Алим Ульбашев

Право и литература. Как Пушкин, Достоевский и Толстой придумали Конституцию и другие законы

Информация от издательства

Научный редактор Юлий Тай

Ульбашев, Алим

Право и литература. Как Пушкин, Достоевский и Толстой придумали Конституцию и другие законы / Алим Ульбашев; [науч. ред. Ю. Тай]. — Москва: МИФ, 2025.

ISBN 978-5-00250-510-4

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Ульбашев А., 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2025

Ф. А. Анимуковой, Б. К. Баговой и В. А. Федотовой — необыкновенным школьным учителям, с уроков которых все начиналось

Всякая стадность — прибежище неодаренности, все равно верность ли это Соловьеву, или Канту, или Марксу. Истину ищут только одиночки и порывают со всеми, кто любит ее недостаточно.

Борис Пастернак. Доктор Живаго

От автора

Юристы часто пробуют себя в писательстве. Но по иронии судьбы грандиозных успехов и читательского признания добиваются лишь самые посредственные из них.

Франц Кафка отучился на правоведа и даже успел поработать страховым агентом. Однако профессию свою он искренне презирал, бесцеремонно поквитавшись с ней в романе «Процесс», ставшем культовым. Среди выпускников юридического факультета университета Рио-де-Жанейро числился Жоржи Амаду. В отличие от Кафки, он ни дня не потратил на занятия ненавистным делом, а сразу же посвятил себя литературному труду и позже снискал славу корифея бразильской прозы.

На первый взгляд юриспруденции чуждо все литературное: экспрессивность, образность, метафоричность как будто не имеют ничего общего с математически выверенными параграфами, статьями и абзацами законов, кодексов и уложений. И бюрократический язык, которым юристы выражают мысли в исковых заявлениях, полицейских протоколах и судебных приговорах, бесконечно далек от языка литературного. Употребление канцеляризмов, профессиональных жаргонизмов, многострочные предложения с кавалькадами из плохо согласованных отглагольных существительных среди юристов считается едва ли не правилом хорошего тона. Неудивительно, что и читать тексты юристов, которые занимаются литературными упражнениями в перерывах между судебными прениями и допросами подследственных, — занятие малоинтересное.

Редкое исключение из этого безрадостного правила составляют детективные новеллы. Их авторы — как правило, бывшие следователи и прокуроры — со знанием дела рассказывают о хитроумных преступлениях, которые сами однажды распутывали. Так, например, стали классикой «Записки следователя» Льва Шейнина и «Записки адвоката» Ильи Брауде. В таких произведениях мы охотно прощаем писателю-юристу мелкие стилистические огрехи и погружаемся в захватывающие истории, которые будоражат воображение и приближают нас к юридическим реалиям.

На самом деле язык права, который часто смешивают с языком мелких чиновников и судебных стряпчих, ничем не отличается от литературного языка. Более того, подлинно выверенная юридическая речь сама по себе музыкальна и мелодична. Судебные выступления дореволюционных юристов — Федора Плевако, Анатолия Кони, Льва Куперника, Петра Пороховщикова (Сергеича) и Максима Винавера, — до сих пор почти не известные широкой аудитории, могли бы служить образцами русской словесности. Они волнуют так же, как рассказы Антона Чехова или тургеневские «Стихотворения в прозе».

Конечно, профессиональная среда формирует особый тип мышления юристов, но и ему не чужда литературность в самом высоком смысле этого слова. Наоборот, юридическая мысль со свойственными ей прагматизмом и логичностью нуждается в литературе как в нравственной основе, ведь именно художественным словом выражены общественные идеалы, на страже которых законы призваны стоять.

«Литература дает нам колоссальный, обширнейший и глубочайший опыт жизни. Она делает человека интеллигентным, развивает в нем не только чувство красоты, но и понимание — понимание жизни, всех ее сложностей, служит проводником в другие эпохи и к другим народам, раскрывает перед вами сердца людей. Одним словом, делает вас мудрыми» — эти слова академика Дмитрия Лихачева известны многим[1]. В самом деле, литература — кладезь народной мудрости, ибо она обращена к человеческим страстям и общественным порокам, предлагает их глубокое осмысление.

Судья, прокурор, адвокат или депутат, как бы банально это ни звучало, должны быть по-человечески мудры. Если у них не будет проницательности, сострадания и эмпатии от недостатка опыта жизни, о котором писал Лихачев, это неизбежно приведет юристов к непоправимым ошибкам, ценой которых станут изломанные судьбы людей. К слову, именно это обстоятельство лежит в основе трагедии Катюши Масловой в «Воскресении» Льва Толстого: из-за досадной судебной ошибки и человеческого безразличия Маслову приговаривают к каторге за преступление, которое она не совершала.

Юриспруденция и литература в сегодняшней России — две сестры, которых в детстве разлучила мачеха, и они все еще не нашли друг друга. Мы попытались усадить двух сестер за один стол и напомнить им о кровном родстве. Но повзрослевшие сестры не желают глядеть друг другу в глаза и упорно не признают родственных уз, а потому разговор об их прошлом и будущем требует от посредников деликатности, а также вступительных разъяснений и наставлений.

В этой книге мы вместе с читателем попытаемся осмыслить то, как юридические принципы находили отражение в русской литературе и как литература влияла на правосознание в России. Мы постараемся по-новому взглянуть на сюжеты классических произведений, многие из которых нам знакомы еще со школьной скамьи, анализируя их с точки зрения правовых дилемм и этических вызовов. Отправляясь в это увлекательное путешествие, мы разберем то, как писатели использовали юридический контекст для придания художественным текстам большего драматизма и реализма, а также то, как литературные сюжеты меняли представления отечественных юристов и задавали тон общественным дискуссиям на протяжении целых столетий.

Введение

Изучение русской литературы — крайне рисковое предприятие. Всякого, кто решится по-настоящему осмыслить Александра Пушкина, Николая Гоголя, Федора Достоевского и Льва Толстого, ждет прозрение, к которому тот может оказаться не готов.

Чтобы разобраться в отношениях отцов и детей, научиться сострадать униженным и оскорбленным и приблизиться к тем, кому на Руси жить хорошо, не нужно обращаться к психологам, коучам и модным сегодня тарологам, достаточно лишь внимательно перечитать русскую классику. Нет ни одного общественного явления или человеческого переживания, которое бы не описали и не изучили отечественные писатели. Литература стала частью нашей жизни, большим, универсальным предисловием к ней.

Еще в XIX веке Михаил Лермонтов иронизировал над некоторыми читателями: «Наша публика так еще молода и простодушна, что не понимает басни, если в конце ее не находит нравоучения. Она не угадывает шутки, не чувствует иронии; она просто дурно воспитана. <…> Наша публика похожа на провинциала, который, подслушав разговор двух дипломатов, принадлежащих к враждебным дворам, остался бы уверен, что каждый из них обманывает свое правительство в пользу взаимной нежнейшей дружбы»[2]. К сожалению, эти слова можно в полной мере применить и к юридическому сообществу начала XXI века, которому пока еще предстоит научиться читать между строк, чтобы за деревьями видеть лес. Этот навык всегда дается с трудом и только тем, кто проявляет должное усердие.

Типичный образ юриста, который так часто встречается в наши дни в нотариальных конторах, адвокатских кабинетах, приемных прокурора и лекториях юридических факультетов, напоминает заунывного фонвизинского Цыфиркина. Он вроде бы и знает кое-какие основы своей науки («Малу толику арихметике маракую», — с гордостью говорил он о себе[3]), но свою работу не любит, а без любви невозможно достичь значимых успехов. Потому нет ничего удивительного в том, что наша юриспруденция не желает идти в ногу со временем, будто живя в XIX веке, возлежа на диване и по-обломовски завернувшись в «халат из персидской материи, настоящий восточный халат, без малейшего намека на Европу, без кистей, без бархата, без талии, весьма поместительный»[4].

От лености или из-за пороков мы до сих пор не перебороли, не переросли буквоедский формализм предков. Подобно старорежимным правоведам, привыкшим сводить чтение законов к заучиванию буковок и запятых, за блеклой чернильной краской юридических текстов мы не видим великого многоцветья правовых идеалов и принципов. Вместо любви к закону испытываем перед ним неистребимый страх и ужас, как перед уличным полицейским, размахивающим дубинкой. Вот и живем, дрожа и приговаривая, как чеховский Беликов, «человек в футляре»: «Как бы чего не вышло»[5].

В результате правоведение в России если до конца и не погублено, то выхолощено, сведено к дотошному применению циркуляров и инструкций.

«Что же делать?» — спросите вы.

Поскольку ответ на этот вопрос не уложить в одно или два предложения, я пошел на эксперимент и написал целую книгу, призвав себе на помощь классиков русской литературы. И надо отдать мэтрам художественного слова должное за то, что не бросили меня в этом сложном предприятии и из глубины веков протянули руку помощи.

О взаимосвязи между юриспруденцией и литературным творчеством впервые заговорили в XIX веке, хотя и в сугубо прикладных, педагогических целях. Тогда профессора европейских юридических школ, объясняя на лекциях правовые проблемы, использовали сюжеты художественных произведений, полагая, что таким образом студентам будет куда интереснее обсуждать скучные теории и законы.

Заставив слушателей задуматься над фабулой художественного произведения, лекторы не только расширяли культурный кругозор будущих юристов, но и позволяли им вырваться за рамки учебников. Студенты учились видеть за обезличенными нормами закона реалистичных персонажей со сложными судьбами, чувствами и переживаниями.

Обращение к литературным примерам с педагогической точки зрения оказалось весьма успешным. Дело в том, что в основе любого закона или судебного решения, как и драматического произведения, лежит жизненный конфликт. Он может быть вселенского масштаба или, наоборот, остаться почти никем не замеченным. Разногласия возникают между друзьями, сослуживцами, супругами, родственниками, незнакомцами. Споры могут быть вызваны разделом наследства или покупкой овощей в сельпо, неоплаченным проездом в трамвае, работой над секретным техническим изобретением в конструкторском бюро или обсуждением важных правительственных распоряжений. А иногда из искры спора разгорается целое пламя: прямо как в гоголевской «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», где два старинных друга в одночасье превратились в злейших врагов из-за сущей ерунды — несостоявшейся сделки по обмену ружья на бурую свинью.

Каждый конфликт требует своего справедливого юридического разрешения. Принимаясь за такую задачу, юрист как бы перевоплощается в писателя, литературные персонажи которого находятся в непростых жизненных обстоятельствах, а теперь ищут выход из сюжетного тупика.

Рудольф фон Иеринг — выдающийся немецкий профессор права XIX века, создатель юридической теории интересов (Interessenjurisprudenz), по чьим работам до сих пор изучают право в юридических школах Старого Света, — на своих лекциях просил студентов читать не только тексты законов и научные трактаты, но и… пьесу Уильяма Шекспира «Венецианский купец». Иеринг давал своим слушателям необычное по тем временам задание — оценить шекспировскую историю с точки зрения гражданского права. Напомню, в «Венецианском купце» речь шла о векселе, который еврейский ростовщик Шейлок выдал купцу Антонио. По условиям соглашения, при просрочке платежа Шейлок вправе вырезать фунт мяса из тела должника. Несчастный Антонио не смог выполнить требование кредитора, и над ним нависла страшная угроза.

Конфликт между Антонио и Шейлоком в корне своем юридический, поэтому неудивительно, что герои вынуждены искать справедливости в суде. Шекспировский суд поначалу склоняется на сторону Шейлока, что означает неминуемую гибель Антонио. И это по-своему верно: Dura lex, sed lex[6].

Заметьте, события пьесы разворачиваются в средневековой Венеции, источником благосостояния которой считалась торговля. Поэтому в «Венецианском купце» ни сенаторы, ни почтенный дож, искренне сочувствующие подсудимому, не решаются переступить через условия векселя. Волю коммерсантов, выраженную в письменном соглашении, тогда не ставили под сомнение, она приравнивалась к высшему закону.

В итоге Антонио спасает прекрасная Порция. Она выдает себя за доктора права и убеждает суд в том, что судить нужно не Антонио, а еврея Шейлока за покушение на убийство правоверного христианина. Милосердный суд, однако, прощает ростовщика с условием, что тот отдаст половину своего состояния бывшему должнику, Антонио, а сам примет христианство.

Иеринг говорит, что вексель, который Шейлок выдал купцу Антонио, был изначально недействительным, а решение суда называет жалким крючкотворством, далеким от реалий настоящей юриспруденции. Театрализованное судилище вызывает у Иеринга, как у опытного правоведа, тот же сарказм, с которым современные юристы смотрят судебные шоу по федеральным телеканалам, поскольку и эти шоу не имеют ни малейшего отношения к судебным реалиям. «Драматичность его (Шейлока. — Прим. авт.) положения основывается на том, что он питал твердое доверие к закону, которого ничем нельзя было поколебать и которое поддерживалось самим судьей, — как вдруг, подобно удару грома, над ним разражается катастрофа, открывающая ему глаза и напоминающая ему, что он еврей, для которого не существует закона»[7]. Хеппи-энд, навязанный Шекспиром, не кажется Иерингу таковым, поскольку вся развязка построена на лжесвидетельстве Порции и последующем поругании закона.

Мы, конечно, можем посчитать сюжет «Венецианского купца» двусмысленным и по другим причинам: в первую очередь из-за антисемитского подтекста. Но здесь любопытно другое: как на протяжении веков развивалась юридическая аргументация, а вместе с ней и представления людей о законности и справедливости. Гуманистические идеи, находившие отражение в европейском искусстве, неизбежно проникали и в юриспруденцию и меняли ее.

В свою очередь, и русские педагоги пользовались аналогичным приемом, обращаясь к художественным текстам для иллюстрации собственных суждений. В 1899 году на русском языке вышла брошюра другого немецкого правоведа, Йозефа Колера, «Шекспир с точки зрения права (Шейлок и Гамлет)» в переводе петербургского юриста и прекрасного знатока европейской культуры Якова Канторовича. С этого момента интерес к литературному анализу права как к научному концепту неуклонно растет.

Следуя за Иерингом, Колер не обходит вниманием сюжет «Венецианского купца», попутно отдавая должное Шекспиру за «обилие юридических идей»[8]. Однако, в отличие от своего предшественника, Колер считал вексель действительным, опираясь на средневековое законодательство и обычаи. При этом он признает сходство между шекспировским Шейлоком и Мефистофелем у Гёте: «И здесь герой заключает договор, которым он предает себя в руки злодея, и притом злодея ex professo[9], самого сатаны»[10]. Но если «дьявольский договор не имеет силы», то вексель, пускай и заключенный на крайне невыгодных условиях, действителен. Колер уверен, что нужно видеть разницу между сюжетом произведения и его философией, нравственным посылом: «Победа над Шейлоком — высшее выражение человеческого права, как победа над дьяволом есть высшее выражение божественного права»[11].

Работа Колера — это уверенный шаг вперед в юридико-литературных исследованиях. Колер не сводит разбор художественного произведения к школярскому обсуждению казуса из университетского задачника по гражданскому праву для закрепления пройденного материала на семинаре. Он идет дальше и видит в шекспировском тексте универсальное нравственное мерило, влияющее на развитие правовой мысли и привносящее гуманистические идеалы в юриспруденцию.

Позиция Колера становится еще более очевидной, когда он переходит к другому не менее известному произведению Уильяма Шексира — «Гамлету».

Гамлет, как известно, желал отомстить дяде Клавдию за убийство отца. В то же время сам Клавдий замышляет очередное преступление: теперь он намеревается расправиться со строптивым племянником. Несмотря на накал семейного противостояния, правоведы читают шекспировскую пьесу скорее как материалы уголовного дела, по которым можно изучать самые важные разделы уголовного права: стадии совершения преступления, формирование умысла, значение мотивов убийства, соучастие, фактические и юридические ошибки и так далее.

Убийству — одному из самых страшных злодеяний, на которые способен человек, — тысячи лет. Однако со временем менялись представления о сущности убийства, случаях, когда лишение жизни другого человека считалось не только дозволенным, но и справедливым. Оттого Колер говорит, что к истории Гамлета нельзя подходить формально, игнорируя этический контекст произведения и всей эпохи: «Нравственная фигура Гамлета стоит на рубеже двух эпох — эпохи кровавой мести и эпохи новейшего этико-правового миросозерцания. Поэтому значение характера Гамлета историческое. Гамлета, как и венецианского купца, можно постигнуть только под условием ознакомления со всею историческою эволюцией, только поставив его личность на почву универсально-исторического исследования»[12].

Получается, что для Иеринга право первично и нуждается в литературном тексте только как в наглядном материале для схоластических рассуждений и интеллектуальных упражнений. А Колер открывает в литературе своего рода источник добродетели, который питает право и способен в итоге изменить законодательство.

Сегодня право и литературу (англ. Law & Literature, нем. Recht und Literatur) как самостоятельное научное направление принято изучать в двух измерениях: «право в литературе» (англ. Law in Literature, нем. Recht in der Literatur) и «право как литература» (англ. Law as Literature, нем. Recht als Literatur).

Суть первого подхода мы уже показали: сюжеты художественных произведений анализируются на основе реальных правовых норм и методов, благодаря чему юристы, как ученые в лаборатории, экспериментируют и предвидят последствия своих решений. Но где юристам искать материалы для своих исследований? Конечно же, в литературе!

Второй подход — «право как литература» — получил распространение в Соединенных Штатах в 1970–1980-х годах и рассматривает само право как разновидность литературы. Наиболее основательно такой взгляд на право и литературу представлен в классической работе американского теоретика и философа права Джеймса Бойда Уайта «Юридическое воображение» (The Legal Imagination)[13], а также в исследованиях других выдающихся американских правоведов: профессора Йельского университета Роберта Кавера и представителя чикагской юридической школы Ричарда Познера.

По мнению Уайта, право есть «чрезвычайно богатая и сложная система мыслей и выражений, социальных определений и практик»[14], которая выражается устно или письменно. Мы уже говорили о том, что юрист, составляющий доверенность, завещание, текст договора или пишущий проект будущего закона, на время превращается в писателя. Хотя юрист имеет дело не с вымышленными героями, а с живыми людьми, его так же интересует язык юридических документов, правовая семантика, композиция, лингвистическое поле, на котором произрастают всевозможные законы, постановления и судебные прецеденты[15].

В этой книге мы посмотрим на основные правовые нормы и ценности современного законодательства сквозь призму отечественной литературы. Таким образом, мы будем использовать литературный анализ права: Literature in Law и Literature as Law[16] вместо Law in Literature и Law as Literature.

Литература не есть само право в строгом смысле этого слова. Однако юристы больше не могут игнорировать общественные идеалы — драгоценные алмазы, добытые писателями в рудниках человеческих душ и бережно ограненные ими. Анализ литературных текстов мало чем отличается от изучения судебных прецедентов и чтения законов. Более того, художественное слово дает ключи к пониманию общественной справедливости, которых не отыскать ни в каком собрании законов или юридической энциклопедии.

Конечно, найдутся скептики — главным образом среди тех юристов, «людей в футляре», для которых недопустимо связывать право и литературу.

Однажды на третьем курсе университета я беседовал с известной российской правозащитницей и по совместительству главным редактором авторитетного научного журнала по конституционному праву. Она язвительно бросила мне, что негоже правоведам заниматься чем-то еще, кроме чистого права. В качестве примера она привела своего коллегу, адвоката Петра Баренбойма. «Что же он за юрист, раз интересуется, помимо юриспруденции, флорентийским искусством эпохи Возрождения, библеистикой и даже философией? — с сочувствием вздохнула она. — Не юрист, а так… и швец, и жнец, и на дуде игрец».

Много лет спустя я осознал, что правда была на стороне Баренбойма. Лишь на первый взгляд у скульптур Микеланджело, ветхозаветных притч и кантианской философии, знатоком которых был прославленный адвокат, нет ничего общего с положениями всевозможных кодексов и разъяснениями судебных инстанций. А ведь юриспруденция, как часть человеческой культуры и один из ее величайших рукотворных памятников, неразрывно связана с искусством. Стало быть, познать закономерности и принципы права невозможно без глубокого погружения исследователя в цивилизационный контекст, основу которого, конечно же, составляет литература.

«Но как же, — снова запротестует юрист, — вы предлагаете изучать право с помощью литературы, забывая, что в самой литературе царит полный хаос и нет консенсуса ни по одному вопросу».

В доказательство нам справедливо припомнят извечные разногласия между классицистами, романтиками и реалистами. Еще более напряженными оставались творческие — а иногда и личные — отношения между акмеистами, футуристами, символистами и представителями прочих литературных школ прошлого. Можно продолжить этот ряд и привести в пример и споры всевозможных почвенников, славянофилов и западников. Да и условное западничество никогда не было монолитным: внутри себя оно распадалось на религиозные, либеральные и социалистические течения… Как определить среди литературного многообразия «несущие колонны», на которых и полагается зиждиться великому зданию юриспруденции?

Для юриста противоречивость литературы есть ее преимущество, а не недостаток. Задача юридического сознания в этом и состоит — формировать общее из частностей, причем нередко противоречивых и взаимоисключающих. Фактологический, идейный и ценностный материал, который заложен в литературных текстах, служит для юридической науки незаменимым средством познания и самопознания.

«Но как же?..» — не дослушав, вы снова перебьете меня.

Читателю, которого заинтересовала мысль о соотношения права и литературы, пускай и вызвав у него некоторые возражения, посвящается следующая часть книги.

Часть I. Былое и думы

В самые мрачные годы отечественной истории, когда беззаконие возводилось в ранг публичного закона, лишь литература, подобно библейскому пастуху Давиду, бросала вызов Голиафу — всей государственной машине и чиновничьему произволу.

На первый взгляд юриспруденция выступает немым свидетелем конфликтов между государством и литературным миром. Преследования писателей всегда были связаны и с упадком юридической мысли. Раскрепощение мастеров художественного слова, их освобождение от кандалов цензуры сопровождалось и общей демократизацией законодательства. История русской литературы — это и история отечественного права. Более того, под влиянием нашей литературы российские законы непрерывно менялись. И что немаловажно, в лучшую сторону.

Писатель Владимир Войнович, узнав о том, что его лишили советского гражданства, дерзнул написать открытое письмо Леониду Брежневу: «Я Вашего указа не признаю и считаю его не более чем филькиной грамотой. Юридически он противозаконен, а фактически я как был русским писателем и гражданином, так им и останусь до самой смерти и даже после нее. Будучи умеренным оптимистом, я не сомневаюсь, что в недолгом времени все Ваши указы, лишающие нашу бедную родину ее культурного достояния, будут отменены. Моего оптимизма, однако, недостаточно для веры в столь же скорую ликвидацию бумажного дефицита. И моим читателям придется сдавать в макулатуру по двадцать килограммов Ваших сочинений, чтобы получить талон на одну книгу о солдате Чонкине»[17].

Войнович, вооруженный неповторимым слогом, был подобен Давиду: он вышел на бой с обычной пращой и сумел почти что в одиночку одолеть великана, наводившего ужас на целые народы.

В российской истории постоянно существовало противостояние писателей и «государевых людей», что, впрочем, не означает, что такой же конфликт есть между литературой и правом. Писатели враждебны не к законам своего Отечества, а к их несовершенству, но именно этим они вызывают гнев высоких чинов.

Разумеется, со схожей проблемой сталкивались литераторы не только в нашей стране, но и во всем мире. В России же этот конфликт стал и, по всей видимости, остается лейтмотивом литературного процесса. Неустанная борьба многих поколений поэтов, прозаиков и критиков с правительственной цензурой и гнетом, беспощадные гонения и репрессии со стороны властей превратили русскую литературу в особый феномен гражданского сопротивления и неповиновения. Писатель, который служит государственным сановникам, напротив, часто вызывает в читательской среде насмешки.

Александр Пушкин в конце 1820-х годов смягчил антиправительственную риторику и написал ряд патриотических воззваний. Наибольшую известность получило стихотворение 1831 года «Клеветникам России», посвященное польскому восстанию. Реакция литературной критики и ближнего круга, привыкших к задиристому, фрондирующему стилю поэта, была достаточно противоречивой: Александр Тургенев обвинил Пушкина в варварстве[18], а Петр Вяземский — в святотатстве[19].

Действительно, «Клеветникам России» контрастирует с более ранними стихами поэта, в которых он яростно обличает самовластие и воспевает гражданскую свободу, как, например, в произведении «К Чаадаеву» 1818 года. Оттого для многих современников стихотворение «Клеветникам России» стало полной неожиданностью. Но в действительности даже после этой публикации Пушкин не превратился в придворного, лакействующего певца од. Он не предал собственный талант, а само стихотворение «Клеветникам России» во многом отражало эволюцию его личных взглядов.

Всякий поэт, как и любой гражданин, волен проявлять солидарность с правительством и его политикой. Но подобные решения должны оставаться частным делом писателя, а не требованием властей. В тех случаях, когда у литератора заломлены руки и рот забит кляпом, он может лишь мычать, но не заниматься творчеством.

Неудивительно, что в прямых схватках с государством писатели почти всегда обречены на поражения, оказываясь в тюрьме или в изгнании. Такая участь настигла в XIX веке Александра Герцена, вынужденного уехать из России. В прошлом столетии его судьбу невольно повторили самобытные представители белой эмиграции, отказавшиеся склонить голову перед большевизмом. Наиболее заметны среди той плеяды литературных деятелей Иван Бунин, Гайто Газданов, Зинаида Гиппиус, Георгий Иванов, Дмитрий Мережковский, Владимир Набоков, Игорь Северянин, Надежда Тэффи, Владислав Ходасевич и другие. Им на смену в советское время пришли диссиденты эпохи застоя, выдворенные из собственной страны. Среди последних — два нобелевских лауреата: Иосиф Бродский и Александр Солженицын.

К счастью, за тяжкими поражениями всегда следовали победные дни русской литературы. Родина рано или поздно признавала неправоту перед сыновьями и дочерями, которых она преследовала за преданность художественному слову. Спустя десятилетия портреты всех перечисленных писателей висят в школьных аудиториях, а их произведения включены в обязательную программу и учебники по литературе.

Наша литература — больше чем литература, оттого и литературой ее назвать сложно. На этот парадокс однажды обратил внимание Сергей Довлатов: литература в России всегда выполняла функции, природой вещей для нее как бы не предусмотренные. Так, гонимые и обездоленные читатели искали утешения не у священников в церкви, а у любимых авторов. Русская православная церковь, пишет Довлатов, «никогда не пользовалась в народе большим авторитетом»[20], поэтому «в русских народных сказках полно издевок и насмешек над священнослужителями — попами и попадьями, которые изображаются, как правило, алчными, глупыми и хитрыми людьми»[21]. В итоге именно писатели оказывались в роли духовников читательской паствы.

Кроме того, литературе пришлось замещать и философскую науку, которая, в отличие от западноевропейских стран, возникла в России сравнительно поздно и во многом следовала сформировавшимся иностранным канонам. «Исторически же философов в России заменяли всякого рода антисоциальные личности — юродивые, кликуши, спившиеся резонеры и попросту балаганные шуты, — продолжает Довлатов[22]. И снова на помощь приходили русские литераторы, в трудах которых и развивалась самобытная философская мысль.

Ни церковные иерархи, ни профессиональные философы не смогли сделать в России того, что удалось русским писателям, — сформировать представления о добре и зле, должном и запретном, вечном и бренном, праведном и греховном, то есть об универсальных, близких большинству жителей страны постулатах. Для юриспруденции эти понятия особенно важны, поскольку они образуют этический фундамент права как искусства добра и справедливости (лат. ius est ars boni et aequi)[23].

Для сравнения: западное правоведение еще со Средних веков находилось под мощным влиянием религиозной догматики и господствовавших тогда философских школ. Причем наиболее заметными философами были католические аббаты, что приводило к естественному сращению богословия и философии, а вслед за ними и юриспруденции. Фундаментальные изыскания в области европейского права так или иначе были связаны с теологической апологетикой, что в конечном счете приводило к клерикализации юриспруденции.

Например, «Шесть книг о государстве» (Les six livres de la République) французского мыслителя XVI века Жана Бодена интерпретируют священные тексты и адаптируют их к абсолютистским реалиям того времени. Все базовые категории юридического учения Бодена построены на толковании библейских догм. Так, государству, пишет ученый, его подданные должны быть благодарны за то, что ему, «после бессмертного Бога, мы обязаны всем»[24]. Человеческие права, продолжает Боден, следует охранять, поскольку они дарованы Богом. Отказ от соблюдения земных законов воспринимается как вызов воле Господа и установленному им порядку. Таким образом, христианская мораль на протяжении столетий оставалась первоосновой европейской юриспруденции.

В России, однако, мы ничего подобного не видим. Отечественное правоведение, возникнув как социальная наука, лишь в XVIII веке[25] было почти свободным от влияния церкви. Как следствие, русский юрист, который пытался разглядеть нравственные основания правоведения, искал ответы на волнующие его вопросы не на церковной проповеди и не в глубокомысленных трактатах мудрствующих философов, а в литературных салонах и в лавках с художественной литературой.

Несомненно, литература возникла в России значительно раньше юридической науки, но исторически существовавшие литературные формы (народные песни, летописи, воинские повести, жития святых) были далеки от современных образцов — романов, повестей, пьес, поэтических форм и так далее. Нынешние очертания отечественная литература приобрела в XVIII веке благодаря расширению контактов с Западом, знакомству русских литераторов с европейской классикой и беллетристикой, распространению книгопечатания и газетного дела, а также языковой реформе Михаила Ломоносова. В этом смысле развитие русской литературы и юридической науки с XVIII века во многом синхронизируется.

К тому же именно литература была общественной силой, способной если не оппонировать государству, то, по крайней мере, сохранять от него определенную дистанцию, самостоятельность и трезвомыслие. Начиная с XIX века писательство и вовсе рассматривается в качестве общественного долга. Автор, создававший художественное произведение, исходил из того, что своим трудом он прежде всего служит народу. В обиход вошло понятие народности литературы, под которой, по мнению Виссариона Белинского, полагалось «разуметь верность изображения нравов, обычаев и характера того или иного народа»[26].

Одним из значимых событий в истории русской литературы можно считать создание комедии в стихах «Горе от ума» (1822–1824) Александра Грибоедова. Он отказался от вычурного языка классицистов: «впустил» в свои тексты просторечные выражения, благодаря чему его герои заговорили живым языком городской среды того времени.

Подражая Грибоедову, и другие авторы начали использовать аналогичный прием, отчего литература перестала восприниматься как китайская грамота для большей части населения. Такая перемена по своей сути была революционна и сопоставима с переводом Библии на немецкий язык, который осуществил Мартин Лютер в XVI веке, благодаря чему священные тексты стали доступны широким слоям германского общества.

Однако совсем скоро, в 1840-е годы, идея о народности привела не к объединению, а к расколу литературы в России. Славянофилы считали важным сохранение русской самобытности в литературе за счет фольклорных мотивов и сюжетов. Западники же исходили из того, что народность состоит в реалистичности литературы, ее открытости социальным преобразованиям и вызовам.

Позже термин «народность» и вовсе приобрел иное содержание и обозначал доступность художественного слова для широкого читателя. Литература становилась по-настоящему народной и не могла больше игнорировать социальные проблемы.

В конце XVIII века даже косвенная критика монархизма и его отдельных изъянов казалась почти немыслимой. Повествование о губительности самодержавия и угнетения крепостных крестьян помещиками в «Путешествии из Петербурга в Москву» Александра Радищева вызвало гнев Екатерины Второй, а самого писателя арестовали, посадили в крепость и по распоряжению государыни сослали в Сибирь.

Но уже в XIX веке публикации, подобные радищевскому «Путешествию», мало кого удивили бы. Этому во многом поспособствовала и русская критика, формировавшая высокие общественно-политические требования к литераторам. Виссарион Белинский, Николай Добролюбов и Николай Чернышевский призывали писателей не бояться самых острых тем в творчестве и смело говорить о пороках самодержавия.

Недостаточная критичность к царскому режиму и, хуже того, лояльность короне воспринимались читательской аудиторией и критикой как проявление дурного тона в литературе. Показательно, что после выхода антиреволюционного, провластного, как сказали бы сегодня, романа Николая Лескова «Некуда» в 1864 году на автора, известного весьма умеренными, консервативными взглядами, ополчилась буквально вся прогрессивная критика под предводительством Дмитрия Писарева, а позже и Михаила Салтыкова-Щедрина. Впоследствии перед Лесковым надолго закрылись двери многих издательств и литературных журналов.

В другом произведении Лескова, рассказе «Левша», опубликованном в 1881 году, упоминаются русские цари Александр Первый и Николай Первый, донской казак Платов, события Крымской войны 1853–1856 годов, что придает произведению реалистичность[27]. История главного героя, Левши, хотя и представляется в форме сказа, полностью вымышлена. Автор повествует о народном умельце, сумевшем подковать блоху. Подчеркивая талант своего героя и пользу народных талантов для военного дела, Лесков пытается художественно объяснить причины неудач России в Крымской войне.

По сюжету Левша перед своей смертью просит передать государю, «что у англичан ружья кирпичом не чистят, пусть чтобы и у нас не чистили, а то, храни бог войны, они стрелять не годятся»[28]. Просьбу его не исполнили из-за генеральской узколобости и нежелания прислушиваться к мнению людей из народа. Расплатой за скудоумие армейских чинов, говорит Лесков, стало поражение России в Крымской войне: «А доведи они левшины слова в свое время до государя, — в Крыму на войне с неприятелем совсем бы другой оборот был»[29].

