня остался лишь племянник Иоандр, пребывающий ныне в Риме. Возраст мой уже весьма преклонный, посему я и отписал ему множество писем, в коих просил вернуться на родину и войти во владение своим законным имуществом. Когда пробьет мой час, я не желаю, чтобы наше добро прибрали к рукам чужаки. Однако за все эти три года я не получил ответа ни на одно из писем, по причинам совершенно мне неведомым. Видя такое дело, я вознамерился добраться до Рима, дабы самолично переговорить с племянником. Ну а коль скоро давно уже чаял я побывать в этом городе прежде, чем сойду в могилу, то порешил завернуть сюда и передохнуть денек-другой. Прибыл же я по морю, кратчайшим путем.

Капитан. Вы приняли мудрое решение. Кто, позвольте узнать, путешествует вместе с вами?

Мессер Консальво. Мой слуга и паж.

Капитан. А не сопровождает ли вас некий чернобородый молодой человек в алом плаще и с белым пером на шляпе, коего недавно приметил я на постоялом дворе? Трактирщик передавал, будто он один из ваших.

Мессер Консальво. Верно. По воле случая мы повстречались вчера утром: он направлялся в Неаполь, и мы уговорились вместе держать путь в Рим.

Капитан. Не стану попусту разглагольствовать, ваша милость, скажу лишь, что всегда почитал вас как родного отца и надеюсь, что останусь для вас любящим сыном.

Мессер Консальво. Иного ответа и не ждал. Когда же помышляете вы вернуться в родные края?

Капитан. Покуда не думал об этом, сеньор. Мы превосходно уживаемся с комиссаром, и он все делает, как я ему присоветую. Так что я волен распоряжаться собой как хочу, да и потех в городе хватает, не жалуюсь. Особливо по части слабого пола. Сказать начистоту, многие уже потеряли из-за меня голову; есть среди них и такие красотки, каких поискать.

Мессер Консальво. Приятно слышать. Хотя сдается мне, что герцог Алессандро строго блюдет покой горожан и наипаче всего требует повсеместного уважения женской чести.

Капитан. Истинно так, на случай принуждения. Когда же они предпочитают меня прочим соискателям их сердец и мы расчудесно ладим, то ни герцог, ни кто иной не может помешать этому соединению.

Мессер Консальво. Когда так, то ни слова больше.

Капитан. Сеньор Консальво, то время, что вы проведете в Пизе, я намерен неотступно сопровождать вашу милость, дабы сполна насладиться вашим обществом и услышать побольше вестей об отчем доме.

Мессер Консальво. Почту за честь. И немедля приглашаю вас отобедать со мной.

Капитан. С превеликой охотой.

Мессер Консальво. Прошу.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Корсетто, солдат, один.

Корсетто. Правду говорят: чтобы узнать человека, надобно с ним пуд соли съесть. Вот уж не думал, не гадал, что лучший друг, с коим, почитай, год душа в душу служили под началом одного капитана флорентийской гвардии, станет от меня секреты водить. Видать, дружба и впрямь дороже всего на свете и не всякому дано этот дар сохранить. Вот и моего товарища, как я погляжу, точно подменили. Судите сами: как-то раз уломал он меня испросить у нашего капитана отпуск на месяц-другой и притащил в Пизу. Тут, говорит, судьба моя решается, а какая такая судьба — ни слова, потом, мол, все сведаешь. Только обещанного, как водится, три года ждут. Торчим тут, торчим, а толку никакого. Разве вот платье да имя сменил; прежде звался Ферранте, а ныне, ни с того ни с сего, — Лоренцино. Вдобавок еще и слугой нанялся к старику Гульельмо, что живет тут поблизости. Тыщу раз умолял его: скажи, Бога ради, что все это за причуды, а он знай свое: завтра да завтра. В общем, толку не добьешься. Смекаю я, уж не двинулся ли он умом? Эко будет лихо-то! Намерен я нынче объясниться с ним начистоту. Коль я друг ему, пускай просветит меня насчет своих замыслов. А начнет вилять, так прямо и отрежу: два месяца уже на исходе; что до меня, то я сбираюсь обратно к капитану во Флоренцию, ибо здесь мне все одно веры нет. Эдак и совесть моя, как друга, будет чиста. Гляну, не дома ли он. Кажись, выходит кто-то. Он самый и есть. Рад-радешенек — давненько его таким не припомню. Притаюсь-ка в сторонке: пусть думает, что его никто не слышит… Авось до чего и дознаюсь.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Ферранте, под именем Лоренцино, и Корсетто.

Ферранте. Ну и счастливчик же ты, Ферранте! Верно, в сорочке родился да под счастливой звездой! Вот удача-то, вот радость! Есть Бог на свете! Такое счастье привалило, что ни словом сказать, ни пером описать! Ну кому, скажите на милость, еще так везло, как мне? Баловень судьбы, да и только! Вот бы сейчас Корсетто сюда: пришла пора выложить ему, что раньше держал в секрете.

Корсетто. О чем это он? Не иначе как совсем спятил.

Ферранте. Не думайте, будто я вовсе ошалел от счастья и не разумею, сколь важно для меня то, что собрался ему открыть, ведь тут решается вопрос чести благороднейшего создания, а заодно и вся моя жизнь. Но Корсетто настоящий друг, и я могу преспокойно ему довериться. Скорей к нему, не то вся Пиза узнает о моей великой радости.

Корсетто. Случай подходящий. Так и быть — покажусь ему, а то еще будет потом жалобиться. Эй, Ферранте, пусть твоя жизнь станет сплошным праздником!

Ферранте. Корсетто, дружище! Большего от жизни мне и не надобно. Я и так получил предостаточно. До чего же кстати я тебя повстречал! Прошу только, не называй меня Ферранте. Слава Богу, мы здесь одни, но нечистый не дремлет.

Корсетто. Какие вести? Хотя — о чем это я? Нешто от тебя чего-нибудь добьешься? А ведь знаешь, что мне ты можешь доверять, как себе самому. Скажу напрямик: надоели мне твои утайки, и порешил я нынче утром объявить тебе: коли нет от Корсетто проку, пора бы мне возвернуться во Флоренцию и сдержать данное капитану слово.

Ферранте. Неправда твоя, Корсетто. Если чем и обидел тебя, то не по злобе. Знай, что на всем белом свете нет другого такого человека, которому я мог бы до конца излить всю душу и которого готов всячески ублажать. Ты сам-то прикинь: на что мне было тащить тебя в Пизу, ежели я так тебя стерегусь, как ты мыслишь, да еще и водить тут за нос и кормить напрасными обещаниями? Зато теперь настал заветный час, и, видит Бог, я вышел из дому с единственной целью увидеться с тобой и испросить твоего совета.

Корсетто. Вот это я понимаю, а то, скажу не таясь, решил было, что дружбе нашей конец. Ну да ладно: что было, то прошло. Выкладывай, в чем там вся незадача.

Ферранте. Отойдем-ка подальше от дома.

Корсетто. Ну, говори.

Ферранте. Прежде чем посвятить тебя в нынешние мои дела, я должен коротко поведать свою историю, ибо, не узнав начала, не поймешь и конца.

Корсетто. Ясное дело. Зачинай, не тяни.

Ферранте. Семь лет пролетело с тех пор, Корсетто, как я жил не тужил у себя на родине в Кастилии. Лет восемнадцать мне тогда стукнуло. И вот в один прекрасный день жизнь моя резко переменилась: влюбился я по уши в одну девчонку лет тринадцати, по имени Джиневра. Папаша ее, Педрантонио Молендини, был объявлен у нас мятежником и принужден был оставить дочку на попечение брата, мессера Консальво. О нем же самом с того времени ничего не слыхать.

Корсетто. Поди, отдал Богу душу в изгнании.

Ферранте. Чего не знаю, того не знаю. Слушай дальше. На мое счастье, вскоре и она воспылала ко мне взаимным чувством. Но и тогда мне никак не удавалось склонить ее стать моею. Я уж и так и этак — все впустую. Хотя сам-то вижу: сохнет по мне девица, просто спасу нет; но честь свою блюдет — что и не подступишься. И знай себе твердит: лучше умру ради любви к тебе, чем опозорю себя в угоду твоей страсти.

Корсетто. Не часто встретишь этакое целомудрие. Сказывай дальше.

Ферранте. Видя такую ее неприступность, я предложил ей руку и сердце. Джиневра была на седьмом небе: она и не чаяла, что доживет до такого дня. Однако дядюшка ее Консальво и слышать об этом не захотел. А все потому, что кто-то из моих родичей подбил его брата Педрантонио на заговор. Сколько мы из-за этого натерпелись, ведают лишь те, кто сам перенес нечто подобное. Не один месяц длилась вся эта мука, покуда, не в силах более сдерживать наши чувства, мы не порешили обвенчаться тайно, а вслед за тем оставить Кастилию и держать путь в чужие края, положившись на судьбу.

Корсетто. Видно, ради тебя она была готова на все.

Ферранте. Так мы и учинили. Под покровом ночи сели на баркас, загодя снаряженный моими друзьями, и вышли в море. Поначалу наше плавание шло благополучно. Но судьбе, что вечно противится самым что ни на есть радужным замыслам влюбленных, угодно было распорядиться на иной лад. Как приблизились мы к пизанским берегам, напали на нас четыре шхуны пиратов. Окружили со всех сторон, и завязался бой. Отважно дрались мои товарищи, но все, как один, полегли в морской схватке. Я же был тяжело ранен и попал в сарацинский плен. В пылу сражения я собственными глазами видел, как пираты силком перетащили мою Джиневру на одну из шхун и уплыли с ней восвояси, не вняв ее жалобным просьбам лучше убить, нежели разлучить со мной. Так и расстался я со своей избранницей, единственной, которую я любил и буду любить, покуда жив.

Корсетто. Сердце кровью обливается от твоего рассказа. Что же дальше?

Ферранте. Что сталось с ней потом, я не ведал до сего дня. О себе же скажу, что привезли меня в Африку и сделали невольником. Едва оправился я от ран (телесных, разумею, ибо раны душевные не затянулись и поныне), запродали меня в Тунис одному из первых толстосумов города, некоему Флешеру, который незадолго до того прикупил таким же манером флорентийского раба по имени Нофрио Валори, полоненного на пути из Генуи во Флоренцию. Сдружились мы с ним: ведь вместе любую напасть снесешь. А годы идут и идут… Но вот прошлым летом, июля пятнадцатого дня, случилось взятие Туниса, великая виктория достославного императорского войска; и нам, купно с двадцатью тысячами других рабов, была дарована свобода. Тот день я запомню на веки вечные.

Корсетто. Эка жалость, что не пришлось мне сразиться в той баталии.

Ферранте. Что и говорить. Более слаженного войска ты еще не видывал: все солдаты как на подбор — так и сияют радостью; капитаны исполнены усердия; ополченцы, точно в старые добрые времена, являют образец слаженности и порядка; а главное, узрел бы ты неземную милость, превеликую рачительность и необычайную фортуну несравненного нашего императора, коего все мы с нетерпением и надеждой уповали увидеть после Туниса в Константинополе.

Корсетто. Воистину, блаженны христиане нашего века, коим выпало счастье жить под столь могущественным и священным покровителем! Продолжай.

Ферранте. Как освободили нас, пожелал Нофрио Валори взять меня с собой во Флоренцию, где помимо прочего сыскал мне место в гвардии — уж это тебе ведомо. Однако во всех своих перипетиях я ни на мгновение не забывал о моей Джиневре. Ну а что было со мной дальше, ты и сам знаешь.

Корсетто. Где же ты так лихо наловчился нашему говору?

Ферранте. Хоть я и кастильянец, но родом из Генуи. Там меня и взрастили, в доме мессера Фабрицио Адорни, знатного купца и близкого друга моего отца.

Корсетто. Теперь я уразумел, отчего ты вечно невесел, только нынче утром малость приободрился. Но зачем же надобно было наниматься к Гульельмо, да еще под чужим именем?

Ферранте. Погоди, ведь я еще не дошел до самого главного.

Корсетто. Сказывай.

Ферранте. Помнишь, как на прошлое Рождество прибыли мы с товарищами поразвлечься на пару денечков в Пизу?

Корсетто. Ну помню. Только при чем здесь это?

Ферранте. Сейчас поймешь. Не прерывай. Прогуливаясь как-то под вечер около дома Гульельмо, заметил я в окошке юную красавицу, и почудилось мне, будто это моя Джиневра. Поразмыслив, я рассудил, что это вполне могла быть именно она, ведь как раз в здешних морях мы и попали в плен. От трактирщика я узнал, что дом этот принадлежит некоему Гульельмо, что своих детей у Гульельмо нет, зато живет у него девица, которую несколько лет назад он получил в дар от какого-то благородного господина, вырвавшего ее из лап сарацинов. Теперь уж я наверное знал, что это и есть Джиневра. С невиданной прежде силой разгорелась во мне унявшаяся было за это время страсть. На следующее утро я вернулся, чтобы проверить, признает ли она меня. Джиневра смотрела так, словно перед ней был первый встречный. Ничего удивительного, ведь она еще ни разу не видела меня с бородой: когда нас разлучили, на ее месте едва пробивалась слабая щетинка. Все это навело меня на мысль дознаться каким-либо манером, прежде чем откроюсь ей, памятует ли она о своем Ферранте или же, напрочь позабыв о нем, увлеклась кем-то еще. Я не измыслил лучшего способа, как, сменив имя, определиться слугой в ее дом. Посему, возвернувшись во Флоренцию, уговорил тебя выпросить у капитана отпуск и привез сюда, чтобы в случае надобности ты оказался рядом.

Корсетто. Тонко рассчитано. Ну, а потом?

Ферранте. Проник я, значит, в дом Гульельмо и ну служить да прислуживать с таким усердием, что за несколько дней снискал благосклонность хозяина и девицы. Лоренцино сюда, Лоренцино туда — все проходило через мои руки. А сам тем временем присматриваю за Джиневрой: что она да куда. Присматриваю и не вижу в ней ничего, кроме тихой печали, благочестия и доброты, за каковые и пригрел ее старик Гульельмо, словно родную дочь. Так что все мои подозрения, будто сердце ее отдано другому, отпали сами собой. Теперь предстояло увериться, помнит ли она обо мне. Подгадав удобный случай, вчера вечером я завел с ней беседу о разных разностях, а потом — возьми да и примись рассуждать о всемогуществе любви. Гляжу, слова мои премного ее взбудоражили. Ну, думаю, самое время спросить, а не знавала ль она в Валенсии некоего Ферранте ди Сельваджо. Как услыхала Джиневра это имя, так вся бледностью покрылась. Смотрит мне прямо в глаза и, глубоко так вздохнув, вопрошает: отчего это вдруг я любопытствую? Не было у меня, отвечаю, другого такого товарища, как он. А сам подмечаю: мелькнула у нее догадка, что перед ней Ферранте и есть. Смотрит на меня пристально, глаз не сводит. И понял я, что признала наконец. Но для пущей верности спрашивает: «Неужто вы и есть тот самый Ферранте?» При этих ее словах я более не мог сдерживаться и открылся ей. Мы бросились друг другу в объятия. Слезы умиления брызнули из наших глаз. Не помня себя от радости, мы поведали друг дружке обо всех своих злоключениях.

Корсетто. Счастливчики! Вот что значит постоянство в любви! Такой случай, хоть в театре представляй!

Ферранте. Не стану расписывать тебе нашу радость, иначе я и до утра не закончу. Главное, прикинули мы, что ежели откроем Гульельмо все как есть — хоть лопни, не поверит старик, и будет только хуже нам обоим. Посему вознамерились мы скрытно бежать из Пизы этой же ночью. От тебя, Корсетто, потребуется вот что: сыпь что есть духу к Арно, вели снарядить какую ни есть лодчонку и держи ее наготове. Ближе к ночи будь рядом со мной на случай, ежели Гульельмо или кто другой станут чинить нам препятствия. Тогда мы постоим за себя, а буде занадобится, порешим его, и дело с концом.

Корсетто. Ни слова больше. Ради тебя пожертвую чем угодно, даже самой жизнью. Делай, что собрался, об остальном я как-нибудь позабочусь. А куда мы отправимся?

Ферранте. После обмозгуем. Знай же все до конца: сегодня мне предстоит сорвать сладчайший плод из вожделенного сада, редчайшую розу из желаннейшего цветника, ибо Джиневра обещалась, коли достанет времени, одарить меня цветком своей девственности. О, несказанный день, сколько восторгов ты мне готовишь!

Корсетто. Бог вам в помощь, дабы не вышло как в прошлый раз.

Ферранте. За дело! Не будем терять время. Беги, Корсетто, и устрой все как надобно.

Корсетто. Несусь, как ветер, кратчайшим путем.

Ферранте. Полагаюсь на тебя.

Корсетто. Слажу в наилучшем виде.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Ферранте, один.

Ферранте. Не худо бы подкрепиться на дорожку. А уж потом отдамся без остатка во власть Джиневры. Да не забыть бы еще прикупить кольчугу. Прощайте. Никому ни слова. Вопрос жизни и смерти.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Верджилио и Маркетто, слуги.

Верджилио. По-твоему выходит, мессеру Джаннино не на что уповать, и Лукреция ни за что не смягчится?

Маркетто. Ни за какие коврижки.

Верджилио. А где ожерелье?

Маркетто. При мне.

Верджилио. Видала его Лукреция?

Маркетто. Какое там. Чуть заслышала о мессере Джаннино — вся вспыхнула, даже с места вскочила.

Верджилио. Раньше надобно было вынуть ожерелье-то: золотой молоток и железные ворота прокует.

Маркетто. Прокует, да не подкует. Для Лукреции золото — равно как для тебя твой камзолишко.

Верджилио. Видно, заявился ты в неурочный час. С ихней сестрой ведь что главное: верную минуту улучить.

Маркетто. Доподлинно тебе скажу: ничего у нас с ней не выгорит.

Верджилио. А я нюхом чую, Маркетто: чирикает над ее ушком какой-то воробышек. Иначе с чего бы ей так невзлюбить мессера Джаннино?

Маркетто. Какой такой воробышек? Что чирикает?

Верджилио. Ну и олух же ты! Путается она с каким-нибудь молодчиком, вот он и задурил ей голову.

Маркетто. Тут ты можешь на меня положиться: уж я бы приметил, коль что не так. От бывалого глаза никаких шашней не утаишь. Сколь мне ведомо, здесь все честь по чести. Она день-деньской только и твердит что о святых да угодниках.

Верджилио. Тоже мне, простушка. Неужто ей невдомек, что в ее лета не святошами надобно голову себе забивать? Ведь, поди, уж не младенец. Который ей годок, по-твоему?

Маркетто. На вид лет двадцать будет.

Верджилио. Вот-вот, оно самое… Мало кто из женщин не чует своей выгоды! Однако, глядя на нее, не скажешь, чтоб чутье и разум были здесь сильны.

Маркетто. Сильны иль не сильны, а мессеру Джаннино только ее и подавай. Послушал бы меня, так уж давно бы ее из сердца вон.

Верджилио. Чему-чему, а этому не бывать. Скорее он тыщу раз смерть примет.

Маркетто. По мне, так уж лучше смерть.

Верджилио. Может, кого на подмогу призвать, а, Маркетто?

Маркетто. Зовите кого угодно, только проку все одно никакого не выйдет. Вот разве что испробовать один способ.

Верджилио. Какой еще способ?

Маркетто. Сейчас открою. Но если и это не пособит, то мессер Джаннино может махнуть на меня рукой. Правда, сперва уговоримся: буде способ мой сгодится, обещай, что мессер Джаннино исполнит любую мою волю.

Верджилио. Ежели эта воля нас не заневолит.

Маркетто. Месяц с небольшим будет как затесался к нам в дом слуга по имени Лоренцино. Уж не знаю, право, чем он взял, только хозяин так к нему раздоверился, что прямо все в доме проходит через его руки. Да и Лукреция всячески к нему благоволит; попривыкли они друг к дружке, частенько уединяются для долгих бесед. Так вот, а не заручиться ли мессеру Джаннино его содействием?

Верджилио. Если все как ты толкуешь, то сдается мне, что этот Лоренцино плетет вокруг нее свои сети. Потому Лукреция и нелюбезна с нами.

Маркетто. А то прежде была сущим ангелом?! Не хотите — как хотите. Будто есть у вас еще какое средство?

Верджилио. Верно говоришь. Не далее как сегодня что-нибудь порешим на сей счет.

Маркетто. Так хочешь знать, что мне надобно от мессера Джаннино, коли наш замысел удастся?

Верджилио. Что же?

Маркетто. Чтобы всеми правдами и неправдами он выкурил из дома этого шута Лоренцино; хоть к себе в услужение, хоть куда еще — лишь бы не мелькал у меня перед глазами, потому как под одной крышей нам житья не будет.

Верджилио. Расстараюсь как смогу — сладилось бы дело. Немедля расскажу обо всем хозяину. Он, должно быть, заждался меня у золотых дел мастера.

Маркетто. Помни о нашем уговоре.

Верджилио. Уговор дороже денег.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Маркетто, один.

Маркетто. Куда как славно было бы спровадить из дома этого паршивого Лоренцинишку! Я что соображаю: не мытьем, так катаньем. Коли он улестит Лукрецию — да и то навряд ли, — мессер Джаннино не сможет не сдержать данного слова. Ну а коли Лукреция упрется, шепну Гульельмо, что он пустил козла в огород. В гневе старик вышвырнет Лоренцино за порог, а то и похуже что учинит. Так на так и выйдет, избавлюсь от этой скотины. Он меня будто и не замечает, а я терпеть его, бездельника, не могу! Постой, никак, меня кличут. А, чтоб вас всех!

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Панцана, один.

Панцана.

На конюшню мне б сейчас,

Я б не свел с лошадок глаз;

Эх вы, кони-кобылицы,

Налюбуюсь ли на вас!

Отведаю-ка еще этого марципанчика. М-м! Вкуснота — не оторвешься! Надобно думать, из Сиены! А эти куропатки? Смак — язык проглотишь! Да, хозяин мой хоть и обжора, но знает в жизни толк. Хорош бы я был, коли ушел бы к другому! Уж лучше терпеть этого сумасброда и есть за троих, чем служить у мудреца и перебиваться с хлеба на воду. С некоторых пор только и слышишь, как он сам себя расхваливает и заливает всякие небылицы про то, каков он удалец. Я, вестимо, киваю и поддакиваю, а сам нет-нет да и прысну в кулачок! Погоди-ка, кто это там еще?

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Сгвацца, прихлебатель, и Панцана.

Сгвацца. Ну разве это не каплуны? Всем каплунам каплуны! Кто скажет, что я не мастер распорядиться своими денежками? Ха-ха-ха! Поди-ка, купи таких всего за скудо!

Панцана. Затряси меня лихорадка! Это ж Сгвацца! Где таких каплунов отхватил, собачий сын?

Сгвацца. Где взял, там уж нет, друг любезный. У самого-то эвон какие куропаточки. Жирненькие! Живешь у своего хозяина, как у Христа за пазухой. Во всей Пизе не сыщется такого господина, который потягался бы с ним в роскоши. Заруби себе это на носу.

Панцана. Что верно, то верно: поесть он не дурак. Вылитый ты. Главное дело, в доме завсегда найдется всеразличной снеди на шестерых едоков; а нас-то всего двое: хозяин да я. Вот и нынче к столу четверть козленочка, восемь дроздов, ползайца да эти куропатки.

Сгвацца. Экий стервец! Катаешься, ровно сыр в масле! Кабы не был ты моим другом-приятелем, уж я давно бы втерся к нему в доверие.

Панцана. Сколько раз я тебя просил, Сгвацца: хочешь со мной компанию водить — не лезь к нам в дом. За порогом будем друзьями — не разлей вода.

Сгвацца. А ведь чует, что не смогу ему отказать! Тем паче и я пока горя не знаю с неким мессером Джаннино: кручу-ворочу, как Бог на душу положит. Он-то как есть сбрендил от любви: ничегошеньки не замечает окрест себя да и отваливает мне деньжат, сколько запрошу. И покамест дурь эта не вышла у него из головы, уж я поживу припеваючи. Пускай себе мечется в слезах да стенаниях, а я, не будь дурак, покучу-погуляю, все соки из него повыжимаю. Ох уж мне эти влюбленные! Распустят нюни — прямо и смех и грех! Бедолаги: не жизнь у них, а сплошное мучение! Ни тебе выпить, ни закусить как полагается.

Панцана. Твой-то что! Молодо-зелено — сто раз перемелется. Моему, глядишь, под пятьдесят, а все туда же: влюбляется, как юнец. Этакого бабника еще поискать! Про таких, как мессер Лигдонио, говорят: седина в бороду — бес в ребро! Вот он и молодится с самого утра, все бородку себе подкрашивает. Весь день напролет мурлычет — стишки любовные пописывает. Слышал бы эти вирши: чушь несусветная. Иной раз кликнет меня и тычет в нос какое-нибудь любовное послание. Такая ахинея, что и передать никак невозможно; чего там только нет: «ошеломленные луга», «достопамятные воды», «игристое дыхание», «упитый мыслию, свербящей в розовых сердцах ее души», и прочая галиматья, от каковой хоть волком вой.

Сгвацца. Матерь Божья! У меня от этакой околесицы башка раскалывается! Но еще хуже, когда всякие там умники брюзжат: «сей глагол противен италианскому наречью»; «сие пристало более французской речи»; или «Фи, как грюбо!» Задави их болячка! Что бы им по-людски не балакать? Мне-то что за дело, откуда да куда? Возьмем хотя бы энтих каплунов: ну на кой ляд мне знать, как они там по-правильному прозываются? Довольно с меня того, что я их потрескаю за милую душу. Такое мое понятие и о разных прочих фитюльках.

Панцана. Вот и я о том. От своего одни учености и слышу. Он у меня вот уже где сидит.

Сгвацца. Зато лопаешь до отвала.

Панцана. Кабы не это — только меня там и видели.

Сгвацца. Что ни говори, Панцана, а сытое брюхо — наипервейшее дело. Любимая весть, как скажут, что пора есть. Куда там дамы, богатство, красота, почести, добродетели! Да пусть все эти сочинители, заодно с дамочками, хоть в тартарары ухнут — был бы обед, а ужин не нужен. Я не драться, не бороться: мне бы посытнее напороться. Это для меня поважнее императорской короны будет.

Панцана. Истинно говоришь! Словно в душу ко мне заглянул! Тому судьба улыбается, кто досыта наедается; ему и супы, и закуски, и соусы, и подливы, и разносолы, и пироги, и всякая всячина найдутся! А уж вкушать все это — верх блаженства!

Сгвацца. Лично я о разносолах не очень-то пекусь. Мне перво-наперво подавай отварного мяска благородных кровей, да похлебку по-турецки погуще да посмачнее, да суп-пюре с тертыми овощами и соусом, да тушеное мясо не передержанное, да жаркое понежнее. Да чтобы всего вдосталь было. И ежели мясо, то от телочки или козленочка, и не меньше четверти окорочка; да каплунов, фазанов, пулярок, зайчатины, дроздов, а главное — доброго вина. Об остальных приправах, подливах и прочем мне и толковать сейчас недосуг.

Панцана. Да ты мудрее самого папы римского! Уж больно ты мне по нраву! Ври дальше, твои речи мне что бальзам на душу.

Сгвацца. Вот я и говорю, что ради этого и стоит жить на свете. Все прочие услады — сущий вздор. Возьми хотя бы музыку: одно сотрясение воздуха, да и только. Ни языку, ни брюху. То ли дело, когда кошелек набит деньжатами: тут тебе сам черт не брат. Ешь, пей — не хочу. И на что еще они нужны? С любовью и вовсе беда. Ума не приложу, и чего в ней такого? Иные только и знают, что красоваться целыми днями. Разоденутся в пух и прах, что ни вздохнуть, ни выдохнуть; надушатся с ног до головы, натянут модные чулки, напялят щегольские штаны, нацепят расшитую рубаху и застынут как чурбаны, чтоб ни одна тесемка не развязалась. Как завидят дамочку — ну перед ней расшаркиваться да острословить; а то еще выждут удобный момент и, проходя мимо, эдак-то стрельнут в нее взглядом, а она ему в ответ — зырк! — а он ей пару яблок сунет, а она ему обратно одно, а он его поцелует и индюком вокруг расхаживает; напоследок воззрится на нее томным взором, да вздохнет со значением и пойдет себе с Богом. Под вечер вернется в новом платье и пригласит ее на танец; стиснет ей в хороводе ручку, а потом начнет хвастаться, будто это она ему руку сжала, а ночью не заснет и, знамо, надокучит всем своими бреднями. Тьфу! Одно слово — бабники! И какого рожна им всем надо? Сплошная дурь да капризы! Ведь ежели хоть один из них, после всех своих страданий и стенаний, ухлопав на ухаживание уйму времени — все одно, что псу под хвост, — получит от нее сладостный дар, он и четверти часа с ней не задержится и хоть в омут ее бросит — лишь бы поскорее от нее избавиться. Иное дело еда да питье, а, Панцана? Всякий тебе подтвердит: пей горячее, ешь солонее — житье будет веселее. А все прочее одна блажь и сердцу морока.

Панцана. С ума сойти, до чего складно выводишь! Во всем с тобой соглашусь. Пускай этих баб разбирают, кому охота пристала.

Сгвацца. Коли приспичит мне обзавестись бабенкой, знаешь, какую бы выбрал? Хотя лучше бы вовсе никакой, но ежели на то пойдет, пусть будет толстенькой, да молоденькой, да румяненькой, как жареный поросеночек на вертеле. Вот такой и полакомиться не грех.

Панцана. Ха-ха-ха! Чтоб тебя! Ха-ха-ха! Толстенькая да поджаристая!

Сгвацца. Так-то вот, Панцана. Ну мы с тобой еще побалагурим, а теперь пора мне, не то мои каплуны вовек не сварятся.

Панцана. И мои куропатки тоже. Надо же, за разговором с тобой я и думать про них забыл!

Сгвацца. И то верно. Ну, бывай.

Панцана. До скорого свидания.

Сгвацца. А ведь и впрямь не сварятся: до обеда-то всего ничего осталось. Ладно, как-нибудь состряпаю.

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Мессер Джаннино и Верджилио.

Мессер Джаннино. И даже не взглянула на ожерелье и не пожелала обо мне слышать? Жестокосердая!

Верджилио. Все, как я сказывал. Если Маркетто не водит нас за нос, то при одном упоминании о вас она аж вся вспыхнула и вскочила с места.

Мессер Джаннино. Ах, немилостивая судьба! Коли подцепит кого своими безжалостными рогами, так уж изорвет в клочья! Бедный я, горемычный! На что мне еще уповать? О, женщины! Когда вы видите, что кто-то у вас в руках, как умело вы им вертите! Верджилио, братец, хоть ты меня не бросай!

Верджилио. Не отчаивайтесь, хозяин. Сердце подсказывает мне, что совет Маркетто насчет Лоренцино пойдет нам впрок.

Мессер Джаннино. Как бы не вышел нам этот совет боком. Сдается мне, что Лоренцино и есть причина всех моих бед.

Верджилио. Это как же?

Мессер Джаннино. Проще простого. Поди, забавляется с этим Лоренцино моя Лукреция да потешается надо мной вместе с ним.

Верджилио. Ах, мессер Джаннино! Ни в жизнь не поверю, чтобы благородная дама стала путаться со слугой. К тому же столь достойная и великодушная особа, как Лукреция.

Мессер Джаннино. Не спорю, таких, чтобы водили амуры со слугами, можно по пальцам перечесть. Однако как бы по воле злого рока Лукреция не оказалась одной из них. Та доверительность, что, по словам Маркетто, установилась меж ней и Лоренцино, наводит меня на самые мрачные мысли. Клянусь Пресвятой Богородицей, коли дознаюсь, что дело тут нечисто, отмщу беспощадно, дабы другим неповадно было водиться с челядью.

Верджилио. Уверен, что ваши подозрения напрасны. Ведь еще до того, как Лоренцино нанялся к старику Гульельмо, Лукреция была ничуть не сострадательнее к вам, чем теперь.

Мессер Джаннино. Поверь, Верджилио, от этого мне не легче. Ужли природа наделила ее такой черствостью и бессердечием, что все это время в ней не пробудилось ни чуточки сострадания к моим мукам?

Верджилио. Может статься, и пробудилось, да только она не осмеливается раскрыть душу Маркетто, ибо если не знать его, как знаем мы, то особого доверия он не вызывает.

Мессер Джаннино. Могла бы и смекнуть, что я не стал бы подсылать к ней первого встречного, поскольку пекусь о ее чести не меньше ее самой.

Верджилио. Для женщины, мессер Джаннино, это наиважнейшее дело. Коли изыщете способ развеять всякие сомнения, то уж не будете понапрасну обвинять ее в жестокости. Скажите, как уверите вы Лукрецию, что намерения ваши — не притворство?

Мессер Джаннино. Притворство? Неужто способен на притворство тот, кто целых три года снедаем нескончаемым страданием, кто исполнен пылкой страсти, кто отринул всякие утехи и пребывает в полном отчаянии, кто позабыл обо всем на свете — о родном отце, сестре, отчизне, чести и довольстве? Это ли притворство?

Верджилио. Подобное нередко встретишь и у разных распутников. И слезы, и стенания похлеще ваших. Чем желаннее цель, тем больше напускных страстей.

Мессер Джаннино. О Боже! Когда благоразумна женщина, то разберет, где плевелы, а где пшеница. Ты-то знаешь, Верджилио, притворство это или истинное чувство.

Верджилио. По моему разумению, вам следовало бы испробовать Лоренцино, ибо я немало на него уповаю.

Мессер Джаннино. Ты полагаешь?

Верджилио. Полагаю, что хуже от этого не станет.

Мессер Джаннино. Посулю ему золотые горы, а ежели он откажет в содействии, буду знать наверное, что опасения мои верны. Как ни предан слуга хозяину, а мало найдется таких, кто бы не продался со всеми потрохами за порядочный куш. Вот увидишь, ежели выйдет, что я прав, то гнев мой равен будет любви, что питаю ныне к Лукреции.

Верджилио. Об этом мы еще потолкуем, а покуда будем уповать на лучший исход.

Мессер Джаннино. Сегодня же сыщи этого Лоренцино и приведи его ко мне.

Верджилио. Вряд ли я сгожусь для сей цели; днями мы и так наговорили друг другу немало разных слов. Всего уместнее отрядить Сгваццу, как отобедаем.

Мессер Джаннино. И то верно. Пора домой: он уж, поди, справил все к обеду.

Верджилио. Пойдемте.

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Аньолетта, одна.

Аньолетта. Уф, Святая Агата! Скажу без утайки: коль пошла служанка на посылки, не дадут прохода разносчики своей милке! Уж и помяли меня, и потискали! Господи помилуй! До чего надоели мне все эти щипки и сальные словечки! «Мила ты телом, так угоди и делом!»; «Аньолетта, мое сердце, не желаешь ли рыбку с перцем?»; «Эй, молодуха: нужен дружок — заходи на часок!» И ну пощипывать меня да полапывать, и сзади, и спереди — кто во что горазд! Дай им волю, так и взяли б в охапку и потащили бы в лавчонку, а уж там отвели бы душу! Ох, не просыпала ли пудру? Нет, все в целости-сохранности. И так чуть было честь на лесть сегодня не сторговала. Как вошла в лавку, так парфюмер на меня враз глаз положил и давай умасливать: хорош, говорит, товар, да не залежался ли за заветной дверцей? Не пора ли, дескать, в щелку ключик вставить? Ну и разное такое непотребство. Мне этакие прибаутки не впервой слышать, только потом всякий знай рыло воротит. Так что я ему в ответ: товар-то есть, да не про вашу честь. А он меня хвать за руку — и потащил в кладовку; за пазухой шарит, куда поукромнее норовит добраться. Тут, откуда ни возьмись, подоспела его супружница. Ну, парфюмер мой вмиг оправился да и отпустил меня с Богом. Однако, скажу не таясь, еще немного — и разменяла бы я пудру на любовное семя. Скажу хозяйке, пускай в другой раз сама идет, коль приспичит. Гляди-ка, не Лоренцино ли там, слуга Гульельмо? Так и есть, вот кстати! Битый месяц рвусь с ним повидаться, а он все нос задирает, будто и не замечает. Зато нынче сам не свой от радости. А ну как приветит-приласкает? Вот бы залучить его на чуток в мой погребок! Ужо пришлось бы к месту: распалил меня парфюмер, так что тело пропотело, испить захотело.

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

Ферранте и Аньолетта.

Ферранте. Что за утро, все идет как по маслу! За каких-то пять скудо отхватил такую кольчугу, что на все двадцать потянет.

Аньолетта. Эй, красавчик, постой!

Ферранте. Вот уж и впрямь, как заладится, так и не разладится.

Аньолетта. Ну что уставился, Лоренцино?

Ферранте. Кто это уставился?

Аньолетта. Да ты.

Ферранте. У тебя прямо нюх, Аньолетта. Я еще и подумать о тебе не успел, а ты уж тут как тут.

Аньолетта. Кое-кто по нему сохнет, а он и бровью не поведет.

Ферранте. Вот те раз! Счастье само в руки плывет.

Аньолетта. Тебе все хиханьки да хаханьки, а я, промежду прочим, всерьез.

Ферранте. Всерьез так всерьез, только не ко мне спрос. Нам сейчас не до служанок!

Аньолетта. Ты, верно, из тех сладкоежек, что кладут на зубок лишь холеный кусок. Задурили вам голову напомаженные да разодетые хозяйки! А того не ведаете, что под юбками наша сестра, служанка, и понежней и посмачней будет. Кто-кто, а я-то знаю, на что они годны, чай, немало их перевидала. Сверху густо, а снизу пусто!

Ферранте. Ох и бедовая ты девка, Аньолетта! Чего ж тебе от меня надо?

Аньолетта. А того, чтоб приголубил меня, а не изводил; чтобы нет-нет да и заглядывал подкрепиться ко мне в погребок. Вот хоть бы сейчас, все равно без дела маешься.

Ферранте. С такой и соблазниться недолго.

Аньолетта. А что, подумаешь, невидаль какая.

Ферранте. Навру ей с три короба, а то ведь не отлипнет. Так и быть, что с тобой поделаешь.

Аньолетта. Вот это я понимаю. Ну так пошли?

Ферранте. Сказать взаправду, сейчас не след мне разгуливаться.

Аньолетта. Когда же будет след?

Ферранте. Завтра.

Аньолетта. Завтра — не сегодня: до завтра дожить еще надо. Чего нам тянуть?

Ферранте. Ладно, сегодня так сегодня.

Аньолетта. Ведь обманешь, не придешь.

Ферранте. Говорят тебе, приду.

Аньолетта. Тогда поцелуй, коль не врешь.

Ферранте. Это можно.

Аньолетта. Тоже мне, поцеловал. Как из-под палки!

Ферранте. Погоди, еще наверстаем сегодня.

Аньолетта. Смотри же, не обмани.

Ферранте. Сказано тебе: буду.

Аньолетта. Тогда до скорого.

Ферранте. Прощай.

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

Ферранте, один.

Ферранте. Фу-ты, отвязалась наконец. Самое мне сейчас время волочиться за этими бесстыжими, ненасытными девками! Да явись сюда хоть все богини и княгини и какие ни на есть раскрасавицы со всей Сиены и обласкай и улести меня, как только можно, я и тогда не променял бы их на один только взгляд моей Джиневры. Не говоря уж о том, что… о Боже… ждет меня сегодня. Те, кто сам испытал подобное, поймут меня. А до остальных мне и дела нет. Итак, вперед! Лучше мне сейчас сидеть дома, а не шататься по городу.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Мессер Джаннино, Сгвацца, Верджилио, Корнаккья, повар.

Мессер Джаннино. Уж ты поусердствуй, Сгвацца, склони этого Лоренцино на нашу сторону. Одна надежда теперь на тебя. Вот и Верджилио подтвердит, как я на тебя уповаю.

Верджилио. Сгвацца и без того все знает.

Сгвацца. Я что, мессер Джаннино, я человек маленький, да и в кармане у меня вошь на аркане. Однако преданней слуги вам не сыскать.

Мессер Джаннино. Постой, что значит «вошь на аркане»? Может, боишься, что недостаточно щедро тебя отблагодарю? Так знай: сладится это дело или нет — ты у меня внакладе не останешься. Ну а если у нас с Лукрецией все придет ко счастливому концу, быть тебе хозяином моего добра во сто крат большим, чем я сам. И чтоб я боле не слыхал от тебя ни про каких вшей.

Сгвацца. Ваше добро вашим и останется. С меня довольно и того, чтоб вы с охотой жаловали Сгваццу в своем доме.

Мессер Джаннино. Ну и полно об этом. Не пройдет и дня, как узнаешь, сколь я к тебе благоволю. А пока ступай не мешкая за Лоренцино. Найдешь меня в лавке у Гвидо, золотых дел мастера; потороплю его с кольцом: пусть Лоренцино, ежели изъявит к тому готовность, снесет его Лукреции нынче же вечером.

Сгвацца. Не извольте беспокоиться: все улажу в лучшем виде.

Мессер Джаннино. Корнаккья!

Корнаккья. Я здесь, сударь!

Мессер Джаннино. Сойди-ка сюда.

Верджилио. Мой вам совет, хозяин: не стоит с ходу доверять этому Лоренцино столь дорогую вещь. Этакая драгоценность не меньше чем на сто скудо потянет.

Мессер Джаннино. Что мне сто скудо, когда решается жизнь моя?

Корнаккья. Вот он я, хозяин. Чего прикажете?

Мессер Джаннино. Кто пожалует — сказывай, я в лавке у Гвидо, золотых дел мастера. Уразумел?

Корнаккья. Будет исполнено.

Мессер Джаннино. Пойдем, Верджилио. А ты, Сгвацца, принимайся за дело.

Сгвацца. Примусь без проволочек. Хорош бы я был, коль наперед не обделал бы свои делишки! Отправлюсь прежде в дом прокурора. Он имеет обыкновение поздно садиться за стол. А стол у него так и ломится от яств. Еще бы ему не ломиться: цельный день волокут всякие приношения. Хоть я и навернул за милу душу, а все ж большому куску и рот радуется. Прощайте.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Панцана и мессер Лигдонио.

Панцана. Что это мы впопыхах выскочили из дома, даже не кончив трапезы, а, мессер Лигдонио?

Мессер Лигдонио. Сказать по правде, у меня предчувствие, что, отобедав, Маргарита направится в монастырь Святого Мартина и пробудет там до возвращения маэстро Гвиччардо из Рима.

Панцана. Что за чертовщина, откуда вы об этом прознали? Поди, столковались с ней, а мне ни слова.

Мессер Лигдонио. Вовсе нет. Не то всенепременно сказал бы.

Панцана. Насмехаетесь надо мной? Наверняка уж поладили с ней, вестимо дело.

Мессер Лигдонио. Ха-ха-ха! Ну и плут!

Панцана. Думает, я клюнул. Нет уж, дудки.

Мессер Лигдонио. Чего ты там бормочешь?

Панцана. Болтаться мне, говорю, на виселице, если это не так.

Мессер Лигдонио. Клянусь, все это выдумки.

Панцана. Так я вам и поверил. От кого же, как не от нее самой, вы об этом сведали?

Мессер Лигдонио. Ужели неведомо тебе, что на поэтов спускается порой невинный дух прозренья?

Панцана. Как, как? Не винный? Стало быть, вина они ни-ни?

Мессер Лигдонио. Эх, горемыка! Вот что значит невежество! Сколько жительствуешь в моем доме, а все такой же неотесанный. Разве что со временем дойдет до тебя суть моих слов. Так о чем бишь мы?

Панцана. Ну и голова! Почем мне знать, мы наукам не обучены.

Мессер Лигдонио. Ах да. Вспомнил. Величественна, любезный мой Панцана, est animus poetorum.[12]

Панцана. Мне ваши заумности — что китайская грамота. А еще дивитесь, что ни бельмеса в них не смыслю.

Мессер Лигдонио. И то верно. Вечно забываю, с кем имею дело.

Панцана. Скажите лучше, хозяин, вы верно знаете, что Маргарита должна выйти из дома?

Мессер Лигдонио. Вернее не бывает. Иначе стал бы я срываться с места в такой-то час?

Панцана. И что же вы намерены предпринять? Неужто заговорите с ней прямо на улице?

Мессер Лигдонио. А отчего бы и не заговорить? Что тут срамного? Нынче заведено сопровождать дам на улице. А служанка пускай себе плетется поодаль, тогда и потолковать можно без помех.

Панцана. Хорош обычай, ничего не скажешь! Теперь влюбленные уж сами устанавливают себе обычаи. Главное, прибавить «заведено».

Мессер Лигдонио. Ха-ха-ха!

Панцана. Вольно вам посмеиваться! Ей-ей, будь я дворянин и имей жену, не дозволил бы увиваться вокруг нее.

Мессер Лигдонио. Вот и напрасно. Ведь я безобиден.

Панцана. Это вы-то? Интересно, сколько рыбок вы подцепили на крючок своей безобидности?

Мессер Лигдонио. Я и говорю: раз, два — и обчелся. В книжечке моей десятка три с небольшим имен наберется.

Панцана. Хороша книжечка, на три десятка листиков. Потянешь за ниточку — весь клубок и распустится.

Мессер Лигдонио. Больно ты шустрый, как я погляжу. Не так-то все просто.

Панцана. Бедные рыбки — в чью пасть их занесло! Скажите, хозяин, какие такие слова ввернете вы Маргарите при вашей встрече?

Мессер Лигдонио. Да мало ли какие! Не счесть речений пышных на случай сей! Но я возьму сюжет кусачий.

Панцана. Как так кусачий? Что за собачье словцо?

Мессер Лигдонио. Погоди, дай сперва договорить. Подберу поудобней предлог, пожурю ее за черствость и немилосердие, да как-нибудь так, чтобы она не догадалась, куда я клоню.