Государственническая, монархическая риторика, к которой прибегает Лесков, вызывала отторжение и раздражение у многих критиков. В особенности модные тогда литературные журналы — «Вестник Европы», «Отечественные записки» и другие — без большого энтузиазма относились к лесковским произведениям. Впрочем, Лескова это так и не вынудило отречься от своих убеждений.

Здесь можно привести и другой пример: нежелание Афанасия Фета говорить в стихах о политике, его почти нарочитый лиризм вызывали насмешки среди критиков, выступавших с трибуны журнала «Современник» и обладавших огромным влиянием в творческой среде. В результате Фет, как и Лесков, надолго был изгнан из литературных салонов, его не публиковали в авторитетных изданиях, а едва ли ни единственными читателями его стихов в этот период были Лев и Софья Толстые, с которыми Фет состоял в дружеской переписке и делился собственными произведениями.

Другие писатели, однако, желая попасть на страницы популярных журналов, проявляли большую гибкость и пытались угодить пристрастным редакторам. Все это вело к политизации литературы, формированию либерального, демократического мейнстрима в общественном пространстве. Именно тогда, во второй половине XIX века, некрасовская формула «поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан»[30] стала важнейшим императивом для литераторов: писателю не дозволялось оставаться безразличным к общественной жизни.

Отмене крепостного права предшествовала широкая литературная дискуссия о судьбе русского крестьянства. Так, для Николая Гоголя крепостничество и есть источник зла, но, будучи заповеданным Богом («нет власти, которая бы не была от Бога»[31]), требует смирения. А уже Иван Тургенев называет крепостное право своим личным врагом, с которым он «не мог дышать одним воздухом» и с которым «он решился бороться до конца»[32]. Борьба двух противоположных, несовместимых полюсов в конечном счете привела к великим реформам Александра Второго и освобождению крестьянства.

Вне всякого сомнения, без интеллектуального брожения, начавшегося в литературной среде и позже затронувшего все слои общества, долгожданное освобождение крестьян в 1861 году было бы невозможно. Среди читателей Николая Гоголя и Ивана Тургенева были не только простые горожане, конторские писари, студенты, лавочники и промышленники, но и члены царской семьи. Поэтому голос писателей помогал донести до властей народные чаяния, обходя царедворцев и многочисленную императорскую свиту.

Настоящий вред литературе принесла тем не менее не тенденциозная критика, а царская цензура. Так, публикации поэмы Николая Гоголя «Мертвые души» предшествовала изнурительная борьба писателя с чиновниками. Нарекания цензоров вызывало даже название, ведь христианская догма учит, что души бессмертны, после физической смерти людей ждет вечная жизнь. В итоге книга увидела свет под компромиссным названием: «Похождения Чичикова, или Мертвые души».

Самые серьезные сложности возникли у Гоголя из-за «Повести о капитане Копейкине», органично вплетенной в полотно текста «Мертвых душ». «Это одно из лучших мест в поэме, и без него — прореха, которой я ничем не в силах заплатать и зашить. Я лучше решился переделать его, чем лишиться вовсе», — возмущенно писал Гоголь, отважно борясь с цензурой[33].

По сюжету капитан Копейкин — герой войны двенадцатого года. Лишившись в боях за Отечество руки и ноги, он вернулся домой калекой и остался без средств к существованию. В поисках справедливости Копейкин едет в Петербург, где обивает пороги чиновничьих кабинетов, но нигде не может добиться справедливости. Через два месяца появляется новость о том, что в рязанских лесах завелась шайка разбойников, атаманом которой, как намекает Гоголь, и стал бывший герой войны.

Что же так раздосадовало цензуру в этой на первый взгляд безобидной повести? «Сатирическая направленность… — объяснял в советское время Юрий Лотман, — была причиной цензурных осложнений, затруднивших публикацию “Мертвых душ”»[34].

И правда, здесь мы видим целую палитру характеров грубоватых чиновников, безразличных к судьбе инвалида войны. «Значит, вот как наша страна обходится со своими защитниками», — говорит себе каждый, кто узнает о судьбе гоголевского Копейкина.

Гоголь, понимая безвыходность своего положения, пошел на уступки, убрав из текста наиболее резкие высказывания, а также отрывки, бросавшие тень на армейское начальство. В итоге произведение опубликовали с некоторыми корректировками, но в целом оно не утратило своих литературных достоинств.

Однако уже к началу XX века некрасовский императив не кажется бесспорным. Например, в пьесах Антона Чехова мы не видим доминирующего социально-политического подтекста. Даже в «Вишневом саде» такой подтекст второстепенен и подчинен личным переживаниям и судьбам героев.

Русская литература, как известно, разделившаяся после 1917 года на эмигрантскую и советскую, оказалась на распутье. Так, чеховское отстраненное отношение к общественно-политической повестке восприняли и сохранили литераторы, покинувшие Россию после Октябрьской революции. С неподдельной брезгливостью относится к литературному морализаторству и политизации творчества Владимир Набоков: «Мне претят писатели, занимающиеся рэкетом социальной критики. Я презираю примитивные причуды обывателя, щеголяющего бранными словами. Я не желаю хвалить роман только на том основании, что он написан храбрым чернокожим из Африки или смельчаком из России — или представителем какой-то определенной группы в Америке»[35].

Что же касается советской литературы, то там некрасовский взгляд на писателя не просто получил вторую жизнь, а был доведен до абсурда: темы революции и социалистических преобразований агрессивно навязывались литераторам, безразличие к политическим событиям считалось едва ли не преступлением. Неудивительно, что и просто писать о любви, дружбе и прочих человеческих переживаниях стало почти невозможным. Все должно было быть подчинено государственной идеологии и установкам Коммунистической партии и ее подручных.

То, что казалось в царской России произволом цензуры и тонуло в сочувственных вздохах дам, причитающих на торжественных балах, у советских литераторов вызывало ностальгию и неподдельную зависть. Опубликуй Гоголь «Мертвые души» не в 1842 году при императоре Николае Первом, а ста годами позже, в 1942 году, во время правления Иосифа Сталина, писатель сгинул бы в лагерях.

Тогда, в первые десятилетия советской власти, в России писателей часто называли инженерами человеческих душ. Кстати, эту мысль первым высказал Юрий Олеша[36], а лишь потом данное выражение приписали Сталину. В советское время мастера слова не могли заниматься привычным «инженерным» делом без постоянных оглядок на государство.

В таком обществе, как предсказывал один из лефовцев[37], поэт-футурист Сергей Третьяков, не станет особой нужды в литературе и писателях, ведь можно будет довольствоваться газетами. «То, что газетчик и карикатурист на стягах демонстрации вытесняют прежних живописца и поэта, есть факт, несомненно, положительный», — заявлял Третьяков[38].

Похожую мысль высказывает другой лефовец — Владимир Маяковский:

В газеты!

Не потому, что книга плоха,

Мне любо с газетой бодрствовать![39]

Большевики не уничтожили литературу так же, как они обошлись с целым рядом научных школ, которые заменили псевдонауками. Так, вместо традиционного языкознания властями некоторое время навязывался так называемый марризм, на место изгнанных из научных институтов генетиков пришли селекционеры-лысенковцы и так далее.

С литературой советская власть поступила хитрее и попробовала поставить литераторов на службу себе. Для этих целей в 1934 году провели первый съезд советских писателей, целью которого провозгласили создание литературы социализма. Результатом съезда стало учреждение Союза писателей — централизованного объединения писателей, осуществлявшего контроль за каждым советским литератором. «Плохих» (читай: неугодных властям) писателей теперь можно было без труда исключать из объединения и тем самым лишать самого права называться писателем, а также льготных путевок в Гагры, дач в Переделкине, заграничных командировок и приличных гонораров.

Это явление обыгрывается в известной сцене романа «Мастер и Маргарита», где контролерша отказывается пускать посетителей в дом заседаний вымышленной писательской организации МАССОЛИТ (обозначаемый как «грибоедовский дом»), если те не предъявят писательские удостоверения. На это Коровьев иронично произносит: «Так вот, чтобы убедиться в том, что Достоевский — писатель, неужели же нужно спрашивать у него удостоверение? Да возьмите вы любых пять страниц из любого его романа, и без всякого удостоверения вы убедитесь, что имеете дело с писателем. Да я полагаю, что у него и удостоверения-то никакого не было!»[40] Но Коровьев, как бы горько это ни звучало, не прав: Достоевский в сталинском Советском Союзе не мог бы считаться полноправным писателем, не имея членского билета объединения советских писателей.

Именно в сталинские годы цензурный контроль приобрел невиданный ранее тотальный характер. Отныне в официальной печати не допускалась ни прямая, ни косвенная критика Советского государства и Коммунистической партии. Единственно «законным» направлением в искусстве, то есть таким, которое одобряет и поддерживает государство, объявили социалистический реализм. По словам Максима Горького, это направление в литературе призвано было не без пафоса утверждать «бытие как деяние, как творчество»[41].

Книжные полки завалили сотнями однообразных повестей о трудолюбивых колхозниках, полярниках, сталеварах, строителях гидроэлектростанций, железнодорожниках, летчиках и геологах — людях труда, лучших представителях Страны Советов, как тогда говорили. Все они боролись за выполнение государственного плана на очередных пятилетках. Подобные персонажи по своему психологизму и драматизму никогда не достигали глубины и детальности образа даже Павла Корчагина из романа «Как закалялась сталь» Николая Островского, не говоря уже о классике XIX века.

Антигероями, в свою очередь, выступали глуповатые шпионы, засланные иностранными разведками; «недобитые» после революции дворяне и их потомки, жаждущие реванша; алчные попы и тайные вредители. В развязке таких произведений, к всеобщему счастью, врагов обязательно разоблачали и передавали в руки милиции, а советский народ мог праздновать очередную победу в борьбе за светлое дело социализма.

Суть социалистического реализма наглядно объясняет Владимир Набоков в сравнении с англосаксонскими боевиками: «Злодей обыкновенно будет наказан, а сильный молчаливый герой завоевывает любовь слабой говорливой барышни, но в западных странах нет правительственного закона, запрещающего рассказы, которые не подчиняются этой нежной традиции, поэтому у нас всегда остается надежда, что преступный, но романтичный герой будет разгуливать на воле, а добрый, но скучный малый в конце концов будет отвергнут своенравной героиней. У советского писателя такой свободы нет. Его эпилог продиктован законом, и читателю это так же хорошо известно, как и писателю»[42].

Писателей, которые отказывались следовать примитивным шаблонам, объявляли вне закона. Любое инакомыслие почти незамедлительно приводило к репрессиям: разгрому редакций, общественному порицанию в печати, исключению из партии и Союза писателей, полному запрету на публикации и даже уголовному преследованию. В тридцатые годы прошлого века жертвами сталинского террора стали Осип Мандельштам и Исаак Бабель, Даниил Хармс и Бенедикт Лифшиц.

Партийные постановления давали формальные основания карательной политики. Писатели должны были следовать «линии партии», что не могло не бить по их творческой самостоятельности, возможности их самовыражения. Яркой иллюстрацией той поры служит постановление оргбюро ЦК ВКП(б) «О журналах “Звезда” и “Ленинград”» 1946 года и последовавший за ним доклад Андрея Жданова[43], после которого на долгие годы были запрещены произведения Анны Ахматовой и Михаила Зощенко, а самих писателей вычеркнули из литературного процесса и обрекли на нищенское существование.

Но даже в условиях сталинского террора, уничтожения и унижения интеллектуальной среды литераторы продолжали заниматься творчеством, нередко ставя на кон свою жизнь. Например, советский писатель еврейского происхождения Цви Прейгерзон писал главный роман своей жизни — «Когда погаснет лампада» — по ночам, втайне даже от самых близких людей. Он опасался, что те по легкомыслию могут проговориться, что их родственник трудится над книгой о холокосте на иврите. Дело в том, что тема холокоста, как и использование иврита в печати, в послевоенные годы были почти полностью табуированы.

Понятно, что литература сталинского периода толком не оставила произведений, которые пережили бы ту эпоху. Исключение составляет военная лирика, нашедшая сердечный отклик в народных сердцах, а также творчество Бориса Пастернака, Самуила Маршака, Михаила Шолохова, Алексея Толстого и ряда других писателей.

Посмотрим на список лауреатов самой престижной, Сталинской, премии по литературе. Абсолютное большинство имен литераторов, обласканных советской властью, неизвестно современному читателю, а их произведения со схематичными сюжетами, некогда публиковавшиеся многомиллионными тиражами, представляют сегодня библиографическую ценность разве что для исследователей эпохи сталинизма.

Но почему именно литература служила голосом несогласных для целых поколений наших соотечественников? Дело в том, что преимущество художественного высказывания в несвободном обществе — иносказательность, использование эзопова языка, историзм, а именно перенесение нарратива в иные временные и территориальные рамки. Примерами сказанному служат исторические романы и антиутопии. Оказывается, что в полностью несвободном обществе последним островком свободы может быть лишь литература.

Здесь уместно упомянуть разговор двух писателей: Евгения Шварца, автора «Обыкновенного чуда», и Юрия Германа, сегодня почти забытого представителя социалистического реализма.

— Хорошо тебе, Женя, фантазируй и пиши, что хочешь. Ты же сказочник! — иронично заметил Герман, намекая на то, что сюжеты большинства произведений Шварца разворачиваются в вымышленных королевствах и как будто бы рассчитаны на детей.

— Что ты, Юра, я пишу жизнь. Сказочник — это ты, — в свойственной ему манере парировал драматург[44].

Одна из наиболее популярных и цитируемых пьес Шварца, «Дракон», рассказывает историю городских жителей, которых держит в страхе огнедышащий зверь, наложив на них дань четыреста лет назад. «Каждый год дракон выбирает себе девушку. И мы, не мяукнув, отдаем ее дракону», — говорит герой Шварца[45].

И вот появляется храбрец по имени Ланцелот. Он готов освободить людей от дракона и положить конец угнетению. Выйдя на неравный бой и победив чудище, Ланцелот возвращается в город, но с удивлением узнает, что бывший бургомистр, который и сам робел перед драконом, самозванно выдал себя за победителя и, воспользовавшись удобным случаем, захватил власть. Немногих горожан, что осмеливались перечить новому правителю, бросили за решетку, а те, кто еще недавно трепетал перед драконом, вынуждены пресмыкаться перед бургомистром.

Недоумевающий Ланцелот обращается к местному жителю: «Но ведь вы знали, что дракона убил не он». На что получает ответ горожанина: «Дома знал… — а на параде…»[46]

«Дракон», вместе с «Тенью» и «Голым королем» входящий в трилогию пьес-памфлетов, считается одним из наиболее ярких антитоталитарных высказываний эпохи. Несмотря на то что в произведении, созданном в годы Великой Отечественной войны, ни разу не упоминаются имена конкретных исторических персонажей, советский читатель без труда проводил аналогию между вымышленным городом и сталинской реальностью. Зритель впервые увидел театральную постановку «Дракона» лишь в хрущевскую оттепель — восемнадцать лет спустя после написания пьесы и уже после смерти Шварца.

В послесталинские годы натиск цензуры заметно ослаб, хотя и не пропал вовсе. Так, в 1962 году в журнале «Новый мир» опубликован рассказ Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Он повествует о жизни в сталинском лагере, какой ее видел узник, крестьянин Иван Денисович Шухов. В 1966 года в журнале «Москва» выходит роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», главными героями которого являются дьявол со своей свитой, прибывающие в Москву 1930-х годов. В том же году в «Юности» публикуется «Бабий Яр» Анатолия Кузнецова, проливающий свет на трагедию холокоста в оккупированном Киеве в годы Великой Отечественной войны.

То, что широкий читатель получил доступ к подобным произведениям, нарушавшим все каноны социалистического реализма, само по себе свидетельствовало о тектонических сдвигах в устройстве и жизни советского общества. Конечно, авторские тексты доходили до читателя с многочисленными цензурными правками, но все же в обществе зародилась робкая надежда на то, что худшие годы гонений на литераторов миновали.

Правда, оптимизм, привнесенный хрущевской оттепелью, все еще омрачался отдельными происшествиями. Среди них — беспрецедентные кампании по травле Бориса Пастернака, получившего в 1958 году Нобелевскую премию за «антисоветский» роман «Доктор Живаго», а также преследования многих замечательных писателей, художников и скульпторов, позволявших себе «излишнюю» независимость и самостоятельность. До середины 1960-х годов советская система будто бы пыталась порвать со сталинским наследием, но эти попытки то и дело терпели неудачу.

Точно так и в период брежневского застоя писатели по-прежнему подвергаются давлению со стороны партийных и государственных органов. В 1966 году осуждены к лишению свободы писатели Юлий Даниэль и Андрей Синявский за то, что тайно публиковали за границей «антисоветские пасквили», скрывая свои имена под псевдонимами Николай Аржак и Абрам Терц. «Перед судом предстает преступник. Не противник, который открыто, в честной дискуссии отстаивает свои взгляды, а злобный враг. Он кусал исподтишка, тайком пересылая рукописи в явно антисоветские издательства и редакции. Факты свидетельствуют об этом неопровержимо», — описывала официальная советская печать процесс над писателями[47].

Поводом для обвинения в «антисоветскости» могло служить то, что положительные герои художественных произведений не являются членами партии или живут за границей.

«Позиция обвинения такая: художественная литература — форма агитации и пропаганды; агитация бывает только советская и антисоветская; раз не советская, значит, антисоветская. Я с этим не согласен», — пытался взывать к разуму во время судебного заседания Синявский, но суд не желал и слышать этих доводов[48].

Тогда полушепотом советские граждане шутили на кухнях, обсуждая вопиющий по несправедливости обвинительный приговор и сравнивая его с беззаконием сталинских «троек»[49]: «Хотя бы не расстреляли, и то хорошо».

В 1964 году поэта Иосифа Бродского осудили за тунеядство. Достоин внимания диалог, состоявшийся между поэтом и судьей по этому делу.

Судья. А вообще, какая ваша специальность?

Бродский. Поэт. Поэт-переводчик.

Судья. А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?

Бродский. Никто. А кто причислил меня к роду человеческому?

Судья. А вы учились этому?

Бродский. Чему?

Судья. Чтобы быть поэтом? Не пытались кончить вуз, где готовят… где учат…

Бродский. Я не думал… я не думал, что это дается образованием.

Судья. А чем же?

Бродский. Я думаю, это… от Бога…[50]

Фактически дело Бродского привело к тому, что независимая советская поэзия, как сегодня говорят, окончательно ушла в подполье. Она существовала за пределами официальной печати, в виде самиздата, звучала на «квартирниках». Известные имена тех времен — Александр Альтшулер, Леонид Аронзон, Александр Галич, Евгений Рейн, Анатолий Якобсон и другие.

Писатели по-прежнему боролись с цензурой, о чем подробно рассказывает Сергей Довлатов в цикле автобиографических рассказов и эссе «Ремесло». Советское общество вплоть до самой перестройки остается не самой благоприятной средой для творчества. Даже именитые авторы не могли рассчитывать на беспрепятственную публикацию произведений, если в них видели опосредованную критику советского образа жизни или расхождение с «линией партии». Например, цензоры каждый раз без большого удовольствия допускали к печати повести представителя так называемой городской прозы Юрия Трифонова — автора легендарного «Дома на набережной».

Вот почему особого внимания достойны такие авторы, как Александр Вампилов, чей уникальный стиль восходит к лучшим традициям русской классики, обращенной к теме «маленького человека». Будто демонстративно, а на самом деле искренне и без всякой злобы, герои Вампилова не говорят штампами из газеты «Правда» и не произносят слов «Ленин», «партия» и «социализм». Этим они и завоевали симпатию читателей.

В вампиловской пьесе «Утиная охота» перед нами предстает совершенно обычный человек, Зилов, которого мучают воспоминания о прошлом и непростые отношения с родными и друзьями. Условных Зиловых мы видим каждый день в метро, в городском парке или в бане. Зилов не стахановец с агитационных плакатов и не идеал для подражания, но своей порочностью и даже жалкостью он близок всем нам, вызывая в нас сочувствие и понимание.

Вампиловскую драматургию нельзя назвать бунтарской: ни содержательно, ни формально автор не бросает вызов советскому строю. Его персонажи абсолютно советские: они живут в обычных квартирах, трудятся на заводах, одеты в неброские серые платья, пошитые на самых обычных фабриках. В диалогах героев нет никакого протеста, они не слушают по ночам зарубежные радиостанции и не обмениваются самиздатовскими брошюрами. Но и это вызывало раздражение и неприятие советских цензоров, упрекавших Вампилова в безыдейности и мещанстве.

Чему учит история русской и советской литературы, неразрывно связанная с цензурой? Так сложилось, что наша литература постоянно вбирала и развивала в себе наиболее прогрессивные идеи: гуманизм, человеколюбие, милосердие, презрение к чинам и пресмыкательству перед «государевыми людьми». Даже патриотическая тема, всегда звучавшая в литературе, никогда не сводилась к штампам и клише: лучшие герои Александра Пушкина и Льва Толстого нежно любили Россию, но никогда не бросились бы самозабвенно лобызать руку государю.

В свою очередь, правительство, причем на самых разных этапах своего существования, видело в литераторах потенциальных идеологических противников. Бывало, что власти все-таки искали примирения с писателями, награждая их орденами и премиями. Но такими мерами воспитывались не настоящие писатели, а чиновники от литературы, обитающие в Союзе писателей и в дубовом зале ресторана Центрального дома литераторов на Поварской, бывшей улице Воровского. Тогда как самых непокорных и несговорчивых наказывали так, как, кажется, не наказывали отъявленных смутьянов и разбойников. Неслучайно еще Екатерина Вторая назвала Александра Радищева «бунтовщиком хуже Пугачева»[51], то есть в глазах государыни вольный писатель не равен казаку, поднявшему кровавое восстание против императорского дома, а хуже него. Такой взгляд на деятелей искусства и прежде всего писателей сохранялся и при советской власти.

Понимание исторического контекста имеет большое значение при чтении произведений русской классики. Наши писатели не просто занимались сторителлингом[52], а будто приглашали свою аудиторию поучаствовать в особой интеллектуальной игре или квесте. Смысл этой игры состоял в следующем: писатель, опасающийся цензуры и гонений, предлагал читателю, с одной стороны, знакомство с увлекательным сюжетом, а с другой — разгадку кодов, зашифрованных в художественном тексте. В итоге проницательный читатель был вправе рассчитывать на главный приз — прикоснуться к мыслям и идеям, сокрытым от большинства общества.

Писателям приходилось каждый раз проявлять особую изобретательность при работе над произведениями, где персонажи сталкивались с несправедливыми законами и чиновничьим произволом. Нетрудно представить, что любая критика вызывала крайне болезненную реакцию со стороны цензуры. Поэтому, как будет показано в следующей части книги, чтение произведений, основанных на гражданско- и уголовно-правовых коллизиях, и сегодня требует от нас внимания к деталям. Маловажные на первый взгляд штрихи в действительности раскрывают подлинный замысел авторов, а сами тексты предстают в качестве инструмента общественной рефлексии.

Часть II. Литературный подстрочник к законам государства Российского

Законы гражданские

Жизнь была бы невозможна без гражданского права. Точно так и гражданское право невозможно без жизни. Кажется, гражданское право и есть сама жизнь. Литература же, как известно, неустанно исследует под микроскопом жизнь со всеми ее причудами, неожиданными поворотами и сюрпризами. Поэтому и гражданское право всегда находится в литературной орбите.

Просыпаясь ранним утром от звонка будильника, мы с трудом продираем глаза, шаркая, идем в душ и приводим себя в порядок. Но не успевает наша рука коснуться смесителя, тысячи законов, подобно единому оркестру, начинают играть необыкновенную юридическую симфонию, мотивы которой мы, возможно, и не слышим, но именно благодаря им бесперебойно получаем воду из крана. Симфония эта называется «Гражданское право».

Коммунальные услуги — подача электричества, горячей воды и тепла — кажутся нам сегодня вполне привычными. Но мало кто задумывается о том, каким образом эти блага цивилизации поступают к нам. Подобное чудо становится возможным благодаря гражданско-правовым договорам. Они связывают десятки электростанций, города-миллионники и крошечные деревни паутиной, сплетенной из линий электропередачи. Силой гражданского права пар из котельных поступает в жилые дома и учреждения по километрам труб, делая жизнь современного человека комфортнее. Стоит сломаться хотя бы одному винтику в системе гражданского права, как практически любой из нас почувствует на себе последствия.

Но вернемся к нашему утреннему распорядку. Вот мы благополучно завершили все приготовления. Опаздывая, выходим из дома и сломя голову бежим к ближайшей автобусной остановке. Право и тут тенью следует за нами: в момент, когда мы показали кондуктору проездной билет или приложили карту к турникету, закон признал нас стороной договора пассажирской перевозки. Теперь Гражданский кодекс с Законом о защите прав потребителей позаботятся о том, чтобы во время поездки мы чувствовали себя в безопасности и вовремя прибыли в пункт назначения.

Добравшись до офиса и переведя дыхание, мы включаем компьютер, проверяем электронную почту и, тяжело вздохнув, понимаем, что не готовы к рабочему дню без чашки бодрящего кофе. Приходится идти в кофейню за углом, где нас, как всегда, ждет улыбчивый бариста хипстерского вида. Он награждает нас ритуальным утренним приветствием и вручает спасительный стакан крепкого эспрессо. Теперь в нашей копилке еще один договор — уже розничной купли-продажи. Благодаря этому договору мы можем быть уверены, что кофе в стакане не просрочен, а горячий напиток не прольется из одноразового стакана и не обожжет нам руки. В противном случае кофейне придется иметь дело с нашими верными товарищами, с которыми познакомились немногим ранее: Гражданский кодекс и Закон о защите прав потребителей, подобно стражникам, стоят возле нас.

Наконец-то мы взбодрились, почувствовали радость от жизни и возвращаемся к рабочему месту. Возможно, хотя бы теперь задремало гражданское право, оставив нас в покое? Не тут-то было! Ведь после покупки в кофейне вы стали собственником, или, говоря юридическим языком, субъектом абсолютного вещного правоотношения. Теперь ваш коллега, который сидит в нескольких метрах от вас, бывшая жена, с которой вы не общались несколько лет, и даже папа римский, которого вы никогда и не видели в жизни, — все они вдруг оказались связаны с вами абсолютным вещным правоотношением. Все люди на планете — именно так — должны считаться с тем священным фактом, что вам принадлежит одноразовый стаканчик с кофе, и никто не может отнять у вас этого статуса. Для всех них вы носите гордое имя «собственник». И нет никакой разницы, купили вы стакан эспрессо в кофейне или нефтеперерабатывающий завод, — в глазах гражданского права вы собственник и нет никого важнее вас на белом свете.

И так день за днем гражданское право следует за нами по пятам, а на самом деле заботится как о неразумных детях. Удобно устроившись в гробу и отбывая к праотцам, вы можете быть уверенными, что ваше земное имущество осталось в любящих руках гражданского законодательства: нормы о наследовании найдут им достойное применение, пока вы будете спать вечным сном. Нормами Гражданского кодекса определено то, как будет исполнено ваше завещание, кому достанется дачный участок с машиной и кому придется расплачиваться с долгами. Даже если вы не удосужитесь составить завещание, то и тогда Гражданский кодекс придет на помощь, разъяснив вашим потомкам, кому и что достанется из наследственной массы, оставленной почившим после долгой и счастливой жизни.

Все перечисленные примеры раз за разом отсылают нас к особой отрасли права — гражданскому (частному) праву, или, как еще говорят, цивилистике. Именно гражданское право регулирует жизнь человека с момента рождения и до самой смерти.

ТРИ ТОЛСТЯКА ГРАЖДАНСКОГО ПРАВА

Что же собой представляет столь могучая и всесильная отрасль права, о которой мы постоянно говорим с придыханием и пиететом? Ответ на этот вопрос мы найдем в первой статье Гражданского кодекса.

Гражданское законодательство основывается на признании равенства участников регулируемых им отношений, неприкосновенности собственности, свободы договора, недопустимости произвольного вмешательства кого-либо в частные дела, необходимости беспрепятственного осуществления гражданских прав, обеспечения восстановления нарушенных прав, их судебной защиты.

В этих строках заложена мудрость, накопленная не только отечественным правоведением, но и всем человечеством на протяжении нескольких тысяч лет. Равенство граждан, неприкосновенность собственности, свобода договора, защита частной жизни от чьего-либо вмешательства, возможность искать правду не в кулачных боях, а в суде стали для нас, к счастью, привычными и как будто само собой разумеющимися явлениями. Хотя еще в XIX и даже XX веке нашим предкам приходилось нередко платить жизнями за одно лишь дерзновение мечтать обо всем этом.

Если вы не до конца осознаете глубину первой статьи Гражданского кодекса, представьте на мгновение мир, где этой статьи не было бы вовсе. Для этого надо вспомнить классические антиутопии Евгения Замятина и Джорджа Оруэлла — реальность, где нет равенства людей, где попирается собственность, договор в любой момент может быть разорван и растоптан, а укрыться от всевидящего ока «большого брата» невозможно даже в собственной спальне.

В высшей степени практичное, гражданское право существует не в верхних слоях атмосферы, а прямо здесь, на грешной земле. Правда, цивилистов иногда корят за болезненный интерес к деньгам. Не то в шутку, не то всерьез коллеги-юристы вечно подтрунивают над цивилистами, намекая на мещанские повадки, мелочность и меркантильность. Нет почти ничего, что Гражданский кодекс не пересчитал и не оценил бы в деньгах: и свечной заводик, и место в первом ряду на премьере спектакля модного режиссера-авангардиста, и выбитый в пьяной драке глаз — все для цивилистов имеет цену.

Разве можно с доверием относиться к отрасли права, основу которой составляют одни лишь деньги? «Люди гибнут за металл, / Сатана там правит бал», — приходят на ум строки из оперы Шарля Гуно «Фауст»[53].

Гражданское право не пытается поменять природу человека, падкого на деньги, но бросает ему спасательный круг. Иначе без цивилистики на сцену тотчас вырвутся темные силы: Мефистофель, рэкетиры из 1990-х и… Три Толстяка.

Мир «Трех Толстяков» Юрия Олеши — вымышленная, но крайне правдоподобная реальность, где безымянной страной правит наглая троица, захватившая народные богатства. Поделив страну, как пирог, и урвав себе куски повкуснее, Три Толстяка и их прислужники создали невыносимые условия жизни для обычных людей. Правители стремятся удержать свое господство, обкрадывая и без того нищее население. Каждый день хозяева несчастной страны идут на преступления: запугивают многострадальный народ, на корню пресекают роптание, душат голоса недовольных. Страна Трех Толстяков — пример государства, где единственным законом признается беззаконие и где не чтут никаких конституций и кодексов (там и слов таких не слышали!).

Наивны те, кто полагают, что Три Толстяка — авторский вымысел, как какие-нибудь кикиморы да лешие с Бабой-ягой. В действительности полумифические образы выражают вполне реальные общественные пороки, победить которые по плечу лишь гражданскому праву.

Если обратиться к мировой истории, то можно проследить закономерность. Самые жестокие правители прошлого, повинные в гибели тысяч людей, почти никогда не начинали правление с массовых убийств. На первом этапе они лишали подданных собственности, денег, мелких свобод. И поначалу граждане как будто бы соглашались с такими лишениями… «Подумаешь, отдать королю или бургомистру часть своего урожая и горстку монет. Не обнищаем!» Но тиранам всегда мало награбленного, с каждым разом они требуют все больше и больше.

Лучшим примером сказанному служат антиеврейские законы в нацистской Германии. После 1933 года, когда гитлеровцы пришли к власти, евреи были лишены своих прав не в одночасье, а в несколько этапов: сначала ограничения накладывались в сфере торговли, предпринимательства, трудоустройства и учебы, то есть в сферах, которые преимущественно регулируются гражданским правом. И многие даже мирились с такими ограничениями, простодушно надеясь, что со временем правительство одумается и отменит безумные законы. Но за «безобидными» запретами последовали большие преступления: Германия и вся Европа скатились в самый печальный период своей истории. Лишенные базовых гражданских прав, евреи, а вслед за ними и другие этнические и социальные группы стали подвергаться массовому уничтожению на территориях, контролируемых нацистами.

Гражданское право, будучи одним из самых политически нейтральных, однако, первым становится объектом нападок Трех Толстяков. Человек, лишенный имущественных прав, становится совершенно беспомощным. Тогда его без труда можно лишить и свободы, и жизни.

УПОТРЕБЛЕНИЕ ПРАВА ВО ЗЛО: ОТ ЧИЧИКОВА ДО ОСТАПА БЕНДЕРА

Герои Юрия Олеши были бы несказанно удивлены, если бы им довелось познакомиться с гоголевским Чичиковым. У того, конечно же, не было амбиций прибрать власть в целой стране, но и его смекалке позавидовали бы многие.

Афера Чичикова достаточно незамысловата и в то же время хитроумна. В XVIII–XIX веках государство проводило ревизии, то есть перепись крестьянского, подневольного населения. Сведения о крепостных вносились в «ревизские сказки», на их основе рассчитывали «подушную подать» (имущественный налог по-нашему), которую платили помещики. Точно так сегодня мы платим налоги с автомобиля или земельного участка.

Но проблема состояла в том, что число крепостных у каждого помещика постоянно менялось по естественным причинам: одни умирали, другие рождались, тогда как размер налога оставался фиксированным до следующей ревизии. И если у владельца умирало слишком много крестьянских душ, которых не в полной мере замещали вновь рожденные крепостные, то помещику приходилось переплачивать казне, пока не проведут переучет в следующей переписи крестьянского населения и не «спишут» умерших.

Тут-то и появляется обаятельный Чичиков, который предлагает выкупать «мертвые души». Помещики, не понимая смысла заманчивого предложения, тем не менее соглашаются: почему бы и не нажиться на мертвых крепостных — те уж точно в обиде не будут.