Панцана. Ладно задумано. Глядишь, это ее и проймет.

Мессер Лигдонио. Вот об этом и поведу речь, хотя нужных слов еще не подобрал.

Панцана. Чего ж вы мешкаете? Ведь скоро ей выходить.

Мессер Лигдонио. Твоя правда. Но прежде хочу проговорить все сам.

Панцана. Вообразите, что я — это она, и зачинайте.

Мессер Лигдонио. Изволь. Теперь умолкни. Дай поразмыслить.

Панцана. Приготовьтесь: сейчас он выложит такое!.. Тихо, тихо! Кажись, созрел.

Мессер Лигдонио. Итак, Панцана, слушай, коль не прочь. Мы с тобой поджидаем Маргариту здесь; другим путем она не может пойти. Едва подойдет она на три с половиной шага, я появлюсь перед ней весь бледный, словно чем-то удручен, как предписывает в оных случаях Овидий,{167} отвешу ей почтительный поклон и так начну: «Да хранит вас Вседержитель…»

Панцана. Прямо славословие Богородице.

Мессер Лигдонио. Поворотись-ка лучше: к тебе как-никак обращаются. «Да хранит вас Вседержитель, моя извечная душа…»

Панцана. Да вы, не иначе, в стихах порешили изъясняться?

Мессер Лигдонио. Осел, какие же это стихи? Более возвышенного начала и не придумаешь. И не прерывай, покуда не закончу. «Да хранит вас Вседержитель, извечная моя душа, и так далее в том же духе. О, если б мои чувства были сладостно красноречивы, то, изгородь пробив стесавшихся зубов, они б влилися шелковистой влагой слов в лилейного отлива ваши уши, подобно всемогущему Зевесу, что снизошел с сияющего неба и, обернувшись блеском золотым, спустился поступью неспешной в утробу любострастной Леды.{168} А посему, драгая Маргарита, проникнуться должны вы хотя б толикою благоутробия ко мне». Dixi.[13]

Панцана. Ну и подвалило же мне счастья, что остался я неучен! Теперь-то до меня дошло, что в грамоте я ни уха, ни рыла. Хоть бы слово уразумел из сказанного!

Мессер Лигдонио. А все же, как тебе?

Панцана. Откуда мне знать — как, ежели я и сотой доли не ухватил?

Мессер Лигдонио. Доверься моей опытности: слова неотразимы. Главное, чтобы она все выслушала.

Панцана. Выслушает, куда ей деться. Я вот еще о чем покумекал: этакие словеса служанке уж точно не разобрать.

Мессер Лигдонио. Пожалуй, верно. А знаешь ли, Панцана, которые из этих слов мне милей всего?

Панцана. Да как мне знать, коль не понял, где Богородица, а где Божья мать?

Мессер Лигдонио. Особенно ласкают мне слух «шелковистые словеса». В них столько риторического пыла, что тебе и не ведомо. От «любострастной Леды» меня просто в жар бросает, хотя точно и не припомню, кто там на самом деле: Леда или Дафна. Ну да невелика важность, главное, чтоб вышло на старинный римский манер.

Панцана. Постойте-ка. Вроде открылась дверь Маргариты.

Мессер Лигдонио. Пробил час! Покуда есть время, протвержу еще раз все с начала себе под нос: «Да хранит вас Вседержитель…»

Панцана. Точно, она! Пора, хозяин.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Маргарита, Аньолетта, Мессер Лигдонио и Панцана.

Маргарита. Поторопись, Аньолетта!

Мессер Лигдонио. Как подойдет ближе, притаись за углом, чтобы она тебя не заметила.

Панцана. Будет сделано.

Мессер Лигдонио. Замешкалась у входа.

Панцана. Послушайте, хозяин. Вот удобный случай: шпарьте прямо к ней, покуда рядом никого, и заводите свои речи. А ну как она разохотится и затащит вас в прихожую?

Мессер Лигдонио. Что за вздор ты мелешь! Рисковать не стану!

Панцана. Чего трусить? Здесь надобно идти напролом.

Мессер Лигдонио. Чем черт не шутит, попробую. «Audaces fortuna prodest»[14].{169} Стой тут. «Да хранит вас Вседержитель», ну и так далее. Эх, будь что будет!

Панцана. А мы послушаем, что он там наговорит. Ох, какой почтительный поклон! Так, что дальше? Тсс! Тихо, тихо!

Мессер Лигдонио. Всемогущий бог Зевес, сударыня, слезами шелковистыми окропил с небес вашу пригожесть, то бишь красу, точнее выражаясь. Ваша милость во мне такую пробудила элоквенцию понятий… О Боже! Память — как отшибло. Вы, часом, не в монастырь собрались?

Панцана. Ха-ха-ха!

Маргарита. Эй, что вы там бурчите? Ступайте своей дорогой! Бесстыжий старик!

Мессер Лигдонио. Покорнейше прошу меня простить. То была шутка. Дьявол, все пошло насмарку!

Панцана. Ха-ха-ха! Получайте, прелестные дамы, своего красавчика-стихоплета! Вон какие коленца откалывает! Теперь вы сами убедились, на что они годны. Весь день форсит, кичится, а как дошло до дела, так чуть было в штаны не наложил!

Мессер Лигдонио. Ну и дал я маху! Все дома надо было записать и вызубрить на память ad verbum.[15] Хорошо, если Панцана ничего не видел.

Маргарита. Поживее, Аньолетта!

Панцана. Только и может, что фигурять с утра до вечера. Перышки начистит, расфуфырится и щебечет всякую пустопорожнюю белиберду на испанский лад. «Ау, señora, que me matais».[16] А то еще заявится на бал, станет танцевать с дамой, и ну ей голову морочить: «Неблагодарная, вы сведете меня в могилу, ваше ангельское личико подобно Божественному лику». Такой фалалей, что только уши пришей. Обычай — бычий, а ум телячий! Не доверяйтесь, дамы, этаким угодникам! На овец всяк молодец, а как попал к молодцам, так и сядет в лужу сам. Да уж вы и без того все видели. Зато спеси ему не занимать! Приставайте-ка лучше к тихой заводи «Оглушенных» — вот кто без лишних слов обнажит за вас свои рыцарские клинки. А этих пустобрехов отправьте восвояси. Однако что-то скажет мне хозяин?

Мессер Лигдонио. Ну что тут, Панцана?

Панцана. Да вот, загляделся на любезных дам.

Мессер Лигдонио. Ого! И что ж они?

Панцана. А им-то что? Они не прочь!

Мессер Лигдонио. Так ты слыхал, как все прошло?

Панцана. Как же я услышу, коль вы наказали мне не слушать?

Маргарита. Ну что ты там копаешься, Аньолетта? Нашла время!

Аньолетта. Куда-то задевала ключ от ларя, а в нем гостинец. Я мигом.

Панцана. Не томите, хозяин. Сказывайте, как все было.

Мессер Лигдонио. Лучше не придумаешь. Теперь дай только срок, уж я-то знаю.

Панцана. Ну что я говорил? Хвастун из хвастунов!

Аньолетта. Вот и я.

Маргарита. Ну наконец-то! Дай взглянуть. Превосходно. А теперь поторопимся.

Панцана. Хозяин, Маргарита идет сюда.

Мессер Лигдонио. Уйдем, пожалуй, чтоб не выглядеть назойливыми.

Панцана. Что это вы прямо до ушей покраснели?

Мессер Лигдонио. Пошли, пошли, тебе говорят.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Маргарита и Аньолетта.

Маргарита. Знаешь, Аньолетта, что тут со мной приключилось, покуда ты канителилась наверху?

Аньолетта. Что же?

Маргарита. Жду я, жду тебя у дверей, как вдруг, откуда ни возьмись, является какой-то дерзкий старикан и заводит со мной разговор.

Аньолетта. А на какой предмет?

Маргарита. Кабы слово уразумела! Да я и в толк не брала, — у меня сейчас другие заботы. К тому же вскорости я его отвадила.

Аньолетта. Кто хоть таков?

Маргарита. Мне-то что за дело? Так, пустое. Есть вещи поважнее. Скажи-ка лучше, помнишь ли, как я тебя учила, что передать моему ненаглядному мессеру Джаннино, когда вручишь ему сей гостинец?

Аньолетта. Как не помнить!

Маргарита. А коли, против обыкновения, выкажет он благосклонность, не премини расписать мою к нему симпатию, насколько хватит духу: тут уж я тебе не указ. Лишь бы уверился, что предана ему душой и сердцем. Но и честь мою при всем при этом не роняй.

Аньолетта. Не уроню и распишу. Случись этакая оказия — уж я не оплошаю.

Маргарита. И обо всем без проволочек повещай меня в монастыре. Покуда не получу от тебя вестей, не будет мне покоя.

Аньолетта. Исполню в точности.

Маргарита. Ах, Аньолетта, голубушка, прошу тебя, нет — умоляю: уж ты не пожалей себя.

Аньолетта. Иль вы мне верите, иль нет. Между прочим, все ваши муки меня заботят пуще собственных.

Маргарита. Коли изведала хоть раз такое, поймешь мои страдания.

Аньолетта. «Изведала»? Да у вас столько годков не наберется, сколько у меня в мое времечко было воздыхателей.

Маргарита. У меня же будет только один. И пусть отец не тщится подыскать мне другого жениха, ежели не выйду за мессера Джаннино.

Аньолетта. Что до меня, то милому дружку всегда я угождала спервоначалу.

Маргарита. Не об этом мои помыслы. С меня довольно, чтоб он стремился увидеться со мной так же, как я с ним; чтоб рядом был; чтоб лобызать его могла, резвиться с ним наедине, любоваться, наслаждаться им всею душой, а главное — раскрыть ему свое чувство, ибо причину всех моих страданий я вижу в том, что он мне не верит.

Аньолетта. Сердце говорит мне, что ваш гостинец он примет и выслушает меня со вниманием.

Маргарита. Кабы все по-твоему вышло! Сколь долгими кажутся мне эти дни, что вынуждена провести в монастыре! Я не смогу утешиться даже такой малостью, как видеть его ввечеру возле моего дома. Сплошные тоскливые терзания ждут меня! Хотя бы ты почаще наведывалась к монастырской решетке, ибо душеспасительные беседы с монашками нынче не для меня; всё-то они про алтари да монастырские сады, про огороды, котиков да щенят и прочие пустяки, кои обычно их заботят.

Аньолетта. Плохо же вы их знаете. По нынешним временам им не щенят, а кобелей подавай, и не котиков, а котов, да не простых, а мартовских. Эти монашки, как никто, понавыкли в мирских и амурных делах. Не пройдет и пары дней, как вы разведаете такие их шалости, от коих у вас глаза на лоб полезут. Истинно вам говорю: прознай их пастыри о тех дьявольских выходках, кои я лицезрела за два года, что прислуживала в одном монастыре, они скорее отправили бы свои чада куда подальше. Тоже мне, нашли кого бояться!

Маргарита. Чему быть, того не миновать.

Аньолетта. Нечего киснуть. А вот и монастырь.

Маргарита. Матерь Божья! Как тяжко мне будет без тебя, Аньолетта! Но главное, не теряй понапрасну время. Я и одна смогу войти в монастырь, ведь я была тут много раз и знаю, где вход. А ты тем временем ступай и действуй, как условились. Покажи, все ли мы взяли?

Аньолетта. Ой, лучше не ворошите, не то сто лет будем обратно запихивать. Я сама уложила все как надобно: четыре рубашки, два десятка платков и десяток косынок.

Маргарита. Вот и ладно. Помни же, о чем столковались.

Аньолетта. Помню, помню. Что еще накажете?

Маргарита. Не пожалей усердия и сил.

Аньолетта. О чем речь! Прощайте.

Маргарита. Ступай и возвращайся поскорее.

Аньолетта. Все исполню.

Маргарита. И еще. Беги сторонних глаз.

Аньолетта. Ясно, ясно.

Маргарита. Знаешь, Аньолетта?

Аньолетта. Ну что еще?

Маргарита. Сестричка милая, не подведи!

Аньолетта. Не сомневайтесь. Фу-ты, ну-ты!

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Аньолетта, одна.

Аньолетта. Коль эти господа чего замыслят, доложу я вам, так тут уж вынь да положь. Бедняжка прямо голову потеряла. Как поговоришь с ней, глядишь, и сама распалишься. Видели б вы этот гостинец: глаз не оторвешь! На одну работу сколько дукатов пошло. Сдается мне, однако, что мессер Джаннино снова его не примет, хоть я и заверила Маргариту в обратном. И о чем он только думает? Ну да ничего: придет время, возьмется наконец за ум и тогда наверстает свое. Постучу-ка в дверь.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Аньолетта и Корнаккья.

Аньолетта. Тук-тук-тук!

Корнаккья. Кого там черти несут?

Аньолетта. Отворяй.

Корнаккья. Ах, так это ты, козочка? Хозяина нет: поди, по его душу явилась?

Аньолетта. Где ж он?

Корнаккья. Так я ей и сказал. Мессер Джаннино ее на дух не переносит. Почем мне знать? Нет никого дома, вот и весь сказ.

Аньолетта. Никого, говоришь? Стало быть, ты один?

Корнаккья. Один-одинешенек. А что? Нужда какая?

Аньолетта. Открой — узнаешь.

Корнаккья. Чего надо-то?

Аньолетта. Кое-что.

Корнаккья. Ну, говори, не тяни.

Аньолетта. Через окошко не протянешь.

Корнаккья. Ха-ха-ха! Дошло! Никак, наша курица решила пофуриться?

Аньолетта. Ах ты кот! Ишь, губы раскатал! Не хочешь — не открывай.

Корнаккья. Ну так как: попал я в точку?

Аньолетта. Поверни ключик — узнаешь лучше.

Корнаккья. Нет уж, сперва выкладывай.

Аньолетта. Выложу, не обижу. Открывай.

Корнаккья. Никак невозможно.

Аньолетта. Это еще почему?

Корнаккья. Нельзя, и все тут.

Аньолетта. А что все-то?

Корнаккья. А то, что настроя нынче нет.

Аньолетта. Ну, это еще полбеды. Уж я тебя и настрою и пристрою. По этой части я мастерица.

Корнаккья. Поверчу-ка я ей как хочу. Не обессудь: нет охоты — не открою и ворота.

Аньолетта. Сделай милость, Корнаккья, открой, дружок ты мой желанный. Много он о себе понимает. Верно, у хозяина своего перенял хвост задирать. Ладно, как аукнется, так и откликнется. Только уж на попятный не пойду: разбередил меня, шельмец. Тук-тук-тук!

Корнаккья. Эй, ступай себе с Богом! Того и гляди, народ сбежится. Сказано тебе: не открою.

Аньолетта. Боже правый, докатилась! Эй, Корнаккья! Бесценный ты мой, только мне и свету в окошке что ты!

Корнаккья. Нечего тут телячьи нежности разводить!

Аньолетта. Видать, сколько ни торчи, все понапрасну. Пойду, пожалуй.

Корнаккья. Пожалуй, задержу ее. Что-то и во мне желанье разыгралось. Ты куда, Аньолетта? Будто шуток не понимаешь? Неужто не ведаешь, что милее тебя нет у меня зазнобы?

Аньолетта. Теперь у меня охота пропала.

Корнаккья. Будет тебе, Аньолетта! Погоди, я мигом отопру.

Аньолетта. То-то же! Вот и мне сладостная минутка приспела.

Корнаккья. Заходи.

Аньолетта. Ах, золотенький мой, ненаглядный, отрада моя желанная!

Корнаккья. Погоди, дай хоть дверь затворить.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Лючия, служанка Гульельмо, одна.

Лючия. Нечего тут дивиться, что Лукреция осыпала его ласками. Бывало, целый день только и слышишь: «Лоренцино, где ты там? Лоренцино, послушай!» Иных забот, кроме Лоренцино, будто и нет. Однако правду говорят: «Не все коту масленица», расскажу я вам, судари, что у нас тут стряслось, дабы знали вы, на какие хитрости идут эти хозяйки, лишь бы прибрать к рукам то, что по праву причитается нам, служанкам. Ибо что-что, но слуги-то наши, а не этих загребущих! Только послушайте! Как отобедали мы давеча, сошла я в кладовку за головкой сыра, что припасла для Маркетто. Не успела войти — слышу, за дверью возня, и кто-то шушукается. Приложила ухо к двери — чую, голоса знакомые. Так это Лоренцино и Лукреция! Кровать под ними прямо ходуном ходит, не иначе решили ее совсем доломать. Я, признаться, и сама большая охотница до этаких услад, но, буде к тому удобный случай, не прочь и послушать. Притаилась я, значит, точно мышка, и навострила уши. И вот, как закончили они свои скачки, принялись нежничать да миловаться — до того сладко, что и мертвый зубами заскрипит. А под конец вроде бы условились порешить к ночи Гульельмо и самим дать ходу. Как услыхала я про такие страсти, ну, думаю, сестрица, худо дело! И со всех ног к Гульельмо. Мигом все ему выложила. Хозяин аж побелел как смерть. Тотчас же запер на засов кладовку, дабы злодеи не улизнули, и, меча громы и молнии, кликнул соседских парней. Пока Гульельмо посылал за кандалами, те связали Лоренцино и Лукрецию и заперли их в погребе. Уж они и рыдали и винились, как только можно; и разом сознались в своем лиходействе. По моему разумению, предаст их смерти Гульельмо или нынче ночью, или завтра поутру, потому велел мне немедля доставить к нему брата Керубино, да так, чтобы ни одна живая душа не видала. Стало быть, проведу его через черный ход. Вестимо дело, покончит с обоими: эвон как разошелся. А про Лукрецию ни в жизнь не подумала бы! С виду такая тихоня, прямо само смирение. Как заведет «Отче наш», как раскроет Священное Писание да молитвослов — не остановишь. А поди заговори с ней о сердечных делах — так не приведи Господь! Чтоб я еще когда доверилась этим пустосвяткам! Воистину, в тихом омуте черти водятся. Чур меня, чур! А вон и Маркетто. Скачет вприпрыжку.

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Маркетто и Лючия.

Маркетто. Тарара, тарара, тарантера, будь неладна мона Пьера!

Лючия. Эй, Маркетто, я гляжу, ты ног под собой не чуешь от радости? А в доме нынче не до веселья.

Маркетто. Привет, красавица, не дай состариться!

Лючия. Тебе все смешки, а в доме слезы в три ручья.

Маркетто. Какие такие слезы? Что за лихо?

Лючия. Весь дом гудит, воет да стенает.

Маркетто. Да ты, никак, надо мной потешаешься?

Лючия. Отсохни у меня язык!

Маркетто. Коли так, выкладывай, в чем дело!

Лючия. Кое-кому не поздоровится.

Маркетто. Говори толком, не томи.

Лючия. Этот бездельник Лоренцино…

Маркетто. Так я и знал: все открылось… Пронюхал, стало быть, Гульельмо, что Лоренцино сводил Лукрецию с мессером Джаннино?

Лючия. Так сводил, что сам с нею свелся.

Маркетто. Как так «свелся»? Сказывай, что там еще вышло?

Лючия. А то, что Гульельмо самолично видел, как Лоренцино и Лукреция вдвоем резвились-вертелись.

Маркетто. Быть того не может!.. Неужто брюхо к брюху?

Лючия. Обрюхатил он ее иль нет, не ведаю, но ввернуть наверняка ввернул.

Маркетто. Ах, иуда! Мессер Джаннино прямо как в воду глядел! Ясно теперь, к чему все эти господские ласки-милости. Эх, мадонна Лукреция! И то верно: праведницей тут и не пахло. Что же учинил Гульельмо?

Лючия. Старик рвет и мечет. Немедля приказал заковать их в кандалы и запереть в погребе.

Маркетто. Кто ж ему подсоблял?

Лючия. Джорджино и Поллонио из дома мессера Бенедетто.

Маркетто. Теперь-то этому проходимцу дадут пинка под зад так, что из него вся дурь вылетит!

Лючия. Как бы заодно и дух не вылетел.

Маркетто. Неужто Гульельмо с ним покончит?

Лючия. С обоими разом.

Маркетто. А ты как про то сведала?

Лючия. Недаром же он отправил меня за братом Керубино. Ясное дело, хочет, чтобы голубки исповедались перед смертью.

Маркетто. Вот те раз! Однако с Лукрецией мог бы и повременить.

Лючия. Тоже мне, заступник выискался. Вольно было этой вертлячке слуг окручивать, когда у нее и без того женихов пруд пруди. А ты где пропадал?

Маркетто. Послал меня хозяин после обеда снести письмецо маэстро Гвиччардо.

Лючия. А я тебе к обеду кой-чего вкусненького припасла. Как вернусь — получишь. Побегу за монахом.

Маркетто. Лады.

Лючия. До скорого, разлюбезный мой Маркетто. Давненько мы с тобой не уединялись.

Маркетто. Гляди, как бы эти пачкуны монахи с тобой не уединились.

Лючия. Не я буду, коль не выжму из этого дельца все соки.

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Маркетто, один.

Маркетто. Так-то вот: кто смел, тот и съел. Однако за жизнь этого бедолаги я не дал бы теперь и ломаного гроша. А ведь подумать только: поживился-таки, паршивец, самым лакомым кусочком на всем белом свете. Эх, мне бы эдак! Главное, никому и в голову прийти не могло. Я вот нистолечко не сомневался, что к этакой недотроге ни за что не подступишься. Видно, на женский нрав не утрафишь. От бабьего ребра не жди добра. Теперь-то что: дело сделано. Как быть? Пойти рассказать все мессеру Джаннино или лучше помалкивать? Нет, пожалуй, расскажу как есть: все равно уж ничего не поправишь. Не то прознает о моей утайке и так осерчает, что мне несдобровать. Гляну, не дома ли он.

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Маркетто, Корнаккья и Аньолетта.

Маркетто. Тук-тук-тук! Эй, там! Неужто никого? Ничего, сейчас я им уши прочищу. Тук-тук-тук!

Корнаккья. Принесла кого-то нелегкая! Кто там еще? Эдак и дверь выломать недолго!

Аньолетта. А ты не отвечай. Делай лучше свое дело.

Маркетто. Дома ли мессер Джаннино?

Корнаккья. Нет его.

Маркетто. А где он?

Корнаккья. Знать не знаю.

Аньолетта. Пускай себе надрывается. Наддай-ка жару! Ах, ах!

Маркетто. Кому же знать, как не тебе? Это Маркетто, у меня для него важные вести.

Корнаккья. Слушай, Маркетто, шел бы ты, право! Христом-Богом тебя прошу.

Маркетто. Да говорят тебе, важные вести.

Корнаккья. Ну сейчас, сейчас. Погоди малость.

Аньолетта. Приподними-ка ногу. Вот так, так!

Маркетто. Что за черт? Вроде с ним еще кто?

Корнаккья. Ох! Ну чего тебе, Маркетто? Чтоб ты провалился!

Маркетто. Сказывай, где мессер Джаннино.

Корнаккья. Ступай в лавку Гвидо, золотых дел мастера. Там его и сыщешь.

Маркетто. Верно говоришь?

Корнаккья. Еще бы. Точно знаю.

Маркетто. Лечу к нему.

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

Гульельмо, один.

Гульельмо. Это ли награда за все мои лишения? Это ли утешение моей старости? Для того ли прожил я свою долгую жизнь, чтобы на склоне лет сносить одни огорчения? Бедный, несчастный Педрантонио! Ах, Лукреция, Лукреция! Какой черной неблагодарностью отплатила ты за мою отеческую заботу о тебе! Видит Бог, не такой награды заслуживали мои благодеяния. Подобного я мог ожидать от кого угодно, но только не от той, которая всегда выказывала ко мне столько заботливости и внимания. Ах, злодейка! Какой жестокостью надо было исполниться, чтобы вначале обесчестить своего отца (ибо хоть ты мне и не дочь, но для всех ты считалась моей дочерью), а потом со спокойной совестью согласиться на его смертоубийство? Воистину, мир погряз в скверне. Мог ли кто-нибудь помыслить, что за всей этой святостью, за всеми благочестивыми речами таится столь ядоносное жало? В наше время ни одна девица не доходила до подобного коварства. Тем хуже для меня, ежели не покараю ее примерно. Деваться им сейчас некуда. Я же пойду к аптекарю Грегорио: пусть приготовит отвар, который возымеет действие через час-другой после того, как его испробуют. В его преданности я не сомневаюсь, так что дело будет шито-крыто и не дойдет до ушей комиссара. Последний же и засвидетельствует, что я не обагрил руки в крови. Не будет ей моего прощения. Лючия, поди, уж привела моего духовника, брата Керубино: не хочу, чтобы они умерли без покаяния. Полагаю, и он не станет придавать это дело огласке, ибо питает ко мне безмерное уважение и всячески готов мне услужить. Поспешу к аптекарю кратчайшим путем.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Сгвацца, прихлебатель, один.

Сгвацца. Ха-ха-ха! Хоть полсвета обойди, а другого такого удальца, как я, не найти! Не жизнь, а сказка! Что там папа, император, вельможи! Что мне любовные утехи да богатство! То ли дело попить-поесть в свое удовольствие. Вот кабы не еда, так и впрямь беда. Расскажу я вам, милостивые государи, чем все дело прикончилось. Как я вам давеча сказывал, пошел я к своему другу-приятелю, прокурору. Об эту пору он в аккурат к трапезе изготовился. А на столе у него, братцы мои, зайчатинка — язык проглотишь. Увидал он меня и спрашивает, отобедал я аль нет. Я на стол глядь — никак нет, говорю. Ха-ха-ха! Да что тут долго толковать? Сел я, стало быть, за этот райский стол и, поскольку приятеля моего какая-то муть свела, взял да и уписал в одиночку зайчоночка — так во рту и растаял. Хотел было и с цыпленочком управиться, — был там еще и цыпленочек, — да как ни лестно, а уж не было места. И почто у людей животок с ноготок? Приставила нам природа пару жердей длиннющих да пятерней загребущих, а много ли с них проку? Укоротить бы их чуток и прочие телеса к утробе подогнать — был бы толк! Ну да уж что есть, и на том спасибо! А ведь немало еще охотников подкормиться на этом свете, да только не дюже сладко им приходится. А все потому, что, кто помоложе, не больно-то жалуют нашего брата за своим столом. Им бы все больше биться да колотиться, не жалея кулаков. Ну и пусть их. Что до меня, то я на свою долю не ропщу. Покуда живу — не тужу, глядишь, и дальше не помру! Не забыть бы проведать Лоренцино да свести его к мессеру Джаннино. Ба, да вот он сам. А с ним Верджилио и Маркетто. С чего это он так горячится? Однако послушаю, об чем речь.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Мессер Джаннино, Маркетто, Сгвацца, Верджилио.

Мессер Джаннино. Гульельмо своими глазами, говоришь, видел?

Маркетто. Полагаю, своими. Мои при мне были.

Мессер Джаннино. Ах, иуда Лоренцино! Экое вероломство!

Маркетто. Корите скорей ее, чем его. Он-то что — справил свое мужское дело, и точка. Тут и я бы не оплошал.

Сгвацца. Что за черт? Поди пойми.

Мессер Джаннино. Не видать мне родного отца и сестрицы, если не посчитаюсь с ним. Ах, Лукреция! Немилосердная! Как могла ты променять меня на этого проходимца? Верджилио, братец, утешь хоть ты меня, силы мои на исходе.

Верджилио. Выше голову, хозяин. Неужто еще осталась в вас хоть капля любви к этой подлой изменнице? Неужто еще страдаете по ней? Не пристало ли вам обратить в гнев свое прежнее к ней чувство?

Мессер Джаннино. Сказать по совести, Верджилио, коли уверился бы в измене, то гнев мой был бы столь велик, что уж никогда не пожелал бы ее видеть. Но сердце говорит мне: Лукреция не могла пасть так низко.

Маркетто. Что значит — не могла? Пала, и еще как! Ниже не бывает. Гульельмо связал обоих и замкнул в погребе.

Мессер Джаннино. Тем боле не верю.

Сгвацца. Никак в толк не возьму: о чем это они? Послушаем, что будет дальше.

Верджилио. Для чего же, по-вашему, Гульельмо устроил весь этот переполох?

Мессер Джаннино. По моему крайнему разумению, старикашка давно уже сам положил глаз на Лукрецию. Поди, и так ее улещал, и этак — все напрасно. Тогда, выйдя из себя, порешил выместить на ней свою злобу, подстроив эту ловушку.

Верджилио. Ничего себе великодушная месть! Вот уж никогда бы не поверил.

Мессер Джаннино. Старики, да будет тебе известно, скупы на щедрые дела, ибо великодушие чуждо преклонным летам.

Маркетто. А я говорю, что, как стемнеет, Гульельмо прикончит обоих.

Мессер Джаннино. Прикончит? Как бы не так! Выживший из ума старый хрыч! Теперь ясно, что дело обстоит именно так, как я полагал. Вперед, Верджилио! Живо домой, изготовь оружие: я покажу этой ракалии, как оговаривать невинное создание.

Сгвацца. Эдак я не докопаюсь до сути. Что там стряслось, мессер Джаннино? Вы прямо не в себе.

Верджилио. Одумайтесь, мессер Джаннино. Вы перевернете все вверх дном. Прежде надобно хорошенько разобраться.

Мессер Джаннино. А я говорю, что иначе и быть не может. Коли Лукреция и впрямь согрешила, он выгнал бы ее из дому, а не порывался бы лишить жизни, ибо, в конце концов, она ему не дочь. Лишить ее жизни? Пусть только попробует!

Сгвацца. Скажите, Бога ради, из-за чего такой шум? Может, и я на что сгожусь?

Мессер Джаннино. Эта старая развалина, прощелыга Гульельмо, вознамерился убить Лукрецию и выйти сухим из воды. Для этого он измыслил такую зацепку, что впору и слепому догадаться о подвохе.

Сгвацца. Ах, негодник! Я с вами в этой праведной брани, ибо настоящие друзья и на обеде соседи, и в беде при тебе.

Верджилио. Как думаете, хозяин, не известить ли о нашем замысле мессера Иоханнеса и мессера Луиса из «Сапьенции»? Мы, натурально, и своими силами управимся, но, как они есть вам друзья, вы не раз обещали, коль будет такая надобность, посвящать их в свои дела. Когда же прознают они о вашей нужде, то, полагаю, сильно осердятся, что не призвали их на подмогу, а значит, не особо полагаетесь на их дружбу.

Мессер Джаннино. Верно мыслишь. Поскорее их упреди. Одна нога здесь, другая там. В дом войдете все вместе с черного хода.

Маркетто. Ну, берегись, хозяин!

Верджилио. Какое оружие им прихватить?

Мессер Джаннино. Пики и копья им не понадобятся: с ними их мигом приметят. Пускай возьмут поясные шпаги и круглые щиты; под плащами их никто не увидит.

Верджилио. Мы на подходе к дому.

Мессер Джаннино. Ступай с Богом, Маркетто. Нас уже не остановить. Хочешь, сказывай обо всем этой скотине, твоему хозяину, хочешь, нет — дело твое.

Маркетто. И словом не обмолвлюсь. Довольно с меня того, что буду служить у вас, коли порешите его.

Мессер Джаннино. Расчудесно. Теперь Маркетто знает все и наверняка проболтается Гульельмо. Старик же, не в силах совладать со страхом, освободит Лукрецию, не прибегая к оружию. Пошли в дом.

Сгвацца. Пошли.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Маркетто, один.

Маркетто. Что делать будем, Маркетто? Тут надобно хорошенько пораскинуть мозгами. Коли поведаю Гульельмо, какие против него затеваются козни, как пить дать пожелает драться, положившись во всем на меня. Вот уж выйдет из нас двоих рать — ни дать, ни взять. Старикан, заячья душа, беспременно бросится наутек и оставит меня одного расхлебывать эту кашу. Так что прикончат тебя, Маркетто, за милу душу, а потом еще и скажут: «Поделом ему!» Другим вперед наука будет. А коли наберу в рот воды, заявится мессер Джаннино со всей своей шайкой в дом, прихлопнет Гульельмо в два счета, выпустит на волю обоих голубков, и уж тогда не видать мне, как испустит дух этот прелюбодей Лоренцино. В общем, рядись не рядись, а лучше бухнуть Гульельмо всю правду — пускай немедля предаст смерти обоих пленников. Хоть я с этого и останусь на бобах — пропадай все пропадом. Что скажете? Похоже, вы со мной согласные. Вот и Гульельмо. Послушаю прежде, какие у него вести.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Гульельмо и Маркетто.

Гульельмо. Сегодня же участь этих изменников послужит уроком для всех неверных слуг и ветреных девиц. На свою удачу, я застал в аптеке магистра Гвиччардо. Поведав ему о случившемся, я упросил магистра приготовить для меня нужное зелье. Не пройдет и полночи, как они отправятся к праотцам.

Маркетто. Храни вас Бог, синьор Гульельмо. Душевно сочувствую вам, ибо сведал обо всем от Лючии.

Гульельмо. Где только тебя носит весь день, не доищешься!

Маркетто. Для вас же и старался.

Гульельмо. Это как?

Маркетто. Сейчас узнаете. Пока Лючия сказывала мне про ваши напасти, принесла тут нелегкая мессера Джаннино, вот он все и услыхал. Только Лючия ушла, он ко мне — и давай выпытывать. Делать нечего, пришлось выложить ему все как на духу.

Гульельмо. Боже праведный! Не было печали. Стало быть, все открылось? И ему ведомо, что я собрался предать пленников смерти?

Маркетто. Точно так. И ну храбриться, да пыжиться, да угрожать, что освободит пленников, прибьет вас и разворотит весь дом.

Гульельмо. Ого! Что я слышу? Убить меня вздумал? Ах он злодей! И откуда столько спеси у этого мошенника? У самого еще молоко на губах не обсохло, а ишь как похваляется! Что же ты ему ответствовал?

Маркетто. Хотел было сказануть ему в пику, но вовремя спохватился: что толку-то? Дай, думаю, выведаю сперва его намерения во всех тонкостях. Так оно и вышло.

Гульельмо. Что ж он замыслил?

Маркетто. Явиться к вам, вооружившись до зубов и прихватив с собой слугу, двух школяров и Сгваццу. Правда, последний нам не страшен: сунем ему в пасть кусок пожирней, он и утихомирится.

Гульельмо. Свят, свят, свят! Что делать станем, Маркетто?

Маркетто. Перво-наперво, покончим с пленниками. Только прикажите, я готов разделаться с ними хоть сейчас.

Гульельмо. Добро. Однако обдумаем наперед, как будем биться.

Маркетто. Тут я вам не советчик. Об одном скажу: едва мессер Джаннино прознает, что Лукреция мертва и делу ничем не пособить, уже не станет он своего добиваться: что от покойницы проку? Ни сшить, ни распороть.

Гульельмо. И то верно. А ну как он все равно не угомонится?

Маркетто. Право дело, не знаю, что и присоветовать. Я в такие передряги еще не попадал. Замкнитесь разве в своей комнате. Что он вам учинит?

Гульельмо. Скорее сто раз умру, чем унижусь до этакой трусости. Что мне терять в этой жизни?

Маркетто. Черт побери, а вот и подмога приспела! Сюда идет Латтанцио Корбини, ваш куманек. Он в вас души не чает; что ни день справляется: не надо ли чего? Памятует, что спасли ему шкуру при прошлом-то комиссаре. Самое время употребить его в дело. Да и братьев у него — не счесть: один здоровее другого.

Гульельмо. Дело говоришь. Потолкуем с ним вместе.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Латтанцио, Гульельмо и Маркетто.

Латтанцио. Ну, доложу я вам, за этими бабенками не угонишься. Взять хотя бы сегодня: гляжу, выпорхнула из дома какая-то прелестница да как припустит. Видать, отобедав, решила сладеньким побаловаться в чьем-нибудь садочке. Только знать бы: в чьем? Я, вестимо, за ней. Как дошли до дороги, что ведет к Святому Мартину, так она словно сквозь землю провалилась. «Что за чертовщина? — думаю. — Может, через ворота Святого Петра проскользнула?» Шмыг туда: иду, иду — ее и след простыл. Спросил одного, спросил другого — никакого толку. Так и остался я с носом, а в садочке уж без меня порезвятся.

Гульельмо. Доброго здравия, кум.

Латтанцио. Кого я вижу! Кум! Не обессудьте, что сразу вас не приметил. Какие новости?

Гульельмо. Сплошные огорчения.

Латтанцио. Что такое? Чем смогу — помогу. Мы слов на ветер не бросаем. Понадобится — живота своего не пожалею, а горю вашему пособлю, ведь без вас мне сейчас и живу не быть.

Маркетто. Еще как понадобится, мессер Латтанцио.

Латтанцио. Так знайте, любезный куманек, что ни у меня, ни у моих братьев нет другого отца, кроме вас. Почтем за благо доказать это на деле. Однако скажите на милость, что за напасть с вами приключилась?

Гульельмо. Не стану расписывать вам всю подноготную. Итог таков: мессер Джаннино со множеством своих дружков собрался расправиться со мной в моем же доме, без видимых на то причин.

Латтанцио. Слыханное ли дело! Что за болячка его гложет?

Гульельмо. Таиться не стану. Нынче в моем доме открылся страшный сговор: нечестивая Лукреция вкупе с Лоренцино срядились порешить меня к ночи, а самим бежать. Заточил я их в погребе, велел скрутить по рукам и ногам и, сказать по чести, твердо намерен предать смерти, ибо они есть отъявленные злодеи. Но судьбе было угодно, чтобы об этом прознал мессер Джаннино. Теперь он хочет заполучить девицу силою и разнести весь дом.

Латтанцио. Вот так так! Вовек бы не подумал про Лукрецию такое. А эти наглецы? Экая дерзость! Разошлись, точно разбойники с большой дороги. Вот что, кум, в обиду мы вас не дадим. Самому вам, в ваши-то лета, на многое рассчитывать не приходится, а у меня, ежели помните, три брата, кои преданы вам сыновней преданностью. С ними я и приду в ваш дом. А уж остальное — наша забота.

Гульельмо. Кабы не крайняя нужда, не стал бы впутывать вас в столь опасное предприятие. Навязался же я на вашу шею.

Латтанцио. Обидно даже слышать такое: ведали бы, с какой готовностью мы на это пойдем, не говорили бы так.

Маркетто. Мессер Латтанцио верно толкует. Чего греха таить, не те уж ваши годы, хозяин. У меня в этой свистопляске и без того дел хватит, так что на Маркетто надежда невелика. Не то разорят весь дом дотла, и ахнуть не успеешь.

Гульельмо. Не знаю, право, как и быть.

Латтанцио. Сделайте милость, кум, не откажите в чести занять ваше место. За мной дело не станет.

Гульельмо. Что ж, по рукам. Медлить нельзя — того и гляди, заявится вся эта свора.

Латтанцио. Вы и глазом моргнуть не успеете, как мы с братьями будем здесь: только оружие прихватим. А войдем с черного хода. Будьте покойны.

Гульельмо. Тогда за дело.

Латтанцио. Не ведаете ли, часом, какое будет при них оружие?

Маркетто. Точно знаю: обычные шпаги да щиты, кои прикроют плащами.

Латтанцио. С меня довольно и этого. Снарядимся и мы на их манер. Я мигом.

Гульельмо. Вверяю себя в ваши руки.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Маркетто и Гульельмо.

Маркетто. Ну и повезло же вам с этим мессером Латтанцио!

Гульельмо. Живи для друзей, поживут и друзья для тебя.

Маркетто. Пойдемте домой, хозяин, и прикончим, что задумали: избавимся от наших любовничков, да поскорее. Сказано — сделано.

Гульельмо. Твоя правда. Пошли.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Мессер Лигдонио и Панцана.

Мессер Лигдонио. Эй, Панцана, не мельтеши, и так все ноги отдавил!

Панцана. Да как же мне идти?

Мессер Лигдонио. Юрко, да прытко, да чтоб держался от меня в двух шагах.

Панцана. Нешто мне с мерилом за вами семенить?

Мессер Лигдонио. Хочешь — с мерилом, хочешь — без, а почтение прояви.

Панцана. Эдак, что ли?

Мессер Лигдонио. Покуда особой нужды нет, а как появится кто — помни свое место.

Панцана. Будь по-вашему. Этот осел кого угодно с ума сведет.

Мессер Лигдонио. Знаешь ли, Панцана, о чем я помыслил?

Панцана. Знать не знаю, а смекать смекаю.

Мессер Лигдонио. И что ж ты смекнул?

Панцана. А то, что не прочь были бы потискать нынче ночью Маргариту.

Мессер Лигдонио. Ха! Как бы не так. Положил я выкинуть ее из головы да приударить за одной особой, которая давеча выказала немалую ко мне благосклонность. Хотел бы немедленно ее повидать.

Панцана. То-то я диву давался, что вся эта канитель с Маргаритой так затянулась. Вот и доверяйтесь, дамы, этаким фанфаронам! И что же это за благосклонность такая, ежели не секрет?

Мессер Лигдонио. Стоял я подле нее во время службы и зевнул. Зевнула и она. А когда двое зевают, должно тебе знать, то сердцем друг к другу прикипают.

Панцана. Ничего себе благосклонность! Надо же такое измыслить!

Мессер Лигдонио. О чем ты там?

Панцана. Лучше и не придумаешь, говорю. И как она, эта дама, хороша ль собой?

Мессер Лигдонио. Прелестна, как денница.

Панцана. Как дьяволица?

Мессер Лигдонио. Изыди на два шага, как было велено. Сюда идут.

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Роберто, придворный князя Салернского, мессер Лигдонио и Панцана.

Роберто. Сей край весьма беден прекрасными дамами. Туда пойдешь — пусто, сюда заглянешь — не густо. Видно, придется мессеру Консальво потерпеть: даже если он меня свяжет, я не пробуду здесь и дня. Кто бы, однако, присоветовал мне, как поскорее добраться до постоялого двора «Кавалло»?

Мессер Лигдонио. По виду вроде чужеземец.

Роберто. Вот кто, пожалуй, мне поможет. Храни вас Господь, достопочтенные синьоры. Не укажете ли путь к постоялому двору «Кавалло»?

Мессер Лигдонио. С превеликим удовольствием. Сперва все прямо, потом возьмете вправо, а далее влево; вначале сюда, затем туда — и снова прямо; ну а в конце вас кто-нибудь направит до самого места.

Роберто. Вы, милостивый государь, пизанец?

Мессер Лигдонио. К вашим услугам.

Роберто. Ваш город довольно скуден на предмет нежного пола.

Мессер Лигдонио. Виноват, вы плохо знакомы с сим городом. Женское сословие здесь очень даже процветает.

Роберто. Рад был бы вам поверить, только куда подевались все эти цветки? Я вышел было сыскать хотя б один на эту ночь, но до сего часа не приметил ни единого ростка.

Панцана. Тоже мне выискался! И дня в городе не провел, а уж подавай ему дамочку попригожей. Накось, выкуси!

Мессер Лигдонио. Не так-то это просто, всего за один день. Коли задержитесь у нас еще на денек-другой, — отбоя не будет.

Панцана. И этот туда же!

Роберто. Что же прикажете мне нынче вечером делать? Я не привык к этаким выкрутасам и не желаю проводить в одиночестве вторую ночь кряду.

Панцана. Клянусь всеми святыми, этот тип под стать моему хозяину: тоже охотничек по женской части. Два сапога пара! Послушайте, что будет дальше: не пожалеете.

Мессер Лигдонио. Как видно, этой ночью придется вам поднабраться терпения.

Роберто. Немало городов повидал я на своем веку, однако такого со мной еще не случалось. Бывало, не успеешь с коня сойти, а уже заприметишь какую-нибудь красотку; снарядишь к ней посольство, одаришь гостинцами — вот ты у нее и в фаворе, а там, глядишь, и заветный дар твой.

Панцана. Ах, бедные женщины!

Мессер Лигдонио. Охотно вам верю. Нечто подобное происходило и со мной. Не угодно ли сказать, из каких краев будет ваша милость?

Роберто. Я родом из Перуджи. Ныне состою на службе у князя Салернского и вот уж два года пребываю то в Салерно, то в Неаполе.

Панцана. Клянусь святым причастием, так я и думал. Быстро же обучили его эти неаполитанские синьоры. Нравы их он перенял еще резвее, чем язык.

Мессер Лигдонио. Ах, несравненный Неаполь! Как часто я о нем вспоминаю.

Роберто. Славный, чудный град! Амур непрестанно поражает там остриями своих стрел.

Мессер Лигдонио. Сущая правда. Готов подтвердить это, как никто другой.

Роберто. Что говорить о Неаполе — словно жемчужина блистает он среди прочих городов мира. Повидал я превеликое множество разных других мест и везде находил раздолье по дамской части. Везде, кроме Пизы.

Мессер Лигдонио. Погодите, присмотритесь и увидите, что наши дамы ничуть не хуже, чем в иных краях, и обещают достойным немалые услады. Уж я-то в этом толк знаю.

Панцана. Уж он-то знает. Послушайте, послушайте.

Мессер Лигдонио. Такой знатный кавалер, как вы, всенепременно найдет, чем поживиться.

Роберто. Не подумайте, будто хвастаю, но скольких я знавал — не перечесть. А распиши я вам свои похождения, вы бы только руками развели.

Мессер Лигдонио. Вот славно, что судьба свела нас вместе! Ибо и я весьма недурно навострился в этом искусстве и также смог бы поведать вам о своих любовных перипетиях, коим несть числа. Еще лелею надежду, что каждый день сулит мне новые отрады: покуда не пробилась седина, любовь питает меня соками жизни.

Панцана. Вернее, покуда не пропало всякое желание выдергивать да подмалевывать седые волоски, что давным-давно уже пробились.

Роберто. Коли вы не прочь, готов потешить вас одной историей.

Мессер Лигдонио. Сделайте милость. В долгу перед вами не останусь и позже расскажу презабавный случай.

Панцана. Ни за какую мзду не согласился бы на такое удовольствие.

Роберто. Прошлым годом случилось мне завернуть в Геную по неотложным делам князя, как раз в то время, когда его святейшество папа Павел отправился в Чивитавеккья{170} благословить на ратный подвиг императорское войско. Так вот, приударил я тогда за некоей благородной особой и, покуда увивался за ней, всячески старался ей угодить. Уж я и поклоны ей до самой земли отвешивал, и какие только пируэты не выделывал, — словом, вился вокруг нее вьюном. Она в церковь — и я следом, она из церкви — и я за ней; то нагоню, то отстану, так неотступно и следую, вздыхая и теребя шляпу в руке. Что ни гуляние, маскарад или кавалькада — я тут как тут, подле нее. Не было случая, чтобы, выглянув в окно или выйдя за порог, она не приметила бы своего воздыхателя. Не счесть даров, кои отправил ей, ибо в любви моя щедрость не знает границ. Никогда не кичился я победами и доверял свои сокровенные мысли лишь тем, кто никак не мог донести их до нее. Так, против обыкновения, продолжалось более месяца, ибо я привык срывать сладостный плод спустя неделю, много — две. Меж тем за все это время она не выказала ни единого знака благорасположения ко мне. Оскорбленный такой ее нелюбезностью, я воспылал гневом и порешил отплатить ей той же монетою. Как завидела она, чем дело обернулось, сей же час отрядила ко мне служанку, прося моего прощения и всячески заверяя в своей совершенной преданности. Но я до того на нее озлобился, что твердо положил стоять на своем: дескать, пусть хоть озолотит меня, а видеть ее все одно не желаю. Управившись с княжескими делами, вернулся я в Салерно. Вашу руку, сударь. Хотите узнать, чем кончилась вся эта история? Бедняжка так в меня врезалась, что, переодевшись в мужское платье, добралась аж до самого Салерно, проскакав сотни миль. Увидев ее, я уже не мог не сжалиться над ней.

Панцана. О-хо-хо-хо! Кто-нибудь — держите меня!

Мессер Лигдонио. История ваша упоительна.

Роберто. Полагаю, я исполнил перед ней свой долг, не правда ли? Она так изнемогала от любви, что больно было смотреть на ее страдания! Как истинный дворянин, я обязан был ее принять.

Мессер Лигдонио. Расскажу вам свой случай, ежели соблаговолите выслушать.

Роберто. Буду рад.

Мессер Лигдонио. Как вам должно быть ведомо, женская натура такова, что стоит какой-нибудь женщине увериться, будто мужчину не шибко жалуют другие дамы, так и к ней он попадет в полную немилость. И напротив, коль сведают, что мужчина нарасхват, так и норовят его первыми заполучить, ибо завистливы все как на подбор: что одной любо, то и другой подавай.

Роберто. Что верно, то верно.

Мессер Лигдонио. Не так давно нечто подобное вышло и со мной. Некая дама, живущая неподалеку от меня, прознала, что ко мне благоволит немало женщин, и тоже загорелась желанием со мной сойтись. Для затравки она умолила меня через своего человека прислать ей какое-нибудь мое сочиненьице: надо вам заметить, что забавы ради я сочиняю, и весьма недурно. Я согласился и отправил ей свеженькую новеллу, обилующую любовными похождениями. Прочтя ее, моя дама воспылала ко мне такой неуемной страстью, что немедля прислала человека с просьбой прийти к ней, ради всего святого. Не успел я войти, как, забыв о всякой сдержанности, бедняжка кинулась мне на шею с пылкими признаниями в любви.

Панцана. Тяжкий случай!

Мессер Лигдонио. Хотите — верьте, хотите — нет, но я готов поклясться: за тот час, что я провел у нее, уж она так меня тискала и лизала, лобызала и кусала, что после отлеживался я добрых два месяца.

Панцана. Ха-ха-ха!

Роберто. Чего только не бывает.

Мессер Лигдонио. Так оно и было. Причиной же всему — мое сочинительство. Высокий слог в любви всесилен, а женщины в мужчинах ценят первым делом уменье цветисто выговаривать, на что особого ума и не надобно. Клянусь, когда много лет назад я покидал Неаполь, не меньше двух сотен благородных дам заливались горючими слезами.

Панцана. Ха-ха-ха! Ну и враль: брешет почем зря.

Роберто. Завтра, коль не уеду, поделюсь с вами одним случаем, приключившимся со мною в Сиене, хоть он никак и не разрешился, ибо сиенские женщины горазды только словами охмурять, от коих потом ни горячо, ни холодно.

Мессер Лигдонио. Наслышан я, что в Сиене премного знатных красавиц.

Роберто. Видимо-невидимо. И все, как одна, страсть какие ученые, записные говоруньи. В разговоре с ними ухо держи востро, не то останешься в дураках. На ласки они щедры, что верно, то верно, но кто думает, будто заманил птичку в клетку, сам же в нее попадет.

Панцана. Бьюсь об заклад, что догадываюсь, о ком это он.

Роберто. Однажды мне довелось пробыть там без малого четыре месяца. Я чудно разместился, имел честь знаться с учеными мужами, был вхож в почтенные академии, среди коих и Академия Оглушенных, столь славная высокими умами. А главное, свел знакомство с несравненными дамами. И не страдай они означенным изъяном, высшего блаженства невозможно и представить!

Мессер Лигдонио. Внимут ли они вашим словам? Кабы знал я, что меня услышат в Сиене, то счел бы своим долгом сказать, как велико их заблуждение: коль дана красота — остальное суета. Только не стоит понапрасну глотку драть.

Роберто. Позвольте откланяться. Пройдусь немного, авось до вечера и подвернется удобный случай.

Мессер Лигдонио. Как вас величать?

Роберто. Роберто.

Мессер Лигдонио. Синьор Роберто, примите всяческие заверения в моей полнейшей преданности.

Роберто. Рад буду услужить вашей милости.

Мессер Лигдонио. Ваш слуга покорный.

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Мессер Лигдонио и Панцана.

Мессер Лигдонио. Сколько раз тебе твердить, Панцана: не скалься, когда твой господин заводит с кем-либо беседу.

Панцана. Я и не скалился.

Мессер Лигдонио. А я говорю, скалился.

Панцана. Да не скалился, и все тут. Кого угодно спросите. Скалился я? Скалился? Скалился? Ежели хоть одна живая душа подтвердит ваши слова, вот тогда вершите надо мной свой суд.

Мессер Лигдонио. Кто тебя разберет. Может, и почудилось.

Панцана. Не сомневайтесь: мы кое-каким манерам тоже обучены.

Мессер Лигдонио. Любезный господин этот мессер Роберто. Он меня очаровал.

Панцана. А мне и не слыхать было, о чем вы там собеседовали.

Мессер Лигдонио. Куда ж ты смотрел?

Панцана. Следил, чтоб между нами оставалось два шага.

Мессер Лигдонио. Ха-ха-ха! Откуда вдруг столько усердия? Однако пора бы нам проведать ту даму, о которой давеча тебе сказывал.

Панцана. Да уж, самое время.

Мессер Лигдонио. Вперед, не мешкая.

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Мессер Джаннино, Верджилио, испанец (говорит по-испански), немец и Сгвацца.

Мессер Джаннино. Промеж друзей, кои друг другу ровно братья, мессер Луис и мессер Йоханн, не нужно лишних слов. Настанет час, и вы увидите, что каждому я воздам сторицею.

Испанец. Не стоит об этом. Отправимся-ка лучше проучить этого полоумного мошенника!

Мессер Джаннино. Вам ведомо, сколь много значит для меня жизнь Лукреции, от коей целиком зависит и моя собственная жизнь.

Немец. Неправый быть, мессер Ианнин. Их бин друг.

Мессер Джаннино. Не будем терять ни минуты. Пошевеливайся, Сгвацца! Что ты там застрял?

Сгвацца. Никак не подберу подходящее оружие, тут остались одни пики. А пики мне не по душе; мне бы что-нибудь такое, что поражало бы на расстоянии.

Верджилио. От него нам больше вреда, чем проку, хозяин.

Сгвацца. Нашел, черт побери! Вот это что надо! Надежный арбалет! Вещь по мне! Думаете, не управлюсь? Примощусь поодаль и навоюю столько, что вам и не снилось. Может, кликнуть заодно и Корнаккью, авось хуже не будет?

Верджилио. Нас и без того хоть отбавляй.

Сгвацца. А может, разом подстрелить Гульельмо? Или так, подранить для острастки? А, мессер Джаннино?

Испанец. Пошли, пошли.

Сгвацца. Будь неладна мона Пьера! Кажись, у них открыта дверь. Неужто не робеют? Хотите доброго совета?

Мессер Джаннино. Ну что еще?

Сгвацца. Отложим это дело до завтра. Утро вечера мудренее.

Испанец. Куда нам деть этого дуралея, мессер Джаннино? Не отправить ли его назад, на постоялый двор?

Немец. Он тошно спятить.

Сгвацца. Чтоб я сдох: там за дверью что-то блеснуло. Схоронюсь-ка подобру-поздорову. Мне еще жизнь дорога.

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

Латтанцио, мессер Джаннино, Верджилио, испанец (говорит по-испански), немец.

Латтанцио. Показался неприятель. Будьте наготове и выскакивайте по моей команде. Я же перемолвлюсь парой слов с мессером Джаннино; быть может, удастся отвратить его от этой гибельной затеи.

Верджилио. Вперед, хозяин. Ворвемся в дом.

Латтанцио. Какая муха вас укусила, мессер Джаннино, что так самонадеянно вы вознамерились лишить жизни беззащитного старика в его же собственном доме?

Мессер Джаннино. Вам-то что за дело? Этот выживший из ума никчемный старикашка хочет расправиться с нежнейшим созданием на всем белом свете!

Латтанцио. А вы-то здесь при чем? Кто позволил вам вмешиваться в чужие дела?

Мессер Джаннино. Неправедному деянию всяк должен противиться.

Латтанцио. Стало быть, вы явились вершить правосудие? По-вашему, коль стар он и немощен, так и защитить его некому?

Мессер Джаннино. Защитники нам не острастка. Тот, кто осмелится выступить против нас, пожалеет, что не обратился в бегство. Мы жизни наши положим, а девушку вызволим.

Испанец. Мессер Джаннино, не стоит понапрасну тратить время на разговоры с этим презренным трусом. Направимся к дому.

Немец. Я будет изрубить старик на кусок! Абракадабра!

Латтанцио. Знайте же, что вас самих изрежут на мелкие кусочки, коли не уберетесь восвояси.

Испанец. Черт бы побрал этого бездельника!

Немец. Я лишно сделать ломоть из он.

Латтанцио. Видать, полюбовно нам не столковаться. Эй, братья, выходи. Поглядим, кто кого!

Следует вооруженная стычка.

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

Испанский капитан (говорит по-испански), мессер Джаннино, Верджилио, испанец (говорит по-испански), немец, Латтанцио и его братья.

Капитан. Сколь любезен этот мессер Консальво! Помилуй Бог, что здесь за распря? Довольно, довольно! Чего вы не поделили, синьоры? Эдак недолго и всю округу переполошить! Комиссар строго накажет вас за подобное своеволие. Что за размолвка вышла у вас с этими школярами, синьоры?

Латтанцио. Выложу все без утайки, синьор капитан. Эти удальцы явились сюда прикончить несчастного старика Гульельмо. Мы же с братьями порешили из уважения и любви к Гульельмо вступиться за него и проучить лиходеев.

Мессер Джаннино. Дело обстоит совсем иначе, синьор капитан. Старый плут Гульельмо, видя, что девушка, живущая у него в доме, не поддается на его грязные уговоры, возвел на нее невесть какую напраслину и замыслил лишить жизни. Из сострадания к бедной сироте мы и пришли освободить ее.

Третий брат. Враки!

Испанец. Чтоб вам пусто было! Все это гнусная ложь. Кабы не присутствие сеньора капитана, я затолкал бы эти слова вам в глотки острием моей шпаги!

Первый брат. Ври, да не завирайся! Синьор капитан, ежели ваша милость дозволит, я в одиночку сражусь со всеми четырьмя мошенниками.

Немец. Их сей бахвал не спускать!

Второй брат. Ужо отойдем в сторонку, тогда я погляжу, как ты запоешь.

Испанец. Клянусь небом, свяжите меня по рукам и ногам, я все одно скрещу клинки с этими похвалебщиками.

Немец. Пустобрех. Их бин не их, коль не порешить всех, как один.

Капитан. Вижу, отваги вам не занимать. Жаль будет, если кто-то из вас падет в этой схватке.

Мессер Джаннино. Чему быть, того не миновать, синьор капитан! Позвольте нам проучить этих спесивых наглецов.

Латтанцио. Не будь здесь синьора капитана, вы бы давно прикусили языки!

Верджилио. Дьявол! Я вне себя от ярости.

Капитан. Черт возьми, да вы все не робкого десятка: в этой стычке покуда никто еще не взял верх.

Немец. Знать, почто никто не пересилить?

Капитан. Почему же?

Немец. Их не сражаться этакий оружье, не зналь, как подобать орудовать сей щит.

Второй брат. Ежели кому и сетовать на оружие, так только нам.

Капитан. Это еще почему?

Второй брат. Да потому, что в Испании, кто побоязливее, прикрывается для пущей верности щитом или тарчем.

Капитан. Как видно, и в Италии этот обычай в ходу. Впрочем, оставим эти пересуды. В благородных руках любое оружие неотразимо. Однако будьте благоразумны, подумайте о своих жизнях, отложите оружие и примиритесь по-братски.

Мессер Джаннино. Не раньше, чем они сойдут с нашего пути и мы освободим девушку.

Латтанцио. Этот спесивец молвит так, словно уже одолел нас.

Испанец. Погодите, скоро вы сами взмолитесь: «Ради Бога, забирайте свою девушку!»

Второй брат. Ух, синьор капитан. Дозвольте помериться силой, мы и так уже из кожи вон лезем.

Немец. Коли желать прикончить с этот дело бистро, взять гросс меч. Этот нихт резать на кусок.

Третий брат. Готовы драться любым оружием.

Немец. Нам будет одолжить большой мечи, капитан?

Капитан. Мой долг скорее в том, чтобы внести меж вами согласие, а не вкладывать в ваши руки орудия смерти.

Мессер Джаннино. Нам не замириться, покуда не получим девицу.

Латтанцио. Этому не бывать. О примирении не может быть и речи.

Капитан. Когда в вас пылают такие страсти, что ж, решайте свою тяжбу в схватке.

Немец. Изволить меч, капитан.

Капитан. Все ли согласны сразиться двуручными мечами?

Первый брат. Так точно.

Верджилио. Так точно, сударь.

Испанец. Точно так, синьор.

Капитан. Тогда извольте следовать в мой арсенал. Там вы сложите свое оружие и возьмете новое. Ну а потом скрестите мечи и разрешите вашу распрю.

Мессер Джаннино. Вперед.

Латтанцио. Пошли.

Испанец. В путь.

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

Аньолетта, одна.

Аньолетта. Отряхну-ка юбку, а то вся перепачкалась. Вот что я вам скажу, разлюбезные мои дамы: не витал в облаках тот, кто первым сказал: «Сила не в числе, а в уменье»; один мужчина стоит сотни, а сотня не стоит и одного. Скольких я на своем веку перевидела — что песку морского. Только таких, чтобы дух захватывало, — раз-два и обчелся. Обыкновенно не мужик, а прямо баба в штанах: самого еле ноги держат, — того и гляди, переломится от натуги. Бывало, пока расшевелишь такого, сама последней силушкой изойдешь. Да и то сказать — проку с гулькин нос! То ли дело Корнаккья! Разрази меня гром, ежели за три часика, что скоротали мы вдвоем, трижды (поднимает вверх три пальца) всласть друг дружкой не упились. Таких, как Корнаккья, днем с огнем не сыщешь. Глядите на меня, сударыни, внакладе не останетесь. Махните вы рукой на своих слабосильных супружничков, кои разве что кряхтеть горазды, а толку от них — как от козла молока. Эх, да что там! Забегу домой, а через часок-другой обратно — узнать, не воротился ли мессер Джаннино.

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Капитан (говорит по-испански), паж, Латтанцио, мессер Джаннино, Верджилио, испанец (говорит по-испански), немец, трое братьев.

Капитан. Паж, принеси мечи и разложи их здесь. Прошу, синьоры, приспело время покончить ваш спор. Я сам намерен раздать оружие каждому из вас.

Паж. Готово, синьор.

Капитан. Дай-ка взглянуть. Все на месте; мечи одинаковые. Теперь пусть каждый возьмет по мечу, и помните: покуда все не получат оружие, никто не должен вступать в поединок.

Мессер Джаннино. Мы не пойдем на подобную подлость, сударь.

Латтанцио. Не думайте, синьор капитан, нам не надобно такого превосходства.

Капитан. Тогда подходите по одному.

Берут мечи.

А теперь, синьоры, пусть каждый из вас задумается о своих намерениях и памятует о том, что этаким оружьем иль насмерть биться, иль до увечья. Будет весьма прискорбно, ежели кто-нибудь из столь благородных синьоров сложит голову в этой схватке. Посему призываю вас к примирению. Каждая сторона от этого лишь выиграет, да и мне немалый почет будет, ибо в этом и состоит долг моей службы.

Мессер Джаннино. Будь я трижды проклят, если не покажу этим гордецам, сколь глубоко они заблуждаются, защищая мерзкого старика и злодея, если не воспрепятствую смертоубийству первейшей красавицы на этом свете.

Испанец. Сейчас не время для порожних разговоров.

Латтанцио. Напрасный труд, синьор капитан, толковать о согласии, покуда мы не проучили злоумышленников оружием.

Первый брат. Нашим пустословием мы лишь продлеваем жизнь этим негодяям.

Испанец. Чтоб я сдох! Если бы победа доставалась на словах, никто не чувствовал бы себя в безопасности. Отведав нашего клинка, вы враз поутихнете.

Второй брат. Хоть со скуки помирай.

Верджилио. Меня так и разбирает злость.

Третий брат. Я просто задыхаюсь от гнева.

Немец. Порешать! Порешать! Доволен слова.

Мессер Джаннино. С Богом! Изготовимся.

Капитан. Коль скоро согласию меж вами не бывать, будь по-вашему. Итак, сходитесь.

Следует вооруженная стычка.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Мессер Консальво, капитан (говорят между собой по-испански), мессер Джаннино, Гульельмо, Латтанцио, Верджилио, немец, испанец (говорит по-испански), трое братьев.

Мессер Консальво. Не худо было бы проведать кого-нибудь из старых друзей. Что это тут за потасовка? Стойте, стойте! Опомнитесь!

Капитан. Остановитесь, синьоры! Остановитесь из уважения к его милости благороднейшему мессеру Консальво!

Мессер Консальво. Синьор Франсиско, отчего не прекратите вы эту стычку?

Капитан. Я всячески старался умягчить враждующих, как и полагается мне по долгу службы, однако, видя, что мои уговоры ни к чему не ведут, раздал каждому оружие, дабы положить конец их распре.

Мессер Консальво. Что за вражда меж ними?

Капитан. Раздор ужасный, клянусь всеми святыми.

Мессер Консальво. Умоляю, сказывайте все без околичностей.

Капитан. Будет лучше послушать их самих. Синьоры, поведайте мессеру Консальво о вашей занозе: итальянское наречье он понимает превосходно.

Латтанцио. Готов рассказать вам обо всем, синьор Консальво. Вот этот господин явился вместе со своими приятелями порешить несчастного старика в его же собственном доме. Мы сочли своим долгом вступиться за беднягу.

Мессер Консальво. Ах, сударь! Поднять руку на старика! Этакий поступок не делает вам чести. Как же вы, ваша милость синьор Франсиско, это позволяете?

Мессер Джаннино. Пусть ваша милость услышит и другую сторону. Сказанный старик возжелал приневолить к постыдному сожительству благороднейшую девицу, которая живет в его доме. Не добившись ее согласия, он оговорил невинное создание и замыслил лишить девушку самой жизни. Этакого беззакония нам попустить никак невозможно.

Первый брат. Брехня.

Испанец. Презренный трус! А ну, продолжим нашу потеху.

Мессер Консальво. Ради всего святого, синьор Франсиско, утихомирьте их, как велит ваш долг.

Капитан. Видит Бог, мессер, это не в моих силах. Быть может, вам удастся уладить этот спор лучше моего.

Мессер Консальво. Где же тот старик, о коем вы толкуете, сударь?

Латтанцио. Он здесь, в доме.

Мессер Консальво. Сделайте милость, призовите его сюда, дабы я мог дойти до сути сего дела.

Латтанцио. Будь по-вашему. Кум, не соизволите ли сойти к нам ненадолго?

Мессер Джаннино. Сударь, позвольте нам довести до конца начатое.

Верджилио. Послушаем его, хозяин: будь что будет.

Капитан. Уймитесь хоть на самую малость.

Латтанцио. Вот и сам старик, ваша милость.

Гульельмо. Чем могу служить, синьор?

Мессер Консальво. Боже правый! Что я вижу?! Прежде чем я начну свои расспросы, откройте мне, дражайший, ваше имя.

Гульельмо. Почто оно вам?

Мессер Консальво. Сказать по чести, вы весьма похожи на моего брата, коего не видал уж много лет. Вы точно на одно лицо.

Гульельмо. О мессер Консальво! Брат! Гнев затуманил мне рассудок. Я не признал вас сразу. Что за счастливый случай привел вас в Пизу?

Мессер Консальво. Любезный брат, как я рад нашей встрече! Я уже и не чаял застать вас в живых.

Мессер Джаннино. Что значат все эти восторженные объятия? Что за мессер Консальво? Кто таков? Постой, постой. О Боже! Одному Тебе все ведомо. Не откажите в любезности, сударь, назовите, какого вы рода?

Мессер Консальво. Зачем вам?

Мессер Джаннино. Сделайте милость. Сейчас узнаете.

Мессер Консальво. Труд невелик. Мессер Консальво Молендини из Кастилии к вашим услугам.

Мессер Джаннино. Святый Боже! А кем приходится вам сей старец, коего заключили вы в объятия?

Мессер Консальво. Долгие годы мы не видались. То брат мой.

Мессер Джаннино. Педрантонио? Держи мой меч, Верджилио. О возлюбленные отец и дядя! Перед вами ваш Иоандр!

Гульельмо. Иоандр, ты ли это? Дитя мое! Сынок! Позволь на радостях обнять и расцеловать тебя!

Мессер Джаннино. Дядюшка!

Мессер Консальво. Ненаглядный мой племянник, вот уж не думал, не гадал!

Гульельмо. Отложите ваш меч, кум Латтанцио! Конец вражде.

Капитан. Так это Педрантонио? Какая радость! Неужто не признаете меня? Ведь я Франсиско де Маррада.

Гульельмо. И впрямь, а до того, сколько ни встречал вас в Пизе, ни разу не распознал. Безмерно счастлив. Не сочтите за труд, велите унести мечи: я хотел бы покончить с этим спором полюбовно.

Капитан. Синьоры, прошу сложить оружие в доме и собраться снова в знак полного примирения.

Латтанцио. С превеликой охотой. Пошли.

Мессер Джаннино. Идите. Вскорости вас нагоню. А покуда хочу немного побыть с отцом и дядей.

Испанец. Добро.

Немец. Пойти тринкен стаканчик в дом капитан.

Капитан. Входите, синьоры.

Мессер Джаннино. Первым делом, батюшка, прошу покорнейше простить меня за то оскорбительное сумасбродство, что выказал я, не подозревая, кто передо мной.

Гульельмо. Позволь и мне раскаяться за то, что воспылал к тебе такой ненавистью.

Мессер Консальво. Будет вам терзаться угрызениями, ведь вы друг друга не распознали.

Мессер Джаннино. Да и как тут распознать, коли долгих семь лет мы провели в разлуке.

Мессер Консальво. Отчего же, Педрантонио, вы не остались в Генуе, как поначалу мне обещали?

Гульельмо. Сей город показался мне сущим Вавилоном, в коем не укрыться от посторонних глаз. Мессер Консальво, поведайте скорее, что сталось с моей дочкой Джиневрой?

Мессер Консальво. Увы, Педрантонио! Тому уж много лет, как стряслось великое несчастье.

Гульельмо. О Боже! Что за злая участь!

Мессер Консальво. Когда Джиневра вошла в тот возраст, в коем девушке пристало думать о замужестве, посватался за нее некий Ферранте ди Сельваджо, по правде говоря, юноша весьма благопорядочный. Однако он принадлежал к враждебному нам роду и получил от меня твердый отказ. Тогда этот изменник выкрал Джиневру под покровом ночи, приневолил ее сесть в лодку и был таков. С того дня о них ни слуху, ни духу.

Гульельмо. Помилуй Бог! Что я слышу. Видно, судьбе угодно омрачить сладостный миг нашей встречи. Несчастная Джиневра! Я так лелеял мечту снова увидеть ее!

Мессер Джаннино. Стало быть, мне не суждено свидеться с сестрой? Ах, злосчастная судьба!

Мессер Консальво. Былого уж не вернуть, а грядущего не миновать.

Гульельмо. Что же подвигло вас, мессер Консальво, направить свои стопы в Пизу?

Мессер Консальво. Сейчас узнаете. Видя, что годы мои неумолимо идут на убыль, и окончательно потеряв всякую надежду на возвращение племянницы и брата, хотя вот уже четыре года, как с вас снято клеймо изменника, порешил я отправиться в Рим, дабы склонить Иоандра вернуться в отчий дом и вступить в права наследника, покуда я еще жив. По пути я завернул в Пизу, ибо сей город мне весьма люб.

Гульельмо. А ты, Иоандр, что ты здесь делал столь продолжительное время? И отчего сменил имя на мессера Джаннино?

Мессер Джаннино. Об имени своем, отец, скажу лишь, что и сам не заметил, как в папской курии вместо Иоандра стали меня величать мессером Джаннино. Увы, обычай этот — опрощать благородные имена — весьма прижился в Италии. Не стану скрывать от вас, батюшка, как очутился я в Пизе. В сей город я прибыл волею судеб, сопровождая папу Климента из Марселя. Когда ж завидел в окошке вашего дома ту самую девицу, кою вознамерились вы предать смерти, то воспылал к ней такой страстью, что положил задержаться в городе некоторое время. Чувство мое оказалось столь пылким, что, позабыв обо всем на свете, я оставил папскую службу, на коей провел уже немало лет, и обосновался в Пизе, дабы рано или поздно заполучить Лукрецию в жены. Однако она была со мной несказанно холодна. Кому, как не вам, ведомо, сколько раз просил я ее руки, но вечно слышал одни отказы. Теперь же, отец, прошу вас сказать начистоту, истинно ли она согрешила: ежели да, то вместе с вами покараю ее; буде же она невинна, умоляю вас отдать мне ее в жены, ибо, хоть мне и причитаются шестьсот скудо дохода, я все одно не намерен принимать сан.

Гульельмо. Согрешила ли она? Я самолично застиг ее с этим пакостником слугой. Неужто полагаешь, что я подверг бы ее подобной каре, будь она безгрешна?

Мессер Джаннино. Я рассудил, что все это могло вам померещиться и дело нуждается в проверке.

Гульельмо. Какое! Все обстоит именно так, как я сказывал.

Мессер Джаннино. Ах, негодница! Уж я сам с нею посчитаюсь.

Гульельмо. Куда вернее было бы, Иоандр, последовать за папской свитой или возвратиться в отчий дом, нежели отдаваться во власть этакой изменницы.

Мессер Джаннино. Отец, припомните свои молодые годы. Тогда, быть может, вы меня простите.

Гульельмо. Что не намерен быть священником — хвалю, имей ты хоть все двести тысяч дохода: в курию я отправлял тебя не для того, чтоб ты сделался святошею, сиречь никчемным лоботрясом. Иначе кто бы со временем унаследовал наше богатство?

Мессер Консальво. Я и поныне так разумею.

Гульельмо. Станем мы прочить тебе в жены выкупленную невольницу!

Мессер Джаннино. А разве не принадлежит она к одному из знатных родов Валенсии?

Гульельмо. По ее заверениям, так оно и есть. Она происходит из рода Куартильи. Однако ж она была рабыней.

Мессер Джаннино. Последнее не суть важно, кабы не пала она так низко. Тем хуже для меня, если не отомщу ей!

Гульельмо. Месть, должно статься, уже свершилась, ибо с час назад я велел Маркетто извести ее особым зельем. Сюда идет брат Керубино. От него обо всем и прознаем.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Гульельмо, брат Керубино, мессер Джаннино, мессер Консальво и Маркетто.

Гульельмо. Что пленники, брат Керубино? Приняли они питье?

Брат Керубино. Приняли, мессер. Я же не припомню иного случая, могущего вызвать во мне столько сострадания. До сих пор не в силах удержать слезы.

Гульельмо. Что так?

Брат Керубино. Полагаю, ни один мученик не шел на смерть с такой стойкостью и пылом, с какими пошли на нее оба узника. Едва завидев роковое питье, они переменились в лице и стали утешать друг друга столь ласково и нежно, что привели меня в крайнее смятение. Каждый хотел первым приложиться к смертоносной чаше; каждый обливался слезами более из жалости к любимому, нежели к себе самому. Наконец, улучив минуту, девица выхватила чашу из рук юноши и жадно припала к ней. Когда бы юноша силою не вырвал у нее сей кубок, она осушила бы его до дна, дабы не оставить ему ни единой капли. Затем они крепко обнялись, насколько позволяли их оковы. Так и оставил я их принять смерть с легкой душой.

Мессер Джаннино. Ах, плутовка! По-вашему, стало быть, она его любила? Что ж, поделом ей!

Брат Керубино. Да, вот еще: девица Христом-Богом заклинала меня упросить вас, Гульельмо, оказать ей перед смертью последнюю милость — выслушать ее короткую исповедь, а там, дескать, ей и смерть нипочем. Уж так горячо умоляла, что и словами не передашь.

Гульельмо. И не подумаю.

Мессер Консальво. Сжальтесь над ней, Педрантонио. Право, что вам стоит.

Мессер Джаннино. Дядя верно говорит. Послушаем, что нам скажет эта шельмица.

Гульельмо. Так и быть, уважу ее просьбу. Но только ради вас. Войдем в дом или выслушаем ее прямо здесь?

Мессер Консальво. Лучше здесь, дабы пуще усовестить ее. А кто появится — укроемся в доме.

Гульельмо. Быть по сему. Маркетто!

Маркетто. Слушаю, синьор!

Гульельмо. Ступай сюда.

Брат Керубино. Коли во мне нет больше нужды, отправлюсь, пожалуй, в монастырь.

Гульельмо. Превеликое вам спасибо. Путь добрый.

Маркетто. Вот и я, хозяин. Чего изволите?

Гульельмо. Приведи сюда Лукрецию как есть, закованную в кандалы.

Маркетто. Будет исполнено. О хозяин, дельце наше я так обтяпал, что и комар носа не подточит.

Гульельмо. Пошевеливайся, тебе говорят. Кабы знали вы Лукрецию, никогда бы не помыслили о ней такое. Казалось, это сама добродетель.

Мессер Джаннино. Не счесть обещаний, даров, смиренных просьб, что расточал я этой злодейке… Однако она оставалась глуха к моим мольбам.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Гульельмо, Лукреция, мессер Консальво, мессер Джаннино и Маркетто.

Гульельмо. Явилась, бесстыжая!

Лукреция. Ах, Гульельмо, окажите последнюю милость, исполните мою предсмертную волю — выслушайте меня, сдержав на время свой гнев, и тогда вы поймете, что перед вами вовсе не бесчестная и не злодейка.

Мессер Джаннино. Что можешь ты сказать в свое оправдание, несчастная? Меня ты променяла на какого-то Лоренцино?

Лукреция. Коли выслушаете, увидите и вы, мессер Джаннино, что гневаетесь на меня понапрасну.

Мессер Консальво. Послушаем ее. Невелика услуга.

Гульельмо. Сказывай, что надумала.

Лукреция. Наперед всего знайте, Гульельмо, что тот, кого вы принимаете за Лоренцино, вашего слугу, равно со мною знатен и уже много лет приходится мне законным супругом. С той поры, как мы обвенчались, и до его прихода в ваш дом я ни разу с ним не видалась. В сказанном мною вы можете увериться хотя бы потому, что открыть свою тайну я решилась лишь после того, как испила из смертной чаши, дабы не мелькнула у вас мысль, будто выгораживаю себя, страшась смерти. Сейчас же, когда участь моя неотвратима, вы не можете усомниться в искренности моих слов. Умоляю вас поверить мне.

Гульельмо. Как у тебя только язык поворачивается, лгунья! Вспомни-ка, что ты плела, когда приютил тебя под своим кровом: будто похитили ее из родимого дома, что под Валенсией; чуть ли не из рук родной матушки вырвали. А уж супруга и в помине никакого не было.

Лукреция. Слукавила я тогда. Родом я вовсе не из Валенсии, и звать меня не Лукрецией. Притворствовала я для того, чтобы вы не повестили моего дядю, признав меня; ибо совестно мне было за то, что бежала из родительского дома вместе с моим суженым, коего зовете вы Лоренцино.

Гульельмо. Чего же было совеститься, коль он муж тебе, как ты уверяешь?

Лукреция. Полагала я, что не поверит мне дядя, ежели не представлю в свидетели моего мужа, коего почитала павшим от рук похитивших меня сарацинов. Так и таилась я до сей поры.

Гульельмо. Тогда что за охота была бежать из родимого дома?

Лукреция. Дядюшка мой ни в какую не соглашался отдать меня за него. Потому и обвенчались мы тайком. С того самого дня я дала обет не знать более ни одного мужчины, кроме него. Кому, как не вам, должно быть ведомо: первое, о чем просила я вас, попав в ваш дом, было скорее убить меня, чем заговаривать о моем замужестве. Тысячу раз согласилась бы я умереть, нежели стать добычей другого мужчины.

Мессер Джаннино. Боже! Сердцем предчувствую такое, что и не вымолвить.

Гульельмо. А этот твой новоявленный супруг, как он очутился в моем доме и отчего не открылся сполна?

Лукреция. Он полагал, что веры ему все равно не будет, вот потому и надумали мы тайно уехать под покровом ночи. Только судьба по-иному расположила.

Гульельмо. Так расположила, что не сладилось у вас извести вашего благодетеля, гнусные мошенники!

Лукреция. Подобного мы и в мыслях не держали. Верно лишь то, что Лоренцино, как он вам и признался, готов был защитить меня от любого, кто взялся бы нам помешать.

Гульельмо. Тебя послушать, так выходит, что не было еще на свете женщины более целомудренной и более постоянной в любви, чем ты. Только все одно я тебе не верю.

Лукреция. Заклинаю вас, Гульельмо, если вы и впрямь любили меня как дочь, окажите последнюю милость в мой предсмертный час, поверьте мне, ибо сказанное мною — чистая правда. И открылась я вам единственно для того, чтобы не таили на меня обиды неправедной, а, буде представится такая оказия, засвидетельствовали мою безгрешность и целомудренность всей моей родне, а наипаче дядюшке, через коего и мой ненаглядный братец обо всем прознает. О батюшке не стану просить, ибо ведать не ведаю, где он.

Гульельмо. Как же я исполню твою волю, коль не услышал еще, какого ты роду-племени и кто твой дядя?

Мессер Джаннино. Отец, послушайте. Я почти уверен, что это Джиневра.

Гульельмо. Боже правый!

Мессер Джаннино. Ответь нам, из каких ты мест и как величали твоего отца?

Лукреция. Педрантонио Молендини из Кастилии.

Мессер Джаннино. Джиневра, сестрица милая, вот твой отец и дядя. Я же твой родной брат.

Гульельмо. Доченька!

Мессер Консальво. Драгоценная моя племянница!

Лукреция. Возлюбленный батюшка, бесценный дядя, брат любезный! Теперь и умереть не страшно!

Гульельмо. Ах, несчастный старик! Жалкий горемыка! О, злосчастная судьба, что в одночасье вернула мне дочь и моими же руками лишила ее жизни! О-хо-хо-хо!

Лукреция. Не печальтесь, батюшка, не лейте горьких слез, ведь я умираю со спокойной душой. Перед смертью сподобилась я лицезреть дорогих моему сердцу родичей, о чем мечтала долгие годы. Теперь моя невинность ясна всем. Да и любимый мой муж, Ферранте ди Сельваджо, с готовностью отправится со мной в последний путь.

Гульельмо. Джиневра, дочь моя, прости своего горемычного отца за те обиды и унижения, что снесла от меня.

Мессер Консальво. Не время сейчас слезами заливаться, Педрантонио. Пошлем не мешкая за врачом, дабы сыскал он противоядие.

Гульельмо. Матерь Божья! Слишком крепкий отвар заготовил для меня маэстро Гвиччардо! Однако попытка не пытка. Живее, Маркетто, хоть из-под земли достань мне маэстро Гвиччардо и сейчас веди его сюда: дело, мол, наипервейшей важности.

Маркетто. Вмиг обернусь; он, поди, в лавке аптекаря Грегорио. А, чтоб вас всех! Невелика охота нестись сломя голову. Однако надо, хоть снадобьем здесь уж вряд ли пособишь.

Гульельмо. Ступай в дом, Лукреция. Прилягте вместе с Ферранте: пусть хорошенько прошибет вас пот. Вскоре подоспеет лекарь и чем возможно вас попользует.

Мессер Джаннино. Позволь, я сниму с тебя оковы, сестрица.

Лукреция. Все исполню, как вы велели. И помните, коль не изыщете вы способа исцелить нас, мы умрем безропотно.

Гульельмо. Чего только не творит с нами фортуна, мессер Консальво! В единый миг бросает нас то в жар, то в холод.

Мессер Консальво. Ни разу не встречал я на своем веку такого постоянства и преданности, какие выказывает Джиневра.

Мессер Джаннино. Лишь бы поскорей явился маэстро Гвиччардо.

Гульельмо. Вот и он. Мчится что есть духу. Помоги, Господи!

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Мессер Джаннино, маэстро Гвиччардо, Гульельмо, мессер Консальво и Сгвацца.

Гульельмо. Добро пожаловать, любезнейший!

Маэстро Гвиччардо. Бог в помощь. Что за напасть у вас тут приключилась? Маркетто прилетел за мной, не чуя под собой ног.

Гульельмо. Полагаю, вы помните, уважаемый маэстро, как нынче утром я излил перед вами душу?

Маэстро Гвиччардо. Как не помнить. Вы еще просили прознать о вашем сыне, когда прибуду в Рим.

Гульельмо. Истинно так. Теперь же фортуне угодно было разом обрадовать и ввергнуть меня в отчаяние. Сегодня она открыла мне, что этот юноша — мой сын, которого я числил в Риме. А рядом с ним — мой брат.

Маэстро Гвиччардо. Весьма тронут столь счастливым исходом вашего дела. Стало быть, это и есть мессер Консальво? Едва признал вас, а ведь когда-то водили дружбу. Дозвольте вас обнять.

Мессер Консальво. Теперь и я узнал вас, маэстро Гвиччардо.

Маэстро Гвиччардо. Мессер Джаннино, поздравляю от души, ибо всегда любил вас как родного сына.

Мессер Джаннино. Я же вечно буду почитать вас как отца.

Гульельмо. Увы, маэстро, еще не услыхали вы самого главного. Недолго я радовался. По воле рока, часом ранее до сказанного мной известия, я опоил отваром, что приготовили вы по моей просьбе, девицу, живущую в моем доме. Позже стало мне известно, что девица эта — не кто иная, как дочь моя Джиневра. А молодчик Лоренцино, с коим я застал Джиневру, — ее законный муж. Обо всем потолкуем мы в доме, ибо промедление сейчас подобно смерти. Верно, вы уж догадались, что мне от вас надобно: изыскать, поелику возможно, противоядие от гибельного питья.

Маэстро Гвиччардо. Поистине, судьба благоволит этому человеку! Неслыханное дело! Я точно чувствовал: сбудется нечаянная радость! Благодарите вашу благосклонную фортуну!

Мессер Джаннино. О чем это вы, маэстро?

Маэстро Гвиччардо. О том, что вы родились под счастливой звездой!

Гульельмо. Не тяните же, умоляю, отчего под счастливой?

Маэстро Гвиччардо. Когда сегодня вы пожаловали ко мне заполучить означенное питье, смекнул я, что не в силах отвратить вас от столь безжалостного умысла, ибо весь вы прямо кипели негодованием; и что, поостыв, вы наверняка раскаетесь в содеянном. Посему я и вручил вам безвредное питье в надежде вернуться к этому делу, когда страсти поулягутся. Ежели бы и тогда продолжали вы стоять на своем — делать нечего, дал бы вам настоящее зелье. Только сердце говорило мне, что вы всенепременно раскаетесь.

Гульельмо. О Вседержитель! Что я слышу!

Маэстро Гвиччардо. Доподлинно вам говорю: отвар, что получили вы от меня, скорее пойдет им на пользу, чем во вред.

Гульельмо. О небо! Большего утешения я и ждать не мог!

Мессер Джаннино. О, благостный день, я буду помнить тебя, покуда жив!

Мессер Консальво. Вот счастья-то нам нынче!

Гульельмо. Досточтимый маэстро, не стану говорить громких слов. Я почитаю себя в таком долгу перед вами, что не успокоюсь, пока не оплачу хотя бы малой его доли.

Мессер Джаннино. Я же вечно буду для вас любящим сыном.

Мессер Консальво. А мы, маэстро, обойдемся без церемоний: слава Богу, не первый год друг друга знаем.

Маэстро Гвиччардо. Благодарю вас всех и принимаю ваши обещания на случай особой нужды. Пока же, видя, что дело ваше сладилось ко всеобщему удовольствию, хотел бы просить вас об одной милости, но не в службу, а в дружбу; да и то коли сочтете мою просьбу приемлемой для вас.

Гульельмо. Исполним все, что в наших силах.

Мессер Джаннино. И я того же мнения. Сказывайте вашу просьбу.

Маэстро Гвиччардо. Размыслил я, что, имея одного-единственного сына, вы не дозволите, чтобы он и далее жил холостяком-отшельником. Буде же вознамеритесь приискать ему жену, коль скоро он сам того пожелает, помните, что есть у меня единородная дочь, которую со всем моим наследством хотел бы ввести в ваш дом. Не ведая еще, кто его родитель, именно на вашем сыне остановил я выбор, как ему известно. Да и сами вы, должно быть, памятуете, что в нашем утреннем разговоре о мессере Лигдонио Караффи я раскрыл вам душу на сей предмет.

Мессер Джаннино. На том и порешим, коль будет ваша воля, отец.

Гульельмо. Ничто так не порадовало бы меня. Однако не подложу ли я свинью мессеру Лигдонио, который уговорил меня быть посредником в этом дельце?

Мессер Джаннино. Да мессеру Лигдонио на это чихать. На худой конец, уступим ему все мои бенефиции: как-никак шесть сотен скудо годового прибытка, да и в пенсионе они зачтены; а поскольку годами он меня обошел, для него это самая что ни на есть выгодная сделка будет.

Гульельмо. Верно сказано. Помнится, он и сам не раз намекал, что не прочь стать священником, а жениться надумал единственно ради приданого.

Мессер Джаннино. Посему даю слово маэстро Гвиччардо.

Гульельмо. На том и поладим.

Мессер Джаннино. Вашу руку, маэстро Гвиччардо. Отныне мы родня. Завтра же, не оттягивая, сыграем свадьбу.

Маэстро Гвиччардо. Как вам будет угодно. Вот уж дочь возрадуется нашему уговору.

Мессер Джаннино. По рукам. Иначе и не взял бы ее.

Маэстро Гвиччардо. К вечеру отряжу за ней в монастырь, в коем она дожидается моего возвращения из Рима.

Мессер Джаннино. Всенепременно.

Маэстро Гвиччардо. Позвольте, а отчего вы без плаща? Давно уж собирался спросить вас.

Мессер Джаннино. Обо всем сведаете вы в доме.

Гульельмо. Прошу, синьоры.

Мессер Джаннино. Я тем временем отправлюсь к капитану, чтобы замириться с остальными; там, поди, уж меня заждались.

Гульельмо. Пожалуй, и я присоединюсь к ним, как главный виновник раздора. Ступайте в дом, маэстро, и объявите добрую весть Джиневре и Ферранте, кои уж приготовились к смерти. Вскорости воротимся и мы.

Маэстро Гвиччардо. Жду вас в доме.

Гульельмо. Сынок, радость и веселье переполняют мне сердце!

Сгвацца. Дошло до меня, будто стычке шабаш, и родичи все, как один, друг друга отыскали. Я не я буду, ежели этакую оказию прохлопаю. Тут, видно, свадьба навертывается. А пока отбрехаюсь как-нибудь: мол, у меня и в мыслях не было удирать.

Мессер Джаннино. Пришли. Заходите первым, отец.

Сгвацца. Глянь-ка, входят в дом капитана. Мессер Джаннино, мессер Джаннино! Эй, эй! Дозвольте слово молвить. Рад-радехонек за вас. Только не подумайте, что я со страху дал тягу.

Мессер Джаннино. После драки кулаками не машут. Прости-прощай, Сгвацца. Чуть паленым запахло, так сразу наутек?

Сгвацца. Ха! Точно. Только не наутек, а в укромный уголок. Хотел я, значит, садануть по неприятелю из арбалета так, чтоб надолго запомнили Сгваццу. Однако поведайте и мне, чем дело кончилось.

Мессер Джаннино. Ладно, заходи. Сам все узнаешь.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Аньолетта, одна.