В чем же собственная выгода заезжего дельца? Чичиков — коллежский асессор, чиновник не самого низкого, но и не самого высокого ранга. Он кое-что смыслит в законах и знает, как ими воспользоваться. В голове Чичикова зреет план. Чтобы раскрыть суть его замысла, необходимо сделать небольшое отступление и привести историческую справку.

В гоголевской России существовали опекунские советы, управлявшие воспитательными домами и приютами. Советы почти не получали постоянных ассигнований из казны, а перебивались случайными пожертвованиями и собственным доходом. Пожертвование — штука непредсказуемая, поэтому опекунским советам постоянно приходилось самим изыскивать деньги. Только вот какой доход можно иметь с богоугодных заведений?

На самом деле опекунские советы активно выдавали кредиты, взимая за это проценты с заемщиков, а в качестве залога принимали крестьян. Помещики, не сумевшие расплатиться по долгам и процентам, должны были отдавать заложенных крестьян точно так же, как сегодняшние должники вынуждены при просрочке отдавать заложенный перстень или колье. Единственное требование, которое предъявляли опекунские советы, — у крестьян должна быть своя земля, которую те могли бы обрабатывать. Фактически такие организации действовали как банки.

Несовершенство законов подсказало Чичикову, как действовать. Он задумал по дешевке скупить «мертвые души» (давно умерших и существующих только на бумаге крестьян) у провинциальных помещиков, а заложить их в столичном опекунском свете, получив за это огромный кредит. После этого аферист был бы таков… И даже земельный вопрос решился сам собой: в те годы царская Россия задумалась о заселении Новороссии, обещав всем желающим выдавать землю на Херсонщине задаром, только бы те согласились переехать туда. Выходило, что Чичиков мог «инвестировать» в покупку мертвых крестьян по рублю, а то и меньше, не тратиться на их содержание, прикрепить их к бесплатным землям в Новороссии, а потом еще получить в опекунском совете кредит за каждого в несколько сотен рублей.

Чичиков, конечно же, чистой воды мошенник, и его действия выходят за рамки гражданского права — за них он должен отвечать перед уголовным правом. Но и у гражданского законодательства есть что сказать по этому поводу. История Чичикова чем-то похожа на сделку Антонио и Шейлока из «Венецианского купца»: там тоже гражданско-правовая сделка была порождением злого умысла. За аферой всегда стоит желание использовать закон не во благо, а во вред. Поэтому договоры, которые заключили Чичиков и глуповатые помещики, прямо и безусловно не только нарушают общественную мораль, но и противны духу закона, его интенции.

В «Золотом теленке» Ильи Ильфа и Евгения Петрова упоминается второстепенный персонаж, некий зицпредседатель Фунт, всю жизнь служивший главой учреждений в различных фирмах-однодневках. Нехитрые махинации рано или поздно раскрывались, а Фунту, как номинальному директору, полагалось отправиться в тюрьму — для этого его, собственно, и брали каждый раз на службу. «Я всю жизнь сидел за других. Такая моя профессия — страдать за других»[54].

Своей работы мошенник не только не стыдится, но и по-своему гордится ею. «Я всегда сидел. При Александре Втором “Освободителе”, при Александре Третьем “Миротворце”, при Николае Втором “Кровавом”. <…> При Керенском я сидел тоже. При военном коммунизме я, правда, совсем не сидел, исчезла чистая коммерция, не было работы. Но зато как я сидел при нэпе! Как я сидел при нэпе! Это были лучшие дни моей жизни! <…> А теперь я хожу и не узнаю нашего Черноморска. Где это все? Где частный капитал? Где первое общество взаимного кредита? Где, спрашиваю я вас, второе общество взаимного кредита? Где товарищество на вере? Где акционерные компании со смешанным капиталом? Где это все? Безобразие!»[55]

Понятно, что Чичиковы и Фунты никогда не будут полностью изжиты. Поэтому в Гражданском кодексе им посвящается специальная статья о злоупотреблении правом.

Не допускаются осуществление гражданских прав исключительно с намерением причинить вред другому лицу, действия в обход закона с противоправной целью, а также иное заведомо недобросовестное осуществление гражданских прав (злоупотребление правом).

О злоупотреблении правом говорят в тех случаях, когда действия человека или организации формально соответствуют закону, но фактически они продиктованы некой дурной целью. Цель Чичикова — не купить крестьян, а обмануть опекунский совет. Фунт, соглашаясь возглавить очередные «Рога и копыта», изначально знает, что реально он ничего делать не будет, а нужен на своем месте лишь для прикрытия афер. Такая дурная цель заражает собой плоды Гражданского кодекса, заставляя их гнить на дереве еще до того, как они поспеют.

Гражданский закон наделяет нас огромными правами, но требует пользоваться ими с умом и с чувством меры. В противном случае наши планы разобьются на тысячи осколков, а нас самих будет ждать участь Чичикова и Фунта.

ВСЕ УЖ ЛУЧШЕ НА СВОБОДЕ

Сколько бы злые языки ни ругали гражданское право за его интерес к деньгам, нельзя не заметить, что его нормы так или иначе посвящены живым людям. Даже название у этой отрасли права соответствующее — гражданское. Сравните со всеми другими отраслями правами: уголовное, земельное, трудовое, процессуальное, финансовое. Как будто бы и не замечают граждан! А гражданское право в самом своем названии выразило любовь к людям. Так повелось со времен древних римлян, вдохновивших последующие поколения юристов заботой о гражданах в jus civile, — вот и сегодня немцы говорят о Zivilrecht, французы — о droit civil, а итальянцы — о diritto civile. Cо всех языков эти слова переводятся одинаково — гражданское право.

О гражданах — или, как их еще называют, физических лицах, то есть представителях рода человеческого, — обстоятельно сказано в 17-й статье Гражданского кодекса[56].

1. Способность иметь гражданские права и нести обязанности (гражданская правоспособность) признается в равной мере за всеми гражданами.

2. Правоспособность гражданина возникает в момент его рождения и прекращается смертью.

Прав и обязанностей в частном праве и в самом деле целое море. Как начать собственный бизнес, торгуя на бирже? Можно ли купить квартиру в новостройке и не попасть на крючок жадных застройщиков? Найдется ли управа на врача, неверно поставившего диагноз и чуть не угробившего доверчивого пациента? На каждый из этих вопросов отвечает Гражданский кодекс.

Гражданское право дает не простые, но всегда правильные решения. Знание закона позволило бы Раскольникову урезонить старуху-процентщицу из «Преступления и наказания», наживавшуюся на несчастных заемщиках, не переступая при этом границ дозволенного.

В очерке «Хорь и Калиныч», входящем в «Записки охотника» Ивана Тургенева, представлены два образа крестьян — трудолюбивый, деятельный, преуспевающий Хорь и мечтательный, живущий в безденежье идеалист Калиныч.

«Оба приятеля нисколько не походили друг на друга. Хорь был человек положительный, практический, административная голова, рационалист; Калиныч, напротив, принадлежал к числу идеалистов, романтиков, людей восторженных и мечтательных. Хорь понимал действительность, то есть: обстроился, накопил деньжонку, ладил с барином и с прочими властями; Калиныч ходил в лаптях и перебивался кое-как. Хорь расплодил большое семейство, покорное и единодушное; у Калиныча была когда-то жена, которой он боялся, а детей и не бывало вовсе» — такими словами описывает Тургенев своих персонажей[57].

Несмотря на все попытки писателя противопоставить Хоря и Калиныча, есть в них одно разительное сходство: оба они зависимые крепостные, а значит, по законам своего времени почти не имели никаких прав. Крестьяне до отмены крепостничества в 1861 году мало чем отличались от скотины в хлеву, телеги или плуга в сарае: полезная в доме вещь — не более того, разве что говорит да по воскресеньям ходит на службу в церковь.

Даже Хорь, чью хозяйственность так старательно подчеркивает Тургенев, не представляет жизнь без барина.

— Послушай-ка, Хорь, — говорил я ему, — отчего ты не откупишься от своего барина?

— А для чего мне откупаться? Теперь я своего барина знаю и оброк свой знаю… барин у нас хороший.

— Все же лучше на свободе, — заметил я.

Хорь посмотрел на меня сбоку.

— Вестимо, — проговорил он[58].

О Калиныче Тургенев сообщает, что тот и вовсе благоговел перед своим помещиком. Удивительным образом ни Хорь, ни Калиныч не ищут свободы, не бьются в неволе, как дикие птицы, заточенные в клетку.

Рождаясь и всю жизнь проводя в личной зависимости, фактическом рабстве, люди перестают чувствовать горечь несправедливости и беззакония, воспринимая ее как подлинный вкус жизни. Хозяйские розги и капризы больше не порождают протеста, кажутся заповеданными Богом и предками. Читателю остается только догадываться, как бы сложилась жизнь у Хоря и Калиныча, живи они в другую эпоху и будь они свободными людьми.

Крепостничество давно ушло в историю, но оно оставило тяжелое наследие. Главный урок тех лет состоит в следующем: нет ничего важнее свободы. Несвобода уравнивает людей — и трудолюбивого Хоря, и донкихотствующего Калиныча. В несвободе ничто не имеет значения: больные и здоровые, нищие и богатые, слабые и сильные одинаково несчастливы. Ровно поэтому гражданское право уделяет столь большое внимание свободе. Только обретя свободу, человек сможет в полной мере обрести смысл жизни, понять свою самоценность.

ДЬЯВОЛЬСКИЙ ДОГОВОР

Одно из важнейших изобретений человеческой цивилизации (такое, как колесо или пенициллин) — договор. В самом простом смысле договор позволяет одному лицу обменяться с другим своим имуществом или правами. Баш на баш.

Потребность в обмене развивалась в человеческом обществе еще в глубокой древности. Наши предки могли обменять, скажем, кожу мамонта на ягоды или дрова. Со временем сделки усложнялись, а с возникновением письменности фиксировались на глиняных досках, листах папируса и позднее на бумаге.

Что понимает современное гражданское право под словом «договор»?

Договором признается соглашение двух или нескольких лиц об установлении, изменении или прекращении гражданских прав и обязанностей.

Неудивительно, что договоры упоминаются даже в религиозных текстах. Известно ветхозаветное предание, что Господь после Всемирного потопа создал радугу как свидетельство своего соглашения (буквально «завета») с людьми Ноя, по которому впредь не будет столь разрушительных потопов (Быт. 9:13–17). Еще более известный пример соглашения относится к Новому Завету, где Иуда, по сути, заключает договор с первосвященниками, по условиям которого передает им информацию о местонахождении Иисуса, получая взамен тридцать сребреников (Мф. 26:14–16).

В художественной литературе сюжеты, связанные с заключением договоров, также нередко были навеяны религиозно-мистической тематикой. В этом контексте чаще всего вспоминают «Фауста» Гёте. Старик Фауст заключает договор с дьяволом и соглашается отдать ему свою душу. В ответ Мефистофель заявляет:

За это, положись на мой обет,

Я дам тебе, чего не видел свет[59].

Примеры заключения договоров с нечистой силой встречаются и в русской литературе. В повести Николая Гоголя «Ночь перед Рождеством» черт желает прибрать к своим рукам «самого набожнейшего из всего села человека», кузнеца Вакулу, и для этого предлагает юноше некий контракт («Ты знаешь, что без контракта ничего не делают»[60]). Но Вакула не так прост — ему удается взять черта за хвост и под угрозой крестного знамения заставить беса исполнить желание самого кузнеца: доставить его в Петербург. Испуганный черт повинуется воле Вакулы, и они летят «в Петембург, прямо к царице»[61].

В свою очередь, булгаковский Воланд не выглядит так же карикатурно, как гоголевский черт. В «Мастере и Маргарите» Воланд умен и проницателен. Он читает мысли потенциальных «контрагентов» и знает, как играть на их чувствах и слабостях.

Принято считать, что между Воландом и Маргаритой был заключен договор, по условиям которого Маргарита участвует на ежегодном балу Воланда, а тот должен помочь ей найти Мастера и воссоединиться с возлюбленным. Кажется, даже сама Маргарита верила, что между ней и Воландом была заключена некая сделка[62].

Если более внимательно проследить хронологию событий в романе, то можно увидеть два договора между Маргаритой и Воландом, а не один. Сначала Маргарита соглашается участвовать на балу в качестве королевы. Тем самым она оказывает безвозмездную услугу Воланду и его свите. Такие контракты известны и гражданскому праву. Артист, нанятый компанией для проведения корпоратива, в юридическом смысле мало чем отличается от Маргариты на балу у Сатаны.

Однако героиня булгаковского романа за свои услуги не ожидала ничего взамен (встречного предоставления, как говорят юристы). Этому есть прямое доказательство в тексте: «Черная тоска как-то сразу подкатила к сердцу Маргариты. Она почувствовала себя обманутой. Никакой награды за все ее услуги на балу никто, по-видимому, ей не собирался предлагать, как никто ее и не удерживал»[63].

Лишь по своей собственной инициативе Воланд после бала предлагает Маргарите исполнить ее желание. Но опять же, это не плата за оказанные Маргаритой услуги, а только благодарность. Фактически речь идет о новой сделке между сторонами.

— Так я, стало быть… могу попросить… об одной вещи?

— Потребовать, потребовать, моя донна, — отвечал Воланд, понимающе улыбаясь, — потребовать одной вещи[64].

Строго говоря, от Воланда не ожидалось, что он проявит подобную любезность. Впрочем, тогда Маргарита могла бы попытаться судиться с Воландом, требуя возмещения рыночной стоимости ее услуг. Если бы такой спор и был рассмотрен в соответствии с действующим сегодня законодательством, то подлежала бы применению 3-я часть 423-й статьи Гражданского кодекса, по которому договоры по общему правилу предполагаются возмездными (суду пришлось бы оценивать стоимость участия Маргариты в представлении в роли королевы). В конце концов, Воланд не мог не понимать, что Маргарите полагается вознаграждение за ее труд.

Тем не менее Воланд без какого-либо суда соглашается исполнить просьбу «королевы Марго». «“Я хочу, чтобы мне сейчас же, сию секунду, вернули моего любовника, мастера”, — сказала Маргарита, и лицо ее исказилось судорогой»[65]. Здесь между сторонами заключается новый договор, по которому на этот раз Воланд безвозмездно исполнил желание московской красавицы и помог ей найти любимого человека. Тот факт, что оба договора совершены в сравнительно короткий период времени, еще не говорит о том, что они были частью единого обязательства.

За время своего короткого, но запоминающегося пребывания в Москве 1930-х годов Воланд успевает поучаствовать еще в одной истории, имеющей большое значение для гражданского права. Он дает скандальное представление в Варьете, вызвавшее переполох в столице. Когда на следующий день начинается расследование того, как неизвестным личностям удалось не только проникнуть в советское учреждение, но и устроить там целое шоу, выясняется, что никаких договоров у Варьете с Воландом не было.

Афиши-то были? Были. Но за ночь их заклеили новыми, и теперь ни одной нет, хоть убей! Откуда взялся этот маг-то самый? А кто ж его знает. Стало быть, с ним заключали договор?

— Надо полагать, — отвечал взволнованный Василий Степанович.

— А ежели заключали, так он должен был пройти через бухгалтерию?

— Всенепременно, — отвечал, волнуясь, Василий Степанович.

— Так где же он?

— Нету, — отвечал бухгалтер, все более бледнея и разводя руками. И действительно, ни в папках бухгалтерии, ни у финдиректора, ни у Лиходеева, ни у Варенухи никаких следов договора нет[66].

Все договоры, которые заключает Воланд, обладают одной общей чертой: они иллюзорны. Булгаков выражает эту идею буквально — таких договоров нет даже на бумаге. Но и с юридической точки зрения ничтожных договоров как будто бы и нет в природе, они не могут порождать прав и обязанностей для сторон. Лишь с виду они похожи на обычные сделки, которые заключаются каждый день. Но обман, который пронизывает соглашения с Воландом, подобно ржавчине, разъедает их, превращая на первый взгляд прочные конструкции в гниющий металлолом.

Не нужно думать, что Воланды существуют только в художественных произведениях. Всевозможные мошенники и нечистые на руку дельцы встречаются в любом обществе. Борьба с такими субъектами и их злоупотреблениями и есть задача гражданского права.

Такая борьба ведется различными способами. Например, для отдельных категорий договоров законом может быть предусмотрено нотариальное заверение. Нотариус не просто «благословляет» сделку — он проверяет соответствие соглашения формальным положениям закона. Кроме того, закон предусматривает существенные (обязательные) условия для отдельных типов соглашений, устанавливает минимальные права и обязанности для сторон, чтобы в случае неисполнения пострадавший контрагент мог получить защиту в суде.

Впрочем, любой, кто заключает договор (и уж тем более с Мефистофелем!), не должен полагаться на один лишь закон. Каждому надобно самому внимательно перечитывать предлагаемые соглашения, перед тем как ставить под ними свою подпись, ведь «черт даром для меньшего брата и пальцем не пошевельнет»[67].

«ХМУРЫЕ» ПРЕДПРИНИМАТЕЛИ

В малоизвестном рассказе Алексея Толстого «Дьявольский случай» из цикла «Обыкновенный человек» некий Абрамов совершает мелкую подлость: во время раздачи карт он, в нарушение правил, подсматривает туза в колоде. Но незадачливый игрок был тут же разоблачен да еще и назван свиньей[68].

Неприятный, но в целом незначительный эпизод вызывает настолько сильное чувство стыда в Абрамове, что он едва не теряет рассудок. Он начинает слышать в себе голос, который постоянно подталкивает его ко все новым подлостям и даже воровству. В конце таинственный голос материализуется и становится самостоятельной личностью, на этот раз призывающей Абрамова к убийству возлюбленной, Анюты. В последний момент главный герой понимает, что у личности, чей голос постоянно говорил с ним, лицо… самого Абрамова[69].

Гражданское право, наделяя людей большой свободой, конечно же, нисколько не наивно. Понятно, что люди далеко не всегда действуют этично и достойно. Корнем бед человека часто является он сам, а не мифический Воланд или чертенок, говорит Толстой. Поэтому и Абрамов в финальной сцене угадывает собственное лицо в незнакомце, постоянно подталкивавшем его к низменным поступкам. И чем больше соблазнов вокруг человека, тем выше вероятность того, что он поддастся дурному голосу внутри себя. Голос же становится все громче и настойчивее, когда дело доходит до денег, больших денег. Коммерция, предпринимательство — те сферы, где соблазн перед деньгами оказывается для многих людей практически смертельным.

Литературные персонажи, берущиеся за предпринимательскую деятельность, давно привлекают внимание не только российских, но и иностранных писателей. Например, «Атлант расправил плечи» — гимн капитализму и свободе предпринимательства. Айн Рэнд, известная своими антикоммунистическими, либертарианскими взглядами, создала произведение, в котором достаточно прямолинейно проводит идею о недопустимости ограничения предпринимательской свободы. Имея бесспорную философскую ценность, «Атлант», однако, не отличается серьезными художественными достоинствами и носит откровенно пропагандистский характер.

Другой и куда более высокохудожественный пример рефлексии на тему предпринимательства — трилогия Теодора Драйзера, включающая романы «Финансист», «Титан» и «Стоик». У Драйзера, писателя скорее левых взглядов, иное мнение о предпринимателях. Его герой, Фрэнк Алджернон Каупервуд, начал профессиональный путь с мелких биржевых операций и вскоре сумел сколотить огромное состояние. Драйзер, в отличие от Айн Рэнд, не спешит очаровываться дельцами, подобными Каупервуду, выбравшими прибыль вместо человечности.

В свою очередь, русская литература сравнительно мало интересовалась темой предпринимательства. Впрочем, в условиях советской литературы, раздавленной коммунистической идеологией и цензурой, писатели не могли себе позволить какой-либо самостоятельности в разговорах на эту тему. К счастью, в дореволюционной литературе мы можем найти достойные примеры литературного осмысления темы предпринимательства.

Сюжет повести «В овраге» Антона Чехова основан на истории крепкого хозяйсвтенника, мещанина Григория Цыбуркина. Мужчина «держал бакалейную лавочку, но это только для вида, на самом же деле торговал водкой, скотом, кожами, хлебом в зерне, свиньями, торговал чем придется… давал деньги в рост, вообще был старик оборотливый»[70]. У Григория два сына: старший Анисим служит в полиции, а младший Степан живет с отцом. Только вот особого толка от второго сына нет: он болезный и страдает глухотой. Зато младшая невестка Цыбукина, жена Степана Аксинья, не перестает радовать старика. Она такая же оборотистая, как и глава семейства, на нее всегда можно положиться и в торговле, и по хозяйству.

Чехов традиционно внимателен к семейным отношениям своих героев. Женитьба старшего сына на кроткой и добродушной Липе, рождение внука Никифора… Бытовые сцены важны не по отдельности, а как единая экспозиция, на фоне которой развивается главная линия и кристаллизуется авторская мораль. За семейными отношениями Чехов показывает духовную сторону не только Цыбукиных, но и этого типа людей.

Видя нищих, Григорий не только не подает милостыню, но и прикрикивает на них: «Бог дасьть»![71] Так и старший сын Цыбукина однажды заявляет: «Да и откуда мне знать, есть Бог или нет? <…> Папаша ведь тоже в Бога не верует. Вы как-то сказывали, что у Гунторева баранов угнали… Я нашел: это шикаловский мужик украл; он украл, а шкурки-то у папаши… Вот вам и вера!»[72] Складывается впечатление, что оборотливые люди, как Цыбукины, по мнению Чехова, обречены на бездуховность и неверие.

Кульминацией повествования становится арест старшего сына Цыбукина: Анисима обвиняют в фальшивомонетничестве. К такому удару судьбы Григорий не готов. Трудно сказать, что больше подкосило здоровье старика — суд над сыном или сам факт подделки денег. В своей жизни ничего и никого не ставил Григорий выше хрустящих ассигнаций и звонких монет, а тут его сын посмел поднять руку на святое, подделать деньги, что для Григория подобно богохульству.

Видя, что старик Цыбукин теряет былую хватку и постепенно становится плох здоровьем, в роли полноправной хозяйки дома утверждается Аксинья. На глазах у сосношницы Липы та обдает малолетнего внука Цыбукина, Никифора, кипятком, от чего тот умирает.

В итоге Аксинья открывает общее дело с некими Хрымиными, с которыми позже начинает вести разгульный образ жизни. Конец самого Григория Цыбукина незавидный: некогда смекалистый мужик теперь стал «дурак-дураком, все равно, что гусь»[73]. Брошенный родными и никому не нужный, старик доживает последние дни.

Только после прочтения рассказа становится понятно название — «В овраге». Бездуховный образ жизни, который вели Цыбукины, стал причиной того, что все они оказались даже не в яме, а в овраге, выбраться из которого почти никому не удается (за исключением разве что невинной Липы). Этот типаж героев принято называть «хмурыми людьми». Любовь к деньгам, перевешивающая любовь к людям, не сделает человека не только счастливым, но и богатым.

Какой урок для себя должно вынести гражданское право из всего сказанного? Самым простым и потому неправильным ответом было бы признание предпринимательства полным и безусловным злом. Запрет предпринимательства и частной инициативы — пройденный этап в российской (советской) истории. Советское право, видевшее в предпринимателях «преступные элементы», само погибло под обломками социалистической экономики, разрушившейся к концу 1980-х годов. Да и надо признать, что «хмурыми» могут быть не только предприниматели, но и люди, весьма далекие от всякой коммерции. Так что винить коммерсантов во всех бедах неверно.

Нынешнее гражданское законодательство не просто не запрещает предпринимательство, а, наоборот, выделяет его среди всех прочих общественных отношений. Одна из первых статей Гражданского кодекса гласит:

Гражданское законодательство регулирует отношения между лицами, осуществляющими предпринимательскую деятельность, или с их участием, исходя из того, что предпринимательской является самостоятельная, осуществляемая на свой риск деятельность, направленная на систематическое получение прибыли от пользования имуществом, продажи товаров, выполнения работ или оказания услуг.

В определении предпринимательства важнее всего словосочетание «на свой риск». Закон намеренно отказывается от излишнего патернализма в отношении предпринимателей, признавая и уважая их свободу. Вместо этого коммерсантов предупреждают о рисках, с которыми им придется столкнуться при негодном ведении хозяйства. Риски могут быть финансовыми, репутационными и юридическими. Настоящий предприниматель не боится рисков, но всегда помнит о них. Тот же, кто проигнорирует предостережение, наверняка окажется… в овраге.

СВОБОДА И ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

Прав был немецкий философ Георг Гегель, утверждая, что «свобода есть истина необходимости»[74]. В гражданском праве свобода не только осознается как истина необходимости, но и проходит через все статьи и пункты гражданского законодательства. Свободой — в гражданском праве ее еще называют автономией воли — обусловлены многие морально-нравственные дилеммы, лежащие в основе известных сюжетных линий в русской литературе.

В «Алых парусах» Александра Грина главная героиня Ассоль живет со своим отцом Лонгреном. Оба они нелюдимы и ведут почти что затворнический образ жизни. Соседи недолюбливают Лонгрена и не в силах простить ему того, что тот во время шторма не спас другого местного жителя — трактирщика Меннерса. Лонгрен видел, как лодку Меннерса уносила в море разбушевавшаяся стихия, но ничего не сделал, чтобы его спасти, а лишь с безразличием курил трубку.

Смотря на эту ситуацию глазами гражданского закона, мы должны признать, что Лонгрен не виновен: коль скоро он не был профессиональным спасателем и не имел никакого отношения к случившемуся с Меннерсом, то и не был обязан спасать несчастного лавочника.

Повел ли Лонгрен себя достойно с этической точки зрения? Скорее всего, нет. Но с точки зрения законодательства он действовал вполне правомерно. Нет такой нормы, которая предписывала бы каждому превращаться в добрых самаритян. Законом установлены лишь отдельные случаи, когда граждане должны оказывать первую помощь или, по крайней мере, не оставлять нуждающихся в опасности. Так, например, автомобилист, сбивший пешехода, не может оставить свою жертву в беспомощном состоянии. Он должен вызвать скорую помощь или самостоятельно доставить пострадавшего в госпиталь. В то же время случайные прохожие, ставшие очевидцами дорожного происшествия, не обязаны бросаться на помощь в такой ситуации. Это полностью их моральный выбор.

С дошкольного возраста в детские головы вкладываются непреложные истины: не обижать младших, защищать слабых, помогать нуждающимся. Завидя бабушку, которая растерянно пытается перейти оживленный перекресток, вы должны позабыть обо всех прочих делах и помочь старушке. Если вы постараетесь не заметить нуждающегося и пройдете мимо, вас могут осудить окружающие, но не закон. Закон, таким образом, не столь требователен к людям, как общественная мораль.

Да и с точки зрения морали не так однозначно положение Лонгрена. Однажды, когда главный герой был моряком и ходил в долгие плавания, его жена Мери пришла к Меннерсу с просьбой одолжить денег, чтобы прокормить себя и маленькую Ассоль. Сосед согласился дать денег, но «требовал за это любви»[75]. Такого условия Мери не приняла. Продолжая нуждаться, в ненастную погоду Мери отправляется из своей приморской деревни в город, чтобы заложить кольцо и хотя бы так выручить денег. По пути она подхватывает простуду, отчего вскоре умирает. Узнав об этом обстоятельстве, мы по-новому смотрим на отказ Лонгрена помочь Меннерсу.

Безусловно, найдутся те, кто продолжит винить Лонгрена, полагая, что тот должен был проявить великодушие к Меннерсу и простить его в роковой час, не опускаясь до животной мести. Но нельзя отрицать и того, что моральный выбор Лонгрена был весьма непростым с самого начала.

Граждане и юридические лица по своему усмотрению осуществляют принадлежащие им гражданские права.

Так сказано в 9-й статье Гражданского кодекса для таких случаев. «По своему усмотрению» здесь равнозначно слову «свободно». Меннерс был вправе отказать Мери в займе, но и Лонгрен не должен спасать Меннерса. И Меннерс, и Лонгрен действовали законно, хотя и не по-людски.

Парадоксально, что в несвободных обществах такие морально-нравственные, этические коллизии почти невозможны. Живи Меннерс и Лонгрен в каком-нибудь Едином Государстве, описанном Замятиным в «Мы», они бы повели себя иначе, поступив «правильно»: Меннерс одолжил бы деньги, а Лонгрен спас лавочника, боясь нарушить законы.

В такие минуты даже возникает соблазн сказать себе, что несвободное общество справедливее общества свободного. По этому поводу любопытные соображения высказал академик Дмитрий Лихачев: «Свобода выдвигает свои “нельзя”, — и не потому, что что-то произвольно запрещено, а потому, что корыстные соображения и побуждения сами по себе не могут принадлежать свободе. Корыстные поступки — вынужденные поступки. Вынужденность ничего не запрещает, но она лишает человека его свободы. Поэтому настоящая, внутренняя свобода человека существует только при отсутствии внешней вынужденности. Человек, поступающий эгоистично в личном, национальном (националистическом, шовинистическом), классовом, сословном, партийном или каком-либо ином плане, — не свободен. Поступок свободен только тогда, когда он продиктован свободным от эгоизма намерением, когда он бескорыстен»[76].

Мысль Лихачева позволяет лучше понять и несвободные общества, где добрые поступки чаще всего продиктованы не велением сердца, а страхом перед государством. Постоянный страх перед карающим мечом правосудия не способствует духовному росту человека, хотя и спасает его от отдельных ошибок. Либеральная философия, принципы которой нашли отражение в Гражданском кодексе, предполагает, что люди так или иначе обречены на ошибки, но, лишь ошибаясь, они осознают значимость собственных поступков.

ПРАВО СОБСТВЕННОСТИ И НЕЛЕПЫЙ, НЕОСМЫСЛЕННЫЙ МИР

О том, какие беды могут обрушиться на литературных героев из-за их любви к имущественным благам, сказано в литературе многое. С завидной настойчивостью авторы детективных новелл убеждали читателей в том, что преступник, ослепленный блеском золотых монет, опаснее самого дикого животного.

В прошлом столетии отечественное гражданское право пошло на невиданный эксперимент. Воплощая в жизнь коммунистические лозунги, большую часть советской истории гражданское законодательство не признавало права на частную собственность. Советские люди должны были довольствоваться в быту так называемым правом личной собственности.

Личная собственность возникала в отношении заработной платы, всего, что приобретено на собственные доходы, будь то одежда, продукты питания или автомобиль. Однако право личной собственности служило скорее констатацией бесправия советских людей. Так, дома, в которых они жили, в действительности принадлежали государству. Государство в любой момент могло с легкостью изъять это имущество, оставив человека на улице. Отстояв многолетнюю очередь на покупку собственной «Волги» или «Жигулей», гражданин не мог в свободное время заниматься частным извозом, рискуя быть обвиненным в извлечении нетрудовых доходов и наживе.

Парадоксально, но государство, в котором нет полноценного права собственности или в котором это право собственности существует в усеченном виде, не становится лучше. Человеческие пороки не исчезают вместе с собственностью, а, наоборот, приобретают еще более отталкивающие формы.

«Обмен» Юрия Трифонова — зарисовка того, что даже в обществе развитого социализма люди продолжают мечтать о материальных благах, будто доказывая верность слов из одной комедии Теренция: «Я — человек, не чуждо человеческое мне ничто» (лат. Homo sum, humani nihil a me alienum puto)[77].

Повесть начинается с новости о том, что мать главного героя Дмитриева, Ксения Федоровна, тяжело заболевает, и подозрение на «самое худшее»[78] подтверждается. Однако сама женщина надеется, что еще сможет пойти на поправку. Куда расчетливее смотрит на ситуацию жена Дмитриева, Лена. Она понимает, что Ксения Федоровна скоро умрет, поэтому невестка предлагает своему мужу переехать к матери.

Леной руководит не забота о свекрови. Дело в том, что пожилая женщина живет одна в хорошей комнате на Профсоюзной[79]. По законам того времени, если после смерти гражданина в его жилье не оставалось прописанных членов семьи, такое жилье отходило государству. Чтобы не допустить этого, жена Дмитриева и предлагает съехаться с больной женщиной. Лена рассчитывает, что после смерти Ксении Федоровны сможет выгодно обменять комнату на Профсоюзной на более удобную квартиру.

Сам Дмитриев не торопится передать матери идею Лены. Ведь тогда Ксения Федоровна поймет, что ее здоровье совсем плохо и родственники готовятся к разделу наследства. К тому же и отношения Ксении Федоровны и невестки давно разладились.

В дальнейшем Дмитриев все-таки уступает Лене и начинает непростой разговор с матерью. Ксения Федоровна соглашается на убеждения сына, но говорит ему: «Ты уже обменялся, Витя. Обмен произошел»[80]. Обмен материальный здесь обозначает и обмен духовный.

Ни Ксения Федоровна, ни ее сын Дмитриев, ни его жена Лена не являлись полноправными собственниками своего жилья. И комната на Профсоюзной, и заветная квартира, о которой грезила Лена, фактически принадлежали государству. Но частнособственнический инстинкт человека не перестает существовать и в советскую эпоху. Желание иметь свое — во многом первобытное, доставшееся людям едва ли не из дикой природы, поэтому и отменить его оказалось не под силу даже советскому закону.

Стоит ли винить Лену в том, что она хочет наконец обрести достойное жилье? По всей видимости, нет. Если и заслуживает осуждения, то только ее бездушие к Ксении Федоровне — немолодой женщине, умирающей от неизлечимой болезни.

Какие альтернативы могли быть у этой истории сегодня? Например, Ксения Федоровна, не желающая жить с невесткой под одной крышей, но не возражающая, чтобы после ее смерти жилье отошло Дмитриеву, могла бы составить завещание и указать в нем сына. Тогда Дмитриев после смерти матери стал бы собственником ее комнаты, сохранив за собой собственную квартиру. В конце концов, Ксения Федоровна могла бы продать комнату, в которой прожила всю жизнь, и переехать на дачу, а вырученные деньги поделить между детьми — Дмитриевым и дочерью Лорой. Но ничто из перечисленного недоступно советским гражданам. Дмитриевы — заложники советского гражданского права, из-за чего их семейные недомолвки не только не разрешаются, но и растут подобно снежному кому.

События «Обмена» развиваются в относительно благополучные годы брежневского застоя, тогда как другая повесть Трифонова — «Дом на набережной» — позволяет куда лучше понять подлинные настроения в советском обществе. Сюжет повести охватывает три промежутка: 1930-е, конец 1940-х и начало 1970-х годов. Трифонов последователен в реконструкции советской истории, так как за миловидным образом эпохи застоя он обнажает пугающие гримасы более страшных времен.

Само название — «Дом на набережной» — происходит от наименования вполне реального здания, и сегодня стоящего в центре Москвы на улице Серафимовича. Этот дом стал символом целой эпохи. Построенный в начале 1930-х годов, он предназначался для высших эшелонов советского правительства, партийной номенклатуры и представителей интеллигенции. Даже сегодня это здание, возведенное по проекту выдающегося архитектора Бориса Иофана, впечатляет своим величественным обликом, продуманностью деталей и выгодным расположением поблизости от Кремля.

Жители дома на улице Серафимовича казались почти что небожителями по сравнению с другими москвичами. Трифонов пишет: «Серая громада (имеется в виду Дом на набережной. — Прим. авт.) висла над переулочком, по утрам застила солнце, а вечерами сверху летели голоса радио, музыка патефона. Там, в поднебесных этажах, шла, казалось, совсем иная жизнь, чем внизу, в мелкоте, крашенной по столетней традиции желтой краской. Вот и несоответствие! Те не замечали, другие плевать хотели, третьи полагали правильным и законным, а у Глебова с малолетства жженье в душе: то ли зависть, то ли еще что»[81].

Впрочем, в конце 1930-х годов многие жители Дома на набережной подверглись репрессиям и были вынуждены навсегда покинуть дом, в котором так и не обрели счастья. Один за другим из этого дома будут забирать на «воронках» тех, кому еще вчера завидовала вся Москва.

Общественный строй, который советская пропаганда представляла свободным от недостатков прошлого, мелочности и погони за длинным рублем, конечно же, не изжил ни одно из перечисленных явлений. Наоборот, в советском обществе, как и в любом другом, находилось место для простой человеческой зависти чужому благополучию.

Социальное неравенство не было и не могло быть полностью искоренено советской властью. Запрет частной собственности привел скорее к противоположному: даже незначительное различие в имущественном положении граждан (джинсовые брюки, заграничная пластинка, дополнительные метры в квартире и так далее) вызывало еще большую зависть. Выходит, частная собственность сама по себе не делает граждан хуже или злее.

В финальной сцене «Дома на набережной» один из героев по фамилии Ганчук, чьим прототипом послужил видный историк академик Исаак Минц, произносит: «Какой нелепый, неосмысленный мир! <…> А? Зачем? Кто объяснит?»[82] Большевистский эксперимент по созданию нового гражданского права оказался ошибочным, искалечившим судьбы миллионов людей и оставившим вопрос Ганчука без ответа.

Действующий Гражданский кодекс, принятый после распада Советского Союза, разорвал порочный круг бесправия.

Собственник вправе по своему усмотрению совершать в отношении принадлежащего ему имущества любые действия, не противоречащие закону и иным правовым актам и не нарушающие права и охраняемые законом интересы других лиц, в том числе отчуждать свое имущество в собственность другим лицам, передавать им, оставаясь собственником, права владения, пользования и распоряжения имуществом, отдавать имущество в залог и обременять его другими способами, распоряжаться им иным образом.

Это значит, что граждане могут свободно продавать, покупать, завещать, сдавать в аренду и многими другими законными способами реализовывать возможности, заложенные в праве собственности.

Человеческое счастье хотя и зависит не только от материального благополучия, но и во многом обусловлено им. Поэтому жители и Дома на набережной, и комнаты на Профсоюзной сегодня обрели если и не полное счастье, то, по крайней мере, личную свободу.

БАНКРОТСТВО НЕ ПОРОК

Гражданское законодательство достаточно подробно говорит не только о том, как управиться с деньгами, но и о том, как выбраться из безденежья, то есть о банкротстве. Об этом сказано в 25-й статье Гражданского кодекса.

Гражданин, который не способен удовлетворить требования кредиторов по денежным обязательствам и (или) исполнить обязанность по уплате обязательных платежей, может быть признан несостоятельным (банкротом) по решению арбитражного суда.

Нет более колоритных героев для комедий и трагедий, чем те, что остались с пустыми карманами.

Взять, например, Любовь Андреевну Раневскую из «Вишневого сада» Антона Чехова, которая промотала все свое имущество, а потом была вынуждена выставить на торги семейное имение с вишневым садом[83]. Такие ситуации ничем не примечательны и не были бы достойны внимания писателя, но в этом случае продажа поместья глубоко символична: она знаменует прощание героев с родным домом и прошлым.

Словно на основе университетского учебника по банкротству написана пьеса Александра Островского «Свои люди — сочтемся!». Здесь также денежный вопрос приводит к семейной драме. К слову, Островский, действительно служивший в московском коммерческом суде стряпчим[84], имел представление о законах того времени, поэтому история кажется вдвойне реалистичной и оттого трагичной.

По сюжету зажиточный московский купец Самсон Силыч Большов решается на аферу. У него множество кредиторов, рассчитываться с которыми он никак не хочет. Большов задумывает переписать имущество на кого-нибудь другого, например жену. Однако стряпчий Самсона Силыча, Рисположенский, отговаривает его от этой идеи: «Незаконно, Самсон Силыч! Это незаконно! В законах изображено, что таковые продажи недействительны. Оно ведь сделать-то недолго, да чтоб крючков после не вышло. Уж делать, так надо, Самсон Силыч, прочней»[85]. В качестве альтернативы Рисположенский предлагает кандидатуру главного приказчика Большова — Подхалюзина.

К своему несчастью, Большов, ведомый страстью к деньгам, прислушивается к совету стряпчего. А ведь прежде он его ни во что не ставил, называл пиявкой, кровопийцей, подлым народом и знал о пристрастии друга к выпивке.

Ослепленный алчностью, Самсон Силыч вызывает Подхалюзина на разговор. Тот быстро соглашается участвовать в афере, не упуская редкой возможности присвоить себе богатства Большова.

В результате Подхалюзин оставляет ни с чем незадачливого купца и его кредиторов. Большов, надеясь обвести вокруг пальца весь мир, вдруг сам оказывается обманутым. Самого же Самсона Силыча разгневанные кредиторы упрятали за долги за решетку[86].

Подхалюзин, завладев огромным состоянием, тем временем убеждает дочь Большова Липочку выйти за него замуж.

Подхалюзин. Хорошо, как даст-с! А как дать-то нечего? Вы дел-то тятенькиных не знаете, а я их оченно хорошо знаю: тятенька-то ваш банкрут-с.

Липочка. Как банкрут? А дом-то, а лавки?

Подхалюзин. А дом-то и лавки — мои-с!

Липочка. Ваши?! Подите вы! Что вы меня дурачить хотите? Глупее себя нашли!

Подхалюзин. А вот у нас законные документы есть! (Вынимает.)

Липочка. Так вы купили у тятеньки?

Подхалюзин. Купил-с![87]

Девушка, выбирая между любовью к тятеньке (отцу) и деньгам, отдает предпочтение последним. Тем самым Самсон Силыч лишается не только денежного достатка, но и семейного благополучия.

Пьеса «Свои люди — сочтемся!» вышла в 1850 году. Как говорили современники, «зеленая книжица» журнала «Москвитянин», в которой была напечатана комедия, пользовалась бешеной популярностью в Москве.

Цензура, сначала одобрившая публикацию, отнеслась к успеху пьесы с запоздалым подозрением: «Изображая нам среднее купечество и клеймя заслуженным образом его странности и пороки, неужели автор не мог найти в среде его и вставить в свою раму, для противоположности, одного из тех почтенных наших купцов, в которых богобоязненность, праводушие и прямота ума составляют типическую и неотъемлемую принадлежность? <…> Наконец, заключение комедии — торжество черной неблагодарности в двух лицах, дочери и приказчика — оставляет самое печальное впечатление…»[88]

Бюрократы середины позапрошлого века были крайне озабочены защитой традиционных ценностей. Сюжет любого художественного произведения мог быть признан вредным, если изображаемые там семьи были недостаточно дружны из-за вражды между родственниками. Здесь дочь Большова предает отца и выходит замуж за Подхалюзина, который обобрал его до нитки (впрочем, по вине самого Самсона Силыча), что никак не соответствовало заведенному канону.

О большом успехе «Своих людей» донесли и государю Николаю Первому. Ознакомившись с придворной критикой, император наложил резолюцию: «Напрасно печатано, играть же запретить»[89]. Как интерпретировать вето высокого начальства в николаевской России, знал любой чиновник. Пьесу незамедлительно положили под сукно. Она появится на сцене московских театров спустя десять лет уже при новом императоре — Александре Втором. До смерти Николая Первого в 1855 году и сам Островский останется под негласным надзором полиции как склонный к неповиновению бунтарь.

Начав с таким трудом путь к широкому зрителю и успев навлечь гнев правительства, «Свои люди» потом не раз появятся на сцене родного для Островского Малого театра. Этот спектакль станет частью репертуара лучших театров России и мира.

Нарочитая комедийность сюжета удивительным образом не лишает произведение реалистичности. Фиктивное банкротство, о котором рассказывается в пьесе, встречается удивительно часто и сегодня.

С XIX века российское законодательство о банкротстве пережило несколько этапов развития: от полного разрушения в советское время и до ренессанса в последние годы.

Попади дело о банкротстве гражданина Большова Самсона Силыча в производство арбитражного суда города Москвы в XXI веке, его наверняка разрешили бы иначе. Аферу Большова, конечно же, разоблачили бы. Подхалюзину не удалось бы доказать, что он законно приобрел имущество накануне банкротства Самсона Силыча. Поэтому кредиторы Большова в полной мере получили бы свое. Суды поднаторели в таких тяжбах, а столь примитивным «крючкотворством» не запудрить мозги ни кредиторам, ни судьям.

Надо сказать, что в целом российское гражданское право за последние тридцать лет достигло больших успехов. Несмотря на несовершенства и ограничения рыночной экономики в современной России, хозяйственная жизнь и предпринимательство не стоят на месте, они постоянно подстегивают развитие гражданского права.

Чичиковы, Самсоны Силычи, Подхалюзины, Остапы Бендеры, Фунты и целый легион их последователей сегодня стали еще более изобретательны, но не пересмотрели своего отношения к жизни. Этими людьми руководит не только — и даже не столько — жажда наживы, сколько азарт, любовь к сценической игре и позерство, что нисколько не оправдывает их махинаций. Впрочем, судьбы таких персонажей в большинстве случаев складываются печально: мошенники рано или поздно допускают ошибки и оказываются в руках правосудия.

И НЕ ТОЛЬКО О ДЕНЬГАХ

В гражданском законодательстве находятся и нормы, которые на первый взгляд далеки от денежных перипетий.

1. Жизнь и здоровье, достоинство личности, личная неприкосновенность, честь и доброе имя, деловая репутация, неприкосновенность частной жизни, неприкосновенность жилища, личная и семейная тайна, свобода передвижения, свобода выбора места пребывания и жительства, имя гражданина, авторство, иные нематериальные блага, принадлежащие гражданину от рождения или в силу закона, неотчуждаемы и непередаваемы иным способом.

2. Нематериальные блага защищаются в соответствии с настоящим Кодексом и другими законами.

Так говорится в 150-й статье Гражданского кодекса. Закон берет под свое крыло нематериальные, неимущественные ценности по многим причинам. Не только из благородной идеи охраны человеческой самости, но и потому, что лучшим средством залечивания душевных ран человека, лишившегося здоровья или оклеветанного в печати, служат… деньги. Выходит, таким образом, что и в неденежных вопросах Гражданский кодекс держит их, деньги, в уме!

Поэма Михаила Лермонтова «Песня о купце Калашникове» переносит нас в эпоху Ивана Грозного. Один из царских опричников, Кирибеевич, влюбляется в красавицу Алену Дмитриевну, которая к тому времени уже венчана с купцом Калашниковым. Проследив за женщиной после церковной службы, Кирибеевич признается ей в своих чувствах и принимается прилюдно целовать.

И ласкал он меня, цаловал меня;

На щеках моих и теперь горят,

Живым пламенем разливаются

Поцалуи его окаянные…

А смотрели в калитку соседушки,

Смеючись, на нас пальцем показывали…[90]

Алена Дмитриевна считает себя оскорбленной и жалуется на негодника мужу. Купец, чтобы отстоять честь жены, вызывает Кирибеевича на кулачный бой и ударом в висок сражает его насмерть. Понятно, что для общества времен Ивана Грозного подобные споры могли быть разрешены только в бою, позор смывали кровью.

Однако по мере развития общества пролитие крови кажется все более несправедливым и недопустимым. Убийство неприятеля не только не загладит вину обидчика, но и будет лишь множить зло в людях.

В этом плане куда более прогрессивных взглядов придерживался Остап Бендер.

— О вас, товарищ Бендер, сегодня в газетах писали, — заискивающе сказал Ипполит Матвеевич.

Остап нахмурился. Он не любил, когда пресса поднимала вой вокруг его имени.

— Что вы мелете? В какой газете?

Ипполит Матвеевич с торжеством развернул «Станок».

— Вот здесь. В отделе «Что случилось за день».

Остап несколько успокоился, потому что боялся заметок только в разоблачительных отделах: «Наши шпильки» и «Злоупотребителей — под суд». Действительно, в отделе «Что случилось за день» нонпарелью было напечатано:

ПОПАЛ ПОД ЛОШАДЬ

Вчера на площади Свердлова попал под лошадь извозчика № 8974 гр. О. Бендер. Пострадавший отделался легким испугом[91].

В отличие от купца Калашникова, Бендер даже и не думает вызывать редактора газеты «Станок» на кулачный бой или дуэль. Вместо этого он направляется в редакцию и требует… опубликовать опровержение. Он, сам того не понимая, действует в соответствии с гражданским законом. «Стану я пугаться какого-то там извозчика! Опозорили перед всем миром — опровержение нужно»[92].

Плутоватый Остап Бендер — человек, конечно же, незаурядного таланта, обаяния и ума, хотя и использует, подобно Чичикову, свои дарования не в самых благопристойных целях. Однако он интуитивно понимает, что закон сильнее кулака.

История гражданского права в полной мере отразилась и в истории русской литературы. В нашей классике можно проследить, как возвышалась человеческая личность, как постепенно росло уважение к ней, как закон силы под натиском времени уступал место силе закона. Уход от насилия («Песня о купце Калашникове»), неприятие всего того, что может унижать человеческое достоинство (долговые ямы в пьесе «Свои люди — сочтемся!»), стремление к мирному разрешению споров (требование Бендера об опровержении «клеветнической статьи» в газете «Станок») — все это шаг за шагом вело российское общество к более цивилизованному образу жизни и мысли.

Сегодня в основе цивилистики лежат едва ли не толстовские идеи гуманизма и непротивления злу насилием. Совместно с нормами других отраслей права гражданское законодательство приближает наше общество к великим идеалам русской литературы.

Законы уголовные

Уголовное право не любит к себе излишнего внимания, оно предпочитает оставаться как бы на задворках общественной жизни, будучи почти всегда невидимым. В отличие от права гражданского, с которым миллионы людей взаимодействуют ежедневно, причем охотно, с уголовным законом большинство из нас не только не сталкивается, но и избегает его, смотря на Уголовный кодекс, как Красная Шапочка на темный лес: там опасно, водятся злые волки и прочая нечисть.

В то же время средства массовой информации не оставляют и самым законопослушным гражданам шанса забыть об уголовном праве: «Депутаты приняли поправки в Уголовный кодекс…», «За убийства осужден серийный маньяк, на протяжении нескольких лет охотившийся на пенсионеров…», «Против популярного блогера возбудили уголовное дело…» Ежедневно мы находимся в потоке новостей из мира, где так или иначе затрагивается тема преступлений, что гипертрофирует роль уголовного законодательства в общественной жизни.

Со сказанным наверняка не согласятся специалисты в области уголовного права, разглядев в этих строках посягательство на свою вотчину. Но и им следует признать, что бесконечное распространение уголовно-правовых щупалец путем наполнения Уголовного кодекса все новыми и новыми статьями не ведет ни к чему хорошему. Юристы в сфере уголовного права, как бы они ни были увлечены своим делом, должны равняться на врачей-онкологов. Те тоже борются с не менее страшным врагом, но при этом мечтают, чтобы наступил день, когда все их пациенты выздоровели бы при помощи чудодейственной вакцины, а самим докторам пришлось бы переквалифицироваться и искать себе новую специальность.

Далеко не каждый человек становится жертвой преступлений, и еще меньше людей нарушают уголовно-правовые запреты. Неслучайно Остап Бендер говорил о себе с нескрываемой гордостью: «Никогда никого не убивал. <…> Я, конечно, не херувим. У меня нет крыльев, но я чту Уголовный кодекс. Это моя слабость»[93]. Получается, что можно прожить до глубокой старости, так и не понюхав уголовно-правового пороха, а Уголовный кодекс так и останется terra incognita[94].

Примечательно, что и в древних обществах уголовное право занимало сравнительно скромное место в системе законодательства. Перечень запретных деяний, караемых уголовными законами, был невелик, а преступлениями признавались, как правило, лишь самые страшные и опасные деяния (разумеется, с оговоркой, что такие представления со временем в каждом обществе менялись). По логике вещей уголовно-правовые запреты должны быть интуитивно понятны обычному гражданину: не нужно объяснять психически здоровому, дееспособному человеку, почему лишение другого жизни или кошелька в темном переулке преследуется по закону. Напротив, ситуации, когда за решеткой оказываются люди, случайно чихнувшие в неположенном месте или по неосторожности наступившие соседу на ногу в переполненном автобусе, не только абсурдны, но и девальвируют смысл уголовного закона.

Русская литература всегда была очень требовательна и даже чувствительна к уголовно-правовой тематике. Вряд ли и целой книги будет достаточно, чтобы проанализировать все художественные произведения, в которых сюжеты так или иначе связаны с преступлениями, но мы сейчас попробуем разобрать хотя бы самые важные из них.

ПРЕСТУПЛЕНИЕ БЕЗ НАКАЗАНИЯ

В повести «Леди Макбет Мценского уезда» Николай Лесков не делает тайну из имени убийцы: уже по названию читатель догадывается, что главная героиня и есть коварная злодейка.

Катерина Львовна Измайлова, молодая купчиха, живет самой обычной жизнью. Она замужем за немолодым уже Зиновием Борисычем. За шесть лет совместной жизни Бог не наградил супругов детьми. Почти неподвижный, как стоячая вода в озере, сюжет начинает бурлить, когда в имении Измайловых прорывает мельничную плотину. Это событие само по себе аллегорично, предвещая прорыв и в жизни героев.

Оставшись в доме без мужа, Катерина Львовна обращает внимание на крепкого задиристого приказчика Сергея. Короткое общение заканчивается близостью хозяйки и работника.

Но «прорвавшаяся плотина» уже несет в дом Измайловых несчастья. Свидетелем супружеской измены невестки становится свекор Катерины Львовны, Борис Тимофеич. Он застает Сергея в доме посреди ночи и пристает с расспросами к нему и неверной женщине. «А чем вы там с ним по ночам займались? Подушки мужнины перебивали? <…> А коли так, — говорит Борис Тимофеич, — так вот же тебе: муж приедет, мы тебя, честную жену, своими руками на конюшне выдерем, а его, подлеца, я завтра же в острог отправлю»[95].

Он запирает любовника Катерины Львовны в погребе и не догадывается, что собственными действиями вынес себе смертный приговор. Катерина Львовна, желая вызволить Сергея, подмешивает Борису Тимофеичу в еду крысиный яд.

Нисколько не сожалея об убийстве и схоронив свекра, женщина продолжает наслаждаться нахлынувшими на нее чувствами и любовной связью, похожей на наваждение. Лишь изредка ее терзают кошмары: «Между ней и Сергеем опять лежит кот, а голова у того кота Бориса Тимофеича во всю величину, как была у покойника, и вместо глаз по огненному кружку в разные стороны так и вертится, так и вертится!»[96]

Второй жертвой Катерины Львовны становится собственный муж, Зиновий Борисыч, который возвращается домой и обвиняет жену в «амурах». Во время ссоры с мужем Катерина Львовна вызывает Сергея и бесстыдно целует его. Этим поцелуем она как бы говорит Зиновию Борисычу, что его дни сочтены.

Любовники тут же задушили обманутого мужчину и спрятали тело в погребе. «Зиновий Борисыч в своем погребке был так хорошо прибран, что без помощи его вдовы или ее любовника не отыскать бы его никому до общего воскресения»[97].

Теперь, казалось, Катерина Львовна и Сергей могут жить вместе, прибрав имение Измайловых себе. Но тут в доме появляется Федор Лямин, малолетний «болезный» племянник Зиновия Борисыча. Сергей подговаривает купчиху убить и Федора, поскольку тот может претендовать на наследство и лишить влюбленных имущества.

Убить мальчика решаются ночью, когда тот остается спать в доме Измайловых. Но преступники не рассчитывают, что именно в эту ночь отмечается «всенощная под двунадесятый праздник», когда в православных церквях до позднего часа идут праздничные богослужения. Прихожане местного храма, проходя мимо дома Измайловых, видят с улицы, как вдова и ее любовник Сергей душат кого-то прямо в постели. «Братцы мои, голубчики! душат кого-то здесь, душат!» — кричат очевидцы[98].

Душегубов схватили и доставили в часть. Первым начинает давать показания Сергей, а за ним и Катерина Львовна.

— Если ему охота была это сказывать, так мне запираться нечего: я убила.

— Для чего же? — спрашивали ее.

— Для него, — отвечала она, показав на повесившего голову Сергея[99].

Любовников судят и приговаривают к каторге. Но постепенно Сергей охладевает к теперь уже бывшей возлюбленной и заводит роман с другой каторжанкой, семнадцатилетней Сонеткой. Во время пароходной переправы над рекой Волгой Катерина Львовна хватает Сонетку и вместе с ней бросается в воду, где обе и тонут.

«Леди Макбет Мценского уезда» — история любви и безумия Катерины Львовны. В архиве любого областного суда найдется гора подобных уголовных дел, где «амуры» заставляли людей идти на чудовищные преступления.

Достаточно небольшая по объему повесть — по определению самого Лескова, очерк — состоит из пятнадцати коротких главок, из которых большая часть посвящена преступлениям. О наступившем для любовников наказании писатель почти не говорит, ограничиваясь несколькими строками: «В конце февраля Сергею и купеческой третьей гильдии вдове Катерине Львовне объявили в уголовной палате, что их решено наказать плетьми на торговой площади своего города и сослать потом обоих в каторжную работу. В начале марта, в холодное морозное утро, палач отсчитал положенное число сине-багровых рубцов на обнаженной белой спине Катерины Львовны, а потом отбил порцию и на плечах Сергея и заштемпелевал его красивое лицо тремя каторжными знаками»[100].

Две последние главки, посвященные следованию на каторгу, из частей о наказании превращаются в повествование о последнем убийстве Катерины Львовны и ее самоубийстве.

На первый взгляд кажется парадоксальным, что большинство русских писателей в таких подробностях рисуют преступные сцены, почти игнорируя тему расплаты, будто полагая, что никакое наказание не способно восстановить поруганную справедливость.

«Преступление и наказание» Федора Достоевского, несмотря на название, так же как и «Леди Макбет Мценского уезда», в большей мере посвящено преступлению, нежели наказанию.

Из-за убийства старухи-процентщицы Родион Романович Раскольников сослан на каторгу. Даже будучи осужденным, он, однако, не сразу понимает своего греха. «Ну чем мой поступок кажется им так безобразен? — говорил он себе. — Тем, что он — злодеяние? Что значит слово “злодеяние”? Совесть моя спокойна. Конечно, сделано уголовное преступление; конечно, нарушена буква закона и пролита кровь, ну и возьмите за букву закона мою голову… и довольно! Конечно, в таком случае даже многие благодетели человечества, не наследовавшие власти, а сами ее захватившие, должны бы были быть казнены при самых первых своих шагах. Но те люди вынесли свои шаги, и потому они правы, а я не вынес и, стало быть, я не имел права разрешить себе этот шаг»[101].

Прозрение Раскольникова и подлинное воскрешение его умершей души становятся возможными благодаря любви, которой убийцу одаряет Сонечка Мармеладова. Таким образом, Родион Романович приходит к Богу при помощи своей возлюбленной, а не при содействии суда и полиции. «Под подушкой его лежало Евангелие. Он взял его машинально. Эта книга принадлежала ей, была та самая, из которой она читала ему о воскресении Лазаря. <…> До сих пор он ее и не раскрывал. Он не раскрыл ее и теперь, но одна мысль промелькнула в нем: “Разве могут ее убеждения не быть теперь и моими убеждениями? Ее чувства, ее стремления, по крайней мере… ”»[102]

Это преступление как будто было необходимо, чтобы Раскольников преобразился, стал лучше и добрее. Герой жил во тьме, вел неправильную жизнь и наконец, сотворив самое страшное зло, приходит к свету. Таким образом, история Раскольникова перекликается с библейским преданием о блудном сыне, покаяние которого вызывает особую радость, ведь он «был мертв, и ожил, пропадал, и нашелся» (Лк. 15:32).

По этому поводу Владимир Набоков язвительно писал: «Мне претит, как герои [Достоевского] “через грех приходят ко Христу”, или, по выражению Бунина, “эта манера Достоевского совать Христа где надо и не надо”. Точно так же, как меня оставляет равнодушным музыка, к моему сожалению, я равнодушен к Достоевскому-пророку»[103]. Но очевидно, что без греха не может быть и раскаяния. Если бы и Раскольников, и Мармеладова были с первых же страниц романа безгрешными праведниками, то не могло бы быть и всего романа.

Тем не менее литературная схема, построенная на кардинальном изменении характера и преображении главного героя благодаря бескорыстной, подлинно христианской любви, используется в русской литературе не только в религиозном контексте. Схожий перелом произошел в жизни Пелагеи Ниловны, сумевшей из любви к сыну принять его революционные взгляды (роман «Мать» Максима Горького).

Сюжетные линии упомянутых здесь произведений — «Леди Макбет Мценского уезда» Николая Лескова, «Преступление и наказание» Федора Достоевского и «Мать» Максима Горького — включают эпизоды, в которых действующие лица идут на нарушение закона и оказываются за решеткой. Ими движут разные чувства — любовь к делу или любовь к близкому человеку. В одних случаях суд принимает неправильное решение, а в других — вполне обоснованное, воздавая преступникам по заслугам.

Но во всех трех произведениях авторы не ищут справедливости в законе, они как будто безразличны к тому, что скажет суд. Если юридический нигилизм или, по крайней мере, скептицизм Горького вызван его социалистическими, антиправительственными взглядами, то Лесков и Достоевский, оставаясь убежденными консерваторами и вполне лояльными короне, считают, что правда возможна лишь на небесах. Катерина Львовна, кончив жизнь самоубийством, наказала себя строже, чем любой земной суд. Раскольников по-настоящему осознал свой грех не в зале суда, а благодаря любви Мармеладовой и евангельскому откровению.

В статье «Правосудие и наказание», посвященной «Братьям Карамазовым» Достоевского, британский славист Ричард Пис приходит к следующему выводу: «Правосудие, как его понимает Государство… есть чисто механический процесс — отсечение зараженного члена. С другой стороны, правосудие Церкви — полная этому противоположность; оно не физическое, но духовное»[104]. Подобный взгляд на правосудие близок не только Достоевскому, но и многим другим классикам в отечественной литературе.

Николай Гоголь и Федор Достоевский, Лев Толстой и Антон Чехов почти не верят в земное возмездие за грехи — убийства, предательства и воровство. В русской литературе судьи, чиновники и вельможи нередко изображаются как носители самых низменных человеческих качеств: они глуповаты, трусливы, вечно пытаются угодить начальству, и им совершенно безразличен «маленький человек», будь то преступник или его жертва. Поэтому так часто мы видим на скамье подсудимых невинных людей, которым сопереживаем куда больше, чем судьям или полицейским. А ведь осуждение невиновного — двойное поругание закона: во-первых, свободы или даже жизни лишают непричастного к преступлению, что само по себе противоречит смыслу уголовного закона, а во-вторых, остаются неотмщенными страдания потерпевшего, поскольку подлинному преступнику удалось уйти от наказания.

Однако такое представление о судебной системе несколько однобокое. Ведь говорить, что любой осужденный — это агнец божий, было бы неправильно.

В подтверждение этих слов мы рассмотрим образы настоящих преступников в русской литературе. Помня о том, как часто наши писатели обращались к религиозным мотивам, в качестве иллюстраций мы разберем преступления, известные человечеству с библейских времен.

«НЕ УБИЙ»

Рассказ Ивана Бунина «Петлистые уши» — не только одна из вершин в творчестве самого писателя, но и прекрасный материал для специалистов в области уголовного права и криминологии.

Итак, перед нами история о том, как нарушена одна из самых главных библейских заповедей «не убий» (Исх. 20:13).

О главном герое Адаме Соколовиче известно мало. С одной стороны, Бунин подробно описывает внешний вид Соколовича («необыкновенно высокий человек», его «драповое пальто, забрызганное сзади грязью, и кожаный английский картуз»[105]). С другой стороны, подобными деталями Бунин будто намеренно отвлекает нас от личности персонажа. Так, вначале обмолвившись, что Соколович «называл себя бывшим моряком»[106] (курсив наш. — Прим. авт.), писатель передает читателю некоторые сомнения в достоверности этих слов («называть себя» — не значит «быть»).

Соколович физически силен, груб в общении с окружающими, а вечера проводит в дешевых кабаках с бывшими матросами, что будто бы подтверждает версию о матросском прошлом героя. Однако стоит Соколовичу заговорить, как выясняется, что у него необычайно богатый словарный запас, он умеет строить сложные предложения, недоступные его малообразованным собутыльникам. Только вот бредовые мысли, рождающиеся в его голове, странны и, кажется, вызваны душевной болезнью.

Себя Соколович считает выродком[107], но это слово для него не звучит как оскорбление. Выродков он ставит в один ряд с гениями, бродягами и убийцами. Между всеми этими категориями для Соколовича нет никакой разницы, потому что их всех объединяет то, что у них петлистые уши, похожие на петли[108].

Из разговора с пьянчугами мы видим, что Соколович много рефлексирует на тему убийств и даже создал свою собственную теорию. Убийство ему не кажется злом, ведь даже высокоцивилизованным государствам дозволено казнить людей, когда им заблагорассудится[109]. Психопатическая сущность Соколовича раскрывается в его реплике про женщин, которых он называет низкими существами, которые «рождают всех нас, отдаваясь с истинным сладострастием только грубым и сильным самцам…»[110]

Будто нуждаясь в подтверждении своей теории, Соколович той же ночью находит уличную проститутку, приводит ее в дешевую гостиницу, где и убивает, задушив двумя подушками.

По всей видимости, мы имеем дело с маньяком, хотя в тексте нет ни слова о других преступлениях Соколовича. Убийство совершено им не из корыстных интересов, не из чувства личной ненависти или мести, как бывает в большинстве убийств, а из маниакального желания доказать самому себе свою особенность (для Соколовича его особенность выражается в петлистой форме его ушей).

Опасность таких людей, как Соколович, состоит в том, что их теории требуют все новых и новых доказательств. Это значит, что Соколовичи будут убивать либо до тех пор, пока их не остановит полиция, либо пока сами не умрут на свободе.

Мы не знаем, какая судьба ждала Соколовича. Рассказ создан в 1916 году, а потому можно предположить, что описываемые события соответствуют этому историческому периоду. В контексте революционных событий и Гражданской войны такие персонажи проявляли себя по-разному: они либо удовлетворяли жажду убийств, присягнув одной из противоборствующих сил и получив «мандат» на злодеяния, либо продолжали жить незаметной жизнью, убивая беззащитных горожан в подворотнях, борделях и дешевых гостиницах.

В советской криминологии господствовала точка зрения, что преступность имеет социальную природу. Иначе говоря, преступник идет на нарушение Уголовного кодекса лишь под влиянием внешних обстоятельств (будь то голод, угрозы подельников и так далее). Из этого следовало, что построение коммунизма и обеспечение социального благополучия для всех членов общества должно вести к постепенному снижению преступности (чем ближе к коммунизму — тем меньше преступлений). Однако объективная статистика показывала обратное: преступность в советском обществе хотя и была сравнительно невысокой, но все же сохранялась, а по отдельным категориям преступлений росла. Видя такое противоречие, видный профессор криминологии из Саратовского университета Иосиф Ной предположил, что не все преступники мотивированы одними лишь социальными факторами[111]. Некоторые люди переступают закон из-за внутренней предрасположенности к преступлениям.

Теория Ноя вызвала бурю в советской науке и практически сразу была отвергнута коллегами-криминологами. Главные возражения сводились к тому, что концепция Ноя как будто делала шаг назад и возвращала криминологию к антропологическим представлениям о преступности.