Аньолетта. Эй, синьоры, не возвращался ли мессер Джаннино? Молчите? Не хотите заговаривать со служанкою в присутствии хозяек? Так и быть, сама постучу: коли он дома — сбегаю скоренько за гостинцем. А потом стремглав в монастырь к Маргарите. Бедняжке, поди, не терпится узнать, как-то там ее гостинец.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Аньолетта и Корнаккья.

Аньолетта. Тук-тук-тук!

Корнаккья. Кто? Кто там? О! Помилуй Боже! Аньолетта! Вот прорва! Лавочка закрыта.

Аньолетта. Да я не за тем. Это мы на завтра отложим. Скажи-ка лучше, воротился мессер Джаннино аль нет?

Корнаккья. Нет, как не было, утробушка ты моя ненасытная.

Аньолетта. Тогда прощай. До завтра, что ли?

Корнаккья. А то нет! Ужо покатаемся да поваляемся всласть!

Аньолетта. И где его только черти носят? Видно, до завтра погодить придется.

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Сгвацца и Аньолетта.

Сгвацца. Ха-ха-ха! Ой, моченьки моей больше нет! Хоть помирай от радости! Ха-ха-ха!

Аньолетта. Вот разошелся, чумовой, прямо с ног валится от хохота. А ну как я от него что сведаю?

Сгвацца. Прам-пам-пам! Прам-пам-пам! Ха-ха-ха! Вот счастья-то привалило, просто спятить можно!

Аньолетта. Что за околесицу он несет?

Сгвацца. Отныне мне сам черт не брат. Вот уж растешусь-разгуляюсь, покучу-пображничаю! Поесть, поплясать — против нас не сыскать. Эх! Попадись мне сейчас под шалую руку кто-нибудь из этих подлых монахов, кои только и знают, что предписывать всякие посты да воздержания, уж я бы ему такую затрещину отвесил — мигом в райские кущи отлетел бы. Ах, животинушка ты мой распузатистый! Приспело твое времечко, шельмец! Ах ты, глотушка моя заглотущая! Знай себе уплетай, пируй — не горюй! Ах, зубушки-клычки, навостритесь пуще железа каленого! Ой ты, брюхо, уминай чего попало — чтоб за ушами трещало! Вы только послушайте, достопочтенные синьоры. Послушайте и вы, любезнейшие дамы, — прекрасные, нежные, сахарные, налитые, свежие, цветистые, игристые. Мессер Джаннино, а по-теперешнему Иоандр… ха-ха-ха!.. до того раздобрился, что поить-кормить меня от пуза обещался. А Гульельмо, сиречь Педрантонио, определил меня дворецким и вдобавок ключником аж на целых пятнадцать деньков, ибо намерен задать пир на весь мир.

Аньолетта. Да что он такое заливает? Виданное ли дело? Не прослушать бы чего важного.

Сгвацца. Ну, что скажете, сударыни? Оборотитесь ко мне. На что вы там засмотрелись? Полюбуйтесь-ка лучше на меня, не прогадаете. Каков? Эх! Яблочки вы мои наливные! Кто напоит меня своими спелыми соками? Так бы всех вас и перепробовал! Однако пора мне к мессеру Лигдонио. Объявлю ему славную весть: кое-кто намерен отказаться в его пользу от дохода в шесть сотен скудо. Уж он-то сумеет ими распорядиться! И мяснику, и птичнику, и бакалейщику — всем перепадет. Быть ему священником. А больше я вам ничего не скажу.

Аньолетта. Вот те раз! Откроюсь, пожалуй. Эй, Сгвацца! Почто такой развеселый нынче?

Сгвацца. А по то, красавица, что потискать мне тебя нравится.

Аньолетта. Ишь распетушился! Играй, играй, а рукам волю не давай!

Сгвацца. Тоже мне недотрога. Этакие грудки-яблочки да не цапнуть!

Аньолетта. Отвяжись, кому говорят. Я тебе и с голодухи не потрафлю.

Сгвацца. Ого! А они у тебя ничего, крепенькие. Ответь-ка, Аньолетта, как на духу: который тебе годок?

Аньолетта. Когда уезжала из Монтальчино, — об эту пору там уж испанцы стояли, — как раз шестнадцатый пошел.

Сгвацца. Ха! И что ж ты там поделывала?

Аньолетта. Ха-ха! Да я родом из этих мест.

Сгвацца. Стало быть, жила там под испанцами?

Аньолетта. Пару месяцев.

Сгвацца. Ну, коли под испанцами, то дело ясное.

Аньолетта. Кому ясное, а кому ненастное. Я-то, между прочим, убереглась. А вот бабьему нашему сословию несладко пришлось бы, когда б не вытурил испанцев французский маркиз.{171}

Сгвацца. Ладно. Мне пора.

Аньолетта. Постой, скажи прежде, что слышно новенького?

Сгвацца. Нынче отыскались пропащие сородичи. Что еще? Не далее как завтра гулять тебе на свадьбе: маэстро Гвиччардо просватал Маргариту.

Аньолетта. Как так просватал? За кого?

Сгвацца. За мессера Джаннино.

Аньолетта. Матерь Божья! Да ну? Теперь дело за тем, изъявит ли он согласие.

Сгвацца. Согласие? Да он ждет не дождется, чтоб завтра сыграли свадьбу.

Аньолетта. Боже милостивый! Ну и поворот. Намедни он и слышать об этом не хотел! Уж я-то знаю. Эй, Сгвацца, а ты, часом, не брешешь?

Сгвацца. Пес брешет, а я говорю как есть.

Аньолетта. Не верю я тебе, и все тут.

Сгвацца. Хочешь — верь, хочешь — нет, — дело твое. Пора мне, а то из-за тебя с мессером Лигдонио не свижусь.

Аньолетта. Слушай, скажи: неужто правда?

Сгвацца. Правдивее не бывает! Довольно или еще повторить?

Аньолетта. Пресвятые угодники! Вот радости-то!

Сгвацца. Прощай, Аньолетта.

Аньолетта. Прощай.

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Аньолетта, одна.

Аньолетта. Ну, запляшет от радости Маргарита, когда обо всем прознает! Воздалось ей за упорство и твердость, пришел конец ее страданиям, что терпела до сих пор; отныне вместо охов да вздохов будут всё лобзания да объятия; отныне ее постоянство в любви станет всему миру примером. Дамы, будьте столь же постоянны в ваших помыслах, как и Маргарита, а уж в дальнейшем не сомневайтесь. Влюбленные, не впадайте в отчаяние от превратностей судьбы, терпеливо сносите невзгоды, покуда и для вас не настанут благие времена. Ну да будет с вас. Я же поспешу к Маргарите: ох, не терпится обрадовать ее столь счастливым известием.

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Мессер Лигдонио и Сгвацца.

Мессер Лигдонио. Вот получу шесть сотен дохода, провалиться мне на этом месте, Сгвацца, заживу как настоящий пизанский дворянин. Однако скажи на милость: с чего это они так расщедрились?

Сгвацца. Неужто вы того не заслуживаете? Сами обо всем у них и разузнаете.

Мессер Лигдонио. Вот что я тебе скажу, Сгвацца. Покуда я жив, за моим столом ты желанный гость. А случится, помру, так завещаю родичам, чтоб ты ни в чем не знал нужды.

Сгвацца. Для полного счастья только этого мне и не доставало. Эх, Сгвацца, Сгвацца! Гуляй — не хочу!

Мессер Лигдонио. Да и мне счастье улыбнулось: лучше не придумаешь. Кабы и женился я, то не по охоте, а чтобы разбогатеть. А теперь куда как славно: ни жены, ни хлопот, зато мошну потуже набью. О, блаженство! Вот бы поскорее поведать обо всем моему Панцане.

Сгвацца. А куда это он запропастился?

Мессер Лигдонио. Хлопочет насчет ужина.

Сгвацца. У меня уж слюнки текут.

Мессер Лигдонио. А мне не терпится войти в дом Гульельмо.

Сгвацца. Отчего не войти. Правда, не знаю, вернулись ли Гульельмо и мессер Джаннино.

Мессер Лигдонио. А где они?

Сгвацца. Бражничают у капитана. Замирились кое с кем, вот и празднуют это событие. Я тоже приложился с ними за компанию. Однако войдемте в дом: сказывали мне, будто бы и маэстро Гвиччардо там.

Мессер Лигдонио. Пошли.

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

Гульельмо, капитан (говорит по-испански) и мессер Джаннино.

Гульельмо. Прошу всех присутствующих, из уважения ко мне, а также в знак полнейшего примирения, облобызать друг друга прямо здесь, на улице.

Капитан. Изрядно сказано, Гульельмо! Милостивые государи, за дело!

Мессер Джаннино. Прекрасно! Я первый и начну. А вы за мной!

Следует чинный мавританский танец с поцелуями.

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

Капитан (говорит по-испански), немец, мессер Джаннино.

Капитан. Душевно рад вашему братанию. Да хранит Господь сей дружеский союз!

Немец. Танцевай, плясай, мессер Ианнин. Плясай да полнее наливай.

Мессер Джаннино. Веселее, друзья! Больше жару!

Следует неистовый мавританский танец.

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

Немец, мессер Джаннино, Латтанцио, испанец, (говорит по-испански).

Немец. Эх, жарь, плясай, играй! Тир-лу-лу, тир-лу-лу! Весельей, не робьей!

Мессер Джаннино. Смелее, ублажим мессера Йоханна!

Латтанцио. Ублажим!

Испанец. Бей, бей в барабан!

Следует буйная пляска.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

Гульельмо, Латтанцио, капитан и испанец (говорят по-испански).

Гульельмо. Полно, синьоры, полно! А теперь все к нам. Закатим празднество вместе с Джиневрой и Ферранте да пошлем за Маргаритой. Дело идет к свадьбе. Вперед, синьор капитан! Прошу вас, синьоры. Поспешай, куманек!

Капитан. Весьма охотно. Вперед!

Латтанцио. Пошли.

Испанец. За мной.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ

Сгвацца, один; обращается к зрителям.

Сгвацца. Достопочтенная публика, не ждите, что сегодня мы еще выйдем из дома. В монастырь за Маргаритой мы отправимся ночью с факелами. Если кто-нибудь из вас, сударыни, удостоит нас своим присутствием на званом ужине, то мы примем всех с дорогой душой и даже на венецианский манер, коль пожелаете. Приходите — не пожалеете. Но только без кавалеров, предупреждаю наперед. А не придете, так не беда: памятуйте о преданных вам «Оглушенных» и неизменно благоволите к ним, милые дамы. На том и делу конец. Если же кто из помянутых кавалеров станет хулить нашу комедию, ущипните его за язык ножничками для рукоделия. Ну а коли представленная комедия пришлась вам по нраву, так веселитесь, ибо стоит лишь вам развеселиться, как все кавалеры разом последуют вашему примеру. Прощайте.

Конец комедии

ДЖОВАННИ МАРИА ЧЕККИ

СОВА

Перевод Е. Дмитриевой

ПРОЛОГ

Итак, о чем поведают, выйдя на подмостки, эти господа? Опасаются ли они, что не достигнут того блеска и той глубины, к коим, по-видимому, обязывает их или, лучше сказать, должно обязывать звание лицедеев, которое они себе присвоили? Коли опасаются — пусть оставят опасения, дабы показать каждому, что они не менее смелы теперь, поднимаясь на подмостки, нежели когда присваивали себе это многообещающее звание, тем более что, невзирая на сжатость времени и прочие плебейские условности, они намереваются представить совершенно новую комедию, сочиненную одним из них ради собственного и вашего удовольствия, фабула которой не заимствована ни у Теренция, ни у Плавта, в чем вы сами убедитесь, а подсказана случаем, происшедшим недавно в Пизе с некими юными студентами и некими благородными дамами. Случай этот и вправду таков, что вполне заслуживает вашего великодушного внимания и, осмелюсь даже утверждать, вас позабавит. Если кто-нибудь ожидает, что комедия сия по примеру большинства комедий начнется с опустошения Рима, осады Флоренции,{172} вынужденной разлуки детей с родителями либо с чего-то подобного, а закончится свадьбой, тот ошибается: в нашей комедии вы не услышите жалобных сетований о потерянных сыновьях или дочерях — ведь, как я уже сказал, в ней нет никого, кто бы мог их потерять, — равно как и речей о женитьбе или замужестве, ибо в числе многих прочих достоинств, даже преимуществ этой развеселой компании главное то, что ее участников не занимают мысли о браке — ни своем, ни чьем бы то ни было. И ежели вы спросите, что же составляет предмет комедии, я отвечу: одна история, продолжавшаяся всего десять часов, а может, и того меньше; вы ее скоро узнаете, уделив комедии свое благосклонное внимание, каковое желательно на подобных представлениях и каковое вы оказывали другим комедиям того же автора. Если же вдруг она покажется вам несколько более вольной по языку либо по интриге, нежели прочие его комедии, простите его, ибо, пожелав однажды отойти от такого предмета, как свидания и свадьбы, он не сумел этого сделать. Вот и все, что стоит сказать в оправдание автора и всех остальных; да они и сами считают, что перед вами, кои являетесь их друзьями и почитателями, оправдываться было бы излишне, а тем паче — перед людьми злобными: ведь это все равно что бросать слова на ветер, поскольку злобный человек не захочет выслушивать оправданий; и перед завистниками нет у них желания оправдываться, дабы не уронить себя слишком низко — учитывая ничтожество этих людей, коль скоро позволительно называть завистников людьми. Они уповают на ум зрителей и надеются на их похвалу за то, что, будучи молоды, откровенно предаются молодым утехам. А впрочем, пусть всяк судит по-своему — это не меняет дела. Единственное, о чем они просят каждого зрителя, — выслушать «Сову» молча от начала до конца. Потом же любой волен браниться или восхищаться в зависимости от того, что подскажет ему природа, ибо брань не вызовет у них гнева, а хвала не вскружит им голову. Однако они уже выходят на сцену. Слово им.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Мессер Джулио, студент.

Мессер Ринуччо, студент.

Мессер Амброджо, старый адвокат.

Мадонна Оретта, его жена.

Мадонна Вьоланте, ее сестра.

Джорджетто, слуга мессера Джулио.

Джаннелла, слуга адвоката.

Мадонна Вердиана, святоша.

Мадонна Аньола, служанка.

Угуччоне, брат мадонны Оретты.

Действие происходит в Пизе.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Мессер Джулио, студент, и Джорджетто, его слуга.

Джулио. Когда бы отец с матерью, а за ними и вся Флоренция приехали в Пизу, от них не было бы мне такой пользы, какая может быть от тебя.

Джорджетто. Рад служить вам.

Джулио. Признаюсь тебе: с того дня, как ты отсюда уехал, то есть вот уже скоро два месяца, нет среди здешних студентов никого несчастнее меня.

Джорджетто. Может, обстановка непривычная? Или в науках переусердствовали? Я вам, хозяин, так скажу: вы только первый год в студентах и навряд ли уж столь быстро выучитесь, что не придется, по крайности, еще на годик здесь задержаться. Тише едешь — дальше будешь.

Джулио. Тише, говоришь? Да ежели честно — только ты меня не выдавай, — я за все это время, пожалуй, и четырех часов не занимался. Так что, как видишь, тише некуда.

Джорджетто. Да, такое ученье усердным не назовешь, прямо скажем.

Джулио. Какое уж тут усердие, когда я умираю от любви? Когда места себе не нахожу ни днем, ни ночью?

Джорджетто. Выходит, у вас на уме другая наука. А вашу любовь разделяют?

Джулио. И да и нет. Но лучше бы не разделяли, ибо что касается предмета моей любви, то я влюблен без взаимности, а что касается соперников, то, увы, те же чувства разделяет и мессер Ринуччо Гваланди, в доме которого мы с тобой живем. Он и есть мой соперник, о чем сам не подозревает. И неприятнее всего, что он посвятил меня в свои чувства и вечно обсуждает их со мной да еще просит, чтобы я ему помог.

Джорджетто. Уже неплохо: вы про него знаете, а он про вас нет. Ну и как — везет ему в любви? Движется дело?

Джулио. Потихоньку. Думаю, он с ней даже еще не говорил, зато нашел общий язык с ее служанкой.

Джорджетто. А вы-то объяснились в любви — хоть сами, хоть через кого-то?

Джулио. Пока нет.

Джорджетто. Втрескались два месяца назад и еще не объяснились? Господи, до чего глупо! Ни в какие ворота не лезет.

Джулио. В таком деле нельзя горячку пороть.

Джорджетто. Будь я на вашем месте, она бы у меня давно забрюхатела — уж я бы два месяца не тянул.

Джулио. Ты что? Это тебе не какая-нибудь потаскуха, с которой можно переспать за три-четыре юлия,{173} а одна из благороднейших женщин в городе.

Джорджетто. Молоды вы еще, вот что я вам скажу. Баклуши бить — это вы умеете, а как до дела доходит, грош вам цена. Вот увидите, я вам помогу все в два счета обтяпать. На ловца и зверь бежит. Скажите только, кто она.

Джулио. Скажу. Но понимаешь, Джорджетто, я бы не…

Джорджетто. Оттого что будете некать, вы ничего не выиграете. Неужто, черт возьми, у вас было мало случаев испытать меня и вы не знаете, на что я гожусь?

Джулио. Мне известна твоя преданность и твое умение хранить тайны. Тем не менее я считал нелишним напомнить тебе об этих качествах, ибо, всплыви все наружу, я погиб.

Джорджетто. Не бойтесь, скажите же, кто она.

Джулио. Жена мессера Амброджо да Кашина, пизанского адвоката, ее зовут мадонна Оретта де’Сисмонди, и живет она вон в том доме.

Джорджетто. Совсем рядом — прямо рукой подать.

Джулио. А проку-то что?

Джорджетто. Как что? Разве это не великое удобство — найти себе даму по соседству? По крайней мере, вы можете видеть ее в любое время.

Джулио. Как бы не так! В лучшем случае я вижу ее раз в полмесяца, да и то мельком.

Джорджетто. Неужто она до того боится свежего воздуха, что в окне не показывается?

Джулио. Ни в дверях, ни в окне. Мессер Амброджо сторожит бедняжку хуже, чем в тюрьме, ревнуя ее так, как только может мужчина ревновать женщину. Понимаешь? Раньше, я слышал, он, подобно прочим законникам, частенько отлучался из города по своим адвокатским делам, теперь же дома сидит, никуда не ездит.

Джорджетто. Надо думать, сколотил деньгу.

Джулио. Да, он смерть как богат.

Джорджетто. Ну ежели смерть, тогда чтоб он сдох, а я стал его наследником!

Джулио. Это еще не все. Он держит особого слугу — затем только, чтобы тот в дом никого не пускал.

Джорджетто. Так ведь и у вас есть верный слуга.

Джулио. Я тебе больше скажу: мало того, что слуга этот — недреманное око хозяина, который, в свой черед, смотрит за ним в оба, так он еще вдобавок величайший прохвост и набитый дурак, каких свет не видывал.

Джорджетто. Трудно хитроумного провести, а дурака надуть тем проще, чем меньше у него мозгов.

Джулио. Я бы не строил расчет исключительно на его глупости.

Джорджетто. Как говорят французы, аржан могёт все. Помяните мое слово, хозяин: сколько бы ни ревновал муженек, сколько бы ее ни сторожили служанки или слуги, не пройдет и недели, как она будет ваша. Я этим займусь.

Джулио. Сразу видно, ты не знаешь, с кем тебе предстоит иметь дело.

Джорджетто. Сразу видно, вы еще не знаете, на что я гожусь. А вот и ваш мессер Ринуччо. Легок на помине.

Джулио. И с ним служанка мадонны Оретты.

Джорджетто. Похоже, у нее для него хорошие новости. Идите к ним, прощупайте почву, а потом мне расскажете — я буду в этой церкви.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Мессер Ринуччо, студент, мадонна Аньола, служанка, и мессер Джулио.

Ринуччо. Чего вы боитесь?

Аньола. Не хочу, чтоб меня видели с вами, а то вмиг заподозрят дурное.

Ринуччо. Дурное? Вот тебе раз! Ужели при виде молодого человека и женщины, беседующих между собой, обязательно подозревать дурное?

Аньола. О мессер Ринуччо, не забывайте, что в наше время слишком много злых языков. А кроме того, ежели мой хозяин выйдет из дому и заметит меня с вами, я пропала.

Ринуччо. Заметит? При его-то слепоте? Говорю вам, идите сюда.

Джулио. Что с ней? Какого черта эта плутовка жмется к стене? Отчего трусит?

Ринуччо. Говорите же, у вас для меня хорошие новости?

Аньола. До того хорошие, что ежели вы человек приличный, как я вас считаю, то наградите меня.

Ринуччо. Не сомневайтесь.

Аньола. Да будет Господь милостив к вам!

Джулио. Ишь осмелела! Подойду-ка я к ним.

Аньола. Ой, кто-то идет! Прощайте.

Ринуччо. Куда вы? Не убегайте, это мессер Джулио. Идите сюда, я же сказал — не бойтесь. Можете говорить при нем, ибо мы с мессером Джулио все равно как братья, и у меня от него нет секретов.

Джулио. Если я мешаю, я уйду.

Ринуччо. Ни в коем случае. Кому мне довериться в моем положении, коли не вам? Быстрее, мадонна Аньола, выкладывайте вашу добрую новость.

Аньола. Я вам скажу по секрету кое-что важное, но смотрите, ежели узнают, что тайна открылась…

Ринуччо. Полагаю, и половины слов, которые я тут потратил, было бы достаточно, чтобы вы поверили мне тайны куда большие, нежели та, что я из вас никак не вытяну.

Аньола. Влюбленные — народ осторожный, береженого, как говорится, Бог бережет.

Джулио. Говорите смело, мадонна Аньола. Все, что я услышу, умрет вместе со мной.

Аньола. Мадонна Оретта, моя хозяйка, и ее сестра, мадонна Вьоланте, ходили вчера в монастырь комедию смотреть.{174}

Ринуччо. Правда? А я ничего не знал.

Аньола. Я и то удивилась, что вас не видать.

Ринуччо. О Боже! Окажись я там…

Аньола. И ничегошеньки бы вы не сделали, несчастный человек! Она ведь под присмотром была — и по дороге туда, и на обратном пути.

Джулио. Ну уж взглядами-то они разик-другой обменялись бы.

Аньола. Правда ваша, только ведь в огонь, коли вы хотите его погасить, воду лить нужно, а не серу бросать.

Ринуччо. Кто с ней был?

Аньола. Этот ее хрыч мессер Амброджо да сиенский дурак Джаннелла. Они ее до монастырского двора довели, и ежели бы им внутрь можно было войти, то вошли бы, будьте уверены; но поскольку мужчин туда не допускают, они проторчали за порогом, покуда представление не кончилось; когда же она вышла, пристроились по бокам и доставили ее домой.

Джулио. Бывают же такие ревнивые люди! Зверски ревнивые!

Аньола. На представлении случаем была ваша матушка, и сидела она рядом с моей хозяйкой.

Ринуччо. Господи, почему я не оказался на ее месте?

Аньола. Ишь проказник! Да разве в монастырях занимаются этакими делами?

Джулио. Ну вот, сразу дурное заподозрили.

Аньола. Я знаю, что говорю.

Ринуччо. Мадонна Аньола, я человек порядочный, уверяю вас.

Джулио. Мессер Ринуччо обошелся бы с вашей хозяйкой не хуже, чем если б она была его женой.

Аньола. А вы бы как обошлись, господин Пустомеля?

Джулио. Так же, а то и лучше, если б можно было лучше; и почел бы себя обязанным, коль скоро не потрафил бы ей, поправлять дело до тех пор, покуда бы она не призналась, что довольна.

Ринуччо. Рассказывайте дальше, вместо того чтобы болтать почем зря.

Аньола. Они стали разговаривать о том о сем, как оно обычно бывает, я же сидела позади них и слышала весь разговор.

Ринуччо. А обо мне они говорили?

Аньола. Вовсе нет. Слово за слово, мадонна Анфрозина, ваша матушка, поведала хозяйке, как сильно в нее влюблен мессер Амброджо — ну прямо с ума сходит.

Ринуччо. Мессер Амброджо влюблен? В кого?

Аньола. В мадонну Анфрозину, вашу матушку.

Ринуччо. Неужели Господь допустил такое?

Аньола. Выходит, допустил, коли так оно и есть, и все святые тоже.

Джулио. Не удивительно, что каждое утро и каждый вечер он часа по два прогуливается от своей двери до вашей; я-то думал, для моциону, а он, оказывается, разом и за мясом приглядывает, и за кошкой. Ай да старый хрыч!

Ринуччо. Ха-ха-ха! Вот умора! Любовь закона не знает, годов не считает. Видали мартовского кота? Спятил, да и только! Но рассказывайте дальше, сделайте милость.

Аньола. Она сказала, что он не раз подсылал к ней эту ханжу мадонну Вердиану, которая ходит по церквам, молитвы творит и вечно с кем-то шушукается.

Джулио. Подсылал? Мадонну Вердиану?

Аньола. Ее самую, пустосвятку несчастную.

Ринуччо. А я-то хорош: четыре месяца, как влюблен в его жену, и за это время не сумел с нею сделать то, что, быть может, в более краткий срок сделал он с моей матерью!

Джулио. И впрямь, эти старики столь же превосходят нас хитроумием, сколь мы их — силою.

Аньола. Ему бы силушку под стать хитроумию. Будь она у него, он бы собственную жену удовольствовал. Неужто она может не нравиться? От добра добра не ищут.

Ринуччо. Черт возьми! Седина в бороду, а бес в ребро.

Джулио. Пресытился человек — что тут еще сказать?

Аньола. Да разве ж это хорошо, что мадонна Вердиана с ее святым видом пособляет в подобных делишках старичью, которому пора бы уж угомониться и о душе думать, носит им весточки друг от друга? А кто поклоны в церквах бьет — не она, что ли?

Джулио. С такими, как она, держи ухо востро.

Аньола. По мне, мадонна Вердиана совершает большой грех: вот ежели бы она молоденькой какой передала пару слов от юноши вроде вас, тут бы никому вреда не было.

Джулио. Напротив, великая даже польза, ибо она совершила бы богоугодное дело, да и старичье осталось бы на бобах.

Аньола. Не надо мне ихних бобов! Я скорее соглашусь с голоду помереть, чем подобные поручения выполнять, упаси меня Бог! Из сострадания к какому-нибудь молодому человеку или к несчастной женщине молоденькой, чтобы не отчаивалась, все бы сделала, скажу я вам; а в дурном деле — я не помощница!

Джулио. О, сразу видно, что у вас добрые намерения!

Ринуччо. Досказывайте про любовные шашни старого хрыча.

Аньола. Когда хозяйка все это услышала, она рассердилась. Долго они толковали и под конец придумали дать старику то, чего он хочет. И знаете как?

Ринуччо. Веселая история — за последнее время не упомню ничего похожего.

Аньола. Они рассудили, что, ежели мадонна Оретта закатит старику скандал и пожалуется на него своим братьям, тот от всего быстренько отопрется и братья ей не поверят, поскольку, не зная такого за мессером Амброджо, подумают, будто мадонна Оретта попросту ревнует; а потому, прежде как измена откроется, надобно все предусмотреть, чтобы ему не отпереться.

Ринуччо. Разумно.

Аньола. Для этого они порешили, что мадонна Анфрозина ответит старикану и хорошенько его обнадежит, передав, что не прочь побыть с ним, как только представится удобный случай.

Джулио. Вот и верь после этого женским обещаниям!

Аньола. И что в подходящую минутку, когда вас обоих не будет дома, она пошлет за мессером Амброджо и уложит его в вашей комнате внизу, а перед этим предупредит обо всем мадонну Оретту и отправит ей ваше платье, чтобы она переоделась мужчиной, в таком виде прошмыгнула в ваш дом и в полной темноте вошла бы в комнату, где находится ее муженек; когда же она пробудет с ним изрядное время, то откроет ему, кто она, и выскажет все, что пожелает и чего он заслуживает; таким образом, он не сможет отпереться и столковаться с ее братьями, она вышибет дурь у него из головы, застыдив и оконфузив сперва сама, а потом в присутствии вашей матушки, мадонны Анфрозины, которая прибежит на шум.

Ринуччо. Ну и ну! Давненько не приходилось слышать о такой хитроумной ловушке.

Джулио. Воистину, женщины хитрее самого черта.

Аньола. На том они и порешили. Ой, вон идет одна женщина, мне надобно с ней поговорить. Прощайте.

Ринуччо. Мадонна Аньола, подождите.

Джулио. Как бы не так! Очень мы ей нужны — ишь несется!

Ринуччо. Что скажете на все это, мессер Джулио? Как по-вашему — нет ли для меня в этом деле хорошей стороны?

Джулио. Для вас это превосходно со всех сторон, и думаю, вам представляется случай, который сделает вас счастливым. Будь я на вашем месте и умирай, как вы, от любви, я бы сразу почел себя счастливым.

Ринуччо. О брат мой, скажите, дорогой, как бы вы поступили в подобных обстоятельствах?

Джулио. Скажу. Но сначала догоните эту служанку и узнайте, не хочет ли она сказать вам кое-что с глазу на глаз, ибо поспешный ее уход кажется мне подозрительным.

Ринуччо. Вы находите?

Джулио. Я в этом уверен.

Ринуччо. А где я вас потом найду?

Джулио. В этой церкви: мне нужно кое-что сказать одному человеку, который ждет меня там.

Ринуччо. Дождитесь меня, сделайте милость.

Джулио. Вы меня легко найдете — не в церкви, так дома или где-нибудь поблизости.

Ринуччо. Без вас бы я пропал!

Джулио. Идите же. Мне не терпится рассказать все Джорджетто и поглядеть, не удастся ли ему — ведь он чертовски хитер — извлечь из этого дела какой-нибудь прок для меня.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Мессер Амброджо, один.

Амброджо. Нет уж, никуда не поеду. Верно говорят, любовь не пожар, а загорится — не потушишь. С тех пор как я влюбился в мадонну Анфрозину, нет мне покоя ни днем, ни ночью — только о ней и думаю; и ежели бы она, волею судьбы, жила далеко отсюда, а не поблизости, я был бы несчастнейшим человеком во всей Пизе; ибо, как бы там ни складывалось, я должен был бы искать возможность увидеть ее, а следовательно, удаляться от дома, что весьма опасно: у кого красивая жена, как у меня, тот должен за нею приглядывать, особенно здесь, в Пизе, где полным-полно беспутных студентов, не знающих стыда и сорящих деньгами. Служанкам и слугам доверять нельзя, это все равно что пускать козла в огород, и хотя на Джаннеллу, кажется, можно положиться, все-таки по-настоящему стеречь свое добро — значит, насколько возможно, стеречь его самому.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Мадонна Вердиана, мессер Амброджо.

Вердиана. Раз я несу добрые вести тому, кто считает себя самым несчастным человеком, он должен будет хорошенько меня отблагодарить.

Амброджо. Уж не мадонна ли это Вердиана? Похоже, она. Или нет? Ну конечно, она. И впрямь, глаза у меня не те стали.

Вердиана. Спасибо еще, что не надо гоняться за ним по всему городу!

Амброджо. Она самая, причем направляется к моему дому.

Вердиана. О, дверь приоткрыта! Мне повезло.

Амброджо. Что вам угодно?

Вердиана. Поговорить с мессером… О, мессер Амброджо, вас-то я и ищу, помогай вам Бог!

Амброджо. Вы бы тоже могли мне помочь, если б захотели.

Вердиана. Для этого я и пришла. А куда это вы смотрите?

Амброджо. Отойдите немного от двери.

Вердиана. Ах, ревнивец! Чего вы боитесь?

Амброджо. Того, о чем я все время думаю.

Вердиана. Значит, вы мне не доверяете?

Амброджо. В моем положении будешь недоверчивым.

Вердиана. Знаете, что я вам скажу? Смотрите не смотрите, все одно не поможет, ежели ей охота припадет.

Амброджо. Главное — позаботиться о том, чтобы у нее не было удобного случая.

Вердиана. Да хоть и не будет! Но ежели ей приспичит, она и с садовником шашни заведет.

Амброджо. Ошибаетесь. Вот уже много дней, как я дал садовнику от ворот поворот.

Вердиана. А как же ваш сад?

Амброджо. Уж я бы давно по миру пошел, когда бы рассчитывал на доход от своего сада!

Вердиана. Да ну? Неужто выгода от такого сада, как ваш, кажется вам пустяком? Вон у наших монахов сад куда плоше вашего, а они из него монастырь кормят да и нас всех. И ежели они морковь сеют, она у них вот такой величины вырастает, глядите.

Амброджо. Мне дела нет до моркови и до богомолок, коих надобно ублаготворять, чтобы поддерживать в них веру. Зато мне есть дело до того, кто крутится у моего дома, вот в чем штука.

Вердиана. А разве при желании она не может сделать этого с Джаннеллой?

Амброджо. Ишь куда хватила! Да второго такого надежного человека, как Джаннелла, днем с огнем не сыщешь. К тому же, сдается мне, у него отсутствуют мужские способности, а думай я иначе — его бы не было в моем доме или я бы его оскопил. Но оставим эти порожние разговоры. Какие вести вы принесли мне от мадонны Анфрозины? Ужели ей хочется, чтобы я от зуда маялся, как шелудивый пес?

Вердиана. Мессер Амброджо, вы мне не раз обещали: за первую добрую весть получишь, мол, от меня награду. Ей-ей, получишь. А поскольку пора пришла, то, прежде чем вам эту весть выложить, я хотела бы знать, какая будет ваша награда.

Амброджо. Вы мне не верите?

Вердиана. Я вам верю, но не забудьте, что я бедная и живу своим трудом и милостью добрых людей.

Амброджо. Ну хорошо, коль скоро вы готовы споспешествовать salvum me fac,[17] знайте: за первую же добрую весть я отдам вам свои старые шлепанцы.

Вердиана. Ваши старые шлепанцы?

Амброджо. А вы бы чего хотели? Ладно уж, те, которые на мне сейчас, почти что новые. Да не кривитесь вы! За вторую отдам эти чулки — но при условии, что весть будет заключаться по меньшей мере в том, что я смогу с ней поговорить. За третью же — а именно когда я узнаю, что мне предстоит спать с ней, — вот эту мою накидку на подкладке. Ну, что вы теперь скажете?

Вердиана. Скажу, что человек вы не ахти какой дельный и чересчур скупой; и что в городе нет студентика, пользующегося моими услугами, который, принеси я ему розу от его дамы, а не то что весть, какую вам принесла, не дал бы мне в два раза больше, чем вы обещаете дать в три приема.

Амброджо. Мадонна Вердиана, молодежь находит тех, кто снабжает ее деньгами. Я ведь тоже, когда даю совет, мог бы брать за него десять скудо, если бы мне платили, а мне платят половину — и я беру. То, от чего откажешься, считай пропало, особо же в таких тонких делах, как наше с вами, где важен каждый шаг, каждое слово; а посему, мадонна Вердиана, нам следует поддерживать друг друга, оставаясь в добром согласии.

Вердиана. Ага, я останусь бедная, а вы богатый.

Амброджо. Да вы просто не хотите заработать на этом деле.

Вердиана. Еще как хочу!

Амброджо. Что же вы торгуетесь? Ну хорошо, в самом деле посмотрим, что вы хотите получить.

Вердиана. Перво-наперво, поскольку я не какая-нибудь ветошница, которой нужно ваше старье, я хочу договориться насчет платы чистоганом.

Амброджо. Пусть будет чистоганом, но исходите из разумной цены.

Вердиана. За то, что я сделала до сих пор, вы дадите мне четыре золотых дуката.

Амброджо. Типун вам на язык, мадонна Вердиана! Вы меня без ножа режете, хватит с вас и десяти грошей.

Вердиана. Ага, десять грошей и кукиш с маслом в придачу! Мое дело маленькое. Видали записку от мадонны Анфрозины? А теперь прощайте, я ее назад отнесу и расскажу, какой вы добренький.

Амброджо. Подите сюда, мадонна Вердиана. Черт с ней, с осторожностью! Послушайте же вы, подойдите поближе!

Вердиана. Будь я проклята, ежели когда-нибудь еще свяжусь с вами!

Амброджо. Ой, не зарекайтесь, свяжетесь, на мое счастье, — и я дам вам то, что захочу. Отныне, при первом же судебном деле, возбужденном против вас, приходите ко мне, и я бесплатно, по-дружески вас проконсультирую.

Вердиана. Бесплатно! Вы что, не знаете, какие тяжкие нынче времена? И уж коли я стараюсь для вас, то не за бесплатно и не за-ради дружбы.

Амброджо. Я вас отблагодарю. Скажите, что вы хотите впредь, и забудем этот разговор, как будто его не было.

Вердиана. Я своего не упущу и вперед буду действовать с вами по-другому. Это письмо от вашей мадонны Анфрозины, она написала его собственноручно; коли хотите получить, я назначаю за него десять дукатов.

Амброджо. Охренеть можно!

Вердиана. Не ругайтесь.

Амброджо. Я не ругаюсь, но ведь это грабеж! Да я в полгода десяти дукатов не зарабатываю!

Вердиана. Коли в письме не сплошь добрые вести, платы я не возьму.

Амброджо. Вы хотите моей смерти! Да таких денег не стоит письмо даже из Калькутты или из Перу! Однако сделаем так, мадонна Вердиана: зайдем в дом, а то у меня и очков-то при себе нет, чтоб письмо прочитать. Там я вас и отблагодарю. К тому же вон кто-то идет, и нам могут помешать.

Вердиана. Идемте куда хотите. Ежели тебе приспичило, ты у меня раскошелишься, старик несчастный!

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Мессер Ринуччо и мессер Джулио.

Ринуччо. По-моему, превосходный план, да и осуществимый легко.

Джулио. У вас обязательно получится. Где она сказала вам ждать?

Ринуччо. Где-нибудь здесь — пока она не вернется.

Джулио. Здесь и оставайтесь, а так как вы лучше уладите все один, я тем временем сбегаю по одному своему делу.

Ринуччо. Постарайтесь не задерживаться, дабы, в случае надобности, мне вас не искать.

Джулио. Ждите меня дома в двадцать три часа.

Ринуччо. Сейчас, должно быть, около двадцати двух часов.

Джулио. Договорились. Я вас не подведу, а вы дождитесь ее и найдите доктора, вот и все. Ну и не забудьте потом послать к старику моего слугу, от которого он узнает, что можно прийти.

Ринуччо. Я все сделаю, как только найду мадонну Аньолу.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Мессер Ринуччо, один.

Ринуччо. Вот когда я убеждаюсь, сколь полезен может быть преданный друг. По правде говоря, я всегда думал, что иметь истинного друга весьма удобно, Однако при этом не представлял себе и доли того, в чем убеждаюсь сейчас. Кто в данном случае мог дать мне лучший совет, нежели мессер Джулио? Кто бы так быстро сплел и помог мне натянуть сети, в кои попадется этот дурачина адвокат? Бесспорно, у мессера Джулио резвый и возвышенный ум, а иначе он не был бы флорентийцем. Благословен тот час и та минута, когда он пожелал поселиться в моем доме, а я — поселить его у себя! Ибо, не говоря уже о весьма высокой плате, получаемой мною с него как жильца, его одолжения, его советы не единожды выручали меня, и уж если была мне польза от его подсказки, так вот она! Подумать только, он использовал даже то, что мессер Амброджо — мой адвокат: доктор оглянуться не успеет, как попадется на удочку, — и все благодаря ему, мессеру Джулио. В общем, чем больше я об этом думаю, тем веселее у меня на душе. Однако вот и она.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Мессер Ринуччо и мадонна Аньола.

Ринуччо. Я здесь, мадонна Аньола.

Аньола. А я вас выглядывала. Вы меня заждались?

Ринуччо. Пустяки. Я согласен и дольше ждать — главное, чтобы вам было удобно.

Аньола. Эта женщина столько мне порассказала! Я даже боялась, что она до ночи проговорит.

Ринуччо. Это болезнь большинства женщин.

Аньола. Вы что-нибудь придумали?

Ринуччо. Придумал. И если я в вас не ошибся, все пройдет как по маслу.

Аньола. Мессер Ринуччо, другая бы на моем месте нос задрала, а я полагаю мою помощь лишней…

Ринуччо. А я нахожу излишними эти разговоры, ибо все предусмотрел. И лишь одно мне у вас не нравится.

Аньола. Скажите — что.

Ринуччо. Ваша затрапезная юбка. Держите, вот вам три дуката, позаботьтесь о том, чтобы я больше на вас ее не видел, а то смотреть тошно.

Аньола. О мессер Ринуччо, вы слишком добры, большое вам мерси! Я принимаю подарок, дабы показать вам, что помню о вашем деле, да и новая юбка мне не помешает; но если б вы даже ничего мне не дали, я бы точно так же вам помогала, ведь я это не ради платы делаю.

Ринуччо. Какая там плата! Плата еще впереди. Но предложи я вам все, что у меня есть, мне бы и тогда с вами не расплатиться.

Аньола. Для меня лучшая награда — это сделать вам приятное. Но оставим этот разговор. Что вы придумали?

Ринуччо. А вот что: сейчас я скажу доктору, что нынче вечером уезжаю из Пизы по делам; затем я пошлю ему записку, якобы написанную моей матерью, где будет сказано о моем отъезде и о том, что она ждет его этой ночью в три часа и что ему следует прийти со стороны двора за домом.

Аньола. Ловко.

Ринуччо. Там будет ожидать мой друг, мессер Джулио, переодетый служанкой, который впустит его и запрет во дворе, где он может беситься сколько угодно и орать что есть мочи, и никто его не услышит, ибо туда выходят окна лишь моей комнаты.

Аньола. И долго вы намерены держать его там?

Ринуччо. Слушайте дальше. Я же тем временем выйду через главный вход и приду к вашему дому. В котором часу ваша хозяйка ложится спать?

Аньола. Около четырех, а сегодня, быть может, и раньше, поскольку завтра утром собирается в монастырь и хочет подняться чуть свет.

Ринуччо. Тем лучше. Вы говорите, что еще не рассказывали ей о моих чувствах?

Аньола. Нет, сударь; ибо, как я сказала вам третьего дня, я не раз исподволь заговаривала с ней про любовь и про то, чем занимаются влюбленные, но увидела, что для нее это пустой звук, все равно как розы в январе, и решила про вас не заикаться.

Ринуччо. Хорошо. План мой заключается в том, чтобы самому объясниться в любви, видя, что вы еще ничего ей не сказали; и если мне повезет, я объяснюсь сначала на деле, а уж потом на словах.

Аньола. Дай вам Бог! Только как же это?

Ринуччо. Очень просто. Успех моего плана зависит от вас. Как только доктор окажется в ловушке и я буду уверен, что он не в силах испортить мне обедню, я приду сюда и стану ждать; вы же, увидев, что хозяйка ваша в постели, и убедившись, что она спит, подадите мне знак и откроете дверь: я проскользну в дом и, притворившись мессером Амброджо, войду в спальню мадонны Оретты и лягу в постель рядышком с ней. Время подскажет, как мне вести себя дальше: возможно, я откроюсь перед ней, а возможно — нет; ближе к рассвету, зная, что доктор садится за работу на заре, я скажу, что должен работать, встану и побегу выпускать мессера Амброджо из заточения, после чего, умирая от холода, он вернется домой.

Аньола. Коли вы послушаетесь моего совета, то не откроетесь — представляю, какой большой поднимется шум, чуть она узнает, кто вы.

Ринуччо. Не хочу об этом думать раньше времени: буду действовать по обстоятельствам. Главное — чтобы вы меня впустили.

Аньола. То-то и оно, что это труднее, чем вы думаете.

Ринуччо. Что же тут трудного?

Аньола. Я вам объясню. Поскольку доктор должен будет уйти, хотя я не верю, что он уйдет, но допустим — уйдет, он оставит в доме эту скотину Джаннеллу, который обычно спит около двери; но нынче ночью, будьте уверены, он ни за что не ляжет спать, покуда старик не вернется.

Ринуччо. А я не могу попасть в дом, минуя вход с улицы?

Аньола. Нет, сударь: старик приказал запереть все окна, которые выходят на крышу, нижние же — замуровать.

Ринуччо. А через стену сада?

Аньола. Трудно. И потом, даже если вы заберетесь в сад, все равно, чтобы попасть в дом, придется идти мимо этого чертова Джаннеллы.

Ринуччо. Попробовать, что ли, дать ему денег, чтобы не пикнул?

Аньола. Боюсь, тут не только деньги, но и острый нож вряд ли поможет. Не доверяйте ему нисколечко, иначе и себя погубите, и хозяйку, и меня.

Ринуччо. Придумал: я напишу доктору, чтоб взял его с собой.

Аньола. Не возьмет.

Ринуччо. А я так напишу, чтоб взял.

Аньола. Ну ладно, допустим, он его берет, но тогда запирает дверь на ключ.

Ринуччо. Отмычка сделает свое дело. Ваша забота, мадонна Аньола, дать мне знать, когда прийти. Остальное предоставьте мне.

Аньола. Хорошо. Как только хозяйка ляжет, я, ежели хотите, повешу вон на то окно полотенце. Увидите? Оно и в темноте будет белеть.

Ринуччо. Конечно, увижу.

Аньола. А ежели Джаннелла никуда не уйдет, я оставлю окно закрытым.

Ринуччо. Прекрасно.

Аньола. Ой, наша дверь открывается! Уходите, уходите.

Ринуччо. Это старик со своей мадонной Аполлонией.{175} Скажи пожалуйста!

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Мессер Амброджо, мадонна Вердиана, мадонна Аньола.

Амброджо. Послушайте, мадонна Вердиана. Раз уж я у вас заиграл, сделайте так, чтобы мне и затанцевать.

Вердиана. И затанцуете, сделаю, не извольте сомневаться.

Аньола. Добрый вечер, храни вас Бог.

Амброджо. Куда можно ходить в такой час?

Аньола. Я ходила за салатом.

Амброджо. Покажи-ка, что у тебя здесь?

Аньола. Ничего. Ой, вы мне порвете платок!