Как известно, наиболее заметным представителем антропологической школы был итальянский психиатр и криминолог Чезаре Ломброзо. По мнению Ломброзо, внешние морфологические признаки человека (форма черепа, черты лица и так далее) якобы помогают распознавать людей, склонных к совершению преступлений. Позже «концепцию прирожденного преступника» (homo delinquens), выдвинутую Ломброзо, отвергли как европейские, так и отечественные правоведы (одним из наиболее ярых критиков Ломброзо в России был Анатолий Кони). В то же время ломброзианство сыграло роковую роль в европейской истории. Идеологи фашизма и нацизма взяли на вооружение предположение Ломброзо и пришли к радикальным выводам, что людей, подпадающих под определенные, причем весьма условные внешние описания, следует изолировать от общества и даже применить к ним жесткие карательные меры вплоть до физического истребления.

Несмотря на отдаленное сходство с «концепцией прирожденного преступника» Ломброзо, теория Ноя никогда не сводилась к таким же примитивным категориям: очевидно, что размер носа, разрез глаз или скулы не делают человека ни праведником, ни преступником. По мнению Ноя, однако, нельзя впадать и в другую крайность, когда личность преступника полностью игнорировалась бы и мотивы преступления объяснялись лишь социально-экономическими факторами.

Возвращаясь к бунинскому Соколовичу и примеряя его историю к теории Ноя, мы не можем с точностью сказать, что именно подтолкнуло убийцу к совершению преступления и чем вызвано его психическое расстройство (возможно, он подвергался психологическому насилию в детстве или его чувства однажды отвергла возлюбленная, что породило в нем неадекватную озлобленность и агрессию ко всем женщинам). В образе Соколовича скорее удивляет отсутствие сожаления о содеянном, нездоровое самообладание после совершения преступления, а также нечеловеческое равнодушие к жертве.

Для юристов, занимающихся уголовными делами, чтение таких произведений крайне полезно. Читатель встает на место преступника, думает как убийца. При расследовании преступлений это в высшей степени важно: следователь рассуждает как преступник, чтобы предугадать следующие шаги своего «визави», постараться предупредить возможных жертв и при первой же возможности подловить злодея на ошибке.

В этом смысле не менее интересна «Драма на охоте» Антона Чехова, относящаяся к числу ранних произведений писателя.

Вкратце перед нами история двойного убийства, рассказанная от имени убийцы. Повесть начинается с того, что в редакцию газеты обращается бывший судебный следователь Иван Петрович Камышев. Редактор — поначалу первоначальный рассказчик — не обращает внимания на рукопись, представленную незнакомцем. «Сюжет не новый… Любовь, убийство…»[112] Но позже он возвращается к рукописи и оказывается на пороге разгадки настоящего преступления.

Здесь Чехов реализует технику mise en abyme[113], известную также как «рассказ в рассказе». Место рассказчика теперь занимает автор таинственной рукописи (Камышев). По тексту, правда, то и дело появляются комментарии и вставки редактора, отчего читатели (мы с вами) оказываемся в двойной реальности — сюжетах основной повести и рукописи.

Главным героем рукописи выступает некий следователь Сергей Зиновьев, в котором редактор легко узнает Камышева. Старинный друг Зиновьева, граф Карнеев, приглашает Сергея к себе в усадьбу. Сначала Зиновьев отказывается от приглашения, но потом все же принимает его. Так он оказывается в деревне, в графской усадьбе.

Там Сергей встречает дочь местного лесничего Ольгу Скворцову, девушку в красном, к которой даже начинает испытывать симпатию[114]. И, о счастье, его чувства находят отклик. Но неожиданно Ольга заявляет, что намерена выйти замуж за немолодого графского управляющего Петра Урбенина. Очевидно, что Ольга не любит Урбенина, в управляющем ее могут интересовать лишь деньги. Девушка, всегда казавшаяся романтичной и лишенной всякой меркантильности, поражает Зиновьева подобным отношением к замужеству. Теперь он ее презрительно называет тщеславной Оленькой[115].

По ходу повествования Зиновьев всячески подчеркивает собственный цинизм. Даже узнав об измене Ольги, он не огорчается, а говорит себе: «…ревновать можно только тех, кого любишь, а разве я люблю девушку в красном? Если любить всех девушек, которых я встречаю, живя под луной, то не хватит сердца, да и слишком жирно…»[116]

После шумной свадьбы Зиновьев еще некоторое время живет в усадьбе графа. Он видит, что граф Карнеев ухаживает за Ольгой, а та при этом охотно принимает его ухаживания, ни во что не ставя своего законного мужа Урбенина. Все это вызывает в Зиновьеве отвращение, он покидает графскую усадьбу и возвращается в свой городской дом.

Следующий раз он окажется в усадьбе по приглашению графа поучаствовать в охоте. «Одна охота может сплотить воедино все лучшие силы уезда!»[117] Однако охота нисколько не объединила героев рассказа, а привела к большому разладу. Появляется некая Созя, которая называет себя… женой графа Карнеева. Само ее появление вызывает скандал. Многие гости спешно уезжают. В рукописи зачеркнут отрывок, который должен был пролить свет на то, как Сергей Зиновьев добирался домой после несостоявшейся охоты[118].

В ночь после неудачной охоты происходит трагедия: кто-то совершает покушение на Ольгу, «засадив ей в бок кинжальчиком»[119]. Она умирает не сразу, а некоторое время находится в полубреду и не называет имени своего убийцы.

Следствие ведет Зиновьев, однако в деле своем он неуспешен и удивительно непрофессионален. Опрашивает цыган, которые не могли иметь никакого отношения к произошедшему. Устраивает бесполезные обыски… При этом Зиновьев не удосужился осмотреть место преступления.

— А на месте преступления были? [Спрашивает его прокурор, призванный надзирать за следствием.]

— Нет, еще не был.

Товарищ прокурора поморщился, провел своей белой, женской рукой по свежевымытому лбу и зашагал по комнате.

— Мне непонятны соображения, по которым вы еще там не были, — забормотал он, — это прежде всего нужно было сделать, полагаю. Вы забыли или не сочли нужным?

— Ни то, ни другое: вчера ждал полицию, а сегодня поеду.

— Там теперь ничего не осталось: все дни идет дождь, да и вы дали время преступнику скрыть следы. По крайней мере, вы поставили там сторожа? Нет? Н-не понимаю![120]

Неужели профессиональное чутье так сильно подводит Зиновьева? Следствие в тупике.

В конце концов подозрение падает на Урбенина, мужа Ольги, и Кузьму, графского посыльного. Первого обвиняют в убийстве из ревности, а второго видели смывающим с поддевки бурые пятна. И Урбенин, и Кузьма отрицают свою причастность к убийству. Посыльный и вовсе твердит, что знает убийцу, но назовет его имя только прокурору. На следующее утро, до встречи с прокурором, Кузьму находят задушенным в камере.

В итоге единственным обвиняемым становится Урбенин. Только у него была возможность совершить оба убийства. Ольгу он убил после охоты, а Кузьму задушил в арестантском доме, где они оба находились под следствием. Следствие считает, что Урбенин во время прогулки улучил время и свел счеты с Кузьмой.

Урбенина приговаривают к пятнадцати годам каторги.

Когда Камышев снова приходит в редакцию газеты, редактор заявляет ему, что не верит в виновность Урбенина, а настоящим убийцей мог быть только Камышев-Зиновьев. Тот после недолгих препирательств сознается в преступлениях, но ничуть о них не сожалеет.

Повесть «Драма на охоте» меньше всего похожа на классический детектив. В детективных историях убийство, как правило, совершается в самом начале произведения, а основная часть текста посвящена расследованию. Убийство Ольги и Кузьмы в «Драме на охоте» происходит лишь во второй части. Расследование как таковое толком и не представлено. Вместо него мы видим лжерасследование Зиновьева, цель которого в одном и состоит, чтобы никакого расследования не было.

В русской литературе и сегодня, и в прошлом находится сравнительно много писателей, пробовавших себя в детективном жанре. Однако мало кто из них достиг славы, сопоставимой с популярностью историй о Шерлоке Холмсе Артура Конан Дойла, книг об Эркюле Пуаро и мисс Марпл Агаты Кристи или приключений Ниро Вульфа и Арчи Гудвина Рекса Стаута. Русские писатели, как Антон Чехов в «Драме на охоте» и Иван Бунин в рассказе «Петлистые уши», следуя традициям «Преступления и наказания» Федора Достоевского, больше интересуются психологической стороной убийства, внутренним миром убийцы. Для юристов эта особенность текстов русской классики весьма полезна в их профессиональной деятельности, потому что позволяет лучше понять мотивацию и психологию преступника.

«НЕ КРАДИ»

Известная библейская заповедь «не кради» (Исх. 20:15) закреплена и в российском уголовном праве. Хищению чужого имущества посвящены сразу несколько статей Уголовного кодекса: о краже, разбое, грабеже и некоторые другие.

Как и в произведениях, где сюжет построен вокруг убийства, русские писатели, как правило, интересуются не объективной стороной кражи (тем, как совершено преступление), а субъективными признаками (почему оно совершено, какие мотивы вели злоумышленника).

В рассказе «Злоумышленник» Антона Чехова дается сцена допроса деревенского мужика следователем. Чехов подчеркивает внешний вид допрашиваемого: «…маленький, чрезвычайно тощий мужичонко в пестрядинной рубахе и латаных портах»[121]. Весьма колоритна и речь «мужичонки». Он использует простонародные выражения (например, вопросительное слово «чаво»[122]) и говорит о себе как о человеке из народа («Мы, народ… Климовские мужики, то есть»[123]). Из деталей складывается обычный образ необразованного и бедного мужика из неназванной российской губернии.

Героя обвиняют в том, что он отвинчивал гайки, крепящие рельсы к шпалам. Подследственный и не отрицает того, что отвинчивал гайки, но не понимает опасности поступка. Свои действия он объясняет тем, что гайки нужны для использования в качестве грузила на рыбалке. Объяснения следователя, что отвинчивание гаек создает угрозу для поездов («Разве ты не понимаешь, глупая голова, к чему ведет это отвинчивание? Не догляди сторож, так ведь поезд мог бы сойти с рельсов, людей бы убило! Ты людей убил бы!»[124]), не действуют на мужика.

Даже когда следователь зачитывает статью закона, «злоумышленник» не понимает собственной вины. И в самом деле, чего же дурного в отвинчивании гаек? В данном случае имеет место юридическая ошибка подследственного (незнание закона), но она, разумеется, не освобождает его от ответственности. Суд может учесть необразованность в качестве смягчающего обстоятельства, но в целом вина вора неоспорима.

В очерке «Воровство» из цикла «Листригоны» Александра Куприна мы видим обратную ситуацию. Рассказчиком выступает некий рыбак из крымской Балаклавы. Он готовится к ловле рыбы сетями. «То, что мы сейчас собираемся сделать, — без сомнения, преступление. По своеобразному старинному обычаю, позволяется ловить в бухте рыбу только на удочку и в мережки. Лишь однажды в год, и то не больше как в продолжение трех дней, ловят ее всей Балаклавой в общественные сети. Это — неписаный закон, своего рода историческое рыбачье табу»[125].

Со слов героя, ловля рыбы сетями в это время года запрещена, но не законом, а неким «историческим рыбачьим табу», то есть обычаем. Однако свои действия рыбак называет преступлением. В действительности преступлением может считаться лишь нарушение конкретной статьи Уголовного кодекса, которой предусмотрена ответственность за общественно опасное деяние. Пренебрежение общественной моралью или обычаями само по себе не равно преступлению.

При этом в «Воровстве» Куприна, как и в «Злоумышленнике» Чехова, подобные случаи являются едва ли не нормой в местности, где живут герои произведений. Так, следователь узнает на допросе климовского мужика, что отвинчиванием гаек промышляют и многие другие в их деревне, здесь это почти что заведенный порядок. Точно так и у Куприна рассказчик после ловли рыбы сетями замечает на себе «несколько чужих быстрых плутоватых взглядов» рыбаков, из чего делает вид, «что не мы одни занималась в эту ночь браконьерством».

В отличие от убийства, воспринимаемого как абсолютное зло, русские писатели куда спокойнее относятся к воровству. Герои, совершающие кражи, нередко весьма симпатичны и добры. На кражу их толкает не маниакальный тип психики, а бедность, глуповатость и логика, что так поступают все.

В этом контексте часто цитируют речь Федора Плевако, выступавшего защитником по делу старушки, укравшей чайник. Женщину обвиняют (и вполне обоснованно!) в мелкой краже, то есть посягательстве на право собственности жертвы, а «собственность священна, все гражданское благоустройство держится на собственности, и, если позволить людям посягать на нее, страна погибнет»[126]. На что Плевако якобы возражает пространной речью: «Много бед, много испытаний пришлось претерпеть России за ее больше чем тысячелетнее существование. Печенеги терзали ее, половцы, татары, поляки. Двунадесят языков обрушились на нее, взяли Москву. Все вытерпела, все преодолела Россия, только крепла и росла от испытаний. Но теперь, теперь… Старушка украла старый чайник ценою в тридцать копеек (встречается и другая версия, где чайник стоил триста рублей. — Прим. авт.). Этого Россия уж, конечно, не выдержит, от этого она погибнет, безвозвратно»[127].

К этой истории нужно относиться с некоторым недоверием, потому что в большинстве источников она приводится со слов современников, отчего слова Плевако могли быть искажены или попросту выдуманы. Но с юридической точки зрения человек, укравший чайник за тридцать копеек или за триста рублей, не перестает быть вором. Сегодняшний адвокат, ведущий подобное дело, скорее всего, говорил бы в своей речи не о печенегах, татарах и поляках, а о малозначительности. Согласно 2-й части 14-й статьи Уголовного кодекса малозначительное деяние, не имеющее общественной опасности, будет считаться не уголовным преступлением, а административным правонарушением, ответственность за которое существенно мягче. Впрочем, здесь адвокату старушки пришлось бы приложить некоторые старания, так как тридцать копеек и тем более триста рублей времен Плевако по нынешнему курсу рубля могли бы составить весьма приличную сумму.

В «Голубой книге» Михаил Зощенко приписывает известному историку Николаю Карамзину слова: «Если б захотеть одним словом выразить, что делается в России, то следует сказать: воруют»[128]. Широкое распространение воровства и терпимое отношение общества к нему не означает приемлемости преступления. В таких случаях, наоборот, нужно приводить право и жизнь к некому единству: либо смягчать законы, либо работать над тем, чтобы реальная жизнь соответствовала букве и духу закона, каким бы строгим он ни был.

«НЕ ПРОИЗНОСИ ЛОЖНОГО СВИДЕТЕЛЬСТВА»

В библейских заповедях, к которым так часто обращаются наши литераторы, говорится о запрете не всякой лжи, а только «ложного свидетельства на ближнего твоего» (Исх. 20:16). Но, как известно, и малая, во многом безобидная ложь может привести в итоге к разрушительным последствиям.

В пьесе Николая Гоголя «Ревизор» перед нами предстает жизнь типичного провинциального русского городка. Городское начальство так погрязло в коррупции и бесконечной лжи, что жители города совсем разучились отличать правду от кривды. Конец размеренной жизни приходит в час, когда становится известно о скором появлении в городе ревизора из Петербурга.

Дальнейшее развитие событий помнит каждый: за важного столичного чиновника принимают плутоватого коллежского регистратора[129] Хлестакова, волею случая оказавшегося в городе. Практически все, кто встречаются на пути Хлестакова, начиная с городничего и членов его семьи и кончая уездным судьей Ляпкиным-Тяпкиным, в раболепии склоняют головы перед заезжим чиновником, стараются понравиться ему. Такое поведение неслучайно, ведь именно такого отношения к себе они сами привыкли требовать от других — тех, кто ниже их по рангу.

Хлестаков быстро свыкается с новой ролью и уже сам верит в собственную значимость. Он вдохновенно сочиняет небылицы о себе. То он выдает себя за автора «Женитьбы Фигаро» и «Роберта Дьявола», то рассказывает о том, что дает балы в Петербурге, где гостей угощают невиданными по тем временам арбузами, «супами в кастрюльке прямо на пароходе… из Парижа»[130].

Своими россказнями он не только «подпустил пыли»[131], но и усилил благоговение перед собой. Один из обитателей города, помещик Бобчинский, заявляет: «Вон оно что значит человек. В жисть не был в присутствии такой важной персоны, чуть не умер со страху»[132].

До того как обман Хлестакова будет раскрыт, ему удается уехать из города, получив до этого немало денег от городских чиновников. Причем последние думают, что дают Хлестакову взятку, а сам Хлестаков уверен, что ему дают взаймы.

Уже после отъезда Хлестакова выясняется, что старания чиновников были напрасны: в город приехал настоящий ревизор.

Может ли Хлестаков быть привлечен к суду? В уголовном законодательстве предусмотрено несколько случаев, когда ложь карается мечом правосудия. Это, например, заведомо ложный донос и дача заведомо ложных показаний в суде. Но, кажется, эти случаи не применимы к Хлестакову.

Впрочем, положение Хлестакова не столь безоблачно с точки зрения закона. Прежде всего он рискует быть обвиненным в мошенничестве (159-я статья Уголовного кодекса). Особенность мошенничества состоит в том, что обман используется для завладения чужим имуществом. Хлестаков прекрасно понимал, что окружающие считают его важным человеком, генерал-губернатором, и именно поэтому давали ему деньги. По всей видимости, у прокурора в суде будут неплохие шансы, чтобы отправить Хлестакова за решетку. Спасения от тюрьмы Хлестаков добьется, если докажет, что считал полученные деньги не взяткой, а займом и намеревался вернуть полученное до последней копейки. Иными словами, стороне защиты (Хлестакову и его потенциальному адвокату) в гипотетическом уголовном деле следует доказать отсутствие умысла на завладение чужими денежными средствами.

А вот городским чиновникам, попади их дело в суд, пришлось бы куда сложнее. Почти все они были бы обвинены в даче взятки или, по крайней мере, покушении на дачу взятки, так как их умысел был прозрачен с первой секунды. Они принимали Хлестакова за ревизора из столицы и пытались подкупить его.

Имена героев «Ревизора» давно стали нарицательными в российском обществе. Явления и пороки, о которых рассказывает Николай Гоголь, существуют и поныне. Поэтому комедийная форма произведения не умиляет читателя-юриста, но позволяет в познавательной форме изучить анатомию коррупции и лжи.

«НЕ ЖЕЛАЙ ДОМА БЛИЖНЕГО ТВОЕГО»

Не менее важная библейская заповедь гласит: «Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни поля его, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ни всякого скота его, ничего, что у ближнего твоего» (Исх. 20:17). Упоминаемая одной из последних, данная заповедь не просто важна сама по себе, а тесно связана с другими библейскими запретами (не убий, не кради, не произноси ложного свидетельства и так далее). Дело в том, что за многими преступлениями, как правило, стоит корыстный мотив или человеческая зависть к чужому счастью. Ведомые низменными чувствами, люди встают на тропу преступлений.

Хорошо известна история дружбы и вражды Кирилы Петровича Троекурова и Андрея Гавриловича Дубровского (роман «Дубровский» Александра Пушкина). Нелепая ссора приводит к взаимным обидам и недомолвкам. Троекуров даже думает «учинить нападение на Кистеневку (так называлась деревня его соседа), разорить ее дотла и осадить самого помещика в его усадьбе»[133]. Но вскоре он, не отказываясь от цели доставить неприятности бывшему приятелю, выбирает новое и более коварное средство борьбы. Дубровский будет разорен, но только с соблюдением законных процедур («В том-то и сила, чтобы безо всякого права отнять имение»[134]).

Троекуров нанимает мелкого чиновника Шабашкина, который должен помочь ему с юридической стороной задуманного плана. Тот заверяет помещика-самодура: «Извольте действовать по законам, и без всякого сомнения получите ваше совершенное удовольствие»[135]. Так начинается судебная тяжба. Шабашкин выясняет, что деревня Кистеневка со всем поместьем Дубровского раньше принадлежала отцу Кирилы Петровича и тот продал ее отцу Андрея Гавриловича. Однако все документы, подтверждающие куплю-продажу (купчая), сгорели во время пожара, и теперь у Андрея Гавриловича не осталось никаких доказательств законных прав на имущество.

Пушкин обращает внимание на непривычную быстроту, с которой действовали судьи, рассматривавшие дело. И эта деталь тоже весьма показательна из-за своей нетипичности для медлительной, неповоротливой бюрократической машины. Более того, когда Троекуров вошел в помещение суда, аж «[ч]лены [суда] встретили его с изъявлениями глубокого подобострастия, придвинули ему кресла из уважения к его чину, летам и дородности»[136].

Суд, выслушав объяснения сторон, спешно принимает решение в пользу Троекурова и отбирает Кистеневку у Дубровского.

В скором времени Андрей Гаврилович умирает. Кистеневка окончательно переходит в руки Троекурова, а в округе появляется разбойничья шайка, за которой, как потом выяснится, стоит сын Дубровского, желающий отомстить Троекурову.

В этой истории перед нами предстают гражданско- и уголовно-правовые вопросы, которые с особой внимательностью освещает сам Пушкин.

Так, в решении суда сказано: «…оное имение, по показанию старожилых людей, было у гг. Дубровских несколько лет в бесспорном владении, и из дела сего не видно, чтоб со стороны г. Троекурова были какие-либо до сего времени прошения о таковом неправильном владении Дубровскими оного имения»[137]. Фактически Пушкин говорит о проблеме приобретательной давности.

Еще в древнерусском праве, включая обычное право и положения Псковской судной грамоты, считалось, что после пятилетнего пользования землей у владельца возникает право собственности[138]. Иными словами, если человек находил заброшенный земельный участок и не знал наверняка, что участок принадлежит другому лицу, то через пять лет беспрерывного пользования, обработки и засевания этой земли он, то есть новый владелец, и признавался собственником.

После присоединения псковских земель к Московскому княжеству институт приобретательной давности постепенно забывается русскими юристами. Лишь в 1832 году, то есть незадолго до написания романа «Дубровский» (1833), в российском законодательстве появляется понятие давности владения, для которого необходимо десять лет открытого и непрерывного пользования землей[139].

К слову, схожие нормы существуют и в нынешнем законодательстве России: право собственности в силу приобретательной давности возникает в отношении недвижимого имущества в течение пятнадцати лет, а для иного имущества применяется сокращенный пятилетний срок давности (234-я статья Гражданского кодекса).

Нет никаких сомнений, что Пушкин, будучи человеком образованным и следящим за общественно-политическими событиями, не мог не знать о подготовке реформы по возвращению в российское право положений о приобретательной давности. Достаточно скучный для обывателя юридический вопрос используется Пушкиным филигранно и позволяет усилить драматизм всего сюжета.

Дубровские приобрели Кистеневку, когда Андрей Гаврилович был еще совсем ребенком («он в то время был в совершенном малолетстве и после смерти его отца таковой крепости (сделки. — Прим. авт.) отыскать не мог»[140]). В свою очередь, спор между Андреем Гавриловичем и Кирилой Петровичем разгорается, когда оба их родителя, заключившие сделку, давно умерли, да и сами они не так молоды и воспитывают собственных детей. Очевидно, что с момента, как Дубровские приобрели Кистеневку, прошло больше десяти лет. Более того, свидетели по делу, окольные жители, подтвердили под присягой, что семья Дубровских живет в Кистеневке больше семидесяти лет[141].

Требование Троекурова никак не могло быть удовлетворено справедливым судом, даже несмотря на то, что у Дубровского не сохранились документы, подтверждающие куплю-продажу. Судебное решение поражает вопиющей несправедливостью. Власть, которой обладает Троекуров над судьями, позволяет ему встать над законом. Его поведение в отношении Дубровского в равной степени нарушает как законы нравственные, так и государственные.

Принятое решение — не результат судейской ошибки или случайности. В романе рассказывается, как готовился к судебному разбирательству Шабашкин, «стращая и подкупая судей и толкуя вкривь и впрямь всевозможные указы»[142]. В свою очередь, Дубровский, не сомневавшийся в собственной правоте, отнесся к подготовке к процессу спустя рукава и толком не удосужился представить дополнительные доказательства в суд.

Обстановка в суде, которую столь красочно описал Пушкин, демонстрирует, что судебные палаты не всегда оказываются местом, где по-настоящему охраняются права граждан. В тех случаях, когда свобода и независимость судей сломлена, суд, подобно старой плотине, рушится под напором накопившейся грязной илистой воды и открывает путь алчности и коварству Троекурова, обрекая Дубровского на верную погибель.

«А СУДЬИ КТО?»

Возвращаясь к разговору о причинах, по которым русские писатели так суровы к судьям и всем тем, кто должен вершить закон, стоит обратить внимание на одно обстоятельство.

В прошлом в среде европейских юристов была популярна фраза, произносимая всегда на французский манер: Il y a des juges à Berlin, то есть «в Берлине есть судьи». Она означала веру в то, что справедливость обязательно можно отыскать, даже если для этого придется пройти долгий путь и дойти до самых опытных и знающих судей, заседающих где-нибудь в далеком Берлине. В России, напротив, никогда не верили в собственные суды, а главное — в судей. Об этом красноречиво свидетельствуют народные пословицы: «Закон — что дышло: куда повернешь — туда и вышло», «Не бойся суда, бойся судьи», «Суд прямой, да судья кривой». Поэтому о справедливости либо молили Бога, либо шли на поклон к государю. Вероятность, что Бог или царь услышат молитвы несчастных просителей, была всегда выше, чем надежды на закон.

Стали крылатыми слова из «Горе от ума» Грибоедова:

А судьи кто? — За древностию лет

К свободной жизни их вражда непримирима,

Сужденья черпают из забытых газет

Времен Очаковских и покоренья Крыма;

Всегда готовые к журьбе,

Поют все песнь одну и ту же,

Не замечая об себе:

Что старее, то хуже[143].

Грибоедовское выражение «А судьи кто?» хотя и не обращено к судьям в узком смысле этого слова, то есть к чиновникам, вершащим правосудие, но в полной мере отражает укоренившееся в народе недоверие к земному правосудию.

Владимир Короленко, выдающийся писатель и один из самых отважных общественных деятелей конца XIX и начала XX века, в «Детях подземелья» точно передает сложное отношение общества к судьям. Главный герой, шестилетний Вася, рано потеряв мать, отдаляется от отца. Тот факт, что отец Васи — «пан судья», сначала подается как второстепенный. Короленко уделяет больше внимания тому, как портились отношения мальчика с его овдовевшим отцом, который почти перестал заниматься воспитанием детей после смерти любимой жены.

Вася часто сбегает из дома и сближается с «безвестными личностями» — живущими в окрестности нищими. С удивлением он слышит от них: «Судья — самый лучший человек в городе… Он засудил даже одного графа»[144]. Данное открытие позволяет Васе по-новому взглянуть на родного отца.

К слову, Короленко родился в семье уездного судьи. С детства он видел, как важен закон и какую роль в жизни простых людей играет судья, которому дано уникальное право — говорить от имени закона и вершить правосудие.

Говоря о российских судах и их отражении в отечественной литературе, нельзя обойти вниманием «Братьев Карамазовых» Федора Достоевского и «Воскресение» Льва Толстого. У этих романов много общего, причем их общность случайна, непреднамеренна и оттого еще более символична. Во-первых, оба романа стали последними для их авторов. Во-вторых (и что куда важнее), они написаны с большим вниманием к юридической стороне сюжетов. Проявляя писательскую добросовестность, и Достоевский, и Толстой до мелочей точны в воспроизведении судебных реалий того времени.

Даже самый подробный пересказ сюжетов этих текстов не передаст их подлинного значения, а потому всякому читателю, действительно заинтересованному в познании психологии уголовного права, стоит самостоятельно обратиться к оригиналам. Особенность этих великих произведений в том, что они написаны с учетом действовавшего тогда законодательства, многие принципы которого по наследству перешли и праву нынешнему. Поэтому чтение «Братьев Карамазовых» и «Воскресения» не менее полезно, чем штудирование постановлений пленумов Верховного суда.

«Братья Карамазовы» — один из самых крупных и, кажется, самых загадочных романов Федора Достоевского. Как часто бывает у писателя, повествование ведется неравномерно: ритм произведения то ускоряется, то практически замирает и вовсе отвлекает читателя от расследования убийства.

Считается, что «Братья Карамазовы» — детектив: один из узловых сюжетов произведения — убийство старшего Карамазова. Но есть причина, по которой этот роман все-таки нельзя считать детективом в строгом смысле этого слова: здесь нет прямого ответа на вопрос, кто убил отца братьев Карамазовых Федора.

В самом тексте даются по крайней мере два ответа. Первый — Дмитрий Карамазов. Он формально признан убийцей присяжными и сослан в Сибирь. Но сомнения в правильности приговора рождаются из названия заключительной, двенадцатой, книги[145] — «Судебная ошибка».

Второй возможный убийца — Смердяков, незаконнорожденный сын убитого, воспитанный лакеем Федора Карамазова, Григорий. «Не любит он нас с тобой, этот изверг, — говорил Григорий [своей жене] Марфе Игнатьевне, — да и никого не любит. Ты разве человек, — обращался он вдруг прямо к Смердякову, — ты не человек, ты из банной мокроты завелся, вот ты кто…»[146] Сегодня считается, что именно Смердяков — подлинный убийца.

Однако все обвинения, которые читатель способен выдвинуть против Смердякова, основаны не столько на реальных поступках персонажа, сколько на его человеческой натуре и путаном признании, которое он сам сделал в личной беседе с Иваном Карамазовым незадолго до самоубийства. С юридической точки зрения этого недостаточно для признания вины человека[147]. Прокурор констатирует, что нет «не только факта, но даже сколько-нибудь сообразного с человеческим смыслом намека на какой-нибудь факт», что подтверждало бы вину Смердякова[148].

На суде адвокат Дмитрия Карамазова Фетюкович, тщетно пытаясь защитить подсудимого от нападок прокурора, обращает внимание на противоречие: «Повторяю, тут вся логика обвинения: кто же убил [своего отца Федора], как не он [его сын Дмитрий]? Некого, дескать, поставить вместо него. Господа присяжные заседатели, так ли это?»[149]

Задача прокурора — изобличить виновного в содеянном. В деле Дмитрия Карамазова обвинитель забывает о своем долге и пытается оправдать свидетелей, включая лакея Григория, его жену Марфу и покойного Смердякова. А ведь им никаких объявлений и не предъявлялось. Тем не менее присяжные приходят к выводу, что к убийству отца мог быть причастен только Дмитрий. Но даже если присяжные были согласны с прокурором в том, что крови Федора Карамазова нет на руках Смердякова и воспитавших его стариков Григория и Марфы, то этого все равно недостаточно для обвинительного вердикта, уличающего Дмитрия в отцеубийстве.

Впрочем, дальше адвокат Фетюкович допускает ту же самую ошибку, которую ранее совершил прокурор. Он принимается с жаром утверждать, что в убийстве виновен Смердяков — на тот момент уже покойный, а значит, и не способный заступиться за себя в суде. По закону Фетюкович должен был посвятить свое выступление оправданию Дмитрия, указывая на процессуальные нарушения полиции и прокурора, исследуя доказательства, приводя дополнительные улики и анализируя свидетельские показания, а не тому, чтобы обвинять в содеянном другого человека, забыв о собственном доверителе.

Наверняка современного российского юриста, читающего «Братьев Карамазовых», почти не удивляет исход разбирательства: присяжные остаются глухи к эффектной речи адвоката Фетюковича, соглашаются с прокурором и признают Дмитрия Карамазова виновным.

Вообще об эффектных речах следует сказать несколько слов. Основные события в «Братьях Карамазовых» разворачиваются во второй половине 1860-х годов, а сам роман написан в 1880 году. Это время приходится на великие судебные реформы Александра Второго, когда в России впервые появляются суды присяжных и независимая адвокатура, а вместе с ними бурно развивается искусство судебной речи. Подобные речи становятся особым элементом общественной жизни. Их тексты печатают газеты, по их мотивам пишут романы и ставят спектакли.

Неслучайно и прокурор, и адвокат в деле Дмитрия Карамазова позволяют себе очень пространные, художественные рассуждения, изобилующие метафорами, олицетворениями и аллюзиями. Так, например, прокурор цитирует известное гоголевское выражение «Ах, тройка, птица тройка, кто тебя выдумал!», добавляя, что «если в его тройку впрячь только его же героев, Собакевичей, Ноздревых и Чичиковых, то, кого бы ни посадить ямщиком, ни до чего путного на таких конях не доедешь!»[150]

Сравнение провинциального городка Скотопригоньевска, где совершено убийство, — равно как и всего российского общества, — с тройкой лошадей удостаивается аплодисментов. «Здесь речь Ипполита Кирилловича (прокурора. — Прим. авт.) была прервана рукоплесканиями. Либерализм изображения русской тройки понравился. Правда, сорвалось лишь два-три клака, так что председатель не нашел даже нужным обратиться к публике с угрозою “очистить залу” и лишь строго поглядел в сторону клакеров. Но Ипполит Кириллович был ободрен: никогда-то ему до сих пор не аплодировали! Человека столько лет не хотели слушать, и вдруг возможность на всю Россию высказаться!»[151]

В приведенном описании каждое слово имеет определенный подтекст. С одной стороны, оно отражает то, как публика воспринимала судебные речи, а с другой — высмеивает склонность юристов к позерству и пустословию.

Литературный портрет адвоката Фетюковича куда сложнее и списан с образа известного правоведа Владимира Спасовича. Он предстает в несколько ином виде, чем прокурор Ипполит Кириллович. Достоевский — точнее, рассказчик, остающийся за кулисами действия — признает юридическое мастерство адвоката: то, как он придает делу нравственное звучание, то, как из мелких штрихов рисует целостную картину трагедии семьи Карамазовых.