Амброджо. А под шляпкой что?

Аньола. Ой, да где ж такое видано? Голову растреплете.

Амброджо. Лучше я растреплю тебе голову, чем ты украсишь мою рогами, поняла? А тут что?

Аньола. Салат.

Амброджо. А в корзинке что?

Аньола. Господи, да что там, по-вашему, может быть?

Амброджо. Записка какая-нибудь, подарок — мало ли что!

Аньола. Опять двадцать пять! Сущее наказанье!

Амброджо. Чем больше женщина разглагольствует, тем меньше я ей верю.

Вердиана. Чересчур уж вы недоверчивый! Я вам прошлый раз говорила: молите Бога, чтоб ваша жена не ждала записочек. Коли послание могут перехватить по дороге, его передают устно. И держат язык за зубами.

Амброджо. Все равно я узнаю.

Вердиана. И как же вы это сделаете?

Амброджо. Как? Как? Вырву ей язык.

Вердиана. Вот уж не пошла бы служанкой к вам в дом — даже за двойную плату.

Амброджо. А я б вас и не взял даже с приплатой. Однако оставим разговор о моих семейных делах и поговорим о другом: да поймите же вы, о Господи, что шесть дукатов, которые я вам дал, изрядная сумма.

Вердиана. Ну и скупердяй! Обижаете, чистосердечно вам скажу! Не забудьте, что я за вас еще и молюсь.

Амброджо. Мне от ваших молитв не легче. Дайте же наконец человеку побыть с мадонной Анфрозиной!

Вердиана. Для этого нужно, чтоб уехал ее сын.

Амброджо. А если он никогда не уедет? Получится, что я выбросил на ветер такие деньги?

Вердиана. Не получится, можете быть спокойны.

Амброджо. Трудно оставаться спокойным, когда кошелек тощает, а голова пухнет: в записке, которую я получил, сплошная неопределенность, туман один; дело не движется, хотя и не по моей вине: я раскошелился, когда эта разбойница, мадонна Вердиана, загнала меня, надо сказать, в угол, и не одна неделя пройдет, покуда я оправлюсь от урона.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Мессер Ринуччо и мессер Амброджо.

Ринуччо. Доброго вам здоровья, ваша милость господин адвокат.

Амброджо. Рад вас видеть, veniatis, domine.[18] Что нового?

Ринуччо. Я пришел узнать, был ли у вас мой защитник и как продвигается судебное разбирательство.

Амброджо. В вашем деле много сложностей, изучение которых требует длительного времени, но поскольку речь идет о вас, я охотно во всем разберусь. Могу пообещать это вам, cum quibus[19] сочувствую, как никому другому.

Ринуччо. Благодарю вашу милость, и хотя мне никогда не отблагодарить вас так, как вы того заслуживаете, в долгу я не останусь.

Амброджо. Кто-кто, а вы всегда исправно платили мне гонорар.

Ринуччо. Я пришел поговорить с вами. Нынче вечером мне нужно уехать во Флоренцию с мессером Джулио, живущим у меня в доме. Мы едем по его делам на восемь дней — при условии, что я не опоздаю на суд.

Амброджо. Поезжайте на здоровье: как вам известно, через два дня in civilibus[20] начнутся каникулы, и суды будут закрыты до начала поста.

Ринуччо. Так я и думал, но все же не мог уехать, не предупредив вашу милость.

Амброджо. Вы правильно поступили, ибо в судебных тяжбах, помимо всего прочего, очень важно, чтобы кто-то двигал дело.

Ринуччо. Надеюсь, ваша милость соблаговолит тем временем углубиться в дело и разрешить упомянутые вами сложности, а в счет благодарности за свои труды получить пока это скудо.

Амброджо. Очень любезно с вашей стороны, хоть это вы и напрасно.

Ринуччо. У вашей милости будут какие-нибудь поручения?

Амброджо. Хорошенько отпразднуйте карнавал с флорентийками.

Ринуччо. За этим дело не станет. Ага, клюнул, старый изменщик!

Амброджо. Удачно получилось: он мне и денежки дал, и удобства создал — так что хныкать нечего. Теперь поглядим, искренне пишет мадонна Анфрозина или нет, и сколь я могу доверять ее обещаниям. Ох уж эти женщины! Ежели она сделает то, о чем говорится в ее записочке, я проведу карнавал в Пизе получше, чем эти молокососы во Флоренции. Кабы передать через мадонну Вердиану мадонне Анфрозине мое «да» прежде, чем он придет, и сообщить время, я смог бы сэкономить, а так придется ей платить. Где ее искать, чтобы отправить с поручением? Но где бы она ни была — я сыщу ее и доведу дело до конца. Скорее на поиски! Джаннелла! Джаннелла! Джаннелла!

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Джаннелла, мессер Амброджо.

Джаннелла. Чего изволите, сударь?

Амброджо. Неси мое платье и шляпу, быстро! Что ты на меня уставился, осел? Что ты делаешь?

Джаннелла. Хочу отнести это в дом.

Амброджо. Черт побери! Хочешь оставить меня здесь в исподней рубахе и без шляпы? Подай сначала платье, холера тебе в бок! Ну и болван! И тем не менее, при всей его тупости, лучше держать такого, на которого я могу положиться, чем какого-нибудь шустрого умника, который водил бы меня за нос.

Джаннелла. Держите.

Амброджо. Дай сюда. Слушай, Джаннелла: мне надобно отлучиться по важному делу. Никуда не уходи, доколе я не вернусь. Ступай в дом. Постой, осел! Что ты должен сделать?

Джаннелла. Не знаю.

Амброджо. Потому что бестолочь! Ты должен запереть эту дверь на засов и до моего возвращения не отпирать и никого не выпускать из дома. Ты меня понял?

Джаннелла. Сейчас узнаете. Запираю. Слышите?

Амброджо. Да, все в порядке. Теперь я могу спокойно уйти. Не будь в доме этого осла, положение мое было бы хуже некуда.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Мессер Джулио и Джорджетто, со свертком под одеждой.

Джулио. Как видишь, Джорджетто, не дальше как нынче ночью мессер Ринуччо насладится любовью, я же останусь на бобах.

Джорджетто. Пусть нам скажет спасибо: один бы он сроду до такого не додумался. Так что пеняйте на себя: кабы вы помалкивали, могли бы сами быть на его месте.

Джулио. Ты прав, однако я из той дурацкой породы людей, которые, если друг с ними советуется, стараются дать ему наилучший совет, пусть даже себе в ущерб. Ничего не поделаешь. А ты-то какого черта обещал ждать меня в церкви — и сам ушел? Если б дождался, возможно, я и не дал бы ему этого совета.

Джорджетто. Не раскаивайтесь в добром поступке и в том, что угодили дружку.

Джулио. Я раскаиваюсь в том, что сделал хуже себе. Будь проклят день и час, когда меня принесло в этот город. И ты хорош, не успел я изложить ему план действий, как тебя и след простыл. Вернись ты не сию минуту, а раньше, я бы еще мог что-то придумать.

Джорджетто. Знайте же, хозяин, — я за вас уже придумал. Нужно только, чтоб вы честно ответили на то, что я вас спрошу. Вы хотите, чтоб мессер Ринуччо взял нынче ночью мадонну Оретту, или нет?

Джулио. Что ты еще спросишь?

Джорджетто. Тогда ответьте на такой вопрос: хотите ли вы, чтобы ее взял он, или хотите сами ее взять? Смотрите мне в глаза.

Джулио. Вот привязался, болван!

Джорджетто. Болван? В таком разе, ежели я не уложу вас нынче ночью с мадонной Ореттой, разрешаю вам убить меня или упечь в тюрьму; но поскольку вы этой глупости не сделаете, можете, коль хотите, не разговаривать со мной.

Джулио. Чтобы я тебе поверил и не выглядел при том легковерным, объясни, как ты это сделаешь?

Джорджетто. И объясню. Держите. Прочитайте эту записку, я хочу, чтоб вы знали, на что способен ваш слуга Джорджетто. Гляньте, кому пишут.

Джулио. «Дорогой, как дочь, мадонне Оретте Сисмонди, супруге мессера Амброджо да Кашина, на дом».

Джорджетто. Думаете, все про родственные отношения? Читайте теперь, от кого письмо.

Джулио. «С материнским чувством Анфрозина де’Гваланди, в своем доме». Интересно, чья же это рука? Кто писал?

Джорджетто. Моя работа. Да вы читайте, читайте. Думаете, давеча, когда я вас бросил, я с сачком за бабочками гонялся? Не такой уж я дурак. Читайте вслух, мне охота послушать, а то я не перечитал.

Джулио. «Поелику сын мой…»

Джорджетто. Ой, начните с начала, ежели можно.

Джулио. С начала так с начала. «Дорогая и мною любимая, как дочь! Пришло время, коли ты не раздумала, выполнить наш с тобой уговор и отомстить любезному твоему супругу. Поелику сын мой уехал вечером со своим другом во Флоренцию, я отправила сказать твоему мессеру Амброджо, чтобы нынче вечером ровно в три часа он был у калитки моего сада. Я впущу его и проведу в нижнюю комнату. Посылаю тебе одежду, которую ты просила, и жду тебя у своих дверей. Приходи, поелику такие возможности случаются не каждый день. Будь здорова. Февраля двадцать четвертого дня 1549 года. Твоя Анфрозина и так дальше. Особливо постарайся, чтоб служанка твоя ничего не заметила и все было шито-крыто».

Джорджетто. Понятно, почему шито-крыто?

Джулио. Непонятно, что ты затеял.

Джорджетто. Зато мне понятно, а это главное. Ежели записка и эта одежда попадут в руки мадонны Оретты, увидите, что будет.

Джулио. А ведь я заметил, что ты прячешь что-то под плащом, да не догадался спросить, что там у тебя. Покажи-ка. О, так ведь это вещи из моего гардероба!

Джорджетто. Ну и что вы на это скажете?

Джулио. Что ты задался целью впутать меня в неприятности. Э, да тут и борода, которую я купил у парфюмера.

Джорджетто. Для бороды лицо найдется. Ежели хотите, чтоб ваши тряпки и борода послужили приманкой, на которую поймается этот остолоп мессер Ринуччо, дайте их сюда — я опять узел свяжу. Идите домой и ни в коем разе носа на улицу не высовывайте, не то все дело испортите.

Джулио. Но могу я в конце-то концов услышать, что ты затеваешь?

Джорджетто. Положитесь на меня и идите, куда вам сказано, чтоб я вас больше здесь не видел. Уж вы-то знаете, на что я гожусь.

Джулио. Будь по-твоему. Если же окажется, что я дал провести себя на мякине, я буду последним дураком.

Джорджетто. Кого мы проведем на мякине, так это старика. Как говорил Градасс,{176} предоставьте действовать мне.

Джулио. Смотри только, чтоб не было разговоров на всю Пизу.

Джорджетто. Будьте покойны. Итак, за дело, игра начинается. С кем бы мне отправить записку и вещи, чтобы они попали в нужные руки? Сам снесу — благо меня почти никто не знает! Сделаю на манер мошенников, что держат кочан на виду, а каплуна под полой: тряпки притащу открыто и скажу, будто хозяйка шлет их мадонне Оретте, которая собирает вещи для монастыря, письмецо же припрячу до тех пор, покуда не представится возможность отдать. О, сколько творится надувательства под прикрытием тряпок для монастырей! Недаром, где вещи для обители, там и сводни! Я знаю, доктора нет дома, — только что видел его на набережной, а посему без опаски поспешу к его дому.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Джаннелла и Джорджетто.

Джаннелла. Кто там?

Джорджетто. Свои. Открывай, Джаннелла.

Джаннелла. Ступай с Богом, сводник несчастный!

Джорджетто. О Господи! Одно из двух: не то ему дьявол нашептывает и он раскусил меня, не видя, не то по запаху учуял, как собака. Эй, Джаннелла, открой, что ли!

Джаннелла. Ишь чего захотел, холера тебе в бок!

Джорджетто. Не мне, а тебе. Хорошенькое дельце: вместо того чтоб открыть, этот полоумный держит дверь на запоре, будто я заразный. Да открой же ты, черт бы тебя подрал! Я кое-что из платья хозяйке принес для представления.

Джаннелла. Хозяйке, говоришь? Хозяйке? Ну так ступай с Богом.

Джорджетто. Вот разорался, скотина, чтоб ему костей не собрать! Боюсь, старик вернется скорее, чем эта бешеная тварь откроет, и тогда ни черта у меня не выйдет. Ого, двадцать четыре часа бьет! Дело дрянь!

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Мадонна Вьоланте, сестра мадонны Оретты, Джорджетто и Джаннелла.

Вьоланте. Не успела оглянуться, как двенадцать бьет. А мы еще на улице.

Джорджетто. Какие-то женщины сюда идут. Кто такие?

Вьоланте. Хорошо, что нам уже недалеко.

Джорджетто. Поспешают.

Вьоланте. Дай вам Бог доброго вечера.

Джорджетто. Добрый вечер и доброго года вашей милости. Не трудитесь стучать, сударыня.

Джаннелла. Коли ты не уберешься к чертовой бабушке, я возьму полено и проломлю тебе башку!

Вьоланте. Веселого мало. За дверью этот полоумный, а доктора, похоже, нет дома.

Джорджетто. Его нет, сударыня.

Вьоланте. Долго нам тут стоять? Открой, Джаннелла! Я мадонна Вьоланте, сестра мадонны Оретты, открой, голубчик.

Джаннелла. Зря голос меняешь, не поможет, хе-хе-хе! Я тебе не открою.

Джорджетто. Ну чем не осел? Битых три часа продержал меня под дверью, а я всего-навсего из платья кой-чего принес, меня моя хозяйка к мадонне Оретте прислала, которой, ежели не ошибаюсь, требуются вещи для каких-то монахинь.

Вьоланте. Да, да, для наших монахинь, что завтра комедию разыгрывают. Поэтому я и хочу переночевать у мадонны Оретты. Коль скоро мне удастся попасть в дом, вы сможете, дабы не утруждаться, передать ей вещи через нас: они не пропадут.

Джорджетто. Знаю. Но я хотел еще и письмишко от хозяйки вручить.

Вьоланте. А кто ваша хозяйка?

Джорджетто. Мадонна Анфрозина де’Гваланди.

Вьоланте. Кто? Вы так тихо говорите.

Джорджетто. Мадонна Анфрозина де’Гваланди. А говорю я тихо по одной простой причине: она наказала, чтоб служанки не слышали, поскольку предоставляет вещи втайне от сына. Письмо же мне велено отдать в собственные руки.

Вьоланте. Кажется, я догадываюсь, почему. Можете со спокойной совестью дать его мне, а хозяйке скажите: отдал, дескать, Вьоланте, ее сестре, и дело с концом.

Джорджетто. Возьмите. Еще она приказала, чтоб доктор его ни в коем разе не видел, я вас предупреждаю.

Вьоланте. Он и не увидит. Я прекрасно понимаю, что оно не для его глаз. Отдайте вещи моей служанке — возьми у него узел! — и отправляйтесь на все четыре стороны. Кланяйтесь от меня вашей хозяйке.

Джорджетто. С удовольствием. Еще она велела на словах передать, чтоб мадонна Оретта все сделала в точности, как сказано в письме.

Вьоланте. Все сделает, пусть не сомневается.

Джорджетто. Так я пошел?

Вьоланте. Идите, помогай вам Бог. Эй, Джаннелла, не заставляй меня торчать здесь до утра!

Джаннелла. Дождешься, что я тебе по шеям надаю, ежели добром не уйдешь!

Вьоланте. Чтоб ты сдох вместе с тем, кто тебя нанял! А вот и он сам, старый ревнивец, — совсем из ума выжил.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Мессер Амброджо, мадонна Вьоланте, Джаннелла.

Амброджо. Теперь можно сказать, что она пылает не меньше моего, если не больше. Ибо не успел уехать ее сын, как она посылает сказать мне, чтобы приходил сегодня ночью. Сегодня так сегодня.

Вьоланте. Полюбуйтесь на муженька Оретты: еле ноги волочит! Ему в могилу пора, а он на стороне переспать затеял.

Амброджо. Ну вот, сходил к аптекарю, взял порцию эликсира и сиропа орехового, дабы взбодриться и начало природное укрепить: как-никак турнир предстоит — и копье должно быть наготове.

Вьоланте. Откуда это вы в такую пору, а, зятек?

Амброджо. О, Вьоланте! Я тебя не заметил. Как поживаешь?

Вьоланте. Хорошо. А вы?

Амброджо. Превосходно. Я от цирюльника. Что скажешь — краше я стал?

Вьоланте. Да, сударь. Я вас за юношу приняла или за влюбленного.

Амброджо. Отчего так, дорогая свояченица?

Вьоланте. Оттого, что вы на себя столько духов вылили.

Амброджо. Что особенного? Захотел и надушился. А ты тут зачем?

Вьоланте. Пришла переночевать у Оретты. Я думала, ежели вы не против, пригласить ее завтра утром в монастырь — комедию посмотреть, которую играют монахини.

Амброджо. Сколько можно комедий! Помешались на них — что вы, что они! Когда бы их нужда заставляла, как они утверждают, они нашли бы другое дело, чем комедию-то ставить. До комедий ли нынче? Предоставили бы играть комедии герцогу и кардиналам, а сами бы пряжей занялись!

Вьоланте. Господь с вами, мессер Амброджо. Бедняжки такие же люди, как мы, и пусть у них тоже будет какое-нибудь развлечение. Вы имеете предложить что-то другое?

Амброджо. Я свое мнение высказал. Что это за узел?

Вьоланте. Вещи, которые я для них собрала.

Амброджо. Показывай! Развяжи. Да тут и ажурные чулки! Гляди-ка, панталоны с иголочки! Тоже в монастырь пойдут?

Вьоланте. А вам бы хотелось, чтоб они пошли для ряженых, для маскарада?

Амброджо. Я не уверен, что их не приготовили для глупцов и для скверных людей.

Вьоланте. Вот тебе и на! Вечно вы худое подозреваете.

Амброджо. Так уж я устроен. Открывай, Джаннелла.

Джаннелла. Обманщик! Ты мне осточертел! Коли я выйду…

Амброджо. Открывай, скотина! Я мессер Амброджо.

Джаннелла. Чума — вот ты кто! Долго ты будешь разными голосами говорить?

Вьоланте. Он вас так же впустит, как меня впустил.

Амброджо. Да откроешь ты наконец, скотина безмозглая?

Джаннелла. Погоди, погоди.

Вьоланте. Кажется, одумался.

Джаннелла. Получай!

Амброджо. Ой-ой-ой!

Вьоланте. Помилосердствуй!

Джаннелла. О хозяин, простите меня, я вас не признал. Вам больно?

Амброджо. А ты как думал, черт бешеный? Холера тебе в бок!

Вьоланте. Бедняжечка! Так ему и надо!

Амброджо. Вьоланте, иди в дом и скажи мадонне Оретте, чтобы приказала жарить голубей, коль скоро они еще не на огне, и собирать на стол: я хочу отужинать нынче пораньше — есть небольшое дело, по которому мне придется уйти.

Вьоланте. Ну что ж, все ясно. Давай вещи. А вы обе живо домой, да не зевайте по сторонам! Завтра утром пораньше зайдете за мной. Я закрываю?

Амброджо. Нет, пусть будет открыто.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Мессер Амброджо, Джаннелла, в дверях.

Амброджо. Джаннелла! Джаннелла! Куда тебя черт унес?

Джаннелла. Бегу, сударь. Я относил палку.

Амброджо. Поди сюда. Ну что ты стал в дверях — и ни с места?

Джаннелла. Сами и наказывали, чтоб я от двери никуда.

Амброджо. Джаннелла, ты знаешь, как я тебя люблю. Я не раз говорил, заботясь о тебе, что благодаря латыни ты не пропадешь после моей смерти. И доколе я жив и здоров, я хочу сделать из тебя человека весьма ученого.

Джаннелла. У меня только и надежды что на вашу доброту.

Амброджо. И поскольку я знаю, что тебе ведомо — а ежели неведомо, то я тебе скажу, дабы ты усвоил, — что подобно тому, как omnis labor optat praemium,[21] так omnis praemium presupponit laborem.[22]

Джаннелла. Амброджо, вы ж понимаете, что я покуда еще не так силен в псалтири, по которой вы меня обучаете, чтоб разобраться, о каком таком рассупонивании и о какой раболеме вы толкуете. Сделайте милость, скажите, что от меня требуется, да только не на греческом и не на еврейском скажите, а не то я с ума сворочу.

Амброджо. Ты прав. Кто брюхом здоров, тот просит бобов.

Джаннелла. Вот это другое дело! От бобов я не откажусь, а насчет рассупонивания надо подумать.

Амброджо. Я хочу, чтобы ты понял следующее: в благодарность за мою доброту ты должен служить мне еще усерднее и должен быть готов подвергнуть себя опасности.

Джаннелла. Опасности? Да я для вас ночью на кладбище пойду, пуп для вас надорвать не побоюсь!

Амброджо. Это за мою доброту. А за такую любовь к тебе, как моя?

Джаннелла. Господь свидетель, я вас тоже люблю. И ежели нынче я на вас с палкой налетел, так это, во-первых, для вашего же блага, а во-вторых, я не поверил, что вы это вы.

Амброджо. Забудем об этом — дело прошлое. Поговорим лучше о том, что впереди. Сегодня вечером мне понадобится твоя помощь. Но имей в виду, мне нужен помощник с сердцем льва.

Джаннелла. Кому-нибудь накостылять?

Амброджо. Нет. А быть может, да. Я тебе все скажу, Джаннелла. Но смотри у меня, чтобы ни единому человеку не проболтаться.

Джаннелла. Не бойтесь, я буду нем, как рыба.

Амброджо. Сегодня вечером я получил записку от одной дамы из нашего города: она хочет, чтобы я побыл с ней начиная от двух часов ночи. Но так как у меня имеются кое-какие подозрения, я думаю взять тебя с собой, дабы при необходимости ты мне помог.

Джаннелла. В чем помог?

Амброджо. Ты не слышал? Защитил, если на меня нападут. Поскольку я опасаюсь, кабы нас не узнали, то рассудил, что мы переоденемся — так будет надежнее — и с кинжалами под платьем отправимся туда, где предстоит работа.

Джаннелла. Я тоже должен работать?

Амброджо. Ты нет, твое дело слушать, что я говорю, только и всего.

Джаннелла. Как так? Я понял, что вам и по этой части помощник нужен.

Амброджо. Черта с два! Нет уж, предоставь это мне. Я войду в ее дом, который тут неподалеку, а ты останешься у двери и будешь ждать, пока я не позову тебя на помощь.

Джаннелла. Вопрос еще, услышу ли я.

Амброджо. Я позову громко.

Джаннелла. Звать, черт подери, не надо, а то нас узнают и на пару отправят в тюрьму. Лучше подайте условный сигнал.

Амброджо. Правильно говоришь. Лучше условный сигнал. Итак, коль скоро ты мне понадобишься, я покашляю: кхе-кхе. А хочешь — свистну.

Джаннелла. Что в лоб, что по лбу! Да в Пизе всякую ночь такие сигналы на каждом шагу услышишь — не наделать бы мне по ошибке глупостей каких.

Амброджо. Постой. Я крикну, как во Флоренции кричали по ночам в тридцать втором году:{177} «Кис алья?»

Джаннелла. Что? Мудрено уж больно, неучу вроде меня вовек не запомнить. Лучше три раза ухнете, ежели я понадоблюсь: уху-уху-уху!

Амброджо. Это же по-совиному!

Джаннелла. А какая вам разница? Зато я мигом смекну. Так что кричите по-совиному.

Амброджо. Ладно, буду ухать.

Джаннелла. Хозяин, а как ваша мадонна Оретта посмотрит на то, что вы уходите среди ночи? Этакое с вами и днем-то редко случается.

Амброджо. Я все продумал. Скажу ей, будто за мной прислал комиссар, коему необходимо обсудить одно дело и до утра сообщить свое решение его светлости.{178}

Джаннелла. Еще вопрос, поверит ли она.

Амброджо. А я так поведу разговор, чтоб поверила.

Джаннелла. Плохо, коли она увидит вас переодетым.

Амброджо. Дурак ты, дурак. Думаешь, я выряжусь, чтобы попасться ей на глаза? Она будет с сестрой в зале, мы же под предлогом, будто нам нужно кое-какие бумаги захватить, переоденемся внизу, в кабинете.

Джаннелла. А во что?

Амброджо. Найдем. Хотя бы в плащи, которые я велел сшить для двух пажей в бытность свою подестой в городе Форли. Пошли ужинать — уже, наверно, второй час.

Джаннелла. Надо наесться вдоволь, чтоб если уж помирать, так хоть на сытое брюхо.

Амброджо. Мне лучше не переедать перед работой, а то прыти не будет. Советую и тебе не объедаться.

Джаннелла. Ну, из меня-то плохой работник, ежели я брюхо не набью, как барабан.

Амброджо. Тогда набивай. Раз от этого зависит твоя удаль, тебе виднее. Идем.

Джаннелла. Да будет благословенна эта дама! Почаще бы она так.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Мессер Ринуччо, один.

Ринуччо. Пробило два. Еще немного — и мессер Старьёджо выйдет из дома. Во избежание ошибки мне лучше дождаться где-нибудь здесь, пока он не появится: тогда, буде он не возьмет с собой это ничтожество Джаннеллу, я прикажу, чтоб ему не открывали. Чего ради запирать старика в ловушке, коль скоро Джаннелла останется в доме? О, жалкая доля влюбленного! Презренный слуга, коего жизнь не стоит ломаного гроша, может сделать меня счастливейшим или несчастнейшим человеком на свете в зависимости от того, выйдет он из дому либо нет. Все же я надеюсь на лучшее и не поверю, чтобы Фортуна не желала благополучного исхода моей любви, когда обстоятельства сложились столь удачно, что этот выживший из ума старик, который на ладан дышит, влюбился в мою матушку. И уж точно, кабы не это обстоятельство, скорее бы рак свистнул, чем я остался наедине с мадонной Ореттой, — такова ревность этого безумца. Внимание, дверь открывается. Слава Богу, это переодетый старик.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Мессер Амброджо и Джаннелла, переодетые, мессер Ринуччо.

Амброджо. Ты взял кинжал и щит?

Джаннелла. Да, сударь. Чертова шляпа — на глаза налезает.

Ринуччо. Джаннелла с ним. Все идет как по маслу.

Амброджо. Запри дверь.

Ринуччо. Что это они на себя напялили?

Амброджо. Хорошо закрыл?

Джаннелла. Да, сударь. Будь они прокляты, эти кинжалы!

Амброджо. Проверь кольцо — лег ли на место засов. Я хочу быть спокоен.

Ринуччо. Мне лучше убраться, пока они меня не заметили и не заподозрили неладное. Заодно дам знать мессеру Джулио, что птичка летит в сети.

Амброджо. Какого черта ты дергаешь дверь?

Джаннелла. Гляжу, хорошо ли закрылась.

Амброджо. Хватит дергать! Ты что, хочешь, чтобы Аньола высунулась из окна и увидела нас в этом наряде?

Джаннелла. По правде говоря, у меня не запирается.

Амброджо. Ты же сказал, что запер.

Джаннелла. Засов заело. Может, мне лучше остаться и сторожить дверь?

Амброджо. Ты у меня останешься, осел, холера тебе в бок! Сам не знаю, кто мне мешает сломать этот кинжал о твою голову. Отойди!

Джаннелла. Не зря я дергал, вот и поддел засов. Запираю.

Амброджо. Отойди, говорю. Хватит, больше не желаю никому верить.

Джаннелла. Да что, по-вашему, было бы, кабы двери не запереть? Думаете, любовники набегут и примутся по очереди кольцо ощупывать?

Амброджо. Теперь я могу быть спокоен — собственными руками проверил. Тем не менее, Джаннелла, будет лучше, коль скоро, сопроводив меня, куда мне нужно, — а это в двух шагах, — ты, как только я войду, вернешься и посмотришь, не шляется ли кто вокруг; и доколе я буду там, твое дело бегать от дома моей дамы до нашего и обратно. Таким образом, ты, в случае чего, засаду и там, и тут обнаружить сумеешь, да и не замерзнешь.

Джаннелла. Мне уже холодно: зря не надел свой капюшон.

Амброджо. Какой еще капюшон? Согреешься, коли руки придется пустить в ход. Смотри же, не робей!

Джаннелла. Ежели надо, я и ноги в ход пущу. Не маленький!

Амброджо. Как ты думаешь, нас можно узнать?

Джаннелла. Еще чего! Да нас сам черт не признает. Надень мы маски, можно было бы подумать, что на маскарад собрались.

Амброджо. На маскарад собрались или спятили — не все ли равно, кто что подумает? Мне важно одно — чтоб меня не узнали. Да и карнавал на носу. Ступай вперед и смотри, нет ли кого на улице.

Джаннелла. Сами вперед идите, вы же хозяин, вам и положено.

Амброджо. В штаны наложено! Трясешься? Я слышал, что ты сказал.

Джаннелла. А как тут не трястись, когда я боюсь. Я хотел сказать, что замерз.

Амброджо. И то и другое. Я тебе верю, не трудись объяснять. А кинжал-то на что? Можно подумать, что на тебя самого с кинжалом напали.

Джаннелла. Ладно уж, двинулись, коли вам угодно. Мне бы ваши заботы! Я помираю от холода в этой полосатой одежке. Ежели вы намерены топтаться здесь, то я пошел от вас в дом. Вон уже три часа пробило.

Амброджо. Самое время. Идем, мне послышались чьи-то шаги.

Джаннелла. Кто бы это ни был, у нас свои дела.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Мадонна Оретта, переодетая мужчиной, одна.

Оретта. Как жалка и несчастна женская наша доля, в состоянии понять, да и то лишь отчасти, только тот, кто представит, сколько мы испытываем неприятностей и скольких лишены удовольствий. Чаще всего нам приходится жить под жестоким гнетом. Мужчины, беря жену, почти всегда берут ее по своему выбору, нам же подчас — и я, увы, могу служить тому подтверждением — приходится выходить за такого, кто, не говоря уж о разнице в возрасте, при которой он более в отцы нам годится, нежели в мужья, до того груб и бесчеловечен, что скорее двуногой скотиною, чем человеком, зваться может. Оставим, однако, сетования на несчастную долю других и поговорим о моей, из несчастных несчастнейшей. Я замужем за мессером Амброджо, что мог бы быть мне дедушкой. О, он богат! И при этом мне нельзя съесть лишний кусок хлеба. Мало того, что муж у меня старик, так он еще, на мою беду, и ревнивец, и хоть ревнует понапрасну, но до того сильно, что сильнее, думаю, невозможно. Из-за его ревности я лишена удовольствий за пределами дома, а из-за его старости — удовольствий домашних. Судьбе же недостаточно было всех моих несчастий, и она сыграла со мной еще одну злую шутку, еще больше насмеялась надо мной, сделав так, что мой старый безумец, коему, похоже, враз изменили силы разума и силы телесные, влюбился. Бедная Оретта, только этого тебе недоставало! В итоге — пожизненное заточение и старик супруг, ревнивый, влюбленный, впавший в детство. Дошло до того, что я, дабы вернуть его домой, должна в четыре часа ночи перелезть в мужском платье через ограду сада и, выбравшись на улицу, пройти по Пизе переодетой, войти в чужой дом и смириться с тем, что меня, возможно, сочтут тою, кем я никогда не была и быть не хотела. И если бы я не надеялась с помощью этого лекарства вправить мозги полоумному старикашке, я бы действовала по-другому. Чу, скрипнула дверь — кажется, у мадонны Анфрозины. Так и есть. Вот и служанка мне сигнал подает. Пора, птичка в клетке; явился, почтеннейший, добро пожаловать!

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Джаннелла, один.

Джаннелла. Я проводил хозяина. Доставил в целости к дому дамы. Мне повезло — не пришлось ни с кем драться. Кроме того, я узнал нынче две вещи, в которые сроду бы не поверил: первая — что хозяин влюбился; вторая — что мадонна Анфрозина занимается такими делами. Я-то думал, старику дай Бог дома управиться, а ему, оказывается, докучает искушение плоти. Да и мадонна Анфрозина казалась мне наполовину святой. Считай, на другую половину она дьявол. Вот уж впрямь поди разберись в любовных шашнях! У кого зуд, тот сам чешется или ищет, кто б его почесал. Кабы и мне так! А я в четыре часа ночи ношусь по городу переодетый и сторожу, чтобы, покуда хозяин в чужие ворота стучится, у него самого дверь не высадили, хоть он того и заслуживает.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Мессер Ринуччо и Джаннелла.

Ринуччо. На моих глазах мессер Старьёджо вошел в западню. Погляжу я на него, когда… А это еще кто? Что он тут забыл? Так-так.

Джаннелла. Черт побери! Я тут от холода подыхаю, а хозяин удовольствие получает.

Ринуччо. Господи, да ведь это Джаннелла! Склеп охраняет. Погоди же у меня!

Джаннелла. Сколько можно! Ох-ох-ох, сил моих больше нету.

Ринуччо. Защищайся, трус!

Джаннелла. Пощадите бедного слугу!

Ринуччо. Заткнись! И брось кинжал. Слава Богу, из оруженосца такой же вояка, как из хозяина доблестный рыцарь в постели. Что я вижу! Так и есть — полотенце в окне. Мадонна Аньола не подкачала. Очередь за отмычкой. Отпираем. Красотка — наша. Путь открыт, враг повержен.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Джорджетто, один.

Джорджетто. Покуда хозяин ведет рукопашную баталию в лагере доктора, послежу-ка я за тем, чтобы его раньше времени внезапно не атаковал мессер Ринуччо, который, сгорая от нетерпения, поспешил к дому доктора за добычей, но, найдя его пустым, тотчас воротится. Тоже мне разбежался! Думаю, такой оборот будет ему не по вкусу, только виноват-то он сам. Теперь мой хозяин видит, чего я стою. Благодаря мне мессер Старьёджо сидит запертый во дворе, а он на пару с его женой в постели лежит, и я, ежели понадобится, могу подтвердить, хоть и не видел в темноте, зато очень даже хорошо слышал, что он плотью с ней породнился. Я их одобряю: больше дела, меньше слов. Мадонна Оретта не сравнит обхождение мессера Джулио с обхождением своего обалдуя, который, на манер Риччардо да Кинцика из «Декамерона»,{179} всегда должен численник под рукой иметь. У моего же хозяина численник выпал из-за пояса, и они могут малость разговеться: дал Бог роток, дал и кусок. Но что это я говорю — малость? Будто одной ночкой все и закончится! Как бы не так! И сколько бы на пальце у старика ни оставалось кольцо, которое дьявол дал живописцу, рога у него вырастут подлиннее, чем у Актеона, по женской милости!{180} Надо быть последней дурой, чтобы упустить такую возможность, чтобы видеть лакомство — ешь сколько хочешь — и не протянуть к нему руку, не положить в рот. Для этого нужно быть глупее этого мессера Овечки, который, покуда ему наставляют рога, кричит во дворе по-совиному что есть мочи. Я чуть скулы от смеха не своротил, слушая, как он выводит песенку совы. Дуракам закон не писан.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Джаннелла и Джорджетто.

Джаннелла. Уф! Я так бежал, что чуть было не помер.

Джорджетто. Господи, он выбрался — не иначе как запор сломал!

Джаннелла. Мне и полгода не хватит в себя прийти.

Джорджетто. Он? Нет. Так-так-так, да ведь это придурок Джаннелла. Какого черта он ищет на земле?

Джаннелла. Господи, мне бы кинжал мой найти.

Джорджетто. Что ты там ищешь? Эй!

Джаннелла. Ой, не бейте меня, это не я!

Джорджетто. Поди сюда, осел! Кто тебя собирается бить? Ты что ищешь?

Джаннелла. Свой кинжал — я его сейчас только обронил.

Джорджетто. Откуда ты взялся? Разве такие ратники еще не перевелись? Тебе только султана из куриных перьев недостает для приманки лисиц.

Джаннелла. Я почему его обронил? На меня человек полтораста напали.

Джорджетто. Улепетывает. Эй, ты куда? Убежал, скотина. Что-то мессер Ринуччо долго не выходит. То ли его там нет, то ли выйти не может. Но запор-то открыт — значит, он там. А ежели там, чего не выходит? Вот возьму да запру его. А потом сам женским сословием займусь — не одним же молокососам нынче ночью мясоед праздновать. Тем паче, все эти хлопоты-перехлопоты подняли голубчика, который, почитай, целый год спал.

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Джаннелла, один.

Джаннелла. Плакал мой кинжал! И ножны в придачу. Было, да сплыло. Проклятые шуры-муры! Чертов хозяин — чтоб он провалился вместе со своей полюбовницей! Дрянную ночку они мне устроили — еще немного, и меня бы изрубили на куски. Чу! кажется, я слышу сигнал. Господи, так и есть! Как назло — хозяин попал в передрягу, а я без оружия. Что делать? Кабы у меня хоть ключ был от дома! Все пуще кричит. Бедненький. К Всевышнему обращайся, я тебе не помощник. Сюда бегут — я слышу топот толпы. Ох и отдубасят меня!

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Мессер Амброджо, Джаннелла.

Амброджо. Кхе-кхе-кхе. Домой, домой!

Джаннелла. Ой, это хозяин. Что с вами, хозяин?

Амброджо. Худо мне, Джаннелла! Кхе-кхе-кхе, я продрог до костей.

Джаннелла. Что случилось?

Амброджо. Холера им в бок — и женщинам, и мужчинам! Кхе-кхе-кхе. Попробуй после такого не закашляй! Кхе-кхе.

Джаннелла. Где это вы простыли? Неужто в постели мадонны Анфрозины?

Амброджо. Чтоб ее Бог наказал, обманщицу! Всю ночь во дворе меня продержала — я чуть не околел от холода. Кхе-кхе-кхе. И могу тебе сказать, что имел по твоей милости удовольствие изображать сову. Легче было удавиться, чем дождаться от тебя помощи. Кхе-кхе-кхе.

Джаннелла. Ох, хозяин, не одному вам досталось. На меня добрых три сотни вооруженных молодчиков напало — окружили меня и задали жару, искололи всего, в решето превратили. Ежели хотите знать, я в этой свалке обронил ваш кинжал.

Амброджо. Ты его потерял?

Джаннелла. Нет, сударь. Я так понимаю, что они его захватили.

Амброджо. Чтоб тебе ни дна ни покрышки, раззява ты этакий! А мой кинжал сломался, когда я ковырял им в замке, пытаясь выбраться из треклятого двора, где меня заперли; но он-то меня и выручил: кабы нечем было дверь отпереть, я бы в сосульку превратился из-за этой обманщицы. Ну да ничего, ежели буду жив, я ей отплачу. Тем хотя бы, что она и ее сыночек проиграют дело, которым я занимаюсь, кхе-кхе-кхе.

Джаннелла. Вот это правильно, хозяин! Честно сказать, не хочется, чтобы у нас в привычку вошло таскаться по ночам к женщинам. Оставьте мне сторожить вход в дом и запирать дверь изнутри. Уж я вам докажу, что неистовый Морганте{181} и тот в подметки мне не годится.

Амброджо. На ошибках учатся. Ой, кто-то трогал замок! Горе мне! Я погиб! Дверь отперта. Сюда входили. Какой ужас!

Джаннелла. Разве ключ был не у вас?

Амброджо. Ну и что? Кто-то обзавелся своим ключом. Бедный Амброджо! На старости лет…

Джаннелла. А может, обошлось без того, чего вы боитесь.

Амброджо. Где задета честь, да свершится месть! Стой, Джаннелла. Запри дверь снаружи, дабы никто не вышел.

Джаннелла. Смотрите, не пристукнули бы вас. Ну вот, теперь можно не бояться, кто б там ни был: ежели он не высадит дверь, ему не выйти. Вишь, в какую передрягу мы нынче попали из-за охоты с женщиной переспать! Как будто у хозяина своей в доме нет, да еще такой красавицы, или как будто в темноте они не все на один лад. Приготовились: я слышу шаги на лестнице. Не спешите, голубчики, успеете получить на орехи.

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Мессер Амброджо, Джаннелла.

Амброджо. Джаннелла, открой, открой скорее! Выпусти меня!

Джаннелла. Кто ты? Имя скажи.

Амброджо. Мессер Амброджо.

Джаннелла. Так я тебе и поверил! Докажи.

Амброджо. У тебя отняли кинжал.

Джаннелла. Этого мало. Какой сигнал ты должен был подать?

Амброджо. Уху-уху-уху!

Джаннелла. Совсем другое дело. Теперь я знаю, что вы — это вы.

Амброджо. О небо! О земля! Неужели я не ослышался? Мне больно! О бедный Амброджо! Видишь, на твою голову обрушилось несчастье, которого ты боялся!

Джаннелла. О чем это вы опять?

Амброджо. За что мне такое наказанье? Ну за что?

Джаннелла. Больно? Может, от холода опять бок прихватило?

Амброджо. Горе мне! Моя честь!

Джаннелла. Попробуйте разок-другой потянуться.

Амброджо. Я хочу, чтобы братья узнали, как блюдет она их честь и мою, когда меня нет. Принимать в доме любовников! Каково?

Джаннелла. Черт возьми, сколько я понимаю, это называется рогами!

Амброджо. Не знаю, как я удержался, чтобы не перерезать обоим горло. Запри дверь.

Джаннелла. А где ключ?

Амброджо. Откуда я знаю. Закрой на засов: кому-то ведь и замок отомкнуть раз плюнуть. Оставайся здесь и гляди, чтобы никто не вышел.

Джаннелла. На кой черт мне глядеть? Чтобы опять взбучку получить?

Амброджо. Вернись, говорю!

Джаннелла. Лучше я с вами пойду.

Амброджо. Ступай назад, сделай доброе дело.

Джаннелла. Да не хочу я ничего делать! Коли меня укокошат, люди скажут, что за дело, только мне ведь от этого не легче.

Амброджо. Куда ни кинь — все клин. Да пропади оно пропадом!

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Мадонна Оретта, мессер Джулио.

Оретта. После того, как его безумие, моя ревность и ваша хитрость побудили меня сделать то, чего сама бы я никогда не сделала, мне остается лишь сказать, что так суждено было тем, который волен нами располагать и которого велению, будучи не вправе его ослушаться, я не собираюсь противиться. А посему я прошу вас, мой мессер Джулио, чтобы, приняв во внимание обстоятельства, в коих я оказалась из-за вашей любви, вы соблаговолили мне помочь, дабы я не потеряла в глазах людей то, что вы заставили меня потерять вдали от сторонних глаз.

Джулио. Мадонна Оретта, считайте меня самым вероломным любовником из живущих на свете, коль скоро я не готов буду подвергнуть свою жизнь опасности и отдать ее во имя спасения вашей чести и вашей жизни.

Оретта. Что нам делать, ежели вернется мой старик? Глядите, окно открылось и кто-то вылезает. Кто это?

Джулио. Оставайтесь здесь, а я посмотрю. Пожалуй, спрячьтесь.

Оретта. Да поможет мне Бог избежать позора!

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Мессер Джулио, мессер Ринуччо и мадонна Оретта.

Джулио. Ну и ну!

Ринуччо. Ну и ну!

Джулио. Господи, это же мессер Ринуччо! Вот так так!

Ринуччо. Кто здесь?

Джулио. Мессер Ринуччо?

Ринуччо. Мессер Джулио! Вы не видели мадонну Оретту?

Джулио. Я знаю, что она устала вас ждать. Почему вы столь непростительно промешкали?

Ринуччо. Объясню на досуге. Где она?

Джулио. Здесь, рядом. А что?

Ринуччо. Мне нужно с нею поговорить. Идем к ней.

Джулио. Да вот же она. Мадонна, выходите, это ваш мессер Ринуччо.

Оретта. О мессер Ринуччо, с доброй ночью.

Ринуччо. С доброй ночью и доброго вам года. Что же это вы, мадонна, убегаете от вашего слуги?

Оретта. Мессер Ринуччо, да кабы я знала, что все подстроено вами или мессером Джулио, я бы не вышла, а вы бы не вошли в мой дом. Но, слава Богу, мы оба здесь. Все к лучшему. Однако что это вы через окно вылезли?

Ринуччо. По милости вашего мужа, который, вернувшись домой и найдя дверь незапертой, а также услышав меня в комнате с вашей сестрой и подумав, что я с вами, выскочил на улицу и, заперев дверь, побежал, сдается мне, к дому ваших братьев.

Оретта. Горе мне! Я пропала.

Ринуччо. Не плачьте, не тревожьтесь, мадонна Оретта. Ничто не препятствует моему счастью, не мешает наслаждаться вашей любовью после того, как мы с вашей сестрой нашли прикрытие на все случаи.

Оретта. Какое прикрытие? Горе мне!

Ринуччо. Идите сюда, я открою двери. О, чудо! Они не заперты! Заходите в дом и действуйте так, как скажет мадонна Вьоланте. И не тревожьтесь.

Оретта. Поручаю себя вам. Ради Бога!

Джулио. Мадонна, будьте покойны. Пока мы живы, вам не грозят неприятности; жизнь же наша останется вне всякой опасности, доколе мы будем знать, что вы милостивы к нам.

Оретта. О мессер Джулио и мессер Ринуччо! Выбраться из беды, не причинив огорчения близким, представляется мне невозможным! Дай Бог, чтоб это мне удалось так же, как я ваша и всегда буду ваша.

Ринуччо. Да будут благословенны эти уста!

Оретта. И уж коль скоро я ваша, то и поручаю себя вам.

Джулио. Мы же как ваши слуги целуем вам ручки.

Ринуччо. Хватит. Отложим на потом церемонии и рассуждения. Заходите в дом.

Оретта. Действуйте. Доброй ночи.

Ринуччо. Запритесь на засов.