Ипполит Кириллович построил свое выступление на историческом методе, то есть изложении событий уголовного дела в строго хронологической последовательности. Однако речь Фетюковича более глубока и многомерна. Неудивительно, что и публика воспринимает адвоката с большим энтузиазмом. Во время его речи «сорвались было сильные рукоплескания из многих концов залы, но Фетюкович даже замахал руками, как бы умоляя не прерывать и чтобы дали ему договорить»[152].

Последние слова защитительной речи адвоката Фетюковича перед присяжными часто цитируют и современные юристы: «Лучше отпустить десять виновных, чем наказать одного невинного, — слышите ли, слышите ли вы этот величавый голос из прошлого столетия нашей славной истории? (курсив наш. — Прим. авт.) Мне ли, ничтожному, напоминать вам, что русский суд есть не кара только, но и спасение человека погибшего! Пусть у других народов буква и кара, у нас же дух и смысл, спасение и возрождение погибших. И если так, если действительно такова Россия и суд ее, то — вперед Россия, и не пугайте, о, не пугайте нас вашими бешеными тройками, от которых омерзительно сторонятся все народы! Не бешеная тройка, а величавая русская колесница торжественно и спокойно прибудет к цели. В ваших руках судьба моего клиента, в ваших руках и судьба нашей правды русской. Вы спасете ее, вы отстоите ее, вы докажете, что есть кому ее соблюсти, что она в хороших руках!»[153]

Вне всяких сомнений, что сегодняшние судьи не стали бы слушать подобных речей, быстро прервав их словами «переходите ближе к делу». Однако до 1917 года такую манеру считали не просто приемлемой — юристы воспринимали ее в качестве образца для подражания[154].

Исход дела Дмитрия Карамазова — обвинительный приговор присяжных — кажется закономерным и неизбежным в нынешних российских реалиях. Сегодня разбирательства в судах стали формализованными, представители сторон редко говорят цитатами из Гоголя и обходят стороной вопросы нравственности и морали. Что привело к подобным переменам?

Дело в том, что для успеха любой речи важно одно условие — умение говорить на языке аудитории.

В прежние времена значительную часть уголовных дел слушали суды присяжных, то есть люди из народа. Как правило, они не имели отношения к юриспруденции и оказывались в суде в первый раз для рассмотрения конкретного дела. Сейчас присяжных заседателей почти полностью вытеснили профессиональные судьи, для которых слушание уголовных дел — повседневная рутина. Отступления и мудрствования в речах сторон такие судьи воспринимают с раздражением, как попытку заговорить зубы.

Убедить судью в чем-либо можно лишь ссылкой на статью и пункт нарушенного закона, все остальное его как будто не волнует. Наоборот, для того, чтобы обвиняемого услышали и поняли присяжные заседатели, «люди с улицы», нужно сделать упор на человеческую сторону дела, говорить о чувствах и переживаниях подсудимого, его мотивах и отношениях с жертвой и обществом.

Преимущество суда присяжных в том, что он позволяет обвиняемому достучаться до сердец обывателей, глубин народа: там судят не только законом, но и народной мудростью. Впрочем, было бы неправильным идеализировать суд присяжных, ведь и он может быть источником несправедливости и незаконности.

Суд глазами присяжного описан в «Воскресении» Льва Толстого. Катюшу Маслову судят за то, что она украла деньги и отравила некого купца Ферапонта Емельяновича Смелькова. Дело Масловой, как и в случае Дмитрия Карамазова, слушали присяжные заседатели, хотя здесь и не звучало витиеватых речей, подобных тем, что были у Ипполита Кирилловича и Фетюковича.

После судебного заседания присяжные заседатели проводят почти пять часов в спорах друг с другом и не могут определиться с тем, как поступить с Масловой. Кажется, не вполне осознавая значения происходящего, присяжные соглашаются с тем, что подсудимая виновна, хотя и умысла грабить Смелькова не имела, да и денег не похищала. «Все так устали, так запутались в спорах, что никто не догадался прибавить к ответу: да, но без намерения лишить жизни»[155].

Налицо очевидная ошибка! Но судьи, видя нарушение закона и досадное недоразумение, остаются безразличными: их мысли заняты собственными заботами. Так, один из судей в то утро куда больше беспокоится о своем пошатнувшемся здоровье — катаре желудка — и загадал, что если «число шагов до кресла от двери кабинета будет делиться на три без остатка, то новый режим вылечит его от катара, если же не будет делиться, то нет»[156]. Из-за такого легкомысленного отношения судей и присяжных к уголовному делу судьба Масловой оказывается предрешенной: ее ждет каторга.

Окончательное изничтожение всего человеческого в судах произошло в сталинские годы. К этому времени не только были полностью отменены суды присяжных, но и фактически была ликвидирована независимость судов. Судьи превратились в чиновников самого низкого ранга, эдаких Акакиев Акакиевичей, не способных противостоять злу. Эти исторические перемены в отечественной системе правосудия наглядно представлены в «Тяжелом песке» Анатолия Рыбакова.

В 1930-е годы Якоба Ивановского обвиняют как «чужака», человека «сомнительного социального происхождения и расхитителя». По сфабрикованному делу проходят несколько обвиняемых, а сам процесс приобретает политический характер. Старорежимные адвокаты, пытаясь хоть как-то спасти подзащитных, говорят об их человеческих качествах, об их отношении к советской власти (должно быть, именно так строил бы свою речь и Фетюкович).

Но адвокат Ивановского Терещенко выбирает другую тактику. Его речь оказывается длинной и невероятно скучной. «Когда [другие юристы] защищали своих подзащитных, то все чуть ли не плакали, а когда говорил [адвокат] Терещенко, никто не плакал, от номеров накладных, циркуляров и инструкций не заплачешь»[157]. Простоватый Терещенко прекрасно понимал, что «не публика выносит приговор, а суд»[158]. В отличие от большинства обычных граждан, профессиональные судьи чаще всего безразличны к эффектным речам и цитатам, звучащим в зале суда. Убедить судей скорее способны юристы, которые «каждое свое доказательство подкрепля[ют] материалами дела, страница такая-то и такая-то, документ такой-то и такой-то»[159]. И тактика Терещенко срабатывает. Якоба удается вырвать даже из лап сталинских палачей: он отделывается почти что легким испугом — условным сроком.

Таким образом, мы видим, как на протяжении нескольких десятилетий, с 1860-х по 1930-е годы, происходит постепенная бюрократизация уголовного судопроизводства, изживание из него всего человеческого. Как следствие, листая материалы уголовных дел, судья чаще всего не имел и повода подумать о том, что в его руках находится чья-то жизнь. Характеристики, справки и протоколы, написанные казенным языком, не способны ничего сообщить о человеке, оказавшемся на скамье подсудимых. Приговоры выносились — и, к нашему несчастью, выносятся — не живым людям, а «фигурантам уголовных дел».

Тем не менее несправедливость, с которой столкнулись Дмитрий Карамазов, Катюша Маслова и Якоб Ивановский, существует не по воле закона, а вопреки ему. Любая правовая норма — причем не только уголовного закона, — как бы искусно она ни была написана, в конце концов может быть умножена на ноль и стерта в порошок, если окажется в руках недобросовестных и бесчестных людей, лишь по недоразумению облачившихся в судейские мантии и прокурорские мундиры. Поэтому и отечественная литература смотрит на уголовный закон и судей с большой осторожностью, пускай и не отрицая их громадной роли в общественной жизни.

Часть III. Конституция по слогам

«ЧЕГО-ТО ХОТЕЛОСЬ: НЕ ТО КОНСТИТУЦИИ, НЕ ТО СЕВРЮЖИНЫ С ХРЕНОМ»

Конституция — главный закон нашей страны. Неслучайно, что Конституцию еще называют Основным Законом, — это словосочетание является синонимом, юридическим эквивалентом термина «Конституция».

На специальном экземпляре Конституции — в кожаном переплете с выгравированным двуглавым орлом и тиснеными золотыми буквами — приносит присягу президент России во время инаугурации. В верности Основному Закону торжественно клянутся иностранцы, вступая в российское гражданство и получая в руки заветные бордовые книжицы — паспорта. А в Санкт-Петербурге, Сочи, Оренбурге, Кургане, Ростове-на-Дону, Твери и других городах в честь Конституции названы улицы, проспекты и площади. О Конституции знает почти каждый россиянин, даже если самому и не доводилось ее читать.

О подлинно народном характере Конституции 1993 года говорит то, что она вобрала в себя все лучшее из русской литературы: ее представления о законности и справедливости, человеке и народе, общественном и государственном устройстве.

Еще в 1968 году, то есть за четверть века до принятия действующей российской Конституции, Владимир Набоков, ставший благодаря своей «Лолите» одним из самых популярных писателей на Западе, обронил в интервью: «…у меня нет четко выраженных политических взглядов или, скорее, что взгляды, которых я придерживаюсь, незаметно переходят в некий расплывчатый старообразный либерализм. <…> Внутри меня — бездна, зияющая между колючей проволокой, символом полицейского государства, и бесконечной свободой мысли»[160].

Каждое государство — а точнее, каждый народ — однажды оказывается перед историческим выбором: между «колючей проволокой» и «бесконечной свободой». Только поначалу этот выбор кажется очевидным. В действительности свобода требует от человека большой работы и внутренней смелости. Свободу необходимо отстаивать каждый день. Свободу нужно заслужить.

В начале 1990-х годов Россия, окинув взором не только советскую, но и всю досоветскую эпоху, сделала ясный выбор в пользу свободы. Этот выбор дался с большим трудом. Будто заверяя себя самих и будущие поколения в приверженности демократическим идеалам, российский народ принял в 1993 году новую Конституцию, в которой тщательно изложил видение прошлого, настоящего и будущего.

Нынешняя Конституция, по выражению Набокова, воплощающая собой «некий расплывчатый старообразный либерализм», подобно щипцам разомкнула колючую проволоку и открыла России путь к свободе. Да, далеко не все конституционные идеалы к сегодняшнему дню реализованы, а по многим параметрам мы и вовсе остаемся бесконечно далеки от них. Но даже в самую темную ночь конституционные нормы продолжают светить подобно звездам, напоминая об избранном однажды пути.

Что заставляет нас заговорить о Конституции именно сейчас, в столь непростое время, к тому же в литературном контексте? В 2024 году, когда писалась эта книга, Основному Закону страны исполнился тридцать один год. Нынешний возраст Конституции — почти мистический или, по крайней мере, символический для русской литературы.

В тридцатиоднолетнем возрасте князь Андрей Болконский, герой романа Льва Толстого «Война и мир», волею обстоятельств заезжает в березовую рощу, посреди которой растет одинокий дуб. Сначала дерево кажется ему корявым, загрубевшим, безжизненным, почти что мертвым. Впрочем, таково его собственное состояние. На тот момент, потеряв жену, Болконский живет в своем имении в кругу самых близких людей. Он безрадостен и, кажется, утратил интерес к жизни.

Скоро князь Андрей снова оказывается в березовой роще. Он как будто ищет встречи с великим деревом как с живым человеком. «Да, здесь, в этом лесу, был этот дуб, с которым мы были согласны, — подумал князь Андрей. — Да где он?»[161] Каково же его удивление, когда знакомый дуб предстает перед ним совсем по-новому: «Старый дуб, весь преображенный, раскинувшись шатром сочной, темной зелени, млел, чуть колыхаясь в лучах вечернего солнца; ни корявых пальцев, ни болячек, ни старого недоверия и горя — ничего не было видно. Сквозь столетнюю жесткую кору пробились без сучков сочные, молодые листья, так что верить нельзя было, что этот старик произвел их»[162]. Увиденное приободряет князя Болконского и возвращает утраченную надежду. «“Нет, жизнь не кончена в тридцать один год”, — вдруг окончательно, беспеременно решил князь Андрей»[163].

В нашем случае тридцать один год исполнился не только Андрею Болконскому (новой России), но и дубу (Конституции). Сегодняшнему поколению тридцатилетних россиян, образующих в любом обществе самую активную, прогрессивную часть, довелось быть ровесником демократической Конституции, что само по себе символично и в то же время ответственно.

Перед тем как вчитаться в конституционный текст, «с чувством, с толком, с расстановкой» проговаривая ее священные слова буквально по слогам, мы предварительно скажем себе в напутствие слова Болконского: «Нет, жизнь не кончена в тридцать один год».

Одно из первых публичных упоминаний слова «конституция» в России относится к декабристскому восстанию 1825 года, когда по известной легенде заговорщики и солдаты скандировали: «Да здравствует Константин (имеется в виду российский цесаревич и брат Николая Первого Константин Павлович. — Прим. авт.) и его жена Конституция!»[164] Декабристы, грезившие о конституционной монархии, надеялись на то, что им удастся силой принудить Сенат утвердить Основной Закон — Конституцию, которая бы набросила узду на монарха и ввела демократические свободы для подданных.

Провал восстания и жестокая расправа над заговорщиками надолго заставили замолчать поборников конституционного развития многострадального Отечества. Патриархальную застывшую Россию того времени мы хорошо знаем по произведениям Александра Островского. Вся страна напоминала город на Волге Калинов из пьесы «Гроза», где жить людям нового типа невыносимо и душно. Но и в таких условиях общество чувствует неизбежность перемен, хотя еще не может освободиться от пережитков старого строя, кандалами висящих на ногах целой эпохи. Таким образом, разговоры о Конституции оставались для той России преждевременными.

В 1860-е годы на волне великих реформ, провозглашенных царем Александром Вторым, тема конституции возвращается на страницы газет и журналов. В 1861 году публикуется так называемая прокламация «Великорусс», авторство которой приписывалось Николаю Чернышевскому, где заявлялось о необходимости принятия демократической конституции. В императорском доме к этой инициативе, как несложно догадаться, отнеслись без большого энтузиазма: Чернышевского поместили под надзор полиции, а через полгода и вовсе арестовали.

После Чернышевского к конституционной проблеме обращались и другие литераторы. Правда, в писательской среде никогда не существовало единодушия по этому вопросу.

Кажется, одно из самых едких высказываний принадлежит Михаилу Салтыкову-Щедрину. В «Книге о праздношатающихся» 1876 года устами своего персонажа автор произносит следующие слова: «Я сидел дома и, по обыкновению, не знал, что с собой делать. Чего-то хотелось: не то конституции, не то севрюжины с хреном, не то взять бы да ободрать кого-нибудь. Заполучить бы куш хороший — и в сторону. А потом, “глядя по времю”, либо севрюжины с хреном закусить, либо об конституции помечтать. Ах, прах ее побери, эту конституцию! Как ты около нее ни вертись, а не дается она, как клад в руки! Кажется, мильон живых севрюжин легче съесть, нежели эту штуку заполучить!»[165] В этих строках сквозит безразличие, усталость от бесконечной, пустопорожней болтовни, неверие в то, что писаным законом возможно что-либо исправить и «починить» в стране.

При этом Салтыкова-Щедрина нельзя назвать противником конституции или конституционным нигилистом, он скорее выступает в обличье агностика: «Ах, нынче и в провинциях много этих поджарых развелось. Ищут, нюхают, законы подводят. И в клубы проникли: сперва один, потом другой, потом, глядишь, уж и в старшины попадать начали. Брякнешь при нем: конституция! — а он: вы, кажется, существующей формой правления недовольны?.. А мне что!.. форма правления… эка невидаль! Какая тут форма правления! Я так… сам по себе… Разговаривал!»[166] Российское общество, по Салтыкову-Щедрину, не противится конституции, но до конца не понимает ее и оттого боится грядущих перемен.

В совершенно другом ключе высказывался Федор Достоевский в письме от 21–22 марта (2–3 апреля) 1868 года, адресованном поэту Аполлону Майкову: «…наша конституция есть взаимная любовь монарха к народу и народа к монарху. Да, любовное, а не завоевательное начало государства нашего (которое открыли, кажется, первые славянофилы) есть величайшая мысль, на которой много созиждется. Эту мысль мы скажем Европе, которая в ней ничего ровно не понимает»[167]. Напомню, что к 1868 году Достоевский окончательно отказывается от своих революционных воззрений молодости, утверждается в народности и славянофильстве, отчего его взгляд на конституцию не кажется удивительным.

По мысли Достоевского, России нужен не новый писаный документ — свод законов, именуемый конституцией, а такое государственное устройство, которое основывалось бы на полюбовном сосуществовании царя и народа. Подобное устройство и можно считать наиболее совершенной конституцией для русского государства, утверждает Достоевский.

Что же касается монархических убеждений, то они у Достоевского весьма самобытные. Писатель позиционирует себя в качестве убежденного сторонника царской власти, но при этом не оправдывая и не желая всевластия и самодурства царя. Напротив, Достоевский исходит из того, что государю, а в его лице и всему государству, надлежит завоевывать любовь народа. Иными словами, «любовь монарха к народу и народа к монарху» предполагает старания государя, но никак не покорность подданных, готовых терпеть любые страдания и унижения.

Важно заметить, что Достоевский формируется как монархист в то время, когда Александр Второй проводит свои великие реформы: это отмена крепостного права в 1861 году, финансовая и университетская реформы 1863 года, земская и судебная реформы 1864 года, ослабление цензуры в том же году. Коренные преобразования той поры сопоставимы по своей прогрессивности и новаторскому характеру с петровскими реформами: они выдвинули Россию в число наиболее развивающихся стран Европы. Стало быть, народу, по мнению Достоевского, надобно любить лишь хорошего (любящего) царя, а как быть с плохим царем — автор прямо не говорит.

Русский народ у Достоевского награждает правителей беспримерной любовью: «У нас народ всякому царю нашему отдавал и отдает любовь свою и в него единственно окончательно верит. Для народа — это таинство, священство, миропомазание»[168]. Но народная любовь для царя — не дар, а возвратный кредит. В частности, писатель говорит о больших ожиданиях народа от государя, с которыми тому следует считаться и искать скорое решение. Например, автор упоминает «об расстройстве наших железных дорог (новопостроенных), об земских делах, об печальном состоянии колоний»[169]. И обо всем этом должен заботиться русский царь.

Третья волна общественных споров о необходимости конституции приходится на начало ХХ века. Тогда Россия уже стоит на пороге первой русской революции, по стране прокатилась волна стачек и забастовок. Важная дата в русской истории — 17 октября 1905 года, когда император Николай Второй принимает «Высочайший Манифест об усовершенствовании государственного порядка». Этот архиважный конституционный акт дореволюционной России учреждает парламент, Государственную думу, признает за российскими подданными фундаментальные права и свободы — «незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов»[170].

На этом историческом фоне представляют интерес фигуры Льва Толстого и Максима Горького. Первый к тому моменту снискал прижизненную славу классика русской литературы. Второй, тогда еще молодой писатель, тоже пользовался большой популярностью у читателей.

Судя по письму Горького журналисту Владимиру Поссе в 1901 году, будущий буревестник революции видел в конституции либеральную затею, почти не способную серьезным образом поменять ход вещей: «…у либералов — совершенно ускользает почва из-под ног. <…> Они, несчастные, мечутся из стороны в сторону и говорят о необходимости конституции. (Есть слухи, что будто бы питерское начальство тоже бы не прочь дать плохонькую конституцию, но не видит — кому можно ее дать?) <…> Они этого не любят, злятся, топорщатся, и все сильнее растет их желание получить конституцию»[171]. Для Горького вопрос о конституции, кажется, не относится к интересам всего общества, а представляет собой бессмысленную забаву либералов.

Однако если бы все-таки конституцию, даже самую плохонькую, по выражению Горького, приняли в царской России, она изменила бы жизнь не только либералов, но и всего российского народа, хотя бы из-за неизменного драматургического принципа, известного как чеховское ружье: если в начале пьесы на стене висит ружье, то к концу пьесы оно должно выстрелить. Конституция, как и ружье, висящее на стене, рано или поздно выстрелила бы.

О том, что и в усадьбе Льва Толстого часто звучал конституционный вопрос, говорят дневники врача, лечившего великого писателя, Душана Маковицкого. В его «Яснополянских записках» — подробном, почти ежедневном жизнеописании дома Толстых — можно встретить немало записей, относящихся к 1904–1905 годам. Они практически дословно протоколируют беседы гостей и членов семьи Толстого. Из записей следует, как яснополянский старец активно интересовался спором о конституционном будущем России.

Вместе с тем отношение Толстого к конституционной проблеме не отличается последовательностью. В декабре 1904 года он, с одной стороны, одобряет идею о введении конституции, но, с другой стороны, не торопится переоценивать ее успех: «Если бы была введена конституция… меня это порадовало бы, как меня радует свежий снег, когда санный путь плохой. Конституция — это маленькое дело в движении человечества вперед, [такое же, как] религия, наука, искусство, война. А тут эту маленькую вещь ставят выше всего, а другими пренебрегают»[172].

Но уже 1 января 1905 года, то есть спустя всего лишь несколько дней, Толстой заметно радикализируется, заявляя, что конституция есть «замаскированная форма насилия; монархизм — явная, видная, и с ней легче бороться»[173]. Сложно сказать, какие именно обстоятельства повлияли на перемену, но понятно, что предреволюционные события и предчувствие грядущего хаоса беспокоят Толстого, в конституционном вопросе он видит симптом тяжелого недуга, которым больна Россия.

Еще через два месяца, в конце февраля, Толстой, по свидетельству Маковицкого, раздраженно заявляет: «Конституция не может привести ни к какому улучшению положения; она не может принести свободы. Все правительства держатся на насилии и угрозах, а это противно свободе. <…> Агитация в пользу конституции может привести только к обманчивым результатам. Народ в действительности ничего общего не имеет с конституцией»[174].

Проходит две недели, и 15 марта Толстой как будто дополняет свою недавнюю мысль и теперь выступает не против самой конституции, а против людей, которые могут исковеркать ее букву и дух: «Что тут конституция? <…> Тут конституция ничего не поделает, потому что везде могут быть такие безнравственные люди»[175].

Однако спустя полтора месяца, 26 апреля, Толстой опять сомневается в надобности конституции, полагая, что закон для народа как хомут для лошади, так как «конституции нельзя утверждать как неизменное, вечное, т[ак] к[ак] “воззрения народа развиваются и видоизменяются”»[176].

В мае Толстой сдается и признает: «Конституция хороша, если бы была достигнута без убийств, озверения. Но этот путь к ней — убийства тысяч, а хуже того, озверение сотен тысяч…»[177] Кажется, именно к маю 1905 года Толстой с ясностью осознает, что вопрос о конституции нельзя недооценивать, хотя бы потому, что расплачиваться за ошибки придется кровью.

Перед самым принятием Манифеста 17 октября 1905 года Толстой в очередной раз успевает разувериться в положительном значении конституции: «Нет, напротив, направляются умственные способности на ненужное, пускается вода не на то колесо…»[178]

Можно и дальше наблюдать хронологию того, как трансформируются представления русских писателей о ценности конституции в писательской среде, но нельзя не констатировать некоторую общность их взглядов.

Несмотря на то что Федор Достоевский, Михаил Салтыков-Щедрин, Лев Толстой и Максим Горький — представители разных политических течений и даже поколений, все они весьма настороженно относятся к идее о принятии писаной, то есть кодифицированной, сведенной в единый документ конституции. Достоевский предлагает довольствоваться взаимной любовью между царем и народом, остальные и вовсе не видят в конституции силу, способную повернуть исторический процесс или благотворным образом повлиять на жизнь Отечества. Это можно назвать конституционным агностицизмом, но вряд ли нигилизмом.

В целом нигилизм в русской литературе воспринимался с некоторым осуждением. Даже тургеневский Базаров, главный символ русского нигилизма, с горечью признается: «Я нужен России… Нет, видно, не нужен. Да и кто нужен? Сапожник нужен, портной нужен, мясник… мясо продает… мясник… постойте, я путаюсь…»[179] Под влиянием этой традиции ценность конституции в литературе не отрицается полностью, но и не осознается в полной мере, что наглядно подтверждают бесконечные колебания взглядов Толстого. Вопрос о том, нужно ли принимать конституцию, временно остается без ответа.

Мысль о писаной конституции, как правило, высказывалась в либерально-демократической среде. Вполне резонно, что политической силой дореволюционной России, выступавшей за принятие конституции, были именно конституционные демократы (кадеты), придерживавшиеся либеральных взглядов.

Сама идея конституции исторически восходит к философии либерализма. В «Истории одного города» Михаила Салтыкова-Щедрина Глуповым руководит либеральный градоначальник Двоекуров, о котором сказано: «Преемники Двоекурова с умыслом уничтожили его биографию, как представляющую свидетельство слишком явного либерализма и могущую послужить для исследователей нашей старины соблазнительным поводом к отыскиванию конституционализма (курсив наш. — Прим. авт.)»[180]. Салтыков-Щедрин, будучи человеком в высшей степени наблюдательным и проницательным, не мог не понимать, что либерализм и конституционализм неразрывно связаны между собой.

Все то, что не соответствует либеральным ценностям, нельзя называть и конституцией в подлинном, историческом смысле этого слова. Поэтому все четыре советские Конституции — 1918, 1924, 1936 и 1977 годов — были конституциями лишь наполовину, ведь все демократическое в них звучало формально и почти никогда не реализовывалось на деле. Тогда как первой по-настоящему демократической конституцией, принятой после Манифеста 17 октября 1905 года, стала нынешняя Конституция 1993 года.

В современной России, как и полтора века назад, немало скептиков, не видящих разницы между действующей Конституцией и «севрюжиной с хреном». Нередко можно услышать, что закон, написанный в эпоху лихолетья — в «лихие девяностые», — навязан российскому народу не то варягами, не то врагами. Такой довод, конечно же, не выдерживает никакой критики. Процесс работы комиссии юристов над текстом Основного Закона хорошо задокументирован и освещался в печати, а сам проект Конституции был утвержден не на тайном съезде мирового правительства, а на всенародном голосовании 12 декабря 1993 года. В память о том событии мы каждый год празднуем День Конституции. Так что наша Конституция что ни на есть родная, никем не навязанная.

Не только в России, но и за границей к собственным конституциям иногда относятся с некоторым пренебрежением. Американский президент Франклин Рузвельт, говоря об обучении в Гарвардском университете, шутливо сравнил занятия по конституционному праву с настольной лампой без шнура. И правда, порой кажется, что Конституция так же далека от нас, как солнце от земли. А бывает, что солнце прячется за облаками и тучами. По ночам же его совсем не видно, только лунное отражение напоминает нам о небесном светиле. Но разве все это позволяет нам сомневаться в пользе солнца?

С этими мыслями мы и приступаем к неторопливому чтению Конституции Российской Федерации.

МЫ

Преамбула Конституции Российской Федерации

Мы, многонациональный народ Российской Федерации,

соединенные общей судьбой на своей земле,

утверждая права и свободы человека, гражданский мир и согласие,

сохраняя исторически сложившееся государственное единство,

исходя из общепризнанных принципов равноправия и самоопределения народов,

чтя память предков, передавших нам любовь и уважение к Отечеству, веру в добро и справедливость,

возрождая суверенную государственность России и утверждая незыблемость ее демократической основы,

стремясь обеспечить благополучие и процветание России,

исходя из ответственности за свою Родину перед нынешним и будущими поколениями,

сознавая себя частью мирового сообщества,

принимаем КОНСТИТУЦИЮ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ.

Первое слово Конституции — «мы». Это слово, встречающееся в Конституции лишь единожды, определяет дух и назначение всего конституционного законодательства.

Появление «мы» в тексте главного закона страны неслучайно. После распада Советского Союза предстояло сконструировать новую национальную идентичность. Если прежде жители РСФСР называли себя советскими людьми и «советскость» лежала в основе их самоидентификации, то политические изменения начала 1990-х годов потребовали создания новых форм обозначения гражданственности, которые были бы близки всем жителям демократической России.

Почти сразу стало очевидно, что невозможно искать корни общенационального единства и самости в религии, этнической принадлежности или политической идеологии. Эти попытки уже предпринимались в нашей истории, но в итоге потерпели фиаско. Только обновленная Конституция могла бы объединить российский народ в переломный момент его истории.

Граждане любой страны — Россия здесь не является исключением — напоминают жителей большого многоквартирного дома в спальном районе на окраине мегаполиса. Они принадлежат к разным поколениям, у них разный цвет кожи, разрез глаз, они говорят на разных языках, предпочитают разную кухню, молятся разным богам и по-разному проводят досуг. Соседи по лестничной клетке до хрипоты спорят о мелочах: в каких горшках лучше всего выращивать цветы или какими красками должны быть выкрашены скамейки у подъездов? В такие минуты кажется, что у жильцов нет и не может быть ничего общего.

Но и самые разные люди в конечном счете находят общий язык. Нередко их разделяют лишь частности, тогда как по более общим вопросам они проявляют солидарность и взаимопонимание. В масштабах государства объединяющие, самые важные правила и принято записывать в конституциях.

Если использовать известную аналогию о курице и яйце, Конституцию 1993 года вряд ли можно назвать курицей. Она не породила тысячелетний народ России, но позволила ему обрести долгожданную свободу и самостоятельно определить, каков он и какое будущее для себя видит.

Александр Пушкин одним из первых попытался создать единый портрет российской нации. Считается, что роман «Евгений Онегин», который Виссарион Белинский назвал энциклопедией русской жизни, показывает тогдашнее общество в миниатюре. На страницах произведения мы видим и вельмож, и крестьян, и богачей, и бедняков.

Известно множество примеров того, как в пушкинскую эпоху прогрессивно настроенные дворяне сочувствовали крепостным и всячески старались улучшить их быт[181]. Таким был, кстати, и сам Онегин, который, по описанию Пушкина, «ярем он барщины старинной оброком легким заменил»[182].

Но какую бы заботу ни проявлял Онегин о крестьянах, крепостные у Пушкина остаются почти безмолвными. На тот момент их судьба зависела не от них самих, а от милосердия или, наоборот, жестокости хозяев. Строго говоря, крестьяне не считались людьми в полном смысле этого слова, поэтому большая часть текста «Евгения Онегина» посвящена дворянству, их судьбам и семейным перипетиям, тогда как персонажи-крестьяне всегда малозначительны и обитают на задворках повествования. В тех случаях, когда по тексту «Евгения Онегина» встречается местоимение «мы», оно чаще всего не относится к крепостным.

Все предрассудки истребя,

Мы почитаем всех нулями,

А единицами — себя.

Мы все глядим в Наполеоны;

Двуногих тварей миллионы

Для нас орудие одно;

Нам чувство дико и смешно[183].

Конечно, нельзя судить обо всей русской литературе по одному, даже выдающемуся произведению. Другие писатели также обращались к образу подневольных крестьян, но и они в итоге рисовали не полноценных персонажей, а героев второго плана (например, несчастные крепостные, принадлежавшие Плюшкину в «Мертвых душах» Николая Гоголя).

До середины XIX века русский крестьянин, не обладая равными правами с барином, не мог входить в ту же общественно-политическую общность, гражданскую нацию, что и дворяне. Между тем равные права у всех граждан — непременное условие для построения единой нации. О крепостных главные герои если и говорят, то либо из жалости, либо в контексте их отношений с господами. Разумеется, в таком обществе не могло быть единого «мы». В несвободном обществе по определению нет места для общей гражданственности.

После отмены крепостного права Россия все еще была далека от демократических идеалов: различались права женщин и мужчин, в чиновничьих кабинетах и судебных палатах не находили равную защиту русские и народы окраин, христиане и иноверцы. Страна подошла к 1917 году практически разуверившейся в том, что ее жители смогут говорить о себе «мы».

Октябрьская революция, сломавшая прежний жизненный уклад, дала шанс решить давнишние проблемы. Этим шансом большевики, однако, воспользовались весьма специфически. Разрушив прежнюю Россию, которую революционеры называли тюрьмой народов, советская власть принялась за крайне рискованный социальный эксперимент.

В эпоху революционных преобразований как никогда вовремя выходит роман Евгения Замятина «Мы», написанный в 1920-м и опубликованный в 1924 году. Позже он окажется для страны пророческим.

В «Мы» события разворачиваются в далеком будущем в вымышленном Едином Государстве. Здесь у жителей нет имен, вместо них им присвоены «нумера»: главного героя, талантливого математика, зовут Д-503. Распорядок дня в чудо-городе напоминает жизнь в полумифических коммунах («Утопия» Томаса Мора и «Город Солнца» Томмазо Кампанеллы), где все должно быть подчинено Часовой Скрижали.

«Часовая Скрижаль каждого из нас наяву превращает в стального шестиколесного героя великой поэмы. Каждое утро, с шестиколесной точностью, в один и тот же час и в одну и ту же минуту мы, миллионы, встаем как один. В один и тот же час единомиллионно начинаем работу — единомиллионно кончаем. И, сливаясь в единое, миллионнорукое тело, в одну и ту же, назначенную Скрижалью, секунду, мы подносим ложки ко рту и в одну и ту же секунду выходим на прогулку и идем в аудиториум, в зал тэйлоровских экзерсисов, отходим ко сну…»[184] Поначалу читателю даже кажется, что жители вполне довольны такой жизнью.

Единое Государство впечатляет продуманностью, всеохватностью, возможностью контролировать людей, их помыслы и действия. Так, для встреч с женскими «нумерами» главному герою необходимо получать «билетики», которые сверяют дежурные и выдают удостоверение на право уединиться и опустить шторы. «Это право у нас только для сексуальных дней»[185].