Джулио. Мессер Ринуччо, вот вам возможность ради ее спасения поставить на кон состояние и жизнь.

Ринуччо. Не сомневайтесь, мессер Джулио: комар носа не подточит. Станем здесь, у нашего дома, и подождем старика. И ежели вас не разберет смех, завтра утром я угощаю вином.

Джулио. Не держи я вас за человека умного и рассудительного, я бы сейчас смеялся над вами, видя, какой оборот принимает дело, и слыша то, что вы говорите.

Ринуччо. Не сомневайтесь.

Джулио. А я и не сомневаюсь, ибо опасность бесспорна. Сомневаются, когда вилами по воде писано.

Ринуччо. Сомневаться нынче ночью следовало бы мне — после того, как меня надули, будто мячик, однако я не хочу роптать. В конечном счете мне скорее повезло, чем хватило ума. И поскольку дело приняло такой оборот, расскажите мне по крайней мере, мессер Джулио, как это случилось, дабы я знал на будущее, хотя, быть может, не всегда же мне попадать впросак, как нынче ночью. Обещаю и я наперед рассказать вам кое-что не менее занятное. Тем самым мы скоротаем время, покуда старик не вернется.

Джулио. Можно, я скажу правду? Вы не рассердитесь?

Ринуччо. Можно и даже нужно. Так и знайте — наперед все вам прощаю.

Джулио. Правду вам сказать, я с самого начала, с самого моего приезда в этот город, влюблен в мадонну Оретту; только я этого не показывал, ибо после того, как вы поведали мне о своей любви, я полагал, что, открывшись, огорчу вас и поврежу себе. Втайне же я разными путями искал встречи с нею и, поскольку ни один из них ни к чему не привел, жил в отчаянии.

Ринуччо. А я-то хорош, черт меня возьми! Так опростоволоситься!

Джулио. Особенно я отчаялся сегодня, когда увидел, как скоро и с какой легкостью вы можете осуществить свое намерение.

Ринуччо. Зачем же вы дали мне совет и нашли для меня легкий способ осуществить мое намерение?

Джулио. Затем, что когда вы как друг попросили у меня совета, я скрепя сердце предпочел поступить в ущерб себе, как этого требовал долг истинного друга, вместо того, чтобы обмануть вас и выиграть самому.

Ринуччо. Я всегда видел в вас верного друга, но тут — честь вам и хвала! — вы показали себя сверхверным.

Джулио. Не находя себе места, я, дабы излить душу, поведал обо всем моему Джорджетто, коему, как вы знаете, я охотно поверяю все свои тайны; после чего, сам на себя непохожий, я стоял, переодевшись служанкой, у двери вашего сада в ожидании старика, который явился в соответствии с нашим планом.

Ринуччо. Я видел, как он пришел. Но под каким предлогом вы его заперли во дворе?

Джулио. Впустив его во двор и заперев дверь, дабы он не мог выйти, я ему говорю: «Сударь, мы погибли! Мессер Ринуччо и мессер Джулио вернулись, они дома». Услышал это старый хрыч — и поджилки у него затряслись. Тут я его немного успокоил, сказал: «Все равно они куда-то собрались. Ждите меня здесь — чуть только выйдут они из дома, я к вам вернусь».

Ринуччо. Вы так долго с ним говорили, и он вас не узнал?

Джулио. Вот именно. Я весьма удачно подделал голос под женский. Да и не знает он меня — видел как-то с вами, но, по-моему, разговаривать нам не довелось. К тому же, когда он явился, он плохо соображал от любви, а уж когда услышал, что мы дома, и вовсе от страха перестал соображать. Таким образом, я ушел, а его запер во дворе.

Ринуччо. Перед этим бледнеет история мессера Риньери из «Декамерона».{182}

Джулио. Не успел я дверь запереть, подходит ко мне Джорджетто и, весь сияя, говорит: «Мессер Джулио, живо раздевайтесь и идите в комнату — мадонна Оретта вас ждет». «Не следовало бы и тебе усугублять мою боль», — говорю я ему. «Господь с вами! — отвечает он. — Я вам ее привел, идите к ней, только сделайте вид, что вы ее благоверный, и попробуйте ее приручить без лишних хлопот».

Ринуччо. И по-твоему, это хорошо — добиваться своего бесчестным путем!

Джулио. Я сбрасываю с себя платье служанки и вхожу, не вполне уверенный, что меня не заманили в ловушку. Не успеваю я переступить порог, как шею мою обвивают чьи-то руки.

Ринуччо. Все это, надо думать, происходило в темноте.

Джулио. Вот именно, что в темноте! Тогда я нащупываю лицо и, убедившись, что кожа нежная, чувствую желание заняться своим делом. Полураздетые-полуодетые, мы добрались до кровати, я совершенно сбился с панталыку, она говорила до того тихо, что я ничего не мог разобрать и, следовательно, не был уверен, мадонна Оретта она или нет, боясь, что Джорджетто привел мне другую женщину, и не осмеливаясь спросить: «Кто вы?» — либо сказать, чтобы она говорила громче; про себя же я твердил: «Если это мадонна Оретта, — что тем не менее представлялось мне невероятным, — я не хочу, чтобы она меня узнала».

Ринуччо. И тогда вы последовали примеру купцов, проверяющих товар на ощупь. Я угадал?

Джулио. Дело в шляпе. Мы можем сказать, что нам повезло. Только бы свистопляска не поднялась.

Ринуччо. Черт вас побери! Уж говорили бы за себя: мне повезло. Плакать не стану.

Джулио. Конечно, не станете, когда услышите, что торг будем вести сообща. Так вышло, что я действовал за вас. И насколько мне перепало в этот раз больше вашего, настолько в следующий раз вы отхватите больше меня — и мы будем квиты.

Ринуччо. Договоримся без всяких посредников. Рассказывайте дальше.

Джулио. Прошло уже немало времени с той минуты, как я возлег с ней, и боевой задор поутих, когда она, думая, что я ее благоверный…

Ринуччо. Ну да! Как будто нет разницы между возлежанием доктора и вашим! О, поверьте мне, мессер Джулио: ежели женщины этим не занимаются, то или потому, что не с кем, или случай удобный не подворачивается.

Джулио. Все может быть. Хотя я действительно думаю, что она думала, будто я ее благоверный, ибо учинила мне страшный нагоняй. «Ах, так, старый безумец! — шипела она. — Так? Дома мертвец мертвецом, а на стороне молодец молодцом! С кем это ты, по-твоему, услаждался? Ну-ка посмотри. Узнаешь? Кто я — мадонна Анфрозина или мадонна Оретта? Я направила по твоему следу лучших собак, а ты и не ведал. Таково дело, которым ты собирался заняться с комиссаром? Вот кого я так люблю! Вот из-за кого удерживаюсь получать удовольствие с другими, как это делаешь ты, изменник! Или, быть может, я не нашла бы с кем?»

Ринуччо. Еще как нашла бы! Тогда вам стало ясно, кто она?

Джулио. Да. И после того, как я дал ей выговориться, крепко держа, чтобы она из-под меня не вырвалась…

Ринуччо. Да ты бы ее и палкой не прогнал!

Джулио. Ей-богу, она хотела убежать.

Ринуччо. Убежала одна такая! А как насчет бабы, которая нехотя целого поросенка съела?

Джулио. Не знаю, что творилось в душе ее, но хорошо знаю, что когда я сказал ей, кто я и как ее люблю, она, сначала пытаясь вырваться, а потом умоляя отпустить ее, сделала все, дабы уйти. Я же, не желая, чтобы первый раз стал и последним, и удерживая ее, не допуская мысли, что вы не вернетесь, наговорил ей с три короба и убедил отдать вам и мне всю свою любовь. В мире и согласии мы пошли на новый приступ, дабы, когда вы вернетесь, вместе с вами посмеяться над вашим походом впустую; и в числе прочих приятностей мы имели то дивное удовольствие, что, пока мы пребывали вместе, старик во дворе ухал совой — черт его знает, что на него нашло.

Ринуччо. А кто его потом выпустил?

Джулио. Да никто. Он сам открыл — ковырял-ковырял в замке, тот поддался, и он выскочил, чем испортил нам все удовольствие. Ибо мы тотчас встали, оделись — и сюда, в расчете, что я успею водворить ее в дом раньше, нежели вернется он. Не вышло. Очень плохо — хуже быть не могло.

Ринуччо. Вы преувеличиваете, вот что я вам скажу. А теперь послушайте, что было со мной. Я выхожу из дома и, увидев полотенце в окне, отпираю дверь отмычкой и направляюсь в комнату, отпираю ее тем же способом, сбрасываю одежду и ложусь в постель.

Джулио. А в постели никого!

Ринуччо. Не спешите. Меня спрашивают: «Кто здесь?» Подделавшись под голос доктора, я ответствую: «Твой мессер Амброджо» — и придвигаюсь к молодому телу, уверенный, что это мадонна Оретта.

Джулио. И кто это был?

Ринуччо. Сестра мадонны Оретты, которая, как она мне поведала, пришла вечером, чтобы переночевать у нее, поскольку этак им сподручнее идти утром какую-то комедию в монастыре смотреть.

Джулио. А как она оказалась в этой постели?

Ринуччо. Сейчас скажу. Мадонну Оретту вызвала — так она думала — моя мать, предоставляя ей возможность застигнуть мужа на месте преступления, и ей нужно было уйти. На самом же деле ее вызвал этот негодник Джорджетто, чтобы отнять у меня и отдать вам. У мадонны Оретты с доктором есть, как вы знаете, трехлетний малыш, и поскольку он у них единственный, старик держит его в своей постели. Итак, мадонна Оретта должна была уйти, а чтоб не оставлять мальчонку одного, положила сестру в свою постель, дабы она за ним присмотрела.

Джулио. Ее ожидала славная ночка, и, думаю, она нуждалась в таковой не меньше, чем мадонна Оретта; ибо, по мне, ее муженек похож на доблестного рыцаря постели не более, чем мессер Амброджо.

Ринуччо. Само собой разумеется. Так вот, считая, что это мадонна Оретта, я к ней придвигаюсь и готовлюсь исполнить супружеские обязанности; она же, дикарка, отодвигается и говорит: «Ах, мессер Амброджо, оставьте, я не хочу!» И с этим «оставьте, я не хочу» захотела-таки, и я справил дело раз и другой.

Джулио. На здоровье! Но неужели она поверила, что вы мессер Амброджо?

Ринуччо. Да, она сама мне сказала. И сказала, что изо всех сил сдерживала страсть, дабы не открылось, что она не мадонна Оретта. И я этому верю, ибо она говорила тихо-тихо. Она призналась, что была удивлена тем, сколько в старике силы.

Джулио. А как она думала — где была мадонна Оретта?

Ринуччо. Она решила, что та под видом, будто идет к старику, пошла карнавал справлять в другое место. После того, как я пробыл с ней довольно долго и, по-моему, достаточно ее приручил, я обратился к ней с несколькими учтивыми словами, сказав: «Любовь, которую я к вам питал и питаю, мадонна Оретта, привела меня сюда. Я ваш Ринуччо Гваланди». И так далее. Однако со мной, мессер Джулио, произошло обратное тому, что произошло с вами: в то время, как ваша, когда вы назвали себя, вознамерилась выбраться из-под вас, моя, услыша, кто я, обняла меня крепче.

Джулио. Красноречивый знак.

Ринуччо. Прижалась она ко мне и говорит: «Мессер Ринуччо, страх бесчестия много месяцев удерживал меня от того, чтобы выказать вам любовь, которую я к вам питала и питаю; но теперь, когда, против ваших и моих ожиданий, представился случай, я не хочу обманывать себя самое. Я не мадонна Оретта, как вы полагаете, а Вьоланте, ее сестра и ваша служанка». Ну и так далее. Щебетала она, щебетала и под конец говорит, что я свет ее очей.

Джулио. Сразу видно, своим обхождением вы в самую жилку попали.

Ринуччо. Теперь вам известно, что меня задержало: после того как я узнал ее, а она меня, и сделка оказалась выгодной, я не стал искать другой. Я был бы рад рассказать вам все это раньше, да помешал приход старика, который запер меня в доме, так что пришлось мне поучиться вылезать в окно. Что это там за свет? Господи, это же старик с братом наших дам! Спрячемся, отойдем сюда, чтоб они нас не заметили.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Мессер Амброджо, Угуччоне, Джаннелла, с горящим факелом.

Амброджо. Я переоделся на этот лад, дабы застигнуть их на месте преступления, и, поймав птичку, пошел за вами: я хочу, Угуччоне, чтобы вы своими глазами увидели, как она себя ведет и сколь ревностно печется о вашей и о моей чести.

Угуччоне. Я ничего не могу сказать, покуда не увижу и не услышу другую сторону.

Амброджо. И его и ее увидите, коль скоро они не упорхнули. Иди, Джаннелла, открывай дверь. Я и хочу, чтоб вы сами убедились.

Джаннелла. Хозяин, дверь не открывается — они заперлись изнутри.

Амброджо. Заметили, что я вернулся. Это им не поможет. Стучи! Ежели придется, я через окно полезу или дверь выломаю, а в дом попаду. Стучи сильнее!

Джаннелла. Не зря говорится: кто сам не плошает, тому Бог помогает.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Мадонна Аньола, мессер Амброджо, Угуччоне, Джаннелла.

Аньола. Кто там?

Амброджо. Сейчас увидишь, потаскуха!

Аньола. Сдается мне, что вы куча пьяниц. Ступайте, ступайте проспитесь. Ступайте.

Амброджо. Дай мне только в дом войти — я тебе просплюсь!

Джаннелла. Открой, Аньола. Это я, Джаннелла.

Аньола. Ступайте языком болтать да в шутов рядиться к каким-нибудь шлюхам, а тут добропорядочные люди живут. Кабы хозяин был дома, небось… небось бы…

Амброджо. Эх, камня под рукой нет!

Угуччоне. Не болтайте, она права. Открой, Аньола, это я, Угуччоне, брат мадонны Оретты.

Аньола. Ой, Угуччоне, простите меня, я вас не узнала. Иду.

Угуччоне. Вот видите? Доброму слову под силу ошибку исправить.

Джаннелла. Чуть отопрет — вы туда.

Амброджо. Туда, туда.

Аньола. Да что они делают?

Угуччоне. Гляди в оба, болван! Стой здесь с факелом и ни с места! А вы, сударь, отойдите от двери и не ломитесь. Аньола, открой, открой, не бойся.

Аньола. Ну что, не под мухой они? Или я пьяниц не видала?

Угуччоне. Добрый вечер. Где Оретта?

Аньола. Шьет наверху.

Амброджо. Не иначе как толстой иглой.

Угуччоне. Помолчите, если можете. Впусти, нам нужно с ней поговорить.

Аньола. Мессер Угуччоне, вам придется обождать: когда хозяина нет дома, мне никого не велено пускать.

Угуччоне. Так вот же твой хозяин!

Аньола. Еще чего! Рогоносец какой-то, а не хозяин.

Амброджо. Черт бы тебя побрал! Кого хотела, того пустила.

Аньола. Охота мне с пьяницей разговаривать!

Амброджо. Ничего не попишешь, придется ломать дверь.

Угуччоне. Ну и осел же вы! Наказываете никому не открывать, а потом сами удивляетесь, что ваши наказы выполняют.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Мадонна Оретта, мессер Амброджо и Угуччоне.

Оретта. Кто это там внизу? О брат мой, добро пожаловать!

Амброджо. Вот она, Угуччоне, эта добродетельная женщина!

Оретта. Что там еще за рогоносец?

Амброджо. Ты не обозналась, приняв меня за рогоносца, ибо сама и наставила мне рога, негодница! Где любовник, который недавно был с тобой в комнате?

Оретта. Так вы мессер Амброджо, мой муж? Благодарение Господу, сегодня мой брат, полагавший, что выдал меня за адвоката, увидит, кого я получила в мужья. Мой любовник наверху. Фабио, идите сюда!

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Мадонна Оретта, мадонна Вьоланте, переодетая мужчиной, мессер Угуччоне и Джаннелла.

Оретта. Идите сюда, Фабио. Вот полюбуйтесь. Он?

Вьоланте. Что случилось, старый дурак?

Амброджо. Случилось то, что Бог тебя накажет, злой юноша. Ты зачем приходил в мой дом?

Вьоланте. За тем же, зачем ты вырядился в эту дурацкую одежду, которая как раз по тебе; за тем же самым, чем ты собирался заняться в доме мадонны Анфрозины, любезный сердцеед.

Джаннелла. Черт подери! Прогулочка-то наша боком выходит.

Амброджо. Я с тобой не желаю разговаривать. Я к вам обращаюсь, Угуччоне, убедились, что я говорил правду? Перед вами любовник вашей сестры. Быть может, она устыдилась показать его нам? Теперь вы видите, кто она?

Оретта. Брат мой, он спрашивает у вас, кто я, а вы послушайте лучше, кто он. Этот почтенный человек, который в его годы и при его занятии мог бы служить примером для Пизы, влюбляется направо и налево и уходит на всю ночь в этом наряде, в коем вы его видите. И поскольку мне это надоело, я, зная, что нынче ночью он отправился к даме, послала за этим моим любовником и устроила так, чтобы, воротясь домой, он услышал, что я в комнате с мужчиной, и, разозленный, в платье, в котором ходит предаваться безумству, побежал за вами и сам же показал вам то, чему, расскажи вам об этом я, вы бы, знаю, не поверили. Теперь вам известно его отношение ко мне. А чтобы понять, кто мой любовник, глядите. (Дай сюда бороду.) Узнаете мою сестру? Ну что, видели, мудрый доктор, кто мой любовник?

Джаннелла. Господи, так это ж мадонна Вьоланте!

Угуччоне. Мессер Амброджо, дело обстоит иначе, чем вы мне говорили. Провинились и заслуживаете наказания вы. Стыдитесь, старый осел!

Амброджо. Я слышал скрип кровати и пыхтение.

Вьоланте. Не устрой мы этого представления, нам было бы трудно вас разоблачить. Кабы моя сестра меня послушала, я бы вас по-другому наказала. Брат мой, ваше дело позаботиться о том, чтобы этот слюнявый старик перестал глумиться над бедняжкой.

Амброджо. У меня есть свидетель. Вот он.

Оретта. Хорошо. Спросим его. Скажи-ка, Джаннелла, ты видел, чтобы кто-нибудь входил в дом?

Джаннелла. Я не видал, я не видал, сударыня, нет.

Оретта. Сторожишь ли ты днем и ночью эту дверь?

Джаннелла. Да, сударыня, у меня никто не войдет.

Амброджо. Когда я вернулся, был замок открыт? Когда я поднялся наверх, был кто-то в комнате с ней?

Джаннелла. Сдается мне, хозяин, дверь была в том виде, в каком вы ее оставили. Вы-то уж знаете, что не захотели, чтобы я закрывал. В доме я тоже никого не видел.

Вьоланте. А ежели вы кого-то и слышали, так меня. С чего бы это мне пыхтеть?

Амброджо. Все на одного — ну и пожалуйста! Будь что будет.

Оретта. Погодите. Скажи-ка, Джаннелла, ты сопровождал его нынче ночью в этом платье к дому дамы?

Джаннелла. Говорить, хозяин? Коли на то пошло, врать не хочу — грех это. Да, сударь, то бишь сударыня, и нам худо пришлось, потому как меня всего изранили, а его целую ночь запертым во дворе на холоде продержали.

Вьоланте. Да будет она благословенна, та женщина! Он получил по заслугам. Как вам кажется, Угуччоне, кто из них вправе сетовать и кричать — он или эта бедняжка? Поплачь, бедная, поплачь, облегчи душу. Лучше удавиться — вот мой совет всякой девушке, выходящей за старика, который все равно что собака на сене.

Угуччоне. Мне трудно говорить — в таком я бешенстве. Но черт или кто там тебя побери, старый трус, я тебе всыплю…

Оретта. Ой, Угуччоне, простите его из любви ко мне!

Вьоланте. Напротив, следовало бы выбить дурь у него из головы. Мерзавец! Порочить порядочных женщин, а?

Угуччоне. Возьмите свое платье и ступайте со мной.

Амброджо. Дорогой шурин!

Угуччоне. Прочь с моих глаз, мерзавец!

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Мессер Ринуччо, мессер Джулио, Угуччоне, мессер Амброджо и Джаннелла.

Ринуччо. Пора выручать бедного старика.

Угуччоне. Только мессера Ринуччо с компанией не хватало! Живо в дом!

Амброджо. О! Дорогой мессер Ринуччо!

Ринуччо. Кто этот ряженый? Это вы, мессер Амброджо?

Амброджо. Лучше бы это был не я.

Джулио. Это платье на таком почтенном человеке, как вы!

Амброджо. Меня попутал бес, и я прошу вас, мессер Ринуччо: ради Бога, заступитесь, а то мой шурин хочет меня убить за пустяковую провинность, которая выеденного яйца не стоит.

Ринуччо. Ай-ай-ай, мессер Угуччоне, родственникам не пристало держать зло друг на друга.

Угуччоне. Как? Мерзавцу хватает смелости искать посредников?

Ринуччо. Он может рассчитывать на меня и в более важном деле. Идите все в дом, негоже по нынешним временам в такой час да еще в таком наряде разгуливать по улицам, тем более в Пизе. Я хочу, с вашего позволения, узнать, в чем дело, и пусть тот, кто не прав, исправится, прежние обиды уйдут в песок и впредь вы пребудете добрыми родственниками.

Джаннелла. Хорошо, когда голова варит!

Угуччоне. Я не против — при условии, что он будет вести мои дела подобающим образом.

Ринуччо. Это его долг. Идите, сударь.

Амброджо. О сын мой! Будь благословен! Тебя послал Господь. Я всецело полагаюсь на тебя.

Джулио. Красотка — наша.

Ринуччо. Идите домой, не сомневайтесь, я все улажу таким манером, что не будет недовольных. Вы мне поможете, мессер Джулио?

Джулио. С большой охотой. А вот и Джорджетто. Иди в дом, Джаннелла, — там и факел погасишь.

Джаннелла. Я хотел посветить вам.

Джулио. Что ты, спасибо, ступай. Иди-иди, только оставь дверь открытой.

Джаннелла. По мне, самое время завалиться спать. Умаялся как сто чертей!

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Джорджетто и мессер Джулио.

Джорджетто. Опять он! Что он тут делал с факелом?

Джулио. Джорджетто, ты самый благородный человек на свете, и если бы я захотел вознаградить тебя по заслугам…

Джорджетто. Не надо громких слов, хозяин. Я у вас никогда не оставался без награды. Что было дальше?

Джулио. Блаженство, которое преподнес мне ты. Я даже о половине выпавшего мне счастья мечтать не мог. Да ты зайди со мной в дом мессера Амброджо. Мессер Ринуччо уже там, и ты увидишь и услышишь, в каком оба мы пребываем блаженстве.

Джорджетто. А вход в дом доктора обеспечен?

Джулио. Обеспечен. Еще как обеспечен!

Джорджетто. А Джаннелла? А запоры?

Джулио. Все побоку: доктор поступил под стать крестьянину, который, лишившись волов, вместо того чтобы поставить сторожей, их убирает. Представь себе, мессер Ринуччо заделался посредником между доктором, мадонной Ореттой и ее братом, и, коль скоро ничто не помешает, я стану третейским судьей.

Джорджетто. В каком споре?

Джулио. В том, по которому будет вынесено следующее решение: мессер Амброджо перестает ревновать, убирает от дверей Джаннеллу и снимает запоры, клянется, что у него самая верная во всей Пизе жена, а посему он позволяет ей бывать там, где она захочет, он же не станет за ней шпионить — ему достаточно будет поручить ее мадонне Аньоле, нашей сообщнице.

Джорджетто. А дальше?

Джулио. Он просит прощения у брата мадонны Оретты, у нее самой и у ее сестры; мессер Ринуччо и я становимся доктору кумовьями, когда у него родится следующий ребенок, а сие должно произойти через девять месяцев, если я не ошибаюсь.

Джорджетто. Кумовство-то шиворот-навыворот получится: дитя не в родного отца будет, а в крестного. Дальше можно не рассказывать. Господи, побольше бы в Пизе таких ослов! А если бы вдобавок из их сала свечи делать, то наш город заткнул бы за пояс Ареццо с его хвалеными свечами.

Джулио. Ты еще ничего не знаешь. Идем, идем в дом, если есть охота посмеяться.

Джорджетто. Пошли. Вы же, зрители, втолкуйте от нашего имени старикам, намеревающимся жениться на молодых, чтобы посоветовались с мессером Амброджо. И уж если совершат они эту ошибку, пусть не совершают второй — не ревнуют. Иначе их постигнет такая же участь и они, несчастные, будут вдвойне несчастными. Коль скоро наша комедия пришлась вам по нраву, выразите свое удовольствие. И возблагодарите Амура, что побуждает под покровом ночи к этому милому делу.

Занавес

ВЕНЕЦИАНКА

Перевод Н. Живаго

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Юлио, приезжий молодой человек.

Андзела, вдова.

Нена, служанка Андзелы.

Вальера, замужняя дама.

Ория, служанка Вальеры.

Бернардо, носильщик.

ПРОЛОГ

Купидона, отпрыска Венеры, в старину изображали голеньким слепым мальчуганом с крыльями и стрелами, который искусно распаляет в людях пламень любви. Порхая по свету, он вторгается во всякого человека и дурманит ему голову, превращая в беззащитного ребенка. Брошенный во власть чувств, человек насквозь преображается, делаясь много лучше или много хуже.

Одолев рассудок, страсть устремляет все силы душевные на ублажение плоти. Такое хотя и случается всегда и со всеми, однако же наиболее ярко проявляется у женщин, поскольку сильное чувство неизменно берет верх над их слабым разумом.

Сегодня, о зритель, вы сами убедитесь в этом, когда увидите беспредельную любовь некоей знатной дамы, вашей соотечественницы, к заезжему юноше и поймете, на какой риск и ухищрения пускалась она, дабы заполучить молодого человека. Будут также игры и наслаждения, которые тот ей подарит. Будет и любовь другой женщины к тому же юноше, с ревностью и подозрениями. Ликование одной и страдания другой покажут, сколь велика над женщиной власть любви и как любовь овладевает нами.

Итак, будьте внимательны, и не прогневайтесь, когда наши актеры открыто представят то, о чем принято умалчивать. Ведь, постигая науку Любви, следует тщательно рассмотреть все ее проявления.

Советую, однако, постигать Любовь при помощи разума, а не души, не то наука обернется страданием. И не мните, будто перед вами женщины, коль скоро в юбках. Ежели сбросить юбки, то отнюдь не обольстительная женская плоть откроется под ними, а такие же мужчины-любовники, как и вы сами.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Сцена представляет собой улочку возле дома Вальеры, в Венеции.

Юлио.

Юлио. Хвала Господу, что привел меня, всеми покинутого молодого человека с жалкими грошами в кармане, в сей достойнейший благородный город, где меня приняли и почитают более, чем заслуживает мое положение. К тому же я влюблен — в молодую, очаровательную, благородную и благонравную даму. Сочту за счастье подняться, ежели сумею, до ее высот… или хотя бы шепнуть ей словечко. Может статься, оно возымеет свое действие.

О Господь, начало всех начал, все в твоих руках, помоги же мне. Клянусь, коли она меня полюбит, увезу ее с собой на родину, возьму в жены вместе с приданым и заживу в благодати, знатности и богатстве.

Входит Ория.

Вот одна из ее служанок. Попробую заговорить с ней по-дружески, попытаю счастья.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Юлио, Ория.

Юлио. Благослови Господь молодую, добрую и, несомненно, догадливую женщину.

Ория (продолжая свой путь). Премного благодарна вашей милости.

Юлио. Умоляю, постойте, не уходите, выслушайте меня. И простите за дерзость, но кажется, я могу довериться вам.

Ория (останавливаясь). Слушаю вас, миссьер.

Юлио. Я — благородный человек, приезжий. Захотелось мне поближе познакомиться с Венецией, с этими славными, весьма достойными местами. Но хоть город сей поистине великолепен, все же куда прекраснее его знатные дамы, и первая среди них — ваша госпожа. Она завладела моим сердцем, сделала меня вечным рабом своей красоты и благонравия.

Прошу вас, окажите милость, передайте своей хозяйке, чтобы располагала мною, и кланяйтесь от меня.

Ория (холодно). Простите, миссьер, уж как вам будет угодно, только устраивать ваши сердечные дела я не намерена.

Юлио. Ну, пожалуйста, ну умоляю.

Ория. Прощайте, мне недосуг. (Уходит.)

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Комната в доме Вальеры.

Ория, Вальера.

Ория (входя, весело). Мадонна Вальера, сколько заплатите за новость?

Вальера (сердито). Какая еще новость? Вот бестия продувная! Новость! Ласточки, что ли, прилетели?

Ория. Может, ласточки, а может, и получше.

Вальера. Да что такое?

Ория (обиженно). Не скажу, потому что вы обозвали меня бестией.

Вальера (ласково) Ну не сердись, дорогая. Рассказывай.

Ория. Какой-то незнакомец на улице говорил мне про вас.

Вальера (раздраженно). Про меня? Вот глупости! Что ты выдумываешь?

Ория (с испугом). Видит Бог, я его и слушать не стала!

Вальера. А кто он таков? И что сказал?

Ория. Приезжий. Сам разодетый, как щеголь. И шпага у него, и на шляпе перо, и одежда короткая, бархатная.

Вальера. А каков он собой, этот приезжий, — молодой?

Ория. Да, мадонна: волосы черные, в косичках.

Вальера (заинтересованно). И что он сказал?

Ория. Я его слушать не стала.

Вальера (возмущенно). Вот люди! Как что-нибудь важное — все сразу будто оглохли.

Ория (сварливо). Да? А вы потом ругаться станете или велите хозяину палкой меня поколотить.

Вальера. Так тебе и надо, коль не умеешь держать язык за зубами.

Ория. Вот я и не стала слушать, чтоб не пришлось после держать язык за зубами.

Вальера. Неужто совсем память отшибло, — так ни единого словечка и не помнишь?

Ория. Помню, как Крест Свят (крестится), помню, что он сказал напоследок.

Вальера. Ну так говори, что помнишь!

Ория. Он сказал: «Кланяйтесь от меня своей мадонне».

Вальера (с недоверием). Ты смеешься надо мною.

Ория. Не верите — не надо, вам же хуже.

Вальера. И что ты ему ответила?

Ория. Ничего… ничего особенного.

Вальера. Грубиянка. В другой раз встретишь, так раскланяйся, скажи, мол: «Мадонна шлет вам благодарность». Поняла?

Ория. А хозяин после браниться станет…

Вальера. Дался тебе этот хозяин! Делай, что я говорю, и помалкивай. Ясно?

Ория. Слушаюсь, мадонна.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Ночь. Комната в доме Андзелы. Почти совсем темно.

Андзела, Нена (лежит в постели).

Андзела (входя, зовет тихо). Нена, милая моя Нена, ты спишь, родная?

Нена. Сон не идет, ворочаюсь, ворочаюсь под одеялом, вконец измучилась.

Андзела. Ты измучилась под одеялом, а я — в огне, который меня испепеляет.

Нена. Вы что-то сказали про огонь?

Андзела. Я вся горю. Гибну в страданиях.

Нена. У вас жар? Дайте потрогаю. (Хочет дотронуться до ее лба.)

Андзела. Жар у меня здесь, в самом сердце.

Нена. Тогда с утра пораньше позовем нашего доктора, миссьера Антонио.

Андзела. Во всей Венеции нет такого доктора, который вылечит Андзелу.

Нена. Отчего же: есть, и не дураки.

Андзела. Ты не поняла. Я говорю: нет такого единственного мужчины.

Нена (воздевая руки). Вот такого? Большого, красавца, сильного?

Андзела. Я говорю: нет другого такого, как он, — ангельский лик, с золотым сиянием, будто из рая к нам снизошел.

Нена. Мадонна, да мужчины все такие.

Андзела. Все. Но этот — лучше всех и в Венеции, и на востоке, и на западе, и в целом мире.

Нена. Вам так кажется, потому что вы в него влюбились.

Андзела. Влюбилась! Да он — мое сокровище, мое счастье, мое божество.

Нена. Стало быть, приглашайте его сюда, ежели очень хочется.

Андзела (в унынии). Он и за вуаль мне не заглядывает: думает, я совсем старуха. И что хуже всего — влюблен в эту Вальеру, она тут по соседству живет.

Нена (изумленно). О-ой! Вот вы про кого! Так он же совсем мальчик, на что он вам нужен?

Андзела (с сарказмом). Про кого, про кого! А? Ишь бестия!

Нена. Не пойму только, что вы с ним делать собираетесь.

Андзела (порывисто заключая ее в объятья). Обнять его за плечики, поцеловать в самые губки, прижаться к нему крепко-крепко.

Нена. И все?

Андзела. Ну и… поболтать о том, о сем.

Нена (нахально). Поболтать. Это у меня получится гораздо лучше, чем у него.

Андзела. Завладеть его сладкими губками, прижаться к ним вот так, навсегда, навсегда!

Нена (пытаясь деликатно отстранить ее). Пустите, вы меня задушите.

Андзела (погруженная в мечтания). Миленький, сладенький, слаще сахара!

Нена. Опомнитесь, ведь я — женщина.

Андзела (отпрянув). Ох! Эдак и помереть недолго. Аж взмокла вся.

Нена. Еще бы! Совсем с ума спятили.

Андзела (вздыхая). Вот ночь пройдет, и наступит завтра.

Нена. И что завтра? Что вы станете делать завтра?

Андзела (бурно). Хочу видеть здесь этого мальчика.

Нена. И как вы рассчитываете его заполучить?

Андзела. На то существуют деньги, подарки.

Нена (указывая на себя). А также люди, которые приведут его сюда, к вам.

Андзела. Проси что хочешь.

Нена. Ладно, ступайте к себе и спите.

Андзела. Я лучше здесь побуду. А хочешь, чтобы я уснула, обними меня вот так, я зажмурюсь и буду думать, что ты — это он.

Нена (выполняет просьбу). Так?

Андзела. Да, родная моя.

Нена. Вы уже начали думать, что я — это он?

Андзела. Нет еще. Вот сейчас немножко, немножко.

Нена (теряя терпение). Я спать хочу. Не тискайте меня.

Андзела. Ну пожалуйста, ну доставь мне удовольствие.

Нена. Какое?

Андзела. Дорогая моя, миленькая, ты полежи минутку, а потом вдруг начни ругаться жутко, чтобы я точно приняла тебя за мужчину.

Нена. А какие слова-то говорить, я и не знаю.

Андзела. Богохульствуй, сквернословь, как мужчины сквернословят.

Нена. А как они сквернословят?

Андзела. Непотребными словами, как в борделе. Ты что, не знаешь?

Нена. Ладно, если не засну, буду ругаться, а засну, так уж не обессудьте.

Андзела. Нена, миленькая, ради моей любви — ну произнеси хоть что-нибудь непристойное!

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Улочка возле дома Вальеры. Ближе к вечеру.

Нена, одна.

Нена. Все, что мадонна придумает ночью, мне приходится днем исполнять, дабы угодить ей. Теперь она требует приезжего юношу по имени Юлио, который влюблен в мадонну Вальеру и остановился в «Павлине». А я не знаю, что придумать. Не так-то просто разыскать молодого человека и тайно привести в дом. Да и не женское это дело. (Замечает вдалеке Бернардо, который направляется к ней.) Вот кто мне поможет — носильщик Бернардо; он много знает, умеет хранить тайну, у нас в доме ему доверяют. Поговорю с ним, пускай разыщет юношу. Ну, смелее, ведь он сам прямо в руки идет.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Нена, Бернардо.

Нена. Бернардо, братец, куда это ты так спешишь?

Бернардо (с пустым мешком за плечами). В лавку на Галлиполи, за товаром.

Нена. Погоди, хочу поговорить с тобой.

Бернардо. Некогда мне болтать. После поговорим, будет время.

Нена. Нет, сейчас. Послушай меня, и ты заработаешь побольше, чем своими тяжкими трудами.

Бернардо (останавливаясь). И то правда. Лучше трудиться и радоваться, чем трудиться и мучиться.

Нена. Я тебе кое-что скажу по секрету, только ты, братец, помалкивай, чтобы ни одна живая душа не знала. Хочу просить тебя об одной превеликой услуге.

Бернардо (хвастливо). Ты что, меня не знаешь? Да в нашей деревне, к твоему сведению, каждый мужчина все равно что исповедник. Можешь не сомневаться.

Нена. Мадонна влюбилась в приезжего юношу по имени миссьер Юлио, который остановился в «Павлине». Понимаешь?

Бернардо. И то дело, чего ж не понять? Утехи, стало быть, ищет.

Нена. Бернардо, миленький, да она втюрилась в него по уши, не спит, не ест, разве что яичко или орешек какой, и то через силу.

Бернардо. Эх! Вот что любовь творит. Сперва терзает, не жалеет, зато потом — одно удовольствие.

Нена. Знаешь, чего она хочет?

Бернардо. Точно не знаю, но догадаться могу.

Нена. Если бы тебе хватило духу разыскать этого красавца и молвить ему словечко…

Бернардо (с готовностью). У меня хоть с самим дожем договориться хватит духу.

Нена. Ну вот. Тогда приведи юношу к нам, только так, чтобы он не запомнил дорогу. Уж постарайся как-нибудь…

Бернардо. Ежели он согласится, мы его доставим, как контрабандный товар.

Нена. Навряд ли он согласится.

Бернардо. Нет такого мужчины, который отказался бы от сладкого.

Нена (смеется). Ха-ха! И что же ты ему скажешь, дорогой братец?

Бернардо. Ах, ах, черт подери! Скажу, мол, зовет его мадонна письмецо написать.

Нена. Нет, так не надо… Скажи, мол, она его зовет переспать.

Бернардо (подмигивая). Мол, точку над «i» ставят не тем перышком, что с чернилами, а совсем другим.

Нена (притворяясь стыдливой). Ой! Ну что ты такое говоришь? Да он тебе и не поверит вовсе, коли брякнешь такое.

Бернардо. Не поверит, так я ему задаток — и дело с концом.

Нена. А хочешь знать, миссьер мой хороший, сколько ты сам на этом заработаешь? Сколько денег даст тебе мадонна? Целых десять дукатов, в мешочке.

Бернардо. Как? Чтобы я упустил такую работу, чтобы я да не привел ей утешителя прямо в дом? Да кровь из носа! Это ж не корицу с перцем на хребте таскать. Не кандийский сахар. Вот увидишь, будет он у вас сразу после вечерней службы.

Нена. Ну, насмешил. Ничего больше тебе не скажу.

Бернардо (сердито). А я еще ничего и не сделал, и делать не стану, коли сперва не дашь мне пару монет, чтоб я про твою просьбу не забыл.

Нена. Нет у меня с собой денег. Хочешь — возьми этот перстень в залог, пока мадонна с тобой не расплатится. Держи. Только никому ни слова. (Снимает с руки перстень и протягивает его Бернардо; тот кладет перстень себе в карман.)

Бернардо. Еще бы! Конечно, никому ни слова. Считай, договорились.

Нена. Значит, все? А то мне пора домой, к мадонне.

Бернардо. Слушай, а какой он из себя?

Нена. Молодой, без бороды, румяный, чернокудрый, одежда шелковая, весь такой обходительный.

Бернардо. Черт побери! Вот это да! Я же его знаю.

Нена. Голубчик Бернардо, поговори с ним сегодня же, прошу тебя, милый братец.

Бернардо. Нынче же вечером сделаю, как просишь, и дам ответ. Сам вас найду.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Ория, Юлио.

Ория (выходя из дома). Моя мадонна влюбилась в этого благородного миссьера и посылает меня разыскать его, потому что хочет с ним переговорить. Прекрасно. Желания госпожи — мои желания.

На сцене появляется Юлио.

Вот и он.

Юлио. Доброго здоровья, сестрица.

Ория. Здравствуйте, ваша милость.

Юлио. Вы передали мадонне мое приветствие?

Ория. Да, миссьер.

Юлио. Тогда прошу вас, не сочтите за труд передать мне ее ответ.

Ория. Она благодарит вашу милость и заверяет вас в своем благоволении.

Юлио. О, какая радость! Юлио, ты счастливец, раз такая дама удостаивает благоволения тебя — слугу своего и раба.

Ория. Ваша милость — благородный человек, а вовсе не раб.

Юлио. Я готов умереть за нее и посвятить ей всецело и самого себя, и свою шпагу. (Касается груди и шпаги.)

Ория. Благодарим тысячу раз вашу милость.

Юлио. Любезная сестрица, скажите, не мог бы я молвить словечко вашей госпоже? Мне бы очень хотелось.

Ория (с обеспокоенным видом). Как, миссьер? Неужто вы желаете, чтобы ее убил супруг? Ведь она замужем.

Юлио. Тогда ему придется убить меня! Прошу всего четверть часа, дабы объяснить, что я — слуга ее и более никто.

Ория. Всего-то! Мадонна будет, несомненно, рада осчастливить вас такой малостью. Она — великодушная женщина.

Юлио. А вам, сестрица, за мое счастье намерен я воздать должное и вознаградить вас; но не каким-нибудь простым подарком, а по достоинству: найду вам такого супруга, с которым вся жизнь у вас пройдет в богатстве.

Ория. Премного благодарна вашей милости.

Юлио. Могу ли я надеяться, что вы ради моей любви попросите мадонну за меня?

Ория. Да, миссьер.

Юлио. И как я узнаю, что мне делать дальше?

Ория. Нынче вечером, в три часа,[23] ваша милость пройдет здесь. И если мадонна согласится поговорить с вами, дверь будет чуточку приоткрыта; а если нет, ступайте дальше и не подавайте виду.

Юлио. Не знаю, чем я заслужил вашу доброту. Сделаю, как вы сказали, приду точно вовремя.

Ория. Я ухожу, нельзя мне больше тут с вами стоять. Прощайте.

Расходятся.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Комната в доме Андзелы.

Нена, Андзела.

Нена (входит и со счастливым видом направляется к Андзеле). Я встретила Бернардо, кума вашего, и упросила его поговорить с миссьером.

Андзела (трепеща). Боже мой, а Бернардо никому не скажет?

Нена. Если хорошо заплатите, то никому.

Андзела. Что ты ему пообещала?

Нена. Десять дукатов.

Андзела. Я ему пятнадцать дам.

Нена (с иронией). За какие такие заслуги? Вот еще! Хватило бы и трех. Моих трудов больше, чем его.

Андзела. Ты от меня получишь сто, когда замуж тебя отдам.

Нена. Ну ладно. Сегодня вечером вы все-все будете знать.

Андзела. Не теряй времени. Приведи в порядок медзанин. Чтобы на стенах висели ковры, а над постелью — балдахин; приготовь благовония. Поняла, миленькая?

Нена. Поняла. Я мигом. (Уходит.)

СЦЕНА ПЯТАЯ

Улочка перед домом Вальеры.

Бернардо, Юлио.

Бернардо (входит, запыхавшись). В «Павлине» был — нет его. Обшарил Риальто, Сан Марко{183} — тоже нет. Вороны, что ль, его склевали? Небось шел бы я с дурной вестью — он бы мигом появился. Ничего, покараулю здесь. Домой захочет — мимо не пройдет. (Останавливается в укромном месте.)

Юлио (появляется незаметно для Бернардо). О прелестный дом, который моя возлюбленная держит на замке! Я восхвалю тебя и эту доблестную землю, когда меня полюбит хоть какая-нибудь знатная дама.

Бернардо (заметив его). Неужто он? Глянь-ка: волосы в косичках, на девицу похож. Да чтоб мне сдохнуть! Он самый и есть!

Юлио. Пожалуй, прогуляюсь до площади. Интересно, который час? (Обращаясь к Бернардо.) Скажи, друг мой, который час?

Бернардо. Господин желает узнать, который час? Двадцать два или около того.

Юлио. Премного тебе благодарен.

Бернардо. Да чего уж там. Я ведь вас нарочно дожидаюсь: есть одна штука поинтересней, чем часы-то считать.

Юлио. Что, что?

Бернардо. Я, говорю, вас тут дожидаюсь с приятным делом.

Юлио. Господь, услышь меня и помоги.

Бернардо. Вы не глядите, что я с мешком. Небось подумали: вот, мол, крыса монастырская, дождешься, мол, от него приятных дел.

Юлио (шутливо). Вовсе нет. Я и сам не святой, я — боец!

Бернардо. Оно и видно: благородный господин, понимает толк в приятных свиданиях.

Юлио. Самым большим благодеянием с твоей стороны будет, если ты укажешь мне местечко, где моя молодая сила не пропадет даром. Я затем и приехал.

Бернардо. А тут как раз ищут петушка.

Юлио. Ну-ка, поди сюда.

Отходят в сторону.

Что ты хочешь этим сказать?

Бернардо. Доверьтесь мне, как честному человеку, и нынче же ночью я отведу вас в райские кущи.

Юлио. Ах, ах! Это ангел со мной говорит! Ну так распоряжайся мною и всем, чем владею: имуществом, семьей и телом. Я — раб твой.

Бернардо. Куда мне столько? Мне вас и одного за глаза хватит.

Юлио. Так вот я перед тобой, один, если нужно меня одного.

Бернардо. Стало быть, нынче ночью.

Юлио. Только мне к трем часам по одному делу надо, товарища повидать. А после приду куда хочешь.

Бернардо. Ладно, ладно. Только я вам советую забыть про товарищей и про черта с дьяволом.

Юлио. Это еще почему?

Бернардо. Потому как иначе вы никуда не успеете.

Юлио. Скажи на милость, куда именно я должен успеть?

Бернардо. В райский чертог к одной даме, которая в вас влюблена.

Юлио. Но я не знаю дороги. И потом, брать ли с собой оружие, не грозит ли опасность…

Бернардо. Я вас в гондоле отвезу, и опасаться нечего, до самой комнаты провожу. Нешто плохо?

Юлио (пристально глядя ему в лицо). А ну дай посмотреть, честное ли у тебя лицо и не обманываешь ли; вдруг там ловушка.

Бернардо (показывая свой медальон). Поглядите сюда. Это знак гибеллинов, герцогский знак.{184} Мы с тобой оба — свои, понимаешь?

Юлио. Ну и ну, он знает, что я подданный герцога.

Бернардо. Еще бы! Хороших людей с первого взгляда видать.

Юлио. Поклянись как истинный гибеллин.

Бернардо. Клянусь Евангелием Господним.

Юлио. В котором часу тебя ждать?

Бернардо. В четыре или около того.

Юлио. Право, не знаю, можно ли тебе довериться.

Бернардо. Не сомневайтесь. Слово честного человека.

Юлио. Я остановился в заезжем доме «Павлин».

Бернардо. Где вы остановились, мне лучше вашего известно.

Юлио. Все, молчу. Буду ждать.

Бернардо. Ну, я пошел устраивать дело. (Уходит к дому Андзелы.)

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Юлио, один.

Юлио. Вот так штука! Еще вчера, к моему прискорбию, я никому не был нужен здесь, в Венеции. А сегодня, к прискорбию моему, чересчур много желающих. Утром служанка пообещала свести меня со своей хозяйкой… Ну, если не пообещала, то по крайней мере обнадежила… А теперь этот носильщик передает мне приглашение на нежное свидание.

Как быть, ума не приложу. Ведь если я не пойду к той благородной даме, будет очень стыдно, а если откажусь от приключения, которое предлагает носильщик, — очень обидно.

Последую-ка я, пожалуй, за носильщиком. Все же дела убедительнее слов. Там как-то неясно, а здесь вроде бы наверняка. Ту просил я, здесь просят меня.

Хотя это может быть одно и то же. Не полагаясь на служанку, хозяйка дала поручение и носильщику. Такие, как он, ради денег на все пойдут, даже на смертоубийство, это уж точно.

Так что дождусь его, но буду настороже, при оружии. Надену бархатный кафтан, шлем, возьму шпагу со щитом и попытаю счастья. И если она окажется не она, а другая, то, не зная всех обстоятельств, эта меня простит. А завтра вечером простит еще раз. Да поможет нам Бог!

Однако уже вечер. Зайду-ка я в остерию. Ужин должен быть сытным и легким, дабы не отяжелел мой скакун и не подвел бы меня на турнире. (Уходит.)

СЦЕНА СЕДЬМАЯ

Бернардо, Андзела.

Бернардо (появляясь с радостным видом и здороваясь). Добрый вечер, ваша милость.

Андзела. Добро пожаловать, Бернардо, мой дорогой.

Бернардо. Я вам завсегда одни хорошие новости приношу.

Андзела. Так поступают настоящие друзья.

Бернардо (загадочно). Что вы дадите мне, ежели я сообщу вам приятную новость?

Андзела. Все, что хочешь, — вещи, деньги.

Бернардо (торопливо). Хочу, кроме денег, красные чулки.{185}

Андзела. Вот тебе в подарок дукат. (Протягивает ему монету). Держи. Ну, говори, что знаешь.

Бернардо. Дело улажено.

Андзела. Правда, братец дорогой? Что же ты ему сказал?

Бернардо. Что я ему сказал, а? Да я, пока нашел, избегался повсюду, как за кралей какой.

Андзела. Что ты ему сказал?

Бернардо. Да ничего я ему не сказал, кроме того, что сегодня ночью отведу его кое-куда переспать кое с кем.

Андзела. А он что сказал?

Бернардо. Не поверил, не хотел идти.

Андзела. Как же ты его уговорил?

Бернардо. Сказал ему, кто я такой есть.

Андзела. И он согласился?

Бернардо. Понятное дело! В четыре часа я доставлю его сюда, будто пленного. (Двусмысленно.) Вы уж того, угодите ему.

Андзела (делая знак, чтобы замолчал). Ну ладно, помолчи!

Бернардо. Как он есть — сущий ангел.

Андзела. Он прелесть, прелесть.

Бернардо. А мне уж винца поднесите.

Андзела с готовностью протягивает ему бокал с вином. Бернардо, осушив его, продолжает.

Подождем до четырех. Да, и закусить чем-нибудь.

Андзела. Как скажешь.

Бернардо. Ну, стало быть, — все?

Андзела (в смятении, кладя руку ему на плечо). Бернардо, голубчик, умоляю, никому ни слова. Ведь я не всякому родственнику в Венеции могу довериться.

Бернардо. Не извольте беспокоиться. Я про все забуду, как только получу свои монеты.

Андзела. Будут тебе монеты, новенькие, блестящие.

Бернардо. Вот черт! Я так понимаю, нынче вечером ваша гондола поплывет на славу. Ну, Бог в помощь. (Уходит.)

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Вестибюль в доме Вальеры. Дверь приоткрыта.

Вальера, Ория.

Вальера. Уже три пробило, а он не идет. Ты ему что-то не так сказала, Ория.

Ория. Я все сказала как надо. Небось случилось чего, вот и не смог прийти.

Вальера (заподозрив что-то). Знаешь что?

Ория. Что? Ну говорите, что?

Вальера. Какая-нибудь другая увела его к себе.

Ория. Да ну, глупости.

Вальера. Ведь такая редкая удача — юноша красивый, как ангел. К тому же нездешний. Порезвились — и с глаз долой.

Ория (после долгого молчания). Вы правы. Он не придет. Уже без малого четыре.

Вальера. Ты должна была ему объяснить, что я его люблю.

Ория. Сразу бы сказали, я бы так и объяснила.

Вальера. А самой невдомек, что такому юноше нельзя говорить слово «нет»?

Ория. Откуда мне знать, коли вы ничего такого не приказывали.

Вальера. А то, что каждый любит красоту и каждому нравится вкусное, тебе в голову не приходило?

Ория. Я наперед угадывать не умею.

Вальера. Вот видишь? Сегодня ночью вместо меня мое счастье получит другая.

Ория. Не пришел сегодня, придет завтра. Закроем дверь, и хватит ждать.

Вальера. Ну еще капельку, и все.

Ория. Говорю же, не придет.

На колокольне звонят четыре раза.

Слыхали?.. Времени-то сколько!

Вальера. О, горе мне! Поздно. Что ж, пойдем.

Ория закрывает дверь. Обе уходят.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Прихожая в доме Андзелы. Открытая дверь выходит на канал. Возле ступеней останавливается гондола.

Бернардо, Юлио, Нена, Андзела.

Бернардо (из гондолы). Приехали… Вылезайте, я — за вами.

Юлио (проворно выпрыгивает из гондолы и входит в дом. Затем входит Бернардо). Прекрасный дом. Палаццо! Он чей?

Бернардо. Не волнуйтесь. По юбке и хозяйка будет.

Юлио. Я уже понял, что не должен знать более, чем ты предрешил. И ежели я вверил тебе жизнь, то распоряжайся и всем остальным.

Бернардо. Не будем тратить слов. Пошли. (Направляется к лестнице, ведущей наверх, в кухню; им навстречу выходит Нена.)

Нена. Добрый вечер, сударь; добрый вечер, наш милый, добрый Бернардо.

Бернардо. Спокойной ночи. Выход тут, что ли?

Нена (указывая Бернардо). Ты лучше там посиди, в медзанине.

Бернардо уступает дорогу Юлио, а Нена поднимается к Андзеле.

Юлио (войдя в медзанин). Божественная обитель. Какое богатство, какие украшения! Что за прекрасный дом!

Бернардо. Я же говорил — райские кущи.

Юлио. Достойные люди заслуживают такого, и даже лучше.

Бернардо (выражая свое восхищение домом и одновременно набрасываясь, будто голодный, на угощение). Вы покушайте конфет да запейте ликером кандийским.

Юлио. Мне, честно говоря, ни есть, ни пить не хочется; разве что за компанию, так и быть. (Пробует немного.)

Другая комната, где Андзела, которая подглядывала за Юлио, заканчивает одеваться.

Нена (входя). Мадонна, приехал ваш кавалер, весь нарядный, в доспехах, ну вылитый Святой Георгий.

Андзела (обернувшись к ней и показывая закрытое вуалью лицо). Тише, я видела. Посмотри, может, так к нему и выйти, под черной вуалью, чтобы не разглядел меня?

Нена. По-моему, очень мило. Ступайте скорее, он заждался в одиночестве.

Андзела. Там Бернардо с ним.

В медзанине.

Бернардо (раскланиваясь и подмигивая). Ну, счастливо оставаться, будете здесь как в плену.

Юлио. А сам куда?

Бернардо. Наверх, кухню проверять.

Юлио. Счастливого пути.

Бернардо поднимается в кухню.

В другой комнате.

Нена. Бернардо, кажется, вышел. А тот голос слышали — ласковый-ласковый?

Андзела. Да. Я пошла к нему. Задержи Бернардо и как следует запри верхнюю дверь. Понятно?

Нена. Ни о чем не беспокойтесь. (Поднимается в кухню.)

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Медзанин.

Андзела, Юлио-любовник.

Андзела (входя). Добрый вечер, сударь мой милый.

Юлио. К услугам вашей милости, любезная и досточтимая сударыня.

Андзела (беря его руки в свои). Желанный юноша, как я тебя ждала! Самое дорогое на свете готова была отдать, чтобы ты очутился здесь, у меня в плену.

Юлио. Еще более благодарен я вашей милости, удостоившей меня счастья быть вашим слугой; тем паче что не по заслугам моим, а по доброте своей вы сделали это.

Андзела. Сердце мое, прости меня, что я с таким откровенным бесстыдством завлекла тебя сюда; прости, если я ненароком скажу что-нибудь дерзкое или сделаю что-нибудь не к месту, по твоему разумению. Меня сжигает пламя любви, я горю, словно факел.

Юлио. Госпожа моя, красота ваша и благородство столь безмерны, что всякое ваше слово или деяние покажутся мне благом. Вам нет нужды извиняться, поскольку я сам дарю вашей милости себя самого и душу свою. Отныне и впредь все это принадлежит не мне, а вам.

Андзела. Принимаю твой дар, счастье мое. Возьми и ты мою душу. Пускай она принадлежит тебе без остатка.

Юлио (беря ее за талию). Беру вместе с ее хозяйкой, моей госпожой перед Богом.

Андзела (со вздохом). Ну, дело сделано. Теперь снимай доспехи.

Юлио снимает с себя доспехи, после чего Андзела предлагает ему выпить и сесть.

Выпей глоток, и станем отдыхать.

Юлио. Я целиком в вашей власти. Однако я уже немного выпил, больше не хочется.

Андзела (подавая ему бокал с ликером). Ну самую малость, ради меня.

Юлио. Ради вас я даже яду, даже мышьяку выпью. (Изящным жестом берет рюмку и выпивает мелкими глотками. Андзела в восхищении наблюдает за ним.)

Андзела. Какое изящество. Счастливы отец и мать, родившие такого сына!

Юлио. Воистину счастливы, поскольку их отпрыск пришелся по душе вашей милости.

Андзела. Ах, дай я тебя за эти слова поцелую. (Целует его.)

Юлио. Ваш ротик слаще моих губ.

Андзела. Иди ко мне, я тебе помогу. (Привлекает юношу к себе, желая помочь ему раздеться. Но тот деликатно отводит ее руку, предпочитая справиться с этим самостоятельно.)

Юлио. Ни в коем случае. Вы, сударыня, тоже раздевайтесь, и лучше, если я сам приду вам на помощь.

Андзела (отпрянув и опасаясь, что была нескромной, когда прикоснулась к нему в намерении раздеть, почтительно). Может быть, я чем-то вам не угодила? Не стесняйтесь. Скажите прямо.

Юлио. Что вы, мадонна! Ваша милость оказывает большой почет своему сердечному слуге.

Андзела (с чувством). Почет? Да ты у меня самый дорогой, самый любимый, самый желанный! Если даже ты любишь меня вполовину моей любви, я и то счастлива.

Юлио. Моя любовь к вашей милости, вспыхнувшая только что, удержит меня в Венеции на всю жизнь, до самого конца.

Андзела (приглашая его сесть рядом с собой). Садись сюда. Ближе, ближе.

Юлио. Сударыня, вы меня смущаете. Но, будучи целиком в вашей власти, я не желал бы возражать вам.

Андзела (в восторге, раскрыв объятия). Ну, Андзела, пришло твое счастье! Вот кому принадлежит твоя любовь и вся твоя надежда!

Юлио. Мадонна, это вы, вы — моя надежда, моя властительница.

Андзела. Мой, мой! Я не спущу с него глаз, чтобы никто его у меня не похитил. И обниму вот так, крепко-крепко. (Обнимает его.)

Немного спустя.

Андзела. Друг мой нежный, я думала, ты принес воды — залить пожар в моей груди, а ты, оказывается, принес дров, принес угля, и огонь пылает еще жарче.

Юлио. Я пришел к вашей милости по своей воле; и теперь связан крепче, чем связывают преступника: я пленник ваш, пленник этих сладких наливных яблочек. (Склонившись, целует ее в грудь.)

Андзела. Ах, лакомка, нравится, правда? Только не сделай им больно, а то они заплачут.

Юлио (касаясь левой груди). Это яблочко я возьму себе, а другое пусть будет вашим.

Андзела. Я рада, что ты выбрал ту грудь, которая ближе к сердцу.

Юлио. Хотите, я шепну ей словечко?

Андзела. Да, скажи все, что хочешь. (Он склонился; Андзела вскрикивает.) Ах, ах! Ты пронзил мне сердце. Дай куснуть твою щеку. (Кусает его щеку.)

Юлио (подняв голову). Знаете, что яблочко ответило? Ему понравилось.

Андзела. А что ты у него спросил?

Юлио. Спросил, сладко ли было, а оно говорит, еще хочется.

Андзела. Конечно, хочется, сокровище мое нежное.

Юлио. Мадонна, вы обняли меня. Позвольте же теперь мне вас обнять, и мы сольемся в объятиях.

Андзела. Хорошо, только дай мне язычок.

Юлио. Хочу яблочко, которое вы мне подарили.

Андзела. Нет, сперва язычок. Я его весь зацелую.

Юлио. Вот так? (Выполняет просьбу.)

Андзела. Да, да, весь.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Комната наверху. Прошло много времени. Колокол отбивает восемь часов ночи.

Бернардо, Нена.

Бернардо (спит на стуле; внезапно проснувшись, считает удары колокола). Звонят! Восемь часов. Они-то небось там, внизу, и не слышат. Брыкаются, как овцы в хлеву.

Нена (с гримасой отвращения). Чего ты болтаешь? Совсем спятил? Молчи.

Бернардо. А что? Я хоть старый, а и сам не прочь побаловаться. Было бы чем.

Нена. Бесстыжий — вот ты кто, и безмозглый!

Бернардо. Слышишь, как лобызаются? (Фыркнув.) Вот черт! Поддают жару!

Нена. Ты молодых не тронь, подумай лучше, сколько ты на этом заработаешь.

Бернардо. А я что, по-твоему, делаю? Все время про одно про это и думаю.

Нена. Тебя, можно сказать, сам Господь прислал. Все довольны: хозяйка довольна, юноша доволен, ты доволен, я довольна.

Бернардо (с видом раскаяния). Теперь каждый день стану ходить в церковь, просить Спасителя, чтобы и впредь не забывал о бедном человеке.

Нена. Тише. Послушаем, что они там внизу говорят.

Прислушиваются.

СЦЕНА ПЯТАЯ

В медзанине.

Андзела, Юлио.

Андзела (страстно). Ты еще любишь меня хоть капельку? Скажи, мальчик мой сладкий.

Юлио. Сударыня, право, не знаю, сколько раз нужно это доказывать. Коли не верите, так разрежьте мне кинжалом грудь.

Андзела (патетически). Завтра ты забудешь про мою любовь.

Юлио. Завтра? И через сто лет после смерти не забуду!

Андзела. Хочу тебя спросить… Но поклянись Евангелием (протягивает ему руку), что скажешь правду.

Юлио. Клянусь вашей милости.

Андзела. Есть у тебя здесь, в Венеции, любовница?

Юлио. Скажу вам: какая-то знатная дама несколько раз делала мне из окна приветные знаки; но я с ней не разговаривал.

Андзела. А где она живет?

Юлио. По-моему, в Сан-Барнабе.{186} Или где-то еще, не знаю.

Андзела. Так знай же: если мне только покажется, что к тебе притронулась другая женщина, я умру от тоски прямо здесь, в твоих объятиях.

Юлио. Поскольку ваша милость удостоила меня своей любви, то я желаю лишь вас одну и отдаю вам всю свою любовь и счастье.

Андзела. Тогда поклянись еще раз.

Юлио. Клянусь и обещаю.

Снова сжимают друг другу руки.

Андзела (лаская его). Хочу, чтобы ты весь был мой: и губы, и глаза, и нос, и ноги, и руки, и все такое прочее. Жаль, не могу носить тебя здесь, на груди, как флакончик с мускусом, чтоб ты всегда был со мною, всегда. (Прикладывает к груди два пальца, словно возлагая туда ценный пузырек.)

Юлио. Ваша милость сомневается в моей любви? Но я не знаю, возможно ли отыскать другую подобную вам, способную любить столь возвышенно и чутко. (Поочередно указывая на части ее тела и называя их.) В этих глазах — любовь, в этом личике — прелесть, в губках — нежность. Не говоря уже о моем любимом яблочке, которое дороже всякого золота с серебром.

Андзела. Признайся: любишь это яблочко?

Юлио. Больше жизни.

Андзела. Знаешь, что с ним сделается, если ты вдруг не придешь его навестить? Оно захворает от обиды и горя.

Юлио. Стану навещать его часто-часто: не хочу, чтобы оно хворало.

Андзела. А можно тебя еще поцеловать? Ты не устал?

Юлио. Не просите, ваша милость, то, что вам по праву принадлежит; я никогда не устану доставлять вам удовольствие.

Андзела (укладывает его на постель и закрывает ему веки). Спи, закрой глаза; я хочу сделать по-своему.

Юлио. Пока не умру, я весь к вашим услугам.

Андзела. Положи руки вот так.

Юлио. Ваша милость, вам так будет неудобно.

Андзела. Молчи и спи, я хочу по-своему.

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Верхняя комната.

Бернардо, Нена, Андзела, Юлио.

Бернардо (поднимаясь на ноги). Все, хватит! Нет у меня больше времени на глупости. Эдак они никогда не кончат масло сбивать. Пойду им постучу.

Нена. Оставь, пускай еще капельку потешатся.

Колокол бьет тринадцать раз.

Бернардо. Вот дьявол! Ты слышала? Тринадцать часов. Небось светает. Ну-ка, открой окошко.

Нена (открывает). О-ой! Уже совсем светло.

Бернардо. Пойду их разбужу, пойду. Вот дьявол! Ни о чем не думают. (Спускается по лестнице перед Неной и направляется к двери, ведущей в медзанин.)

Нена. Только тихонько стучи.

Бернардо (собираясь стучать). Да уж сам знаю. Тук! Тук!

В медзанине.

Андзела (в истоме). О, как сладко было! Ты спишь, мой мальчик?

Юлио (открывая глаза). Поспал немножко.

Андзела. А я до того наездилась по кочкам, что сил моих больше нет.

Бернардо (из-за двери, снова стуча). Тук-тук! Вы еще здесь?

Андзела. Кто там стучит, это ты, Нена?

Бернардо. Мадонна, это я, ну тот самый носильщик. Вставайте, мне пора.

Андзела. Разве уже утро? Что за глупости! Еще и часу не прошло.

Бернардо (решительно). Не будем спорить, время не ждет. Поторопимся.

Андзела. Сама погляжу. (Выглядывает в окно). О Господи! Как поздно!

Юлио. Не тревожьтесь, ваша милость, мы сейчас же оденемся. (Намеревается встать.)

Андзела. Погоди, не спеши. Пока мы еще не встали, хочу сказать тебе кое-что.

Юлио. Ну, тогда идите снова ко мне, вот сюда.

Андзела. Мальчик мой, дорогой, единственный, нежный, красивый, золотой, — раз уж я подарила тебе и всю себя, и жизнь свою, то ради моей любви прими от меня и этот скромный подарок (снимает с шеи золотую цепочку с драгоценным камнем), эту золотую цепочку, которая всегда дружила с твоим любимым яблочком, — дабы ты помнил, что связал себя со мною навсегда; а на цепочке — изумруд, в знак того, что моя любовь не позволит ни одной другой женщине коснуться тебя. Прими же эту цепочку и изумруд с таким же чистым сердцем, с каким я тебе их дарю. А в награду за все прошу от тебя лишь один поцелуй.

Юлио. Если бы я решился отвергнуть дар вашей милости, то был бы последним невежей, так как сие означало бы мой отказ от нашей любви. И я принимаю подарок, поскольку вам того хочется. (Взяв цепочку, надевает ее себе на шею.) Моя любовь не исчезнет в забвении. Живой или мертвый, Юлио — ваш. Желаете поцелуй? Извольте, я счастлив; только удостойте и меня тем же.

Целуются.

СЦЕНА СЕДЬМАЯ

Прихожая. Дверь открыта на канал с гондолой.

У двери медзанина подслушивают Бернардо и Нена.

Нена, Бернардо, Андзела, Юлио.

Нена. Слышишь?

Бернардо. Точно! Опять целуются. Нашли время.

Нена. Да угомонись ты.

Бернардо (упрямо, не слушая ее). С ума с ними сойдешь. Сиди и жди теперь. (Усаживается на скамью.)

Нена. Гондола-то в порядке?

Бернардо. Да будь я сам в таком же порядке, как моя гондола, я бы тебя нынче ночью так отмолотил, туда-сюда, только б перья в разные стороны. (Неуклюже изображает молотьбу.)

Нена (насмешливо). Ты своими доблестями лишь хвастать умеешь или как?

Бернардо (серьезно). Благодари Бога, я знаю, что говорю! То-то.

Из медзанина выходит Андзела, ведя за руку Юлио.

Андзела. Бернардо, возвращаю тебе пленника, живого и здорового. Вот он, целехонький, — забирай.

Бернардо (пристально разглядывая его). Чего-то он вроде истощал да полегчал. Ты дунь на него — улетит.

Юлио (шутливо, Андзеле). Мадонна, он нынче не в духе, оттого что скоротал сегодняшнюю ночь как истинный вдовец.

Нена (язвительно). И оттого что жало у него не жалит.

Бернардо (Нене на ухо). А знаешь, почему? Я смолоду его так гонял, что загнал напрочь, и оно теперь спит непробудным сном, хоть тресни. Ага.

Оба хохочут.

Андзела (печально). Значит, уезжаешь, Юлио?

Юлио (смиренно). Как видите, ваша милость.

Бернардо (вмешиваясь, Андзеле). Вот дьявол! Расставаться не желаете? Я же его не на Кипр увожу.

Андзела. Бернардо, подумай о моем сердце.

Бернардо. Мое дело — думать о гондоле, чтобы не перевернулась, а оно само о себе подумает. (Залезая в гондолу первым и обращаясь к Юлио.) Ну, поехали.

Юлио. Госпожа моя и повелительница, я уезжаю, но остаюсь здесь душой. Не желаете ли, ваша милость, что-либо еще приказать напоследок?

Андзела. Лишь одно: помни Андзелу и помни свое обещание.

Юлио (приподнимая двумя пальцами цепочку у себя на шее). Это я увожу с собой на вечную память. (Направляется к выходу.)

Андзела. Заклинаю: помни!

Юлио (обернувшись). Желаю счастья и благоденствия, ваша милость, и знайте, что я — ваш преданный слуга. (Выходит из дверей на ступени.)

Бернардо (с глубоким вздохом). Ну, кончилась, значит, болтовня. (Указывая Юлио на гондолу.) Прыгайте в лодку, там все и доскажете — мне тоже интересно.

Юлио прыгает в гондолу, и та отчаливает.

Юлио (обращаясь к Бернардо). Ты привез меня сюда на растерзание души и сердца. Скажи хоть, как ее зовут?

Бернардо (хитро). Хорошенького-то понемножку. А? Завтра все скажу, а сейчас — ничего не помню.

Юлио. Ну раз ты не хочешь, значит, и мне ни к чему.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

На улочке.

Ория, одна.

Ория. Вот незадача. Вчера мадонна была как побитая, а сегодня как с цепи сорвалась. Все оттого, что юноша не пришел. Теперь послала меня в остерию, послушать, что он скажет.

А я ему скажу, что он в большой опасности, раз не пришел, и уговорю уж сегодня вечером прийти обязательно.

Может, он заподозрил какой-нибудь обман. Но я скажу все как есть, и он поймет.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Спустя некоторое время.

Юлио.

Юлио. О, Венеция, радушная к приезжим, ласковая к молодым, до чего же озадачили меня твои прекрасные, любвеобильные женщины, ибо не знаю, какая из них лучше, какую выбрать!

Эта матрона — красивая, богатая, пылкая — подарила мне свое сердце и душу, но не открыла имя. И до чего же искусно услаждала меня, хоть я для нее совсем чужой, мне не знакомы ни она сама, ни ее дом, ни родные и близкие! Назвала меня единственным и взяла строжайшую клятву верности. Надо думать, неспроста. Похоже, знатная дама — вдова или замужем.

Однако рядом с этой достойной женщиной вновь неожиданно появилась самая первая моя возлюбленная.

О, сколь изменчива Фортуна — вчера скупа, нынче расточительна. Одну и то ублажить нелегко, а двух сразу — вовсе невозможно. Право, не знаю, которую и выбрать, но уверен: дав обещание женщине хранить верность, нужно держать слово и лишь в ней одной души не чаять. Ведь она по доброй воле, сама отдала свою любовь, сама меня разыскала, сама стала обнимать, щедро одарила, была со мной покорна и нежна.

Другая же зовет всего лишь на разговор.

Пауза.

Юлио, ты всегда был учтив. Ступай к ней, поговори, наведи на нее скуку и под каким-нибудь предлогом улизни, брось ее, не увлекайся.

А вдруг она еще красивей, чем эта, как быть?

Хм, некстати получится и неучтиво. (Решительно.) Так, решено: пойду к ней, ловко расстрою все ее замыслы и стану обожать лишь одну мою богиню. (Достает из-за пазухи и разглядывает подарок.) Вот ее изумруд, ее любовь, и вот цепочка, знак того, что ты ее слуга. Помни это и клятвы верности не нарушай. (Уходит.)

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Комната наверху в доме Вальеры.

Вальера, Ория.

Вальера. Придет ли Юлио? Что он тебе передал? Ну расскажи, Ория, миленькая, еще раз.

Ория. Я же сказала: придет. В три часа.

Вальера. Ты его приободрила, чтобы ни в чем не сомневался?

Ория. Он сказал, придет наверняка. Чего тут ободрять?

Вальера. Ну ладно. Теперь который час?

Ория. Два уже пробило.

Вальера. Пойдем вниз.

Ория. Так рано?

Вальера. Как говорится, чем раньше, тем лучше.

Ория. Я там у вас буду лишняя. Ладно, посижу немного для приличия и уйду.

Вальера. Думаешь, я с ним лясы точить собираюсь? Мне нужно услышать от него только одно: любит он меня или нет. А там посмотрим.

Ория. Свечу принести?

Вальера. Неси и поставь за дверью, пускай горит.

Ория приносит зажженную свечу.

Ну, пойдем.

Спускаются.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Улица перед домом Вальеры, дверь дома открыта.

Юлио — в пути.

Юлио (в доспехах и при оружии, точно так же, как перед первым свиданием). Тут дело похуже; там было надежно, а тут опасно. Там не ждал, не гадал, и вышло как нельзя лучше, а тут сам попросил, и как-то не хочется. Разве что радушно встретят или окажут необыкновенный прием, тогда еще ничего.

А вообще, самое лучшее — все испробовать самому, испытать радость познания.

Пойду и доставлю себе удовольствие. А может, не надо? (После недолгих колебаний отправляется дальше.) Прочь сомнения, вперед.

Вот угол, про который говорила служанка. Дверь открыта. Войду решительно, и если там засада, сразу ее обнаружу. (Решительно входит.)

СЦЕНА ПЯТАЯ

Вальера, Юлио, Ория.

Вальера (резко, с обидой). Если в ком нет любви и нет добра, это сразу видно. Я-то мечтала ему довериться, а он сам не доверяет мне — с оружием явился.

Юлио. Синьора, молодому человеку, особенно приезжему, оружие необходимо по разным причинам.

Вальера. Тому, кто не любит, незачем беречься от врагов.

Юлио. Ваша милость, кажется, не желает со мной дружить, а предпочитает вражду. Я понял. Прощайте. (Поворачивается в намерении уйти, однако Вальера жестом удерживает его.)

Вальера. Скажите, вы почему вчера вечером не пришли?

Юлио (с безразличным видом). Нездоровилось, и я предпочел не выходить из дома.

Вальера (ядовито). Хороша любовь. Чуть занемог — и сразу — дома сидеть.

Юлио (с подчеркнутой любезностью). Но я же не перестал быть слугой вашей милости, да и вы ко мне благоволите.

Вальера (пристально глядя на него). Скажите, как перед Богом: с чего это вдруг вы решили обратить на меня внимание?

Юлио. Ваша красота и благородство сделали меня с первого взгляда и навек вашим слугой.

Вальера. А где вы меня видели?

Юлио. В монастырской церкви, на праздник.

Вальера. И вы не подумали, что я замужняя дама?

Юлио. Я ни о чем не мог думать, кроме как о прелести и красоте вашей милости. (Сгибается в поклоне, при этом у него из-под воротника выскальзывает цепочка, и Вальера замечает ее.)

Вальера. А это что у вас там, под воротником? Ну-ка, сделайте одолжение, дайте взглянуть.

Юлио (небрежно). Так, золотая цепочка.

Вальера. Покажите.

Юлио (не прикасаясь к цепочке). Сударыня, если вам нравится, то снимите ее, и она ваша.

Вальера. (потянув цепочку на себя, разглядывает ее вместе с Орией). А цепочка-то здешняя, венецианская.

Юлио. Синьора, так я ее здесь и купил.

Ория (вдруг). Матерь Божья, знаете, на что она похожа? Точь-в-точь такую носила мадонна Андзела до смерти мужа.

Вальера. Силы небесные, конечно, это она и есть, та самая!

Юлио (тотчас же). Синьора, но ведь хозяйка могла ее продать.

Вальера (повысив голос). Вот оно как! Ну хватит! Я все поняла.

Юлио (намереваясь снять цепочку с шеи). Ежели вы милостиво позволите, сударыня, я вам ее подарю.

Вальера (останавливая его). Боже упаси! Вы ее не покупали, она вам самому подарена.

Юлио (обиженно). Ваша милость не верит мне даже в такой малости.

Вальера. Миссьер Юлио, вам можно было верить, как себе, если бы вы не носили эту цепочку. Понимаете?

Юлио. Напрасно ваша милость столь нелестно обо мне думает. Я вовсе не такой.

Вальера. А вчерашняя хворь у вас — сплошная выдумка.

Юлио (смущенно). Простите, ваша милость, вовсе и не выдумка.

Вальера. Эта Андзела могла бы вести себя прилично и не соваться куда не следует.

Юлио. Вы понапрасну тревожитесь.

Вальера. Хватит! Известно ли вам, миссьер Юлио, что обманывать некрасиво? Что не пристало насмехаться над бедной молодой женщиной? Ведь я не хуже Андзелы.

Юлио. Не понимаю вас.

Вальера. Миссьер Юлио, я этого не заслужила. Но теперь ничего не поделаешь. Андзела оказалась счастливее меня.

Юлио. Сожалею, что мой приход причинил вам столько расстройства.

Вальера (гордо парируя). Ну нет. Вы пришли очень кстати. Это Господь открывает мне, что вы меня ни капли не любите; значит, на вас и смотреть-то нечего.

Юлио. Право, не знаю, что и сказать, ваша милость.

Вальера. А что хотите. Можете сказать, что вы передо мной очень виноваты.

Юлио. Согласен, ежели это угодно вашей милости.

Вальера. Вот и забирайте себе свою Андзелу, а я больше и говорить с вами не желаю.

Юлио. Да не знаю я никакой Андзелы, слово честного, благородного человека. (Кладет руку себе на грудь.)

Вальера (распаляясь). Ну все, достаточно! Я никому и никогда еще не позволяла себя оскорблять и сейчас оскорблений не потерплю.

Юлио (обиженно). Ваша милость, что ж вы так гневаетесь без причины?

Вальера. Я все знаю и требую справедливости. Коли затронута честь, Вальера до суда дойдет, клянусь Святым Крестом!

Юлио. По-моему, ни честь, ни что-либо другое у вас не понесли ущерба.

Вальера. Смотрите, миссьер, вы убедитесь в моей правоте. Если я только пожелаю, вам не миновать кары.

Юлио. Ваша милость вправе назначить мне любую кару.

Вальера. Знаете, чего заслуживает плут и обманщик? Изгнания.

Юлио. Я и так нездешний.

Вальера (чуть не плача). Хватит! Вы с Андзелой меня зарезали!

Юлио. Я что-то не заметил.

Вальера. Цепь на шее у вас — вот доказательство.

Юлио. Ну, не знаю, не знаю.

Вальера. Ступайте, миссьер. И впредь остерегайтесь глумиться над благородными женщинами. И передайте Андзеле, что придет время, Вальера с ней посчитается.

Юлио. Сударыня, ваш покорный слуга. (Кланяется и выходит.)

Вальера (язвительно). Андзеле услуживайте, а не мне.

Ория закрывает дверь.

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Юлио, один, оказавшись на улице, в большом волнении.

Юлио. Вот чертовка, как цепочку-то разглядела! И говорит, будто Андзела — вдова. Значит, они знакомы. Вот так конфуз.

Впрочем, раз догадалась, тем лучше: значит, с той, другой, дело пойдет на лад. И коли уж невзлюбила, покажет свою нелюбовь. Тогда та, другая, ежели на самом деле любит, воспылает ко мне еще большей любовью.

Что ж, все выходит как задумано: тащить-то нужно на себе одну колоду, а обе сразу — не только мне, но даже великану, будь он сильнее самого Атланта, и то не поднять.

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Ория, на набережной канала.

Ория. О Господи, Господи! Не знаю уж какой нужен мудрец или проповедник, чтобы угомонить благородную женщину. Вчера вечером моя мадонна до того осерчала на миссьера Юлио — видеть его не желала ни в какую. А нынче рвет и мечет, требует его живого или мертвого, а про мадонну Андзелу и вовсе забыла.

Вот послала меня отнести ему это письмо, которое написала ночью в слезах; просит, чтобы я уговорила его прийти сегодня вечером — мириться хочет. Только и думает о нем, только о нем и говорит.

Всю-то ночь мне спать не давала. Как заладила: «Ория, миленькая, Юлио обиделся, больше не придет». Я ей говорю: «Зачем было прогонять?» Она: «От ревности». Я так и не сомкнула глаз. Ну да ладно! «Ты миссьеру Юлио знаешь что скажи? Пускай не держит обиды и приходит; без него мадонне, мол, хуже, чем без воды и хлеба; а как придет, так сразу в постель — мириться». Да скажу, конечно, ради Бога, и кончатся эти мучения. (Уходит, чтобы вернуться потом, когда Юлио будет разговаривать с Бернардо.)

СЦЕНА ВТОРАЯ

Бернардо, Юлио, Ория.

Бернардо (приветствуя Юлио). Доброго здоровьечка моему почтенному благодетелю.

Юлио. Привет тебе, братец. Ну, что хорошего?

Бернардо (подмигивая). Позавчерашнюю песенку вспоминаем.{187}

Юлио. Тебя прислала она — твоя хозяйка, моя госпожа?

Бернардо (уклончиво). Не знаю, кто прислал, кто не прислал. Шел, шел — песенку вспомнил. Еще бы спеть.

Юлио (тоже уклончиво). Ну и хорошо, так-то оно веселее будет.

Бернардо (глядя ему в лицо). Понял меня?

Юлио. Понял, понял. Молчи. Все.

Бернардо. Вы уж сумеете приласкать друг дружку, не то что я, Бернардо.

Юлио (смеясь). Ха-ха! Уж как-нибудь сумеем!

Появляется Ория и отступает в замешательстве.

Ория (сама с собой). Ох! Да с ним какой-то мужчина. Я стесняюсь. (Видя, что в этот момент Бернардо отошел от Юлио.) Пусть уйдет.

Бернардо (заметив ее, направляется к ней). Вы тут чего? За сладеньким?

Ория (раздраженно). Ступайте своей дорогой. Носильщики не требуются.

Бернардо (повернувшись к ней спиной и указывая на Юлио). Не надо далеко ходить. В двух шагах вас ждет кое-кто сговорчивый.

Ория (подходя к Юлио, который явно хочет ее не заметить). Миссьер Юлио, ваша милость, на два слова.

Юлио (притворившись, что не сразу узнал ее). Синьора… Синьора Ория? Простите, сестрица, что не узнал вас сразу. Вы что-то хотели?

Ория. Дорогой миссьер Юлио. Вчера вы покинули мадонну Вальеру столь неохотно и в таком огорчении, что она не выдержала. Рыдает и рыдает, ни жива ни мертва. И хочет, чтобы вы пришли сегодня же вечером утешить ее, а то она помрет от тоски.

Дорогой миссьер Юлио, милый, хороший, приходите, и вам и ей будет от этого большая радость.

Юлио (серьезно). Мне очень досадно, что мадонна Вальера так сокрушается. Ведь я — ее покорный слуга и желал бы облегчить ее страдания, да не в силах.

Ория. Как это? Как — не в силах? Когда именно от вас зависит ее выздоровление. Ежели вы немедля придете, она сразу поправится.

Юлио. Не хотел бы я своим появлением усугубить ее недуг. Она вспыльчива и не верит мне. Увидит меня, разгневается и лишь пуще захворает.

Ория (перебивая его). Не говорите так. Она в самом деле страдает оттого, что была с вами нелюбезна, и убивается. Но теперь уже не хочет вздорить, если только вы сами не захотите, и стремится к вам сердцем и душой.

Юлио. Ты поблагодари ее светлость; но я не знаю, как быть. Мне сегодня ночью ехать в Падую — к родственникам, которые приехали туда, в университет.

Ория. Миссьер, не ищите отговорок. Поверьте, она жаждет встретиться с вами. Побудете с ней да и пойдете себе, никто вас не держит.

Юлио. С чего это вдруг такая жажда?

Ория. Ей объясниться надо. Она умрет, если не помирится с вами.

Юлио (протягивая ей правую руку). Дайте мне вашу руку и помиритесь со мной за нее.

Ория (отдергивает свою руку). Ну нет. Это не считается. Она сама даст вам руку. (Протягивает юноше письмо, которое тот немедленно принимается читать; она же в это время говорит ему на ухо.) И вот еще что, я уж вам скажу: за каждое обидное слово, которое вы от нее услышали, она вас много-много раз поцелует.

Юлио (просияв и оторвавшись от письма). Так вы хотите, чтобы я пришел?

Ория (обрадованно). Да, миленький, дорогой, золотой миссьер Юлио.

Юлио. В котором часу?

Ория. Как позавчера… В тот злополучный день.

Юлио. Дай Бог, чтобы тот день не повторился.

Ория. Не сомневайтесь, этот будет счастливым.

Юлио. Ну хорошо. Ждите, я приду. И передайте мадонне мои заверения в глубоком почтении к ней.

Ория. Будьте уверены. (Уходит.)

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Юлио, один.

Юлио. Вновь я на перепутье, как на кресте. Две интриги сразу, чтоб жизнь малиной не казалась. Видал? Носильщик и служанка одновременно. (В замешательстве.) Как бы развязать этот узел и не запутаться? Клянусь Богом!.. (Вдруг замолкает, и его лицо озаряется догадкой.) Вот что: когда появится носильщик, я не сяду в гондолу, прежде чем он не назовет имя той женщины. Он, понятное дело, откажется, и я, словно бы оскорбившись, отвергну его приглашение и удалюсь к Вальере — для разнообразия.

Под конец монолога со стороны канала доносится свист. Это Бернардо оповещает Юлио о том, что готов и ждет его.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Бернардо, Юлио.

Бернардо (подплыв поближе на гондоле, зовет). Эй, вы чего канителитесь? Сколько можно вам свистеть, не слышите, что ли?

Юлио. Бернардо, ты уже здесь?

Бернардо. Не видите, что ли? Поехали — время.

Юлио. Хорошо. Только прежде, чем я сяду в лодку, ты назовешь мне имя твоей хозяйки и скажешь, из какой она семьи. Не желаю больше жить в неведении и запоминать дорогу.

Бернардо (ошарашенно). Какая муха вас укусила? Да не знаю я ничего. А и знал бы, не сказал.

Юлио. Коли не хотите сказать, так я с вами не поеду.

Бернардо. Рехнуться можно. Вы что, не знаете, куда я вас повезу?

Юлио. Знаю, но хочу знать больше.

Бернардо (издевательски). Притомился, видать, жеребец, вон как задом-то вскидывает.

Юлио (раздраженно). Или упрямый очень; надеюсь, ты понял.

Бернардо (разворачивая лодку). Плохо, когда розы начинают смердеть.

Юлио. Ну, хватит. Решено.

Бернардо (злобно). Небось думали, я тут до завтра стану вас уламывать.

Юлио. Отправляйся и скажи своей мадонне, что я не приду, покуда не узнаю ее имя.

Бернардо. Ну, Бог в помощь! Все равно ничего не узнаете, коли она осерчает.

Юлио. Хорошо говоришь. Ступай к ней и передай, что слышал.

Бернардо. Так я до завтра не стану канителиться. Сейчас прямиком к ней и поеду. (Отправляется.)

СЦЕНА ПЯТАЯ

Юлио, один.

Юлио. Ну и ну, как затея моя удалась. (Решительно пускаясь в путь.) Теперь — к Ории! Юлио, не опоздай, время бежит. (Поглядев туда, где был Бернардо.) А он, даже если вернется, меня уже не застанет и не сможет сегодня докучать. (Уходит.)

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Прихожая в доме Вальеры. Сквозь открытую дверь видна темная улочка. Издалека доносятся шаги.

Ория, Вальера, Юлио.

Ория (прислушиваясь). Мадонна Вальера, а что вы мне заплатите, если этот топотун — миссьер Юлио?

Вальера. Что заплачу? Вот сколько стоит перстень у меня на пальце, то и заплачу.

Ория (насторожившись). Тише! Это он и есть.

Вальера. Ах, кабы ты была ясновидящей, я бы любила тебя больше, чем сестрицу Лаурину.

Ория. Точно, он! Тс-с-с, послушайте.

Появляется Юлио. Ория, смеясь, оборачивается к Вальере.

Ну что я говорила? (Идет навстречу Юлио.) Добрый вечер, миссьер.

Юлио (в первый момент не заметив ее). Кто это? Добрый вечер.

Ория. Миссьер Юлио, вы пришли, и благодаря вам я заслужила любовь моей мадонны.

Юлио. Очень приятно, и мне тоже хотелось бы заслужить.

Вальера. Вы заслужили и тело и душу одной особы, которая без вас попросту пропала бы.

Юлио. Синьора, мне хотелось бы заслужить лишь благорасположение вашей милости и счастье называться вашим покорным слугой.

Вальера. Нет, моим повелителем. Знаете, как я казнилась оттого, что вздумала повелевать вами? Но отныне и впредь я хочу повиноваться вам во всем.

Юлио. Вы слишком добры, ваша милость, я такого не заслужил.

Ория. Великолепная мадонна, теперь помиритесь с миссьером Юлио, как он хотел помириться со мной, а я отказалась.

Вальера (страстно). Миссьер Юлио, сердце мое, отчего вы ко мне так жестоки?

Юлио. Я жесток к вашей милости? Боже упаси. Питаю самые добрые чувства к моей богине, предмету моих вожделений.

Вальера. Ну, тогда станьте же моим и простите, что обидела вас позавчера.

Юлио. Простите вы меня, ваша милость, что причинил вам огорчение; но теперь я ваш, и переменим боль на радость.

Ория (будто зачарованная). Золотые слова!

Вальера (тихо). Миссьер Юлио, дорогой, беседовать на улице неразумно — у ветра есть глаза и уши. Войдемте в дом, я буду счастлива увидеть вас при свечах.

Юлио. Ваша милость, вам нет нужды что-либо объяснять. Просто приказывайте: «Хочу, мол, то-то и то-то», я в вашем распоряжении.

Вальера (входит в комнату, за ней Юлио; Ория идет закрывать дверь на улицу). Я хочу так, миссьер Юлио, мальчик мой нежный и прекрасный.

Ория (возвратившись, шутливо). Мадонна, вы уже собрались мириться, так скоро?

Юлио. Синьора, примирение начертано на вашем лице, которое сразу же расположило меня к вам, едва только я вас увидел.

Вальера. Ория, милая, запри комнату и ступай к миссьеру хозяину, чтобы не шумел. А спросит про меня, скажешь — мне нездоровится и я нынче никого не желаю видеть.

Ория. Не волнуйтесь, Ория сделает все как надо, и притом — немедленно. (Уходит и закрывает дверь.)