Но и в таких условиях люди, пускай и украдкой, влюбляются, заботятся друг о друге, а главное, продолжают мечтать. Встречи с нумером I-330 меняют Д-503 и его натуру настолько, что он даже чувствует себя больным. В медицинское бюро, в которое приходит главный герой из опасений за здоровье, ему ставят неутешительный диагноз: «По-видимому, у вас образовалась душа»[186].

Мечтающий человек, к тому же наделенный душой, крайне опасен для Единого Государства, потому что такой человек обязательно прозреет и никогда не смирится с бесправием и несвободой. Когда власти узнают о готовящейся революции, они повелевают гражданам пройти через Великую Операцию, то есть удалить из мозга центр фантазии. Люди, не способные мечтать, не будут представлять угрозы Единому Государству, а станут покорно исполнять любые приказы.

Для Замятина местоимение «мы» наполнено трагическим и драматическим содержанием. Для него «мы» — антитеза «я»: «мы» не умеют любить, жалеть, мечтать, самостоятельно принимать решения; все это доступно лишь «я».

В 1920 году Замятин становится свидетелем зарождения Советского государства, которому и посвящает свой роман. Социалистическое устройство, где всякий индивидуализм признается буржуазным пережитком, вызывает в авторе глубокое отвращение и отторжение. Посыл романа прозрачен: обществом, где человек лишен личной свободы, удобно управлять, но оно абсолютно не пригодно для жизни, там «я» растворяется в «мы».

В свою очередь, преамбула Конституции 1993 года находит удачный компромисс между «я» и «мы». Здесь не только вводится общая категория («мы» как народ Российской Федерации), но и подчеркивается индивидуальность каждого гражданина («утверждая права и свободы человека…»). В свою очередь «мы» — это не математическая сумма множества «я», а общность истории, традиций и будущего конкретных людей, проживающих на территории России.

«Мы» в конституционной преамбуле наиболее полное и значимое понятие, но при этом оно не подчиняет человека, не превращает его в безропотный «нумер», а наделяет широкими правами и признает его индивидуальность.

И все-таки кто это — мы? Сегодня большинство наших соотечественников называют себя россиянами. Примечательно, что в обиходе это слово появилось сравнительно недавно, после распада Советского Союза, хотя в русском языке использовалось и раньше. В одном из первых стихотворных опытов Пушкина, относящихся к царскосельскому периоду, читаем:

О, громкий век военных споров,

Свидетель славы россиян!

Ты видел, как Орлов, Румянцев и Суворов,

Потомки грозные славян,

Перуном Зевсовым победу похищали…[187]

В приведенном отрывке слово «россияне» употребляется в возвышенном, исполненном пафоса стиле.

Поначалу, после принятия Конституции, мало кто в России идентифицировал себя так. Однако со временем — в том числе благодаря литературе — это слово проникло в бытовую речь. Первый президент России Борис Ельцин немало поспособствовал тому, чтобы этот термин окончательному вошел в нашу повседневную жизнь. Глава государства активно использовал в своих выступлениях обращение «дорогие россияне» наравне с «дорогими соотечественниками».

Сейчас слово «россиянин» можно услышать в разговоре случайных прохожих на улице и на уроках в школах, оно часто встречается в заголовках газет: «Россияне рассказали, как проведут новогодние праздники», «Россиян предупредили о росте цен» и так далее. Это само по себе свидетельствует о важных изменениях в российском обществе: сформировалась самоидентификация граждан, заложены основы общенациональной гражданственности, ощущается наше «мы».

«НЕ ДУМАЙТЕ, ЧТО РЕСПУБЛИКА — ЭТО ПИРОГ, ОБЪЕДЕНИЕ»

Статья 1

1. Российская Федерация — Россия есть демократическое федеративное правовое государство с республиканской формой правления.

2. Наименования Российская Федерация и Россия равнозначны.

Первая статья Конституции дает краткий, но вполне исчерпывающий юридический портрет российской государственности: демократия, федерация, республика. В этом ряду особенно важно слово «республика», что переводится с латыни как общественное, то есть общее дело. Выходит, по Конституции Россия есть общее дело каждого из нас, ее граждан.

Путь России к республике был долгим и тернистым. Первые республики (господарства) возникли в древних Пскове и Новгороде. Там землями управляли не единоличные владыки, а боярские советы, вече и князья, причем сообща. Разумеется, подобное управление все еще нельзя назвать демократическим: в нем, как под микроскопом, видно феодальное неравенство и сословность, не изжито бесправие женщин и иноверцев.

Рассмотрение вопросов на вече мало напоминало современные заседания в европейских парламентах, где спикер палаты любезно вызывает депутатов к микрофону и просит соблюдать регламент. Знать, духовенство, бояре и прочие горожане — свободные мужи — собирались на центральной площади, чтобы шумно обсудить общие проблемы и принять решение не поименным голосованием, а выкриками из толпы. Несмотря на множество различий между вече в средневековых русских городах и современными парламентами, нужно отдать должное псковичам и новгородцам: они первыми осознали значение народного представительства и сделали шаг навстречу республиканским идеалам.

В остальных русских княжествах — от Киевского до Московского, от Тверского до Владимиро-Суздальского — в период феодальной раздробленности преобладал традиционный авторитарный способ управления землями под началом местного князя. После создания единого Русского государства в конце XV века именно эту форму управления и воспринял государь всея Руси.

К XIX веку в российском общественном сознании и прежде всего в среде прогрессивной интеллигенции зарождается миф о народе как о хранителе универсальной житейской мудрости. Плохими могут быть отдельные крестьяне, разночинцы, чиновники, попы, губернаторы и даже самодержец, но народ всегда священен, его авторитет непререкаем. Однако литература отказывалась принимать этот благостный образ и всячески его ломала.

Например, описывая запорожское казачество, Николай Гоголь подробно говорит о буднях Сечи: «…хмельные казаки в числе нескольких человек повалили прямо на площадь, где стояли привязанные к столбу литавры, в которые обыкновенно били сбор на раду»[188]. Бесстрашные, храбрые, отчаянные в бою, казаки здесь не похожи на былинных богатырей. Они обескураживают безответственностью и ветреностью. Отправляясь для голосования в раду, они не осознают последствий своих решений, голосуют совсем необдуманно.

«Некоторые из трезвых куреней хотели, как казалось, противиться; но курени, и пьяные, и трезвые, пошли на кулаки. Крик и шум сделались общими. Кошевой хотел было говорить, но, зная, что разъярившаяся, своевольная толпа может за это прибить его насмерть, что всегда почти бывает в подобных случаях, поклонился очень низко, положил палицу и скрылся в толпе»[189]. Так казаки приступают к выборам нового кошевого — правителя коша, казацкой общины. Все проходит спонтанно, с задором и драками.

Гоголь, как самобытный воспеватель родного края, не высмеивает земляков и не желает показать их несуразными. Однако, по его мнению, подобные сцены достоверно отражают упрямый нрав и характер казаков, их непримиримость и суровость. В свою очередь, юридическое сознание не способно принять такую действительность: гоголевские казаки слишком свободны, их свобода близка к анархии и вседозволенности.

Народная стихия, сама по себе бесконтрольная и неукротимая, нередко таит в себе жестокость, на которую порой не способно даже государство. В коротком рассказе Михаила Шолохова «Председатель Реввоенсовета республики», входящем в цикл «Донских рассказов», есть сцена общения двух казаков.

Первый — Богатырев — служил у красного командарма Буденного, а теперь назначен председателем Реввоенсовета. Второй — бандит Фомин, тоже из казаков, но советской власти не признающий, — требует от Богатырева не иметь дела с большевиками. Главный герой, конечно же, ослушивается бандитского веления. В отместку люди Фомина убивают «секлетаря» Богатырева, Никона, изрубив того шашками. «Штаны и исподники у Никона были спущенные ниже, и половой вопрос весь шашками порубанный до безобразности. Больно мне стало глядеть на такое измывание, отвернулся»[190].

Затем достается и самому Богатыреву: «Начали они меня очень хладнокровно рубать, и упал я на сыру землю. Фомин из нагана вдарил два раза, грудь мне и ногу прострелил, но тут услыхал я со шляха: Пуць!.. Пуць!..»[191] От расправы героя спасает станичная милиция, которая отбивает своего председателя от преступников.

Шолохову важны детали жестокости банды Фомина, потому что в них раскрываются характеры героев и дух времени. Традиции вольного казачества, помноженные на хаос Гражданской войны, приводят к страшным трагедиям.

Богатырев и Фомин показаны как непримиримые враги: один борется за красных, другой — против них. Но есть в них и общая черта: оба они фанатичны в своей службе. Чудом уцелевший Богатырев, которому после нападения фоминцев ампутировали простреленную ногу, заявляет, лежа на больничной койке: «…ежели на советскую власть обратно получится нападение белых гидров и прочих сволочей, то мы из каждого хутора сумеемся сделать крепость и республику, стариков и парнишек на коней посажаем, и я хотя и потерявши одну ногу, а первый категорически пойду проливать кровь»[192]. Эти слова — не дань идеологии, а реалии, которые были лично известны Шолохову. Никакая жестокость и безрассудство эпохи не могут сломать этих людей, заставить их отказаться от убеждений.

Михаил Булгаков тоже сомневался в том, что народ может быть сам себе хозяином. Многие его народные персонажи — Швондер и Шариков в «Собачьем сердце», председатель жилтоварищества Никанор Иванович Босой из «Мастера и Маргариты» — не вызывают большой симпатии у читателя. Типаж простых людей весьма далек от чарующих идеалов народников XIX века. Обретя власть, Богатыревы и Фомины, Швондеры и Босые не осчастливят ни себя, ни собственную страну. Как тогда творить с такими людьми общее дело?

На этот вопрос отвечает другой булгаковский герой, Василий Иванович Лисович (Василиса) из «Белой гвардии», владелец дома, в котором семейство Турбиных снимает квартиру: «Я убежденный демократ по натуре и сам из народа. <…> Все, что вы видите здесь, и все, что сегодня у меня отняли эти мошенники, все это нажито и сделано исключительно моими руками. И, поверьте, я никогда не стоял на страже старого режима, напротив, признаюсь вам по секрету, я кадет, но теперь, когда я своими глазами увидел, во что все это выливается, клянусь вам, у меня является зловещая уверенность, что спасти нас может только одно… <…> Злейшая диктатура, какую можно только себе представить… Самодержавие…»[193] Эти слова звучат как приговор всем прошлым и будущим демократическим начинаниям.

Будто откликается на слова Булгакова герой Солженицына Илья Исакович в «Красном колесе»: «Не думайте, что республика — это пирог, объедение»[194]. В общем, эти слова вполне могли принадлежать и самому Солженицыну, не скрывавшему почвеннических взглядов.

Значит ли сказанное, что республиканизм чужд природе российского человека? Можно ли говорить, что нам всегда требуется тиран и деспот? Ведь именно на это свойство нашего народа ссылаются сторонники «сильной руки».

Здесь нужно оговориться: русская литература представлена писателями не только либерального, но и весьма консервативно толка. Символично, что и среди последних большинство составляют те, кто верит в возможность России быть свободной, подобной западным державам. Почти все писатели в один голос твердят: наш мужик не глупее, не вороватее, не нахальнее и ничем другим не хуже англичанина, француза и немца. В российском обществе, пускай и несовершенном, много пороков и неискоренимых бед, но и на его плодородной почве однажды прорастет демократическая республика.

Но каждый раз, когда ракетоноситель под названием «Российская Республика» готовится к взлету с космодрома, что-то в нем обрывается, двигатель затухает, и полет приходится отложить по техническим причинам. Ко всеобщему изумлению, космонавты, потратившие сотни часов на предполетную подготовку и испытания, не огорчаются, словно они никогда и не желали избороздить космические пространства.

Последнюю мысль однажды выразил Константин Левин из «Анны Карениной», напоминающий ходом мыслей и рассуждений самого Льва Толстого: «Я думаю, что двигатель всех наших действий есть все-таки личное счастье. Теперь в земских учреждениях я, как дворянин, не вижу ничего, что бы содействовало моему благосостоянию. Дороги не лучше и не могут быть лучше; лошади мои везут меня и по дурным. Доктора и пункта мне не нужно, мировой судья мне не нужен, — я никогда не обращаюсь к нему и не обращусь. Школы мне не только не нужны, но даже вредны, как я тебе говорил. Для меня земские учреждения просто повинность платить восемнадцать копеек с десятины, ездить в город, ночевать с клопами и слушать всякий вздор и гадости, а личный интерес меня не побуждает»[195].

Причем Левин не полуграмотный крестьянин, он молодой образованный помещик. Он не возлежит, подобно Обломову, на диване, а энергично преобразует мир вокруг себя. Будучи решительным, любящим жизнь, увлеченным насущными проблемами собственного имения, он не понимает, зачем ему заниматься земскими — общественными — делами, если прямой пользы от этого никакой нет.

В русской литературе часто встречаются многочисленные зарисовки, изображающие тщетные попытки людей из народа научиться управлять страной и собственной жизнью. Однако это нельзя воспринимать как гимн всевластию и тирании. На пути к подлинному народовластию неизбежны просчеты, но такие ошибки не опровергают верности цели, а лишь ставят под сомнение правильность выбранного пути.

Наша литература никогда не идеализировала российский народ, но не отрицала и другого: никакого будущего у страны без участия самого народа быть не может. В «Повести о том, как мужик двух генералов прокормил» Михаила Салтыкова-Щедрина перед нами предстают отставные генералы, попавшие на необитаемый остров. Оставшись лицом к лицу с дикой природой, стихией, они едва не умирают с голоду. В итоге их спасает простой русский мужик.

Огорчение, разочарование и страхи, которые рождаются в народе от очередных неудач, не говорят о том, что изменения невозможны. Салтыков-Щедрин рассуждает иначе в другой своей сказке — про премудрого «пискаря», который вроде бы и дожил до ста лет, а так ничего и не повидал на своем веку. Страх перед переменами и смирение с несвободой унизительны для человека, они противоречат его природе. Похожую мысль выразит уже в 1990-е годы Булат Окуджава: «На почве страха и тоски рождаются в башке химеры»[196].

В полной мере мысль о республике будет реализована в России лишь тогда, когда каждый ее гражданин наконец осознает то, что в прошлом, к сожалению, не довелось узреть толстовскому Левину: общественное дело — это дело каждого из нас, страх перед ним сравни преступлению. Без общего счастья не может быть счастья личного, как, впрочем, и наоборот.

LIBERAL VALUES

Статья 2

Человек, его права и свободы являются высшей ценностью. Признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина — обязанность государства.

Авторы Конституции, если и сознаются в будущем, что признали человека и его права высшей ценностью по чьему-то велению, немало удивят публику, выдав имена своих «советчиков»: Александр Пушкин и Николай Гоголь, Федор Достоевский и Андрей Платонов. Действительно, тема человека и его самоценности начинает волновать русских писателей не позднее рубежа XVIII–XIX веков, став едва ли не самой важной философской проблемой в литературе.

Но насколько изменились представления россиян об общих ценностях и насколько они созвучны мыслям наших предшественников? К слову, в действующей Конституции слово «ценности» упоминается больше десяти раз — в контексте культурных, материальных и так называемых традиционных семейных ценностей.

Над ценностями иронизирует Виктор Пелевин в «Generation П». «А ты не знаешь случайно, откуда это слово взялось — “лэвэ”?» — спрашивает один из его персонажей, на что получает циничный ответ: «Это от латинских букв “L” и “V”. Аббревиатура liberal values[197]»[198]. По такой логике для современной России, провозгласившей в начале 1990-х годов возвращение к либерально-демократическому, капиталистическому пути развития, деньги должны быть важнейшей ценностью. Эта мысль восходит к старинному выражению британского деятеля профсоюзного движения Томаса Даннинга, что нет такого преступления, на которое не пошел бы капиталист ради прибыли в триста процентов[199]. Именно Даннинга цитирует Маркс в «Капитале»[200].

Однако подобный взгляд вульгаризирует либерализм и противоречит духу Конституции. В российском законодательстве выстроена ясная иерархия конституционных ценностей, на вершине которой находится человеческая личность. Человек — вот главная либерал вэлью, но никак не деньги. Человек не измерим рублями и золотом. Он не просто ценен в глазах Конституции, он бесценен. И 2-я статья Конституции ясно говорит об этом: человек, и только он, — высшая ценность нашего общества. Блеск бриллиантов и изумрудов, исходящий от всех прочих ценностей, меркнет по сравнению с ослепляющим светом человека.

Многие слышали словосочетание «маленький человек»[201]. В 1840 году Виссарион Белинский пишет рецензию на вышедшую ранее пьесу Николая Гоголя «Ревизор»: «…горе маленькому человеку, если он, считая себя “не имеющим чести быть знакомым с г. генералом”, не поклонится ему или на балу не уступит места, хотя бы этот маленький человек готовился быть великим человеком!.. тогда из комедии могла бы выйти трагедия для “маленького человека”»[202]. Смысл этих слов не требовал дополнительных разъяснений для мало-мальски грамотного носителя русского языка первой половины XIX века. Более чем ясны они и сегодня.

Считается, что первым «маленьким человеком» в русской литературе стал Самсон Вырин из «Станционного смотрителя», входящего в пушкинский цикл «Повести покойного Ивана Петровича Белкина». Станционный смотритель, как доходчиво объясняет Пушкин, относится к самому нижнему рангу в чиновничьей иерархии. «Всю досаду, накопленную во время скучной езды, путешественник вымещает на смотрителе. Погода несносная, дорога скверная, ямщик упрямый, лошади не везут — а виноват смотритель»[203].

Единственной отдушиной в безрадостной жизни Вырина была его дочь Дуня. Но весь мир «маленького человека» рушится в одночасье, когда Дуня сбегает от отца с возлюбленным. Теперь она замужем за богатым гусаром Минским и живет в Петербурге. А Самсон Вырин, тоскуя в одиночестве по дочери, спивается и умирает.

Вырин у Пушкина вызывает неподдельное читательское сочувствие. Любопытно, что «маленьким человеком» оказывается именно чиновник, хотя и низшего ранга. Такой чиновник не имеет ничего общего с теми столоначальниками, которых мы видели в литературе прежде.

Для сравнения. В «Путешествии из Петербурга в Москву» Радищев рассказывает, с каким бессердечием и формализмом в чиновничьих кабинетах относятся к чаяниям живых людей, их насущным жалобам и прошениям: «Жалобницы от меня не примут. Спросят, какое я на то имею право; потребуют от меня верющего письма (доверенности. — Прим. авт.). — Какое имею право? <…> Ужели сего мало, что страждет мой согражданин? — Да и в том нет нужды. Он человек: вот мое право, вот верющее письмо»[204]. Радищевских чиновников читатель ненавидит, пушкинского Вырина — жалеет, хотя, возможно, станционный смотритель и сам бывал груб с проезжими, требовал бестолковых бумаг с подписями и сургучными печатями.

Похожий образ «маленького человека» — и снова чиновника «из одного департамента» — предстает в «Шинели» Николая Гоголя. Титулярный советник Акакий Акакиевич Башмачкин вобрал в себя всю ту бессмысленность и глупость, которую только можно представить в бюрократических буднях. «Какой-нибудь помощник столоначальника прямо совал ему под нос бумаги, не сказав даже “перепишите”, или “вот интересное, хорошенькое дельце”, или что-нибудь приятное, как употребляется в благовоспитанных службах. И он брал, посмотрев только на бумагу, не глядя, кто ему подложил и имел ли на то право. Он брал и тут же пристраивался писать ее»[205]. Гоголь, и сам работавший некоторое время в тогдашнем Министерстве уделов, хорошо знал специфику чиновничьего труда и большого почтения к ней никогда не испытывал.

По сюжету титулярный советник Башмачкин лелеет давнюю мечту — купить новую шинель. Вся его жизнь подчинена этой незамысловатой цели. Поэтому он воспринимает долгожданную обновку как истинное чудо: сама эта деталь крайне важна и в гротескной форме характеризует жалкость чиновничьего мышления. Но в первый же день титулярный советник становится жертвой уличных грабителей, силой отбирающих у него шинель. «Акакий Акакиевич хотел было уже закричать “караул”, как другой приставил ему к самому рту кулак величиною с чиновничью голову, примолвив: “А вот только крикни!” Акакий Акакиевич чувствовал только, как сняли с него шинель, дали ему пинка коленом, и он упал навзничь в снег и ничего уж больше не чувствовал»[206].

Безутешный главный герой обращается к приставу, чтобы отыскать грабителей, но, увы, все безрезультатно. И тут с читателем происходит незаметная перемена: к Акакию Акакиевичу мы больше не испытываем презрения, а воспринимаем его как неразумного ребенка, у которого хулиганы постарше отобрали любимый велосипед.

Не перенеся горя и вскоре простудившись в зимнюю стужу, Акакий Акакиевич Башмачкин умирает, а в Петербурге еще долго будут видеть призрак чиновника, который нападает на прохожих и отнимает у них пальто, шубы и шинели.

Читатель, конечно же, чувствует иронию Гоголя, но также не может оставаться безразличным к боли чиновника. В определенный момент главный герой превращается из бюрократа в обычного человека. Мы, конечно же, свыклись с мыслью, что чиновники бесполезны, а вся их работа только для того и придумана, чтобы усложнять существование простых людей: такой чиновничью братию рисует сам Гоголь. Но автор различает Акакия Акакиевича, «маленького человека», и его безжизненную должность. А когда «узнали в департаменте о смерти Акакия Акакиевича, и на другой день уже на его месте сидел новый чиновник, гораздо выше ростом и выставлявший буквы уже не таким прямым почерком, а гораздо наклоннее и косее»[207]. За смертью Акакия Акакиевича не исчез рабочий стол, за которым тот сидел и изводил бумагу. Теперь там другой человек, и все его отличие лишь в росте и почерке.

Еще более прямолинеен в этой мысли Антон Чехов в рассказе «Человек в футляре». Там после похорон чиновника Беликова один из героев восклицает: «Сколько их еще будет!» Поэтому мы не удивимся, если узнаем, что и сегодня на месте Акакия Акакиевича сидит кто-то другой и, по обыкновению, переписывает отчеты, доклады и справки.

Как смерть чиновника воспринимают сослуживцы, лучше всего показано у Льва Толстого в «Смерти Ивана Ильича». Товарищи по службе, собравшиеся в судебном учреждении, узнают о кончине коллеги: «Кроме вызванных этой смертью в каждом соображении о перемещениях и возможных изменениях по службе, могущих последовать от этой смерти, самый факт смерти близкого знакомого вызвал во всех, узнавших про нее, как всегда, чувство радости о том, что умер он, а не я»[208]. Мысли, реплики чиновников, с трудом способных выразить даже ритуальное сочувствие из-за смерти Ивана Ильича, поражают своим цинизмом и бездушием. Но и здесь Толстой проделывает с читателем тот же литературный фокус, что и Гоголь в «Шинели»: он учит видеть в каждом человеке человека, а значит, и нас самих быть человеками.

Образ еще одного чиновника — тоже титулярного советника — Макара Девушкина из «Бедных людей» Федора Достоевского не просто продолжает, а по-настоящему оживляет традицию «маленьких людей». В жизни Девушкина долгое время не происходит ничего занимательного: он целых тридцать лет служит в учреждении, монотонно делает чиновничью работу, боясь лишний раз привлечь к себе внимание начальства и не поднимая глаз от рабочего стола и своих бумаг.

Неуверенность в себе и непонимание собственной ценности для окружающего мира отравляют существование Макара. Все меняется, когда он, уже совсем немолодой по меркам XIX века, влюбляется в девушку из дома напротив, Вареньку Доброселову. Общение с ней пробуждает ранее неизвестные чиновнику чувства. Он все сильнее увлекается литературой, хотя и толком в ней ничего не смыслит.

По настоянию Вареньки он читает «Станционного смотрителя» Пушкина и «Шинель» Гоголя. На этом месте три «маленьких человека» — пушкинский Самсон Вырин, гоголевский Акакий Акакиевич и Макар Девушкин Достоевского — сходятся в одном времени и месте. Эта встреча — в особенности с Акакием Акакиевичем — оказывается для Девушкина по-своему кульминационной, она приносит ему много боли, хотя и открывает глаза на происходящее вокруг него.

«Маленький человек» несчастлив у Пушкина и Гоголя. Но Девушкин у Достоевского способен на настоящие переживания, которые по определению не доступны героям Пушкина и Гоголя. Он может быть наивным, обиженным, мстительным, смешным, щедрым, тактичным. Если Вырин и Акакий Акакиевич вызывают к себе одну лишь жалость, то образ Макара — куда сложнее. В нем мы видим целый мир и даже желаем ему обрести счастье, огорчаясь, когда ему это не удается.

В «Преступлении и наказании» Федор Достоевский снова препарирует «маленьких людей» в своей писательской лаборатории. Здесь не меньше Раскольникова нас интересует семейство Мармеладовых. Глава его, титулярный советник (очередное совпадение?) Семен Захарович Мармеладов, превратившись в пропойцу, не может быть счастлив сам и также не может приносить счастья своим домочадцам. Дочь его, Соня, и вовсе пала нравами и занимается проституцией.

«Огарок освещал беднейшую комнату шагов в десять длиной; всю ее было видно из сеней. Все было разбросано и в беспорядке, в особенности разное детское тряпье. Через задний угол была протянута дырявая простыня. За нею, вероятно, помещалась кровать. В самой же комнате было всего только два стула и клеенчатый очень ободранный диван, перед которым стоял старый кухонный сосновый стол, некрашеный и ничем не покрытый. На краю стола стоял догоравший сальный огарок в железном подсвечнике»[209]. Описание пространства, где ютятся Мармеладовы, нужно читать как описание внутреннего состояния «маленьких людей».

У героев романа «Преступление и наказание», в особенности Мармеладовых, обнаруживается куда меньше положительных качеств, чем, скажем, у Самсона Вырина или Макара Девушкина. Но Достоевский намеренно усложняет этическую дилемму, стоящую перед читателем. Автор последовательно проповедует христианскую идею о любви к ближнему своему, как бы низко ни пал этот человек во своем грехе. Осуждая грехи героев, Достоевский по-отечески любит каждого из них, прощает пороки и надеется на их перерождение.

Традиция по осмыслению образа «маленького человека», заложенная в XIX веке, не растворилась в XX столетии. Этот типаж в принципе не может исчезнуть с переменой государственной идеологии и политическими настроениями в обществе: время влияет на повадки, предпочтения и образ мысли «маленького человека», но природа его остается прежней.

«Котлован» Андрея Платонова лишь на первый взгляд не похож жанрово и композиционно на повести и рассказы о «маленьком человеке».

Здесь главная тема — рытье котлована для «общепролетарского дома», куда «через год весь местный пролетариат выйдет из мелкоимущественного города и займет для жизни монументальный новый дом»[210]. Работами руководит некий Никита Чиклин, о котором Платонов отзывается весьма сдержанно: «Чиклин имел маленькую каменистую голову, густо обросшую волосами, потому что всю жизнь либо бил балдой, либо рыл лопатой, а думать не успевал…»[211] Другие персонажи, каждый по-своему, тоже вызывают не самые теплые чувства у читателя: они постоянно доносят друг на друга, ведут философские, а на самом деле пустые разговоры о переустройстве мира, воспроизводя газетные штампы и пропагандистские нарративы большевиков.

Персонажами «Котлована» могли бы оказаться и Самсон Вырин, и Акакий Акакиевич, и, конечно же, Макар Девушкин, доживи они до «светлого коммунистического будущего». Такие люди всегда тянутся к котловану, как мотыльки к огню, ища в нем погибель.

Словно насмехаясь над «маленькими людьми» прошлого, говорит артельный активист и «вождь ликбеза» Сафронов: «Из радио и прочего культурного материала мы слышим лишь линию, а щупать нечего. А тут покоится вещество создания и целевая установка партии — маленький человек, предназначенный состоять всемирным элементом!»[212] При социализме «маленькому человеку» предписано занять центральное место на сцене общественной жизни. «Кто был ничем, тот станет всем!» — эти слова из «Интернационала» звучат рефреном для всей эпохи.

Во время стройки к артели прибивается девочка-сирота Настя. Ее сиротство символично: она не похожа на предыдущие поколения детей и несет с собой дух нового времени. «Главный — Сталин, а второй — Буденный. Когда их не было, а жили одни буржуи, то я и не рожалась, потому что не хотела. А теперь как стал Сталин, так и я стала!» — с детской прямолинейностью заявляет она[213].

На смену «маленькому человеку» должен был прийти новый человек, homo sovieticus[214], которого и олицетворяла девочка Настя. Но задуманное невозможно: злой рок противится переменам и физически пожирает невинного ребенка в назидание взрослым. Настя, к которой строители привязались как к дочери, неожиданно для всех заболевает и умирает. Тело девочки закапывают в котловане.

В более поздней советской литературе будет создан новый тип героев, который в действительности новым будет лишь отчасти. Это шукшинские «чудики», повадки и манеры которых до боли напоминают «маленького человека». «Чудики» простодушны и самобытны, их поступки кажутся окружающим бессмысленными, глупыми и непрактичными, но при этом действия «чудиков» пронизаны неповторимой искренностью и внутренней правдой.

Василий Шукшин никогда не скрывал, что материал для произведений о «чудиках» он не придумывал, а лишь подсматривал у самой жизни. «В дурачке, который ходит у нас по улице, больше времени — эпохи, чем в каком-нибудь министре», — пишет он[215]. Здесь слово «дурачок» — не оскорбительное, а наоборот: оно преисполнено сочувствия к человеку из народа. В таком «дурачке», воскресшем «маленьком человеке», всегда больше правды, порядочности и честности, чем в каком-либо другом литературном герое.

С XIX века русские писатели неустанно говорят о «маленьком человеке», а значит, и о каждом из нас. В отличие от персонажей античных мифов о всесильных богах и повестей эпохи романтизма, «маленький человек» малопривлекателен. Он грешен и порочен и, кажется, готов нарушить почти все библейские заповеди.

Большевики пошли на эксперимент: попытались предать забвению «маленького человека» и создать нового человека — суперчеловека и супергероя. В литературоведении таких персонажей называют положительными героями. Все, кто не соответствовал новым идеалам и не шел в ногу с революционным временем, оказывались в гулаговских застенках (например, «Колымские рассказы» Варлама Шаламова). Попытки эти, какими бы благородными ни казались мотивы их инициаторов, изначально были обречены на провал и стоили нашей стране миллионов погубленных судеб.

В советской литературе эпохи застоя «маленький человек», который, кажется, должен был сгинуть в сталинских лагерях, вдруг воскресает вопреки всем стараниям идеологов коммунизма и снова оказывается живым и невредимым, хотя и в несколько новом обличье.

Так, в московских, городских, повестях Юрия Трифонова («Обмене», «Предварительных итогах» и «Другой жизни») главные герои — это переродившиеся «маленькие люди», которые ведут себя не по-советски. Они настолько заняты бытовыми заботами и склоками, что кажутся стороннему наблюдателю «зараженными мелкобуржуазным мещанством»[216]. Впрочем, сам Трифонов отвергал обвинения в мещанстве героев, подчеркивая, что в своем творчестве он пытается понять не особый тип или класс людей, а обычного человека. Реализм трифоновской прозы доказывает, что послеоктябрьские опыты не изменили естественной природы человека. Политические эпохи сменяют друг друга, но жизнь остается прежней, а значит, читается у Трифонова, высшим благом для человека всегда будет сама жизнь.

Примечательно, что столь же внимательно к личности «маленького человека» относится и деревенская проза, которую считали своего рода антиподом городской прозы. В фокусе «горожан» всегда находятся жители крупных городов, как правило Москвы: люди образованные, интеллигентные, которых в любом обществе принято обозначать средним классом. А внимание «деревенщиков» приковано к крестьянам, обитателям захолустных сел, затерянных где-нибудь в Сибири. Известные «деревенщики» — Василий Белов, Валентин Распутин, Федор Абрамов.

У Валентина Распутина образ «маленького человека» красочнее всего прописан в «Последнем сроке». «Мы с тобой, однако, уж две последние старинные старухи (курсив наш. — Прим. авт.) на свете остались. Боле нету», — говорит одна из его героинь. «После нас и старухи другие пойдут — грамотные, толковые, с понятием, че к чему в мире деется. А мы с тобой заблудилися. Теперичи другой век идет, не наш»[217].

«Горожане» и «деревенщики» по-разному устроены в быту, они даже говорят почти что на разных языках: одни изъясняются цитатами из Ивана Бунина и Осипа Мандельштама, а другие — как уже и не услышишь нигде. Их при этом объединяет внутренняя, душевная неустроенность, преодоление которой могло бы изменить целый мир.

Поэтому Конституция 1993 года больше не мифологизирует людей, не приписывает им свойства античных богов и былинных богатырей, не поет осанну. Главный закон нашей страны хорошо видит в гражданах пороки, но и такими любит нас. Конституция дарует самое ценное — право быть самими собой.

«САМЫЙ СТРАШНЫЙ ВРАГ СВОБОДЫ И ПРАВА — ВНУТРИ НАС»

Статья 3

1. Носителем суверенитета и единственным источником власти в Российской Федерации является ее многонациональный народ.

2. Народ осуществляет свою власть непосредственно, а также через органы государственной власти и органы местного самоуправления.

3. Высшим непосредственным выражением власти народа являются референдум и свободные выборы.

4. Никто не может присваивать власть в Российской Федерации. Захват власти или присвоение властных полномочий преследуются по федеральному закону.

«Власть — народу!» — один из самых популярных лозунгов в демократическом обществе.