Конец

КОММЕНТАРИИ

БЕРНАРДО ДОВИЦИ (кардинал Биббиена)

(1470–1520)

Одна из колоритнейших и характернейших фигур итальянского культурного и политического горизонта конца XV — начала XVI века. Ловкий политик, связавший свою судьбу с домом Медичи. Долгое время состоял секретарем при кардинале Джованни Медичи. Утверждают, что именно Бернардо Довици в немалой степени способствовал избранию своего патрона на папский престол (под именем Льва X), за что и был вознагражден кардинальской мантией. Бернардо Довици был связан дружескими узами со многими замечательными людьми своего времени, в частности с Рафаэлем (оставившим знаменитый портрет кардинала Биббиены), Бальтазаром Кастильоне, Пьетро Бембо, Лодовико Ариосто. Остроумие светского кардинала Биббиены стало цитатным еще при жизни. Обширная образованность в сочетании с природной склонностью к лицедейству помогли ему утвердить свой авторитет в области театра. Нередко он сам руководил театральными постановками, давал указания декораторам, занимался с актерами, подбирал и заказывал музыку. Умер Бернардо Довици в расцвете сил, пятидесяти лет от роду. Скоропостижная смерть его настолько поразила современников, что был пущен слух о том, что он был отравлен папой Львом X, который страшился честолюбия своего приближенного вельможи. Слух не доказан, но известные основания под собой имеет. Подобный способ устранения нежелательных лиц был в духе времени, и семейство Медичи прибегало к нему неоднократно.

Литературное наследие Бернардо Довици очень невелико. Это письма, которые за стилистические качества с основанием относят к разряду изящной словесности, да одна комедия — «Каландрия».

КАЛАНДРИЯ («LA CALANDRIA»)

Пьеса Бернардо Довици принадлежит к числу наиболее удачных образцов итальянской комедиографии XVI века новеллистического типа. По исходной своей фабуле она живо напоминает «Менехмы» Плавта. Но на этом сходство с римской комедией и кончается. Во всем остальном (сюжетной конструкцией, разработкой характеров, типажами, языком, анекдотичностью ситуаций) она примыкает к традиции новеллистического повествования, восходящей к Боккаччо. В комедии почти невозможно отыскать сцену, которая в большей или меньшей степени не воспроизводила бы какой-либо эпизод из «Декамерона».

Первое представление «Каландрии» состоялось в придворном театре в Урбино 6 февраля 1513 года. Сам автор не присутствовал на спектакле. Он находился в это время с важным дипломатическим поручением в Милане. Спектакль отличался необыкновенной пышностью. Предварялась комедия прологом, написанным Кастильоне. В 1518 году при ватиканском дворе комедия была поставлена в декорациях сиенца Перуцци (по случаю визита Изабеллы д’Эсте). Сохранились подробнейшие описания как первого, так и второго спектаклей.

Первое издание пьесы вышло в Сиене в 1521 году, через год после смерти автора. За ним последовало еще около двадцати изданий в одном только XVI веке, что указывает на несомненную популярность комедии. В 1875 году Исидоро Дель Лунго обнаружил пролог к «Каландрии», написанный самим автором. Вероятно, с этим-то прологом и шел ватиканский спектакль в 1518 году.

В 1548 году пьеса была показана в Лионе (Франция) в честь прибытия туда короля Генриха II и его супруги Екатерины Медичи. Наряду с некоторыми другими итальянскими комедиями «Каландрия» оказала серьезное влияние на развитие французской комедии.

Н. Томашевский

НИККОЛО МАКИАВЕЛЛИ

(1469–1527)

До того как прославиться в качестве самого сильного и оригинального политического мыслителя эпохи, Макиавелли долгие годы провел на ответственной государственной службе и фактически если не определял, то курировал всю внешнюю политику республиканской Флоренции. К этому периоду его жизни относится большой массив служебных записок, донесений, отчетов о посольствах (в том числе в Рим, в Германию и во Францию) и аналитических разборов, в которых уже проступают некоторые черты его политической философии и антропологии. Собственно художественных произведений в это время создано немного: главным образом это лирическая, бурлескная и дидактическая поэзия. Реставрация Медичи во Флоренции (1512 г.) лишила Макиавелли места секретаря второй флорентийской канцелярии и обрекла на вынужденное бездействие: восемь лет, проведенные в Сан-Кашано, в небольшом имении близ Флоренции, стали самым продуктивным творческим периодом в жизни Макиавелли. В эти годы написаны лучшие и знаменитейшие его произведения: «Государь», «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия», «Мандрагора», «Золотой осел», «Бельфагор» и другие, — в эти годы зародилась его беспримерная слава, сделавшая его имя символом политической беспринципности и полной свободы от нравственных императивов и его дело — знаменем национального возрождения и гражданской ответственности. В «Государе», произведении, с которым связано возникновение самого понятия «макиавеллизма», впервые нашел вполне адекватное и поразительное по своей логической и художественной силе выражения основной мировоззренческий принцип ренессансного индивидуализма: понимание человека как самостоятельного субъекта исторической жизни. В 1520 году Макиавелли возвращается на службу в должности государственного историографа и в 1525 году подносит Клименту VII свой последний шедевр — «Историю Флоренции». Умер Макиавелли спустя несколько недель после второго изгнания Медичи из Флоренции, но успел увидеть, как последнее в истории его родного города республиканское правительство отказывается от его услуг.

МАНДРАГОРА («LA MANDRAGOLA»)

Написана предположительно в 1518 году и поставлена в том же году по случаю празднеств в честь бракосочетания Лоренцо Медичи, но неоспоримых свидетельств этой постановки не сохранилось. Многократно переводилась на русский язык (в том числе А. Н. Островским).

КЛИЦИЯ («CLIZIA»)

Одно из последних произведений Макиавелли, написана в начале 1525 года и поставлена в доме Якопо Фальконетти на празднестве по случаю окончания срока его изгнания из Флоренции 13 января 1525 года. Постановку оформлял Бастиано да Сан-Галло, о чем сообщает в своих жизнеописаниях Вазари. Начиная с четвертого явления третьего акта довольно близко следует сюжету комедии Плавта «Казина». Русский перевод, вместе с помещенным в данном издании переводом «Мандрагоры», впервые опубликован в кн.: Макиавелли Н. Избранные сочинения. М., 1982.

М. Андреев

ПЬЕТРО АРЕТИНО

(1492–1556)

Пьетро Аретино родился в бедной семье. Большую часть жизни провел в Венеции под защитой тамошних законов, ограждающих его от мести со стороны мелких и крупных владетельных особ, в которых Аретино метал свои сатирические стрелы. Долголетняя дружба связывала его со многими замечательными людьми (Тициан и др.). Литературное наследие Аретино огромно и мало исследовано. Значительный интерес представляет его переписка (около 3300 писем), дающая картину общественной и культурной жизни Италии первой половины XVI века. Особое место занимают письма, содержащие суждения о литературе и живописи. Как теоретик Аретино утверждал свободу творчества от непреложных правил и ратовал за непосредственность в отображении правды жизни. Аретино принадлежат пять бытовых комедий: «Кузнец» («Marescalco», 1543), «Комедия о придворных нравах» («La Cortigiana», 1534), «Таланта» («La Talanta», 1542), «Лицемер» («Lo Ipocrito», 1542), «Философ» («Il Filosofo», 1546). В них Аретино выводит галерею типов, представляющих разные слои тогдашнего общества. Комедии, так же как и политические памфлеты и сатиры, позволяют считать Аретино одним из самых независимых и оригинальных умов своего времени и крупнейшим сатириком, который с позиций свободомыслия Возрождения ниспровергал устои феодально-католического общества. Менее удачна комедия «Горация» («Orazia», 1546).

Европейскую славу создали Аретино пять его «Диалогов», три из которых получили в печати название «Рассуждений» («Ragionamenti»). Особняком стоят стихотворные и прозаические памфлеты Аретино, направленные против государей и политических деятелей. Своими испепеляющими сатирами он стяжал славу «Бича государей» и отца современной журналистики. После смерти Аретино его книги были занесены в индекс запрещенных книг.

КОМЕДИЯ О ПРИДВОРНЫХ НРАВАХ («LA CORTIGIANA»)

Знаменитейшая из комедий Аретино на сцене ставилась чрезвычайно редко. Последняя постановка (в сезон 1963/64 г.) — на сцене Университетского театра в Риме.

Н. Томашевский

АЛЕССАНДРО ПИККОЛОМИНИ

(1508–1578)

Известный литератор и филолог, уроженец Сиены, один из основателей и самых активных членов Академии «Оглушенных» (см. ниже), где состоял под именем Ошеломленного академика. В 1540 году перебрался в Пизу, где в тамошнем университете читал этику. В 1546–1558 годах жил в Риме. В 1574 году возведен в сан архиепископа Патрасского. Автор двух комедий (кроме «Постоянства в любви» — «Александр», ок. 1543–1544), одной трагедии («Обращение Киприана»), сборника сонетов, нескольких диалогов и галантно-нравоописательных трактатов, комментариев к Лукрецию и к «Поэтике» Аристотеля, астрономических компендиумов.

ПОСТОЯНСТВО В ЛЮБВИ («L’AMOR COSTANTE»)

Поставлена силами Академии «Оглушенных» в 1536 году по случаю посещения Сиены императором Карлом V. Император присутствовал на представлении. Впервые издана в 1540 году. На русский язык никогда ранее не переводилась.

ДЖОВАННИ МАРИА ЧЕККИ

(1518–1587)

Флорентиец родом, местом жительства и убеждениями (в споре о языках он отстаивал приоритет тосканского наречия), Чекки хотя и бывал на государственной службе, но в основном зарабатывал на жизнь ремеслом нотариуса и торговлей сукном. Один из самых плодовитых итальянских драматургов XVI века, автор духовных драм, фарсов, интермедий и 21-й комедии (из них 7 в прозе). В 1883 году его комедии были введены в круг обязательных для изучения в школе текстов.

СОВА («L’ASSIUOLO»)

Представлена в 1549 году во Флоренции любительской труппой Монсиньори и Фантастичи. Издана в 1550 году. Свободно варьирует мотивы многих новелл Боккаччо, особенно близка к новелле VI третьего дня. На русский язык переводится впервые.

ВЕНЕЦИАНКА («LA VENEXIANA»)

Написана ок. 1535–1536 года. После долгого забвения была обнаружена и опубликована в нашем веке (1928 г.). Автор неизвестен: первоиздатель комедии атрибутировал ее известному поэту и ученому Джироламо Фракасторо, но без достаточных оснований. Есть мнение, что в сюжете комедии воспроизводится нашумевший факт бытовой хроники. Все персонажи, кроме Юлио, говорят на венецианском диалекте. На русский язык переводится впервые.

М. Андреев

1

Маркс и Энгельс. Сочинения, т. XIV, с. 476.

2

Commedia значит по-итальянски не только «комедия» в нашем смысле этого слова, но и театр вообще, обнимающий все виды драматургии и сцену. Поэтому il comico значит не комик, а актер, La comica значит не комедийная актриса, а актриса вообще, capo comico — главный актер, то есть директор театра.

3

Стихи в комедии переведены Е. Солоновичем.

4

Добрый день, господин магистр (лат.).

5

И вам день добрый, господин доктор (лат.).

6

К нашим делам (лат.).

7

Ибо причины бесплодия заключаются либо в семени, либо в матке, либо в семенном аппарате, либо в мужском органе, либо во внешних причинах (лат.).

8

Женская моча всегда гуще и мутнее мужской. Причина этого заключается, между прочим, в ширине каналов и смешении мочи с выделениями из матки (лат.).

9

Стихи в комедии переведены Е. Солоновичем.

10

Перевод латинских выражений в этой пьесе дается в комментариях. (Примеч. ред.)

11

Мудрецам присуще менять решение (лат.).

12

Есть душа поэта (лат.).

13

Я все сказал (лат.).

14

Смелым помогает фортуна (лат.).

15

Слово в слово (лат.).

16

Ах, сеньора, вы меня погубите (исп.).

17

Здесь: моему исцелению (лат.).

Salvum me fac — формула юридического обеспечения торговой сделки или гражданского соглашения, означала получение гарантии с помощью залога или платы авансом.

18

Пожалуйте, сударь (лат.).

19

Коему (лат.).

20

В конторах (лат.).

In civilibus. — Имеются в виду суды, разбирающие гражданские дела.

21

Всякое усердие заслуживает награды (лат.).

22

Всякая награда предусматривает усердие (лат.).

23

Здесь и далее: отсчет времени, принятый тогда в Венеции. (Примеч. перев.).

Комментарии

1

Вот-вот! Взнуздал свою педагогическую клячу. — Педагогика и педагоги — постоянная мишень для издевок в итальянской комедии и новеллистике XV–XVI веков.

2

Мартино да Амелия и Джован Маненте — литературные персонажи, ставшие нарицательными.

3

…уж лучше бы Господь даровал мне вместо света мрак, вместо жизни смерть и вместо колыбели могилу. — Устойчивая формула для литературы Ренессанса. Любопытно, однако, что в период до Реформации формула эта строилась на резком противоположении жизни — смерти, могилы — колыбели. После Тридентского Собора и усиления контрреформации она была перестроена на принципиальном сближении ее членов, на философском их отождествлении (ср., например, излюбленные формулы Кальдерона «жизнь есть сон», «могила — колыбель»).

4

…гнуснее самого Браманта. — Брамант — один из героев языческого лагеря в эпопеях каролингского цикла.

5

…мудрей любой сивиллы. — Сивилла — прорицательница у древних греков, римлян, евреев и некоторых других народов.

6

…сияет ярче, чем звезда Дианы. — Речь, понятно, идет о звезде Венеры, которая в поэтической традиции служила излюбленным сравнением для изображения женской красоты.

…хитроумней самой феи Морганы. — Фея Моргана — персонаж легенд о короле Артуре. Моргана — царица острова Радости — оказала гостеприимство королю Артуру. Наряду с волшебником Мерлином фея Моргана прочно вошла в итальянский рыцарский роман XIV века.

7

…после проливного дождя наступает дивная погода. — Очевидно, переиначенное геральдическое: «Post nubila Phoebus» (после туч — солнце).

8

Valete et plaudite (лат.). — Будьте здоровы и рукоплещите. Традиционная концовка для итальянской ренессансной комедии.

9

Канцона написана вместе с четырьмя стихотворными интермедиями для намечавшегося представления комедии в Фаэнце на карнавале 1526 года. Представление не состоялось, так как его инициатор, Франческо Гвиччардини, в то время губернатор Романьи, был отозван в Рим.

10

Мандрагора — растение из семейства пасленовых, корень которого имеет форму человеческого тела. Мандрагора широко использовалась в магической и медицинской практике, ей приписывались целебные и смертоносные свойства, о ее способности стимулировать плодородие писал еще Авиценна.

11

…королю Карлу угодно было… — Карл VIII — король Франции (1483–1498 гг.), вел войны в Италии в 1494–1495 годах (см. о них более подробно примеч. к «Клиции»).

12

Сан-Филиппо, Порретта, Вилла — курортные места недалеко от Флоренции, знаменитые минеральными источниками.

13

Веррукола — гора к востоку от Флоренции.

14

Сервиты — «слуги Марии», католический орден, основанный во Флоренции в 1240 году и канонизированный Бенедиктом XI в 1304 году.

15

…турок нагрянет в этом году в Италию? — Страх перед турецким нашествием стал повсеместным после падения Константинополя (1453). В 1518 году папа римский распорядился ввести специальные службы для отвращения турецкой опасности — в данной реплике комедии некоторые исследователи видят свидетельство времени ее создания.

16

Как сказала жаба бороне. — Намек на сюжет басни, в которой жаба, поплатившись за свое любопытство ободранной спиной, заявила бороне: «Уходи и не возвращайся».

17

…подобно некоему герою рыцарских романов… — Уджьери Данезе (Ожье Датчанин) — персонаж каролингского цикла французских и итальянских рыцарских поэм и романов. В одном из приключений ему приходится залепить уши смолой.

18

Дочери Лота. — Библия, XIX, 30–38.

19

…молитва ангелу Рафаилу… — Рафаил — ангел-целитель, один из семи великих ангелов послебиблейской мифологии. В библейской Книге Товита с его помощью невеста Товии освобождается от власти демона, погубившего семерых ее мужей (ср. с ядом мандрагоры).

20

Монсеньор де Фуа — Жан де Фуа (ум. ок. 1500), граф Нарбонны, во время итальянского похода Карла VIII командовал отрядом в 50 копьеносцев.

21

…захватил королевство Неаполя… — Карла VIII призвали в Неаполь беженцы, которые покинули город, спасаясь от репрессий, введенных Фердинандом I Арагонским после так называемого «заговора баронов». Карл воспользовался этим предлогом, надеясь вернуть наследство Анжуйской династии, и завоевал Неаполитанское королевство с легкостью, вошедшей в пословицу.

…папа, император, венецейцы и герцог Миланский соединились против него. — Антифранцузский союз был заключен в Вероне 31 марта 1495 года. Войско коалиции, во главе с Франческо Гонзага, маркизом Мантуи, вынудило Карла VIII оставить Неаполь. 6 июля 1495 года под Форново произошло сражение (здесь — битва на Таро), в котором ни одна из сторон не получила решительного перевеса, но тем не менее ночью Карл начал отход в Пьемонт, откуда вернулся во Францию. Он скончался в результате несчастного случая 7 апреля 1498 года, в разгар приготовлений к новому походу в Италию.

22

…через Пизу и Понтремоли спуститься в Ломбардию. — Из Пизы Карл пошел на Сарцану, Апеннины преодолел по Чизанскому перевалу и оказался в 30 км от Форново-ди-Таро, где его поджидало неприятельское войско.

23

…пресвятая Аполлония. — Аполлония — провербиальное имя сводницы.

24

…о Фортуна, будучи женщиной, уж ты-то должна была охранить молодых! — Ср.: «Фортуна — женщина, и кто хочет с ней сладить, должен колотить ее и пинать — таким она поддается скорее, чем тем, кто холодно берется за дело. Поэтому она, как женщина, подруга молодых, ибо они не так осмотрительны, более отважны и с большей дерзостью ее укрощают» (Макиавелли. Государь, XXV).

25

Сатирион — экстракт одного из видов орхидеи, возбуждающий чувственность.

26

Великому кардиналу Тридентскому. — Имеется в виду Бернард де Глофе, секретарь императора Максимилиана. В 1514 году он стал епископом Тридентским, а в 1529 году получил кардинальский сан. Славился своим меценатством, в частности покровительствовал Пьетро Аретино. Умер в 1539 году.

27

…сатанинскую природу Лютера. — Мартин Лютер (1483–1546) — один из вождей Реформации. В устах правоверных католиков XVI века Лютер приравнивался к сатане, антихристу и т. п. Отнюдь не страдая католическим фанатизмом, Аретино тем не менее был противником Реформации.

28

…короля Римского. — В данном случае — папы римского, духовного главы всех католиков и светского владыки Папской области.

29

…лучшего синьора, чем король Фердинанд. — Имеется в виду Фердинанд I, младший брат императора Карла V; с 1558 по 1564 год — германский император. Фердинанд был родоначальником младшей линии Габсбургов.

30

…великого Антонио де Лейва. — Антонио де Лейва (1481–1536) — испанский полководец, стяжавший славу в войнах Италии против Франции Людовика XII, а затем Франциска I.

31

Божественная маркиза Пескара — Вероника Гамбара (ум. 1556), супруга Джиберти X, государя Корреджо. Одна из образованнейших женщин своего времени, обладавшая незаурядным поэтическим талантом. Ее стихи неизменно просматривал кардинал Бембо.

32

Луиджи Аламанни (1495–1556) — известный итальянский поэт и дипломат, находившийся на службе у французского короля Франциска I. Одно из самых знаменитых его сочинений — аллегорический диалог между петухом (галльским) и орлом (австрийским), написанный к посрамлению Австрии.

33

…он обладал верхом доброты. — Не совсем ясно, о какой доброте Ариосто идет здесь речь. Скорее всего, можно предположить, что Аретино выражает таким образом свою признательность за эпитет «божественный», которым Ариосто почтил заслуги Аретино в «Неистовом Орландо».

34

Мольца — Франческо Мария Мольца (1498–1544), популярный в свое время итальянский поэт, которого современники охотно сравнивали то с Гомером, то с Вергилием, то с Платоном.

…Бембо, отца Муз, коего я должен был бы назвать в первую голову. — Пьетро Бембо (1470–1547) — авторитетнейший итальянский поэт, гуманист конца эпохи Возрождения.

35

Ипполито Медичи (1490–1535) — сын Дж. Медичи, кардинал с 1529 года; был отравлен в 1535 году своим братом Алессандро. Покровительствовал художникам и поэтам (в частности, Мольца).

36

Гвидиччоне — Дж. Гвидиччоне (1480–1541), итальянский поэт, культивировавший главным образом идиллию и сонет. Видный деятель папского двора.

37

Так это… Риччо. — Вероятнее всего, автор имеет в виду Бартоломео Риччо Брусасорги из Сиены, поэта и художника, много работавшего для театра.

38

…quœ pars est (лат.) —…которая есть часть ее.

39

Бакканский лес — лес неподалеку от Рима на берегу одноименного озера (по дороге в Витербо).

…распинает Петрарку и в своих комментариях заставляет его говорить такое… — Во времена Аретино мода на Петрарку и петраркизм была чрезвычайной. Новые толкования появлялись как грибы. Только за период между 1526 и 1541 годами появилось около двадцати объемных комментариев. В смысле филологическом эти комментированные издания представляли настоящее бедствие. Еще и теперь комментаторы Петрарки не могут разобраться до конца в той путанице, которая была привнесена в те годы. Аретино в своей оценке был совершенно прав.

40

Тассо — Бернардо Тассо (1493–1569), итальянский поэт, отец великого Торквато Тассо.

41

…князя Салернского за его внимание. — Князь Салернский — первый покровитель Бернардо Тассо (ум. 1568).

42

…доброту короля Франциска — то есть Франциска I (1494–1547), короля Франции. Несмотря на кратковременную вражду, Аретино часто пользовался щедростью французского короля, предпочитавшего иметь Аретино союзником, а не врагом.

43

…герцога Александра и маркиза дель Васто, и Клаудио Рангоне… Максимилиано Стампа… — Перечисляются имена тогдашних магнатов, с которыми Аретино был так или иначе связан.

44

…Лотарингского… Медичи… Тридентского… — Чтобы не порочить их имени кардинальским званием, Аретино, обличающий в этой комедии нравы папской столицы и папского двора, еще раз подчеркивает этой репликой свое отрицательное отношение к церковникам. Величие перечисленных его покровителей не в том, что они имеют кардинальскую мантию, а в высоте и благородстве их души (понятно, по отношению к автору).

45

…один из тех Акурсиев или Сарапиков… — Трудно сказать, в кого точно здесь метит Аретино. Комментаторы Аретино полагают, что под Акурсием он подразумевал Мариантело Аккорсо, неаполитанского эрудита, пользовавшегося расположением императора Карла V и выполнявшего всевозможные его дипломатические поручения в разных странах Европы. Кто такой Сарапико — не ясно.

46

Напомню вам, что он побывал в руках у испанцев… — Речь идет о взятии и разграблении Рима испанцами под командованием коннетабля Бурбонского в 1527 году. Считается, что Рим пострадал не столько от нашествия варваров, сколько от цивилизованных католиков-испанцев.

47

…coda mundi (лат.). — Букв.: «хвост мира» (конец вселенной).

48

Caput (лат.) — голова, глава.

49

Sic fata volunt (лат.). — Так хочет судьба.

50

Война турок в Венгрии! — Далее (до реплики Мако) перечисляются события, волновавшие зрителей пьесы Аретино: оккупация почти всей Венгрии турками; проповеди Мартина Лютера; предстоящий Вселенский Собор, об открытии которого говорили с начала XVI века (открылся же он только в 1545 г. под названием Тридентского); церковная реформа в Англии, начатая Генрихом VIII; визит императора Карла V к папе Павлу III в Риме в 1536 году; переход трансильванского воеводы Иоганна на сторону султана Солеймана; разграбление Рима в мае 1527 года испанцами; осада Флоренции (1529) принцем Оранским, преследовавшим цель восстановить власть Медичи; встреча в Марселе папы и Франциска I, которая привела к браку Генриха (второго сына короля Франциска I) и Екатерины Медичи.

51

Пойдем в Бельведер. — Бельведер — сад в Ватикане, откуда открывается панорама Рима.

52

Кампо-ди-Фьори — площадь в средневековом Риме (и название квартала), расположенная неподалеку от Тибра.

53

…собиралась на свою винью. — Виноградники и сады на холмах вокруг Рима, служившие местом для галантных встреч.

54

…viro domino (лат.) — мужчине, хозяину.

55

Altaria fumant (лат.) — дымят алтари.

56

Ты за кого? За Колонна или Орсини? — Две знатные римские семьи, веками враждовавшие друг с другом.

57

…обедню Святого Григория. — Считалось, что Св. Григорий обладал способностью изгонять дьявола из одержимых.

58

…in adjuterium Altissimi (лат.) — пред ликом Всевышнего.

59

Et homo factus est (лат.) — и человек был сотворен.

60

Et in virtute tua salvum me fac. Aqua santa (лат.). — Во имя добродетели спаси меня. Святая вода.

61

In ignem aeternum (лат.) — в вечном огне.

62

Conculcabis leonem et draconem (лат.) — повергнешь льва и дракона.

63

…totum continens (лат.) — все продолжается.

64

…маэстро Паскуино. — Имеется в виду статуя Паскуино в Риме, служившая как бы своего рода стенной газетой для язвительных сюжетов, поносительных стихов, эпиграмм. Словом, всего того, что получило название «паскуинат» (в дальнейшем преображении — «пасквилей»).

65

Hanc tua, Penelope… и далее две пространные стихотворные цитаты. — Аретино смеется над итальянскими сочинителями, которые любили нагромождать строки из латинских авторов, преимущественно из Вергилия.

66

Ago vobis gratia (лат.) — благодарю вас.

67

…он исправился после того, как Христос покарал его руками испанцев. — Инвектива против папского Рима, не требующая пояснений. Замечательно то, что она вложена в уста простого рыбака.

68

Пойдемте посмотрим на Кампо-Санто, на обелиск, на Святого Петра… — То есть на достопримечательности Рима.

69

А потом пойдем по мосту Сикста и по всем римским бардакам. — Речь идет о районе, прилегающем к Тибру, славившемся злачными местами.

70

Laudamus te, benedicimus te (лат.) — возносим тебе хвалу, благословляем тебя.

71

Et in terra pax bonae voluntatis (лат.) — и на земле мир людям доброй воли.

72

Osanna in excelsis (лат.) — осанна в небесах.

73

Больница Санто Спирито — букв.: больница Святого Духа; по-видимому, одна из римских богаделен.

74

Однако ведь о Медичи рассказывают чудеса. — Очередное восхваление дома Медичи, с которым Аретино был связан многие годы.

75

Повар кардинала Понцетта. — Понцетта — епископ Флоренции, возведенный папой Львом X в кардинальский сан, за который, впрочем, епископ уплатил 60 тысяч золотом. Умер Понцетта в 1527 году в возрасте 96-ти лет и славился своим воздержанием в еде.

76

…завещал папе Льву… — Несомненно, что речь идет о папе Льве X Медичи (1513–1521 гг.).

77

Санта Мария ин Портико — одна из стариннейших и красивейших церквей в Риме.

78

…банк Агостино Киджи — старейший и знаменитейший банк в Европе. Здание банка существует и ныне.

79

…на мосту Куаттро Капре. — Букв.: мост Четырех коз. Аретино обыгрывает название моста Куаттро Капп («Четырехглавый мост»). Этот римский мост был местом сомнительных свиданий.

80

Venite, adoremus (лат.) — приходите, помолимся.

81

…скорее можете рассчитывать на удовлетворение своих желаний, чем «Бич государей» на милость генерала имперских войск в Италии. — «Бич государей» — прозвище самого Пьетро Аретино. Генерал, на милость которого Аретино не может рассчитывать, — маркиз Пескары.

82

По стилю он вылитый аббат из Гаэты, венчанный на Слоне. — Под «слоном» подразумевается педагог Дж. Баттисто д’Аквила. Намек означает, что аббат из Гаэты был увенчан в какой-то академии за стихи, восхваляющие д’Аквилу.

83

Чинотто, и Касио… и Марко из Лоди — третьеразрядные поэты, современники Аретино, деятельность которых не оставила в итальянской поэзии ни малейших следов.

84

Salve, regina… (лат.) — да возрадуйся, Богородица.

85

…et fiat voluntas tua, omnia vincit amor (лат.) — да будет твоя воля, ибо любовь все победит.

86

Якопо Этерно. — Кого имеет тут в виду Аретино — неизвестно.

87

Coecus non judicat de coloris (лат.). — Слепые не судят о цвете (красках).

88

Страмботто — поэтическая форма итальянской любовной лирики.

89

…смелей самого Дезидерия, который смеялся, пока его терзали клещами. — Речь идет, вероятно, о Св. Денисе Ареопагите, заживо сожженном в 95 году в Афинах.

90

Хозяин наобещал своему Россо все титулы, которые граждане Норга или Тоди дают своим посланникам. — Суть этой реплики в следующем: Норга и Тоди — два маленьких старинных городка Папской области, — по традиции, наделяли своих представителей самыми пышными титулами.

91

Хоть от похвал такого человека… (и далее вся реплика Валерио). — Речь, вероятно, идет о художнике Россо (однофамильце персонажа комедии), которого щедро поддерживал король Франциск I. Очевидно ревнивое отношение Аретино к Россо, осыпанному милостями монарха.

92

…сердечные привередники, которые все время что-то бормочут о всяких герцогинях… — Тут явный намек на Клемана Маро и некоторых других французских поэтов, которые в своей лирике выставляли себя влюбленными в Маргариту Валуа (сестру Франциска I).

93

Разве я не говорил тебе, что моему хозяину так же просто подарить сто скуди, как адвокату украсть тысячу. — Намек на персонаж из фарса «Адвокат Патлен», очень популярный в Италии времен Аретино.

94

…уже помолилась Святому Юлиану. — Считалось, что молитва, вознесенная Св. Юлиану, приносит всяческое счастье и благополучие.

95

…ни Анджолетта из Неаполя, ни Беатриче… ни сама великая «Империя»… — Перечисляются знаменитейшие проститутки того времени.

96

…граф Гвидо… великодушная синьора Арджентина. — Аретино перечисляет известнейших владетельных особ Италии XVI века, которые выплачивали ему пенсию. Графиня Арджентина — сестра Гвидо, возлюбленная Франциска I.

97

Ипполито Медичи. — Кардинал Ипполито Медичи выказывал Аретино особенное благоволение и особенную щедрость.

98

Возможно, я отправлюсь в Венецию… (и далее). — Характерный для Аретино панегирик Венеции, оказавшей автору гостеприимство и явившейся для него надежным убежищем от врагов.

99

…разговора о Гаспаро Контарини… — Гаспаро Контарини (1483–1542) — известный венецианский дипломат XVI века, выполнявший ответственнейшие поручения, о чем Аретино и говорит в следующей реплике.

100

Джамбаттиста Мемо. — Здесь и далее Пьетро Аретино перечисляет именитых людей Венеции, с которыми он был связан личной дружбой. Большинство из них не фигурирует даже в самых подробных энциклопедиях. Откровенная демонстрация домашних привязанностей и антипатий была характерной для литературного обихода эпохи.

101

…великодушные «Реали», изящные «Флориди» и почтенные «Кортези» — наименования цехов тогдашней Венеции.

102

…Поллион-аретинец удивит его своими «Священными триумфами». — Поллион-аретинец (Бернардо Аккольти д’Ареццо) — поэт-импровизатор XVI века. «Священные триумфы» не были напечатаны, а быть может, даже и не написаны.

103

Недаром изумительный Микеланджело с изумлением расхваливал портрет феррарского герцога. — Речь идет о тициановском портрете Эрколе д’Эсте, который император Карл V привез в 1535 году с собой в Рим, где его и видел Микеланджело.

104

А Пордононе… — Речь идет о Д.-А. Личинно (Пордононе), ученике Джорджоне, сопернике Тициана. Пордононе был осыпан милостями Карла V, герцога Феррарского и других владетельных особ. Он умер в 1540 году, отравленный завистниками. Между прочим, Пордононе (как и Тициан) написал портрет Пьетро Аретино.

105

Достойный Якопо Сансовино променял Рим на Венецию, и поступил мудро… — Якопо Сансовино (Татти; 1479–1570) — знаменитый итальянский скульптор и архитектор. Прижизненная слава его соперничала со славой Микеланджело.

106

И замолчу я лишь тогда, когда хотя бы двое из них по доброте и щедрости сравняются с королем Франции. — То есть с Франциском I, щедрым покровителем Пьетро Аретино.

107

…письма от монсеньора де Баиф. — Лазар де Баиф (ум. 1547) — отец поэта Антуана де Баиф. На французской дипломатической службе выполнял ответственные поручения (в Италии, Германии). Ему принадлежат несколько работ по археологии; писал плохие ученые стихи.

108

…синьору Альвиджи Гритти. — По всей вероятности, речь идет о Луиджи Гритти, итальянском авантюристе XVI века, не только перешедшем на службу к турецкому султану, но и принявшем магометанство.

109

К нему поехал бы и сам Пьетро Аретино, когда б король Франциск не приковал его к себе золотой цепью и когда б великодушный Антонио де Лейва не обогатил его золотыми сосудами и денежными наградами. — Пьетро Аретино хвастает подарком Франциска I (см. портрет Аретино работы Тициана, где эта золотая цепь выписана со всем тщанием), а также расположением к нему наместника Карла V в Италии Антонио де Лейва.

110

Однако раз ты уже решил отправиться, дождись отъезда его святейшества в Марсель. — Папа Павел III предложил свое посредничество в примирении Карла V и Франциска I. Однако путешествие это состоялось только в 1538 году и увенчалось заключением перемирия между Испанией и Францией.

111

…in visibilium (лат.) — на виду у всех.

112

Oves et boves universas, in super et pecora campi (лат.). — Соответствует выражению: «жизнь идет».

113

Даже в Колизее, когда там представляют Страсти Господни… — В эпоху Возрождения Колизей использовался для спектаклей религиозного театра.

114

Exempli gratia (лат.) — чтобы привести пример.

115

…dextram patris cœli cœlorum (лат.) — по правую руку от Небесного Отца.

116

Pilolarum Romanae Curiae sunt dulciora (лат.) — слаще пилюль римской курии.

117

…domine mi (лат.) — господин мой.

118

Dico vobis, dulciora sunt Curiae Romanae pilolarum (лат.) — говорю вам, они слаще пилюль римской курии.

119

Nego istam (лат.) — отрицаю (ее).

120

A progresus herbis, et in verbis, sic inquit, totiens quotiens aliquo cortigianos diventare volunt, pilolarum accipere necessitatis est (лат.) — тот, кто хочет стать придворным, должен глотать пилюли.

121

Вы ученее самого Роланда. — Издевка, которой Мако не замечает.

122

In Colocut (лат.) — в разговоре.

123

…sine timore influxi (лат.) — без боязни.

124

…dominus dominantium (лат.) — владыка владык.

125

…in te, Domine, speravi (лат.) — надеемся на Тебя, Господи.

126

Gratia plena! Dominus tecum… (лат.) — Исполненная красота! Господь с тобой…

127

Benedicta tu (лат.) — Благословенна ты.

128

…in mulieribus (лат.) — в женах.

129

…et benedictus ventris tuis (лат.) — да будет благословен плод чрева твоего.

130

…пипс et in hora (лат.) — теперь и отныне.

131

…mortis nostrae (лат.) — нашей смерти.

132

Pater noster (лат.) — Отче наш.

133

…qui es in coelis… sanctificetur nomen tuum… in coelo et in terra... (лат.) — который на небесах… да святится имя Твое… на небесах и на земле…

134

…рапет nostrum quotidianum da nobis hodie… (лат.) — хлеб наш насущный даждь нам днесь…

135

Debita nostra debitoribus… sic nos dimittimus (лат.) — и остави нам долги наши яко и мы оставляем должникам нашим.

136

Et пе nos inducas… in tentatione… (лат.) — и не введи нас в искушение…

137

…sed libera nos a malo (лат.) — но освободи нас от зла.

138

Vita dulcedo (лат.) — сладость жизни.

139

Lagrimarum valle… a te suspiramus… clementes et flentes (лат.) — в юдоли слез… воздыхаем… вопиющие и страждущие.

140

…кажется скорее родом из Бергамо, чем из Сиены. — Дело в том, что бергамское наречие считалось во времена Аретино наиболее грубым, изобилующим крепкими, непристойными выражениями.

141

Nihil (лат.) — ничем.

142

…не будешь носишь красного клейма на груди. — Евреи принуждены были носить на груди специальную красную отметину.

143

…с таким клеймом вас можно принять за испанцев. — Речь, вероятно, идет о каких-то нашивках на испанской военной форме.

144

Commendo spiritum теит! (лат.) — Тебе, Господи, вверяю свою душу!

145

Al tandem (лат.) — наконец.

146

…твоих «tamen», «verbi gratia» и «al tandem» (лат.) — твоих «все-таки», «пожалуйста» и «наконец».

147

…что испугала бы даже Морганте и Маргутте. — То есть испугала бы двух великанов, героев знаменитой поэмы Л. Пульчи «Большой Морганте» (XV в.).

148

…тюрьму Корте Савелла. — На месте крепости Савелла, выстроенной на древнеримских развалинах.

149

…способный отправить на тот свет самого Марфорио. — Марфорио — огромная античная скульптура, установленная в музее Капитолия. Во времена Аретино римляне приписывали Марфорио ответы на сатирические стрелы Паскуино.

150

…как мне было не посмеяться над мессером Филиппо Адимари. — Во времена Льва X с легкой руки Рафаэля в большую моду вошли археологические раскопки. Увлечение было повальным, все рыли, искали и забавлялись тем, что воровали найденное друг у друга. Филиппо Адимари (XVI в.) — аристократ, из знатной флорентийской семьи, давшей нескольких кардиналов.

151

…при кардинале Медичи, ставшем впоследствии папой Климентом. — Джулио Медичи, папа под именем Климента VII (1523–1534 гг.)

152

…до взятия Туниса в году прошедшем… — Тунис был взят войсками Карла V в 1535 году.

153

На обратном пути его святейшества из Марселя… — Климент VII находился в Марселе в 1533 году по случаю бракосочетания наследника французского престола, будущего Генриха II, с Екатериной Медичи.

154

Академия «Оглушенных» — первая в Италии академия с постоянным статутом. Образована в 1525 году, существовала до начала XIX века. Специализировалась на театральных постановках (см. преамбулу).

155

…проводили в последний путь его святейшество… — Климент VII умер в сентябре 1534 года.

156

…при новом папе Павле… — Алессандро Фарнезе, папа Павел III (1534–1549 гг.).

157

…ежели не станет чинить препятствий церковный собор. — Ожидание собора, которому надлежало реформировать католическую церковь, было широко распространено в связи с наступлением протестантизма. Одним из активных сторонников созыва собора был Карл V. Открытие Тридентского Собора состоялось в 1545 году.

158

…в храме Святого Мартина. — Сан Мартино — известная пизанская церковь.

159

«Эпистолы» Овидия. — Имеются в виду «Героиды».

160

…не найти в «Ста новеллах». — Имеется в виду «Декамерон» Боккаччо.

161

Герцог Валентино — Цезарь Борджа (1476–1507), герцог Валентинуа, сын папы Александра VI, коварный и жестокий политик, главный герой сочинения Макиавелли «Государь».

162

А каковы их нравы… поспрошайте у сиенских селян. — Испанские отряды подвергли жестокому ограблению территорию Сиены.

163

…ушел в лучший мир святейший папа Адриан — Адриан VI (1522–1523 гг.), фламандец по национальности, наставник Карла V и его наместник в Кастилии в 1519 году.

164

…при взятии Голетты. — Голетта — порт города Туниса.

165

Принц Оранский — Филиберт де Шалон, имперский генерал.

166

Герцог Алессандро — Алессандро Медичи, первый герцог Флоренции (1531–1537 гг.).

167

…бледный… как предписывает в оных случаях Овидий. — «Влюбленному бледность пристала» (Овидий. Наука любви, I, 727).

168

…в утробу любострастной Леды. — Мессер Лигдонио путает Леду с Данаей.

169

Audaces fortuna prodest — перифраза стиха из «Энеиды» Вергилия (X, 284), но мессер Лигдонио, как и почти во всех прочих его латинских изречениях, путает падежи (надо: audacibus).

170

…его святейшество папа Павел отправился в Чивитавеккья… — В Чивитавеккья Павел III благословил императорское войско, отправлявшееся на осаду Туниса. В этой экспедиции принимал участие Ферранте Сансеверино, князь Салерно (1507–1568), знаменитый императорский полководец (см. выше)

171

…когда бы не вытурил испанцев французский маркиз. — Микеле Антонио маркиз ди Салуццо, полководец Франциска I, изгнал в 1525 году из Монтальчино (близ Сиены) императорские и папские войска.

172

…комедия сия… начнется с опустошения Рима, осады Флоренции… — Многие итальянские комедии, построенные на восходящем к античной комедии мотиве «узнавания» (то есть встречи расставшихся в далеком прошлом родителей и детей), мотивируют разлуку историческими катаклизмами эпохи итальянских войн, в том числе самыми знаменитыми из них: взятием и разграблением Рима испанскими войсками в 1527 году, осадой Флоренции (1529–1530 гг.), закончившейся реставрацией власти Медичи.

173

…за три-четыре юлия. — Юлий — монета римской чеканки, название получила от папы Юлия II.

174

…ходили вчера в монастырь комедию смотреть. — Частый случай во Флоренции XVI века, многие духовные драмы самого Чекки предназначались для постановки в монастырях.

175

…со своей мадонной Аполлонией. — См. комментарий 23.

176

Градасс — персонаж «Влюбленного Орландо» Боярдо и «Неистового Орландо» Ариосто, сарацинский богатырь. В данном случае действительно имеется почти дословная цитата из «Неистового Орландо» (XXVII, 66).

177

…как во Флоренции кричали по ночам в тридцать втором году… — Искаженное исп. «кто идет?»: во Флоренции после ее взятия в 1530 году императорскими войсками остался испанский гарнизон.

178

Его светлости… — Имеется в виду Козимо I Медичи, второй герцог Флоренции (1537–1574), с 1569 года великий герцог Тосканский.

179

…на манер Риччардо да Кинцика из «Декамерона»… — См.: «Декамерон», II, 10; персонаж этой новеллы ссылается на календарь праздничных и постных дней, чтобы уклониться от исполнения супружеских обязанностей.

180

…подлиннее, чем у Актеона, по женской милости! — Комическое искажение известного мифа о том, как неосторожный охотник был превращен Дианой в оленя и разорван собственными собаками.

181

Неистовый Морганте — персонаж одноименной поэмы Луиджи Пульчи, великан. Джаннелла путает его с главным героем поэмы Ариосто «Неистовый Орландо».

182

…история мессера Риньери из «Декамерона». — См.: «Декамерон», VIII, 7 (новелла о том, как некая вдова проморозила своего поклонника-студента до утра во дворе).

183

Обшарил Риальто, Сан Марко… — Риальто — один из островов, на котором стоит Венеция; мост через Большой канал. Сан Марко — крупнейшая церковь Венеции (закончена постройкой в XV в.).

184

Это знак гибеллинов, герцогский знак. — Гибеллины — сторонники империи. Милан, родина Юлио, был аннексирован Карлом V, испанским королем и императором Священной Римской империи, в 1535 году, но и последний миланский герцог был фактически его наместником. Бергамо, откуда родом Бернардо, находился под юрисдикцией Венеции с начала XV века, но в следующем столетии, после неудачных для Венеции войн, на некоторое время отошел к Милану.

185

Хочу, кроме денег, красные чулки. — По венецианскому обычаю, гондольер, везущий невесту, надевал красные чулки.

186

Сан-Барнабе — квартал в Венеции, рядом с Большим каналом.

187

Позавчерашнюю песенку вспоминаем. — Действие «Венецианки» продолжается четверо суток.

Content

ИТАЛЬЯНСКАЯ КОМЕДИЯ ВОЗРОЖДЕНИЯ

А. Дживелегов ГУМАНИЗМ И ТЕАТР

БЕРНАРДО ДОВИЦИ (КАРДИНАЛ БИББИЕНА) КАЛАНДРИЯ

СОДЕРЖАНИЕ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕМНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЕМНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

НИККОЛО МАКИАВЕЛЛИ МАНДРАГОРА

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

КАНЦОНА,

ПРОЛОГ

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

КАНЦОНА

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

КАНЦОНА

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

КАНЦОНА

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

КАНЦОНА

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

НИККОЛО МАКИАВЕЛЛИ КЛИЦИЯ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

КАНЦОНА

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

КАНЦОНА

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

КАНЦОНА

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

КАНЦОНА

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

КАНЦОНА

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

КАНЦОНА

ПЬЕТРО АРЕТИНО КОМЕДИЯ О ПРИДВОРНЫХ НРАВАХ

ВЕЛИКОМУ КАРДИНАЛУ ТРИДЕНТСКОМУ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ПРОЛОГ,

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕМНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЕМНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕМНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЕМНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕМНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЕМНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕМНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЕМНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ПЯТОЕ

АЛЕССАНДРО ПИККОЛОМИНИ ПОСТОЯНСТВО В ЛЮБВИ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ИСПАНЕЦ и ПРОЛОГ

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ

ДЖОВАННИ МАРИА ЧЕККИ СОВА

ПРОЛОГ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

ВЕНЕЦИАНКА

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ПРОЛОГ

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

СЦЕНА ВТОРАЯ

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

СЦЕНА ВТОРАЯ

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

СЦЕНА ПЯТАЯ

СЦЕНА ШЕСТАЯ

СЦЕНА СЕДЬМАЯ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

СЦЕНА ВТОРАЯ

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

СЦЕНА ПЯТАЯ

СЦЕНА ШЕСТАЯ

СЦЕНА СЕДЬМАЯ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

СЦЕНА ВТОРАЯ

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

СЦЕНА ПЯТАЯ

СЦЕНА ШЕСТАЯ

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

СЦЕНА ВТОРАЯ

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

СЦЕНА ПЯТАЯ

СЦЕНА ШЕСТАЯ

КОММЕНТАРИИ

1

Комментарии