Сегодня у демократии почти не найдется открытых противников: мало кто осмелится ставить под сомнение правильность демократического устройства. Только умалишенный потребует закрепостить свободных людей, отменить независимые суды и разогнать парламент. Это, однако, не означает, что у демократии нет неприятелей и критиков. Бывает, что ее ругают за слабость, непоследовательность и непрагматичность. В общем, демократии и сегодня приходится доказывать свою полезность и справедливость для общества.

Как уже отмечалось, русская литература, традиционно воспевавшая гуманистические идеалы и почти что врукопашную дравшаяся с деспотией, к народной власти относилась с некоторой опаской. Стали крылатыми слова Петра Гринева, главного героя «Капитанской дочки» Александра Пушкина, описывающего пугачевский бунт: «Правление было повсюду прекращено: помещики укрывались по лесам. Шайки разбойников злодействовали повсюду; начальники отдельных отрядов самовластно наказывали и миловали; состояние всего обширного края, где свирепствовал пожар, было ужасно… Не приведи бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!»[218] Можно было бы предположить, что Пушкин, как представитель русского дворянства, высокомерно видел в народе зверя, таящего опасность для себя и всего государственного уклада. Однако подобное объяснение сильно упрощало бы мировоззрение Пушкина. По всей видимости, будучи умеренным либералом, «солнце русской поэзии» последовательно осуждает абсолютизм, но при этом не спешит очаровываться всевластием толпы.

Позднее, во второй половине XIX века, с ростом революционных настроений литературная критика воспринимает пушкинский скептицизм по отношению к народу как некий анахронизм и ретроградство. Николай Добролюбов, разбирая сюжет «Капитанской дочки», спорит с Пушкиным: «Нам кажется напрасным опасение автора (Пушкина. — Прим. авт.), что в нашего крестьянина невозможно даже вдохнуть дух общины, дух братства и товарищества. <…> Но неужели наш мужичок так привык гнуть спину, неужели ему так приятно проливать [пот] за чужой работой, отказывая самому себе в куске насущного хлеба, — неужели все это сделалось для него такою насущною потребностью, что в него даже нельзя вдохнуть желания лучшей участи? К счастию, факты показывают противное… Равным образом нашему крестьянину нельзя отказать и в духе братства и товарищества»[219]. Точка зрения Добролюбова характерна для прогрессивной интеллигенции второй половины XIX века. В отличие от своих непосредственных предшественников, просвещенного дворянства времен Пушкина, образованные разночинцы и городские интеллектуалы, к которым принадлежал Добролюбов, не видят в народе опасного зверя.

Кстати, по словам Владимира Набокова, «в 60-е и 70-e годы известные критики, эти кумиры общественного мнения, именовали Пушкина олухом и яростно провозглашали, что пара сапог для босого мужика важнее всех Шекспиров и Пушкиных, вместе взятых»[220]. Под известными критиками и кумирами общественного мнения Набоков имеет в виду и Добролюбова. Правда, в официальной печати Добролюбову приходилось считаться с авторитетом Пушкина, поэтому он сравнительно деликатен в критике главного русского поэта. В биографической статье «Александр Сергеевич Пушкин» Добролюбов характеризует поэта как великого и признает, что тот «оказал благотворное влияние, обративши взор народа на дорогу, по которой должны были пройти другие», хотя осторожно критикует за «бесцельное направление исключительной художественности»[221].

Зная политические и философские взгляды Добролюбова, мы можем предположить, что он занимал куда более резкую позицию в отношении Пушкина и вполне мог называть его олухом. К писателям-современникам, позволявшим сомневаться в народной мудрости, Добролюбов относился непримиримо. Если бы «Капитанская дочка» вышла в свет не в 1836 году, а тридцатью годами позже, тогдашняя критика разгромила бы ее.

В 1850–1860-е годы окончательно сменяются господствующие взгляды в среде интеллигенции. На смену умеренным либералам пушкинского толка приходит радикальное революционно-демократическое поколение шестидесятников, чьи голоса с благословения главного редактора «Современника» Николая Некрасова постоянно слышатся со страниц журнала, благодаря чему получают широкую известность в обществе. Это уже упоминавшиеся Николай Добролюбов и Николай Чернышевский[222]. В обществе постепенно утверждается мнение о том, что революционные преобразования неизбежны и у народа есть право вершить собственную судьбу с оружием в руках.

Разумеется, у шестидесятников находится множество оппонентов в консервативной среде. К самым ярким и ярым можно отнести Федора Достоевского, выразившего свои антиреволюционные взгляды в романе «Бесы». В целом же литературный пароход продолжал дрейфовать от правого берега к левому.

Во многом идя на поводу у революционно-демократической критики, Ивана Тургенев создает не самый выразительный образ революционера Инсарова в романе «Накануне».

Сюжет романа таков. Разгорающаяся в Болгарии революция заставляет студента Инсарова, этнического болгарина, бросить учебу в Москве и уехать на родину вместе со своей возлюбленной Еленой, на которой он женится вопреки воле ее родителей. Именно в Елене, а не в безрассудном Инсарове, Тургенев видит новый тип человека: раскрепощенного, волевого, думающего.

Сегодня, спустя более чем полтора столетия после выхода романа, произведение сложно назвать творческой удачей Тургенева: разрыв между личными взглядами автора и Инсаровым в конечном счете приводит к фальшивости, искусственности героя. Подобные сюжеты в произведениях Ивана Тургенева беспощадно высмеивал Владимир Набоков: «Он никогда не поднимался до высот “Мадам Бовари”, и причислять Тургенева и Флобера к одному литературному направлению — явное заблуждение. Ни его (Тургенева. — Прим. авт.) готовность взяться за любую модную общественную идею, ни банальный сюжет (всегда примитивнейший) невозможно сравнивать с суровым искусством Флобера»[223].

Отношение современников к «Накануне» было противоречивым. В статье «Когда же придет настоящий день?» Добролюбов раздраженно называет образ Елены «несмелым, практически пассивным»[224]. Такие персонажи, как Елена, не способны творить историю. Наоборот, они стоят на пути у истории.

При этом Инсаров, которого Тургенев нарочно не наделяет положительными качествами, очаровывает Добролюбова решительностью, готовностью бороться за революционное освобождение родной страны от гнета. В заключение критик выражает надежду на то, что и в русском народе отыщутся свои Инсаровы.

Такое прочтение романа совершенно не соответствовало первоначальной задумке Тургенева. Он даже поставил Некрасову ультиматум: если рецензия Добролюбова выйдет в «Современнике», то Тургенев покинет редакцию. Некрасов ультиматум отклонил и занял сторону Добролюбова, после чего в знак солидарности с Тургеневым разорвали связи с «Современником» Лев Толстой и Иван Гончаров.

Надо заметить, что добролюбовская статья «Когда же придет настоящий день?», а вместе с ней и роман Тургенева «Накануне» сыграли роковую роль в истории революционного движения в России. Известная революционерка-террористка Вера Засулич отмечала, как сильно повлияла на нее статья Добролюбова. По ее словам, критику удалось «написать с недопускающей сомнений ясностью свое революционное завещание подрастающей молодежи образованных классов»[225]. И вот почему негодовал Тургенев: он полагал, что его произведение использовали в революционной пропаганде, методы которой он никогда не разделял.

Можно ли объяснить «реакционность» Тургенева и его неприятие революционных перемен, как и умеренность взглядов Пушкина, лишь тем, что оба они принадлежали к привилегированным сословиям и потому не понимали подлинных потребностей народа?

Подобная теория полностью разбивается при прочтении «Несвоевременных мыслей» Максима Горького — босяка, знавшего народ, как никто другой. Революционный 1917 год, породивший в стране произвол, террор и беззаконие, шокирует Горького, он надолго разочаровывается в собственных идеалах и с дозволения Ленина эмигрирует из Советской России в Европу. В Москву он окончательно вернется лишь в 1933 году. Горький пишет: «Надо же понять, пора понять, что самый страшный враг свободы и права — внутри нас: это наша глупость, наша жестокость и весь тот хаос темных, анархических чувств, который воспитан в душе нашей бесстыдным гнетом монархии, ее циничной жестокостью»[226]. Народ, веками живший в рабстве, наконец обретя свободу, вдруг проявляет темные качества, оказывается не способным созидать новый, а главное, лучший мир.

В советские годы официальная пропаганда всячески нивелировала критику революционного движения, романтизируя и героизируя шестидесятников XIX века, видя в них предшественников большевиков и уже за это возводя их в сакральный пантеон революционеров.

Юрий Трифонов в «Нетерпении» 1973 года осторожно возвращается к вопросу о правильности пути, который выбрали русские революционеры в 1860-е годы, ведь именно этот путь предопределил ход истории в XIX и XX веках.

Роман строится вокруг этического и идейного противостояния между Андреем Желябовым, одним из организаторов убийства Александра Второго, и Сергеем Нечаевым, главным идеологом террора в революционной среде. У обоих бунтарских персонажей есть реальные исторические прототипы — знаковые фигуры в революционном движении. Изначально Желябов грезил о революции, но приближать ее хотел бескровными средствами, с помощью силы слова. В последующем нечаевцам удается перетянуть Желябова на свою сторону. «В том-то и ужас: убийство и кровь становятся обыкновенностью, бытом русского вольнодумца», — резюмирует Трифонов[227].

Хотя Трифонов и пишет свой роман, находясь в жестких рамках коммунистической идеологии, ему удается вложить в уста героев мысли, не соответствующие официальной линии. Один из второстепенных персонажей, революционер Александр Михайлов, прозванный Дворником, произносит слова: «Мы ведь антихристами стали от Христа. Это я верно тебе говорю. На меня, к примеру, евангельская история не менее влияла, чем история Гракхов или Вильгельма Телля. А “цель оправдывает средства”? Разве иезуиты придумали? Макиавелли? Неправда, это есть в самом христовом учении, в подкладке, за всей красотой»[228].

Не менее сильное впечатление производит на читателя речь Ипполита Мышкина на суде: «Нет в России другой гласности, кроме бунта… <…> Прославленная крестьянская реформа привела к тому, что более двадцати миллионов крестьян из помещичьих холопов превратились в государственных или чиновничьих рабов»[229].

Самому Трифонову тема истоков русской революции совсем не безразлична. Его отец был видным революционером и большевиком «ленинской гвардии», расстрелянным в годы сталинских репрессий. Автор при этом сохраняет отстраненность по ходу повествования, позволяя окаменелым образам героев-революционеров, созданным советской пропагандой, ожить, говорить от первого лица, развиваться на наших глазах. Благодаря писательской выдержке читатель может самостоятельно оценить героев-шестидесятников.

Нельзя не видеть, что русская литература, как и любой вид искусства, подвластна моде. Однако нередко мода — явление временное и скоротечное, а потому далеко не все, что кажется модным сегодня, так же всерьез будет воспринято завтра. Революционность, которую русские критики насаждали со второй половины XIX века, а затем и вовсе канонизировали в годы советской власти, вызывает у современных читателей недопонимание.

Но было бы неправильно в слепоте куриной не видеть уроков революционной поры. Народ, скрывающий в себе страшную и даже разрушительную силу, нельзя доводить до той черты, после которой он пойдет на бунт и восстание. Народ не антитеза власти, а сама власть. Власть принадлежит народу не только в «окаянные дни», но и в самые обычные, спокойные дни. Он, а точнее мы все, как часть народа, единственные хозяева громадного пространства на политической карте мира, обозначаемого словом «Россия».

«И НАД СИЛЬНЫМ ВЛАСТВУЕТ ПОДЛЫЙ И СЛАБЫЙ»

Статья 10

Государственная власть в Российской Федерации осуществляется на основе разделения на законодательную, исполнительную и судебную. Органы законодательной, исполнительной и судебной власти самостоятельны.

В российской Конституции сначала упоминается человек и лишь потом — государство[230]. Это можно истолковывать так: государство существует ради человека, а не человек ради государства. Такое же определение приоритетов мы видим в отечественной литературе: сначала идет человек и лишь вслед за ним — государство.

Русские писатели по-разному изображали государство, точнее государственную власть. Исторически существовал жанр всевозможных од, воспевающих царских особ. Одна из самых известных — «Ода на день восшествия на Всероссийский престол Ее Величества Государыни Императрицы Елисаветы Петровны 1747 года» Михаила Ломоносова. Но большой популярностью этот жанр в народе никогда не пользовался. Ломоносовская ода, хотя и прошла через века и сохранилась в народной памяти, большинству читателей запомнилась строками:

Дерзайте ныне ободренны

Раченьем вашим показать,

Что может собственных Платонов

И быстрых разумом Невтонов

Российская земля рождать.

Науки юношей питают,

Отраду старым подают,

В счастливой жизни украшают,

В несчастной случай берегут;

В домашних трудностях утеха

И в дальних странствах не помеха.

Науки пользуют везде,

Среди народов и в пустыне,

В градском шуму и наедине,

В покое сладки и в труде[231].

Тогда как другие отрывки этой же оды, воспевающие не народ, а царицу Елизавету Петровну, сегодня кажутся безнадежно устаревшими:

Сия тебе единой слава,

Монархиня, принадлежит,

Пространная твоя держава

О как тебе благодарит![232]

Большинство од того времени не отличались высоким художественным качеством, их писали либо за деньги, либо в надежде на царскую милость и благосклонность.

Даже выдающиеся качества правителей не могут оправдать писательской льстивости и заискивания перед высоким начальством. Попытки литераторов угодить власть имущим пошлы и не проходят проверку временем, ведь читатель не может не чувствовать фальшивости и подобострастия. Образы царей и их свиты, за редкими исключениями, выходят более удачными и реалистичными, когда их описание не превращается в жития святых, а монаршие особы изображаются второстепенными персонажами, как, например, Наполеон и Александр Первый в «Войне и мире» Льва Толстого.

В уже упоминавшейся «Капитанской дочке» приводится сцена встречи Маши с незнакомой дамой в саду в Царском Селе. Марья Ивановна рассказывает о несправедливости, случившейся с ее женихом, капитаном Гриневым, которого ждет скорая казнь за то, что «пристал к самозванцу» Пугачеву. После короткой встречи с незнакомкой Маша наконец дожидается аудиенции государыни, как вдруг видит, что на императорском троне восседает та самая женщина, с которой она недавно общалась в саду: «Несколько придворных окружали ее и почтительно пропустили Марью Ивановну. Государыня ласково к ней обратилась, и Марья Ивановна узнала в ней ту даму, с которой так откровенно изъяснялась она несколько минут тому назад. Государыня подозвала ее и сказала с улыбкою: “Я рада, что могла сдержать вам свое слово и исполнить вашу просьбу. Дело ваше кончено”»[233].

Очевидно, что в этом отрывке Екатерина Великая представлена в исключительно положительном свете: она рассудительна, справедлива и мудра. Благодаря ее милости удается избежать трагедии и освободить Гринева. Тот же самый сюжет, напиши его Пушкин от лица императрицы, выглядел бы непозволительно слащавым и приторным.

Еще более простодушной и лишенной высокомерия выглядит Екатерина в гоголевских «Вечерах на хуторе близ Диканьки», в упоминавшейся уже повести «Ночь перед Рождеством», где панночка Оксана заявляет толпе колядующих подружек: «Будьте все вы свидетельницы: если кузнец Вакула принесет те самые черевики, которые носит царица, то вот мое слово, что выйду тот же час за него замуж»[234]. Вакуле ничего не остается, кроме как исполнить желание своенравной красавицы.

Явившись к государыне и рассказав ей свою историю, Вакула слышит от нее: «Если так тебе хочется иметь такие башмаки, то это нетрудно сделать. Принесите ему сей же час башмаки самые дорогие, с золотом! Право, мне очень нравится это простодушие!»[235]

Как и в «Капитанской дочке», императрица изображена с располагающей добротой: она с материнским пониманием и заботой относится к прихотям своих подданных, не серчает на них и помогает устройству их жизни.

Примечательно, что оба писателя используют одно и то же наречие «ласково», характеризуя манеру общения самодержицы: у Пушкина — «государыня ласково обратилась», у Гоголя — «сказала ласково государыня».

Конечно же, эти произведения создавались с учетом требований царской цензуры. Но ни Александра Пушкина, ни Николая Гоголя нельзя упрекнуть в излишнем угодничестве и подобострастии перед короной, хотя бы потому, что на момент выхода «Капитанской дочки» и «Вечеров» Екатерина Великая уже умерла. Императрица не центральная фигура в повествовании, несмотря на то что обладает положительными качествами.

Более детально выведен образ другого царя, Александра Первого, в «Войне и мире» Льва Толстого. Император остается действующим лицом на протяжении множества событий: начиная с кануна Аустерлицкого сражения в 1805 году и вплоть до Отечественной войны 1812 года. Сложность его характера подчеркивается с помощью различных ракурсов, которые использует Толстой: одного и того же человека по-разному видят члены свиты, армейское начальство, рядовые солдаты и люди из народа. Толстой прямо говорит: ошибки правителя тяжелым бременем ложатся на весь русский народ.

«Войну и мир» можно назвать первой и наиболее удачной попыткой художественного осмысления роли русских правителей в истории страны. В «Капитанской дочке» Пушкина и «Вечерах» Гоголя исторические события проходят по касательной: в первом случае — бунт Пугачева, во втором — противостояние запорожских казаков и поляков. Однако перед Толстым стояла более масштабная задача — показать значение Александра Первого на протяжении целой эпохи, в течение которой менялась и Россия, и, конечно же, ее правитель. Толстой не склонен переоценивать своего героя, для него важно создать реалистичный образ императора. Точно так же реалистичен и противоречив Наполеон, который многократно упоминается в романе.

Приход к власти большевиков прервал реалистические традиции в описании государственных деятелей. Место художественного реализма заняли мифы о коммунистических вождях. Так, после революции быстрыми темпами развивается особый жанр, воспевающей руководителей советского государства. Яркий тому пример — поэма Владимира Маяковского «Владимир Ильич Ленин».

Произведения подобного рода массово создавались не только на русском языке, но и на других языках бывшего Советского Союза. Так, казахский поэт-просветитель (акын) Джамбул Джабаев пишет стихи и поэмы, посвященные «аксакалу Калинину», «батыру Ежову», «нашему Кирову» и другим. Наиболее лестно Джамбул отзывается о Сталине: «Все великое и прекрасное в нашу эпоху раскрывается через образ Сталина»[236].

Великая Отечественная война 1941–1945 годов не могла не отразиться на литературе. Теперь все крупные поэтические и прозаические произведения должны были не только отображать героическую борьбу советского народа за свою свободу и независимость, но и подчеркивать руководящую роль Сталина и большевистской партии.

Впрочем, не все писатели соглашались на такие условия. Например, в поэме Александра Твардовского «Василий Теркин. Книга про бойца» ни разу не упоминается имя Сталина.

«Официальный и абсолютно непреложный идеологический канон был начисто устранен из поэмы», — писал по этому поводу литературный критик Евгений Плимак[237].

Сам Твардовский объяснял все просто: «За два года пребывания на передовой я вообще не слышал… каких-либо разговоров о Сталине. <…> И в атаку бойцов поднимало не имя Сталина, а классический русский мат»[238].

В то же время роман Александра Фадеева «Молодая гвардия» 1946 года, рассказывающий о партизанском движении в оккупированном нацистами Донбассе, подвергли разгромной критике из-за недостаточного внимания автора к личности Сталина и партии.

В частности, один из главных рупоров советской пропаганды в послевоенной культуре, газета «Культура и жизнь» отмечала: «На оккупированной фашистами территории партия сумела создать боевые, действенные подпольные центры. Конечно, не все шло гладко, были и провалы, возникали всяческие непредвиденные обстоятельства, но неизменно побеждала большевистская сила, разум, организованность. В романе А. Фадеева организация большевистского подполья изображена как непродуманная, бестолковая»[239]. Выход такой статьи не мог быть случайностью, ее текст подлежал согласованию с партийным руководством[240].

Фадееву пришлось срочно переписывать роман. В первой версии молодые партизаны выглядели романтиками, немного наивными, но совершенно искренне влюбленными в свое Отечество и готовыми сложить головы за отчий дом. Во втором издании 1951 года те же самые персонажи хотя и предстают такими же бесстрашными и мужественными добровольцами, но будто бы с оговоркой, что в своей великой борьбе они руководствовались зовом сердца и мудрыми велениями Коммунистической партии.

Стилистически и жанрово произведения, воспевающие Ленина и Сталина, — так называемые лениниана и сталиниана, — не похожи на работы Пушкина, Гоголя и Толстого, где правители прошлого представали живыми людьми с определенным набором человеческих качеств. Напротив, советская пропаганда создавала упрощенные, схематичные образы непогрешимых богов для сугубо агитационных целей.

В то же самое время в подпольной, диссидентской литературе формируются альтернативные, более близкие к действительности образы советских лидеров. Большое значение для становления мировоззрения целого поколения молодых писателей сыграл XX съезд КПСС 1956 года, на котором Никита Хрущев развенчал культ личности Сталина и предал огласке колоссальные перегибы сталинизма, массовые репрессии против собственного народа.

После отставки Хрущева в 1964 году и прихода к власти Леонида Брежнева партийное руководство ограничивает критику Иосифа Сталина и его приспешников. Начинается эпоха, которую позже назовут брежневским застоем. Но импульс, который ХХ съезд дал литературе, а также всей культурной жизни в СССР, был слишком мощным, чтобы обратить вспять, заморозить его последствия.

С 1960-х и до начала 1980-х годов Анатолий Рыбаков работает над «Детьми Арбата». Роман повествует о жизни простых и почти непримечательных советских студентов, обитающих в хорошо узнаваемых центральных районах Москвы. Их беззаботная молодость обрывается с началом сталинских репрессий, жертвами и свидетелями которых становятся главные герои и их близкие.

Главы, посвященные «детям Арбата», чередуются с главами о Сталине и его ближайшем окружении. Рыбакова, конечно, нельзя уличить в симпатиях к Сталину, но при этом он старательно сохраняет беспристрастность, создает наиболее полный, свободный от стереотипов и предубеждений образ большевистского цезаря. Как Александр Первый в «Войне и мире», так и Сталин в «Детях Арбата» не статичен: его природная подозрительность и параноидальность со временем трансформируются, обостряются на фоне исторических перемен.

Рыбаков уделяет большое внимание деталям в образе Сталина: его внешнему виду, привычкам, одежде, еде, занятиям в свободное время. Такие детали поначалу кажутся бессмысленными, но на самом деле они разрушают миф о «божественности» вождя. Читатель, видя Сталина, проникая в его мысли и образ жизни, испытывает то же, что чувствовал Д-503 в романе «Мы» Евгения Замятина, когда попал на прием к верховному правителю Единого Государства, именуемому Благодетелем: «Передо мною сидел лысый, сократовски-лысый человек, и на лысине — мелкие капельки пота. Как все просто. Как все величественно-банально и до смешного просто»[241].

Десакрализация вождей и власти в несвободном обществе — важнейшая задача литературы: она превращает императоров, генеральных секретарей и прочих «благодетелей» в «голых королей», обнажая их человеческую природу и тем самым вызволяя читателей из пут беспрекословного повиновения и поклонения самозванным богам.

Образ Сталина конструируется и в ряде других значимых произведений второй половины ХХ века: «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана, «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург и других. Но в литературном смысле Сталин там вторичен по отношению к основным действующим лицам: он ломает судьбы, изничтожает родных и близких главных героев, но сам воспринимается как некая потусторонняя сила, злой рок.

У Александра Солженицына Сталин, символизирующий уродство тоталитарной системы, предстает, однако, не ее единственным властелином, а безвольной частью: «Еще два десятилетия, подобно арестанту с двадцатилетним сроком, он (Сталин. — Прим. авт.) должен был жить, и не больше же в сутки спать, чем восемь часов, больше не выспишь. А по остальным часам, как по острым камням, надо было ползти, перетягиваться уже немолодым, уязвимым телом»[242].

Такое внимание к фигуре Сталина вполне оправданно: достаточно долгий период его правления — три десятилетия — охватил несколько войн, волны репрессий и фундаментальные преобразования в обществе. К его горячим сторонникам и не менее яростным противникам относятся миллионы наших соотечественников. След Сталина в истории слишком заметен, его попросту невозможно игнорировать. Неизбежно возникает дискуссия об этом государственном деятеле, что раскалывает российское общество на два лагеря. Споры о Сталине еще долго будут преследовать как россиян, так и других жителей бывшего Советского Союза.

Какие уроки может вынести юридическая мысль из прочтения литературных произведений, персонажи которых — правители и государи?

Жизнь любого народа в той или иной степени зависит от личности его руководителей. Цари и президенты могут быть полными дураками или, наоборот, просвещенными мудрецами. Среди них нередко встречаются последние подлецы («И над сильным властвует подлый и слабый», — сказано у Бориса Пастернака[243]). Но бывают и весьма порядочные люди.

В любом случае наша жизнь немыслима без присутствия в ней высокого начальства. Поэтому часто в повседневных разговорах люди, пускай и очень далекие от политических распрей, измеряют свою жизнь временем правления отдельных глав государства: «Помню, еще при Брежневе ездили мы на рынок в соседнее село…»

Примечательно, что для изображения правителей в дурном качестве русские писатели часто используют сцены, в которых цари и вожди не слышат советов и наставлений окружающих. Например, в «Войне и мире» много эпизодов, показывающих самоуверенность, зазнайство Александра Первого, его неготовность слушать и слышать советы мудрого Кутузова, лучше знающего военное дело. Но не зря нас учит народная мудрость, что одна голова — хорошо, а две — лучше.

Конституция 1993 года пошла еще дальше, сказав: если две головы лучше, то три уж точно не навредят. Тут имеются в виду три ветви государственной власти: законодательная, исполнительная и судебная. В этом и состоит наш конституционный идеал, который опирается на исторический и литературный опыт: каждая из голов должна ограничивать, уравновешивать другие. Забвение этого принципа неизбежно приведет страну к беззаконию и произволу.

«А КАКОЙ БОГОМОЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК ИВАН ИВАНОВИЧ!»

Статья 14

Российская Федерация — светское государство. Никакая религия не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной.

<…>

Статья 28

Каждому гарантируется свобода совести, свобода вероисповедания, включая право исповедовать индивидуально или совместно с другими любую религию или не исповедовать никакой, свободно выбирать, иметь и распространять религиозные и иные убеждения и действовать в соответствии с ними.

Несмотря на то что Русская православная церковь продолжала доминировать в российском обществе до 1917 года, активно вмешиваясь в вопросы политики, культуры и личной жизни прихожан, писатели сохраняли известную дистанцию от религии и не спешили превращаться в покорных проводников клерикальной идеологии.

Правда, иногда отношения литераторов и духовенства приобретали открыто конфронтационный характер. В 1901 году церковь официально заявила, что не считает более Льва Толстого своим членом за то, что «в своих сочинениях и письмах, в множестве рассеиваемых им и его учениками по всему свету, в особенности же в пределах дорогого Отечества нашего, он проповедует, с ревностью фанатика, ниспровержение всех догматов Православной церкви и самой сущности веры христианской»[244].

Подчеркнутая независимость позволяла писателям самостоятельно, без чьих-либо поучений и указаний, искать Бога и не перекладывать на язык литературы классические библейские сюжеты. Это не означает, что авторы непременно бросали вызов Богу и церкви. В действительности они стремились понять божественную природу при помощи разума, отыскать путь к церкви не по принуждению, а по личному убеждению. По выражению Федора Достоевского, вопрос о Боге — наравне с вопросом о бессмертии — всегда был интересен «настоящим русским», а значит, и литература не могла стоять в стороне от участия в диспуте[245].

Словно следуя совету Достоевского, в 1892 году Дмитрий Мережковский пишет известное стихотворение с лаконичным названием «Бог».

О Боже мой, благодарю

За то, что дал моим очам

Ты видеть мир, Твой вечный храм,

И ночь, и волны, и зарю…

<…>

И Ты открылся мне: Ты — мир.

Ты — все. Ты — небо и вода,

Ты — голос бури, Ты — эфир,

Ты — мысль поэта, Ты — звезда…[246]

Поэт не священник, проповедующий любовь к Богу. Он также не вправе карать кого-либо от имени Господа за отступление от слова Божьего. Мережковский видит себя как человека, способного на познание Бога («Ты открылся мне»), поэтому и любовь к Богу не слепая, а осознанная, наполненная разумением. В религиозно-философских исканиях писатель продолжает традицию, заложенную Достоевским и Толстым, хотя и стремится дать собственное видение божественного слова.

Что же касается истоков этой традиции, то у Федора Достоевского сразу несколько романов посвящены теме церкви и Бога. Хотя в «Преступлении и наказании» имя Христа упоминается несколько раз, религиозный контекст имеет едва ли не определяющее значение для романа и показан через духовно-нравственное перерождение Раскольникова и Сонечки Мармеладовой.

В «Идиоте» религиозная тематика формулируется более отчетливо. Однако и здесь автор отходит от евангельского сюжета. Неслучайно Настасья Филипповна в письме Аглае проговаривается: «Христа пишут живописцы все по евангельским сказаниям; я бы написала иначе: я бы изобразила его одного, — оставляли же его иногда ученики одного. Я оставила бы с ним только одного маленького ребенка. Ребенок играл подле него; может быть, рассказывал ему что-нибудь на своем детском языке, Христос его слушал, но теперь задумался»[247]. Устами Настасьи Филипповны Достоевский утверждает, что каждый человек вправе по-своему искать путь к Богу.

Там же, в «Идиоте», князь Мышкин рассказывает Рогожину историю, как однажды повстречал незнакомую женщину с грудным ребенком. Та произносит слова, которые надолго запомнились Мышкину: «“Бывает и у Бога радость всякий раз, когда он с неба завидит, что грешник пред ним от всего своего сердца на молитву становится”. Это мне баба сказала, почти этими же словами, и такую глубокую, такую тонкую и истинно религиозную мысль, такую мысль, в которой вся сущность христианства разом выразилась»[248]. В этом отрывке Достоевский повторяет свою излюбленную мысль: Господь — во прощении, путь к нему может отыскать и самый гнусный грешник.

В образе Мышкина у Достоевского соединяются основные христианские добродетели: милосердие, кротость, доброта. Герои, окружающие Мышкина, как и многие современники Христа, не только не последовали за главным героем, но и фактически ослушались его. Поэтому в финале истории в «Идиоте» автор намеренно не дает той же надежды на спасение человеческой души, что мы видели в «Преступлении и наказании».

Осмысление религиозных постулатов в русской литературе удивляет свободой, независимостью от религиозных канонов и обрядов. Почти что общим местом считается то, что Бога надобно искать не в церкви, а в собственной душе. При этом персонажи, строго чтущие церковные законы и не пропускающие воскресных служб, часто предстают людьми глупыми и лицемерными.

В «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» Николай Гоголь знакомит нас с одним из главных действующих лиц в весьма неприглядной сцене, описывая персонажа словами: «А какой богомольный человек Иван Иванович! Каждый воскресный день надевает он бекешу и идет в церковь»[249]. Через несколько строк богомольный герой без зазрений совести отказывает в милостыне несчастной попрошайке, стоящей у паперти. Выходит, таким образом, что вера — чувство внутреннее, а не показное, существующее в глубине человеческого сердца.

Спасение, обещанное Христом, обретет лишь тот, кто сам жаждет спасения, желает и готов творить благие поступки на земле. Показательно, что у Достоевского церковь оказывается если и не лишней на пути к Богу, то не всегда нужной. Из-за цензурных соображений перенося повествование из реалий России и Русской православной церкви в средневековую Европу, в «Братьях Карамазовых» писатель описывает встречу великого инквизитора с Христом. Смысл этой сцены, которая по праву считается одной из лучших в романе, очевиден: в современной церкви нет места Богу, его учение искажено и предано забвению.

По-настоящему антицерковная риторика звучит как в прозе, так и в публицистике Льва Толстого. Можно с уверенностью сказать, что для Толстого выпады в адрес духовенства не единичный, случайный литературный опыт, а жизненная позиция, которую он последовательно воплощает в творчестве.

В рассказе «Старик в церкви» герой Толстого, деревенский крестьянин, проводит жизнь в труде. «Не слыхали домашние его: жена, сыновья и снохи — сердитого слова от старика и не уходили от него нищие и странники без милостыни и ласки»[250]. Это классический, типический образ положительного героя у Толстого: трудолюбивый и незлобивый житель села.

Говоря о буднях старика, писатель добавляет, что «по воскресеньям либо сидел на завалинке и смотрел на озеро, либо уходил в чулан и молился Богу»[251]. Такое дополнение принципиально важно для сюжета. Настоящий праведник, по мысли автора, не должен тратить воскресные дни на посещение церкви, молиться он может и в одиночестве дома. Еще одна деталь: в качестве доказательства праведности старика Толстой называет его умение ходить по воде. По водной глади, как известно из Библии, ходил сам Христос.

И вот когда мужик все-таки пришел в церковь, он встретил… чертей. Те кривлялись, дурачились, отвлекали молящихся от богослужения. Старик тоже не выдержал и засмеялся от шалостей бесов. Черти заметили смех праведного прихожанина и тут же записали его имя в книжицу. На обратном пути мужик снова захотел пройти по воде, да чуть не утонул: вода его больше не держала. С того дня, как переступил он порог церкви, старик растерял свою праведность.

Толстой настаивает, что жить по законам Христовым может каждый. Однако церковь кажется Толстому местом, полным чертей, где невозможно искать общения с Богом.

Для полноты картины отметим, что не все соглашались с Толстым, — например, критик Василий Розанов заявлял, что «церковь есть единственно поэтическое, единственно глубокое на земле»[252]. Но и Розанову очевидно, что человек нуждается в уединении и в стенах церкви: только так ему откроется дорога к Богу.

Выходит, что классики почти едины во мнении: религиозный вопрос затрагивает личные и даже интимные переживания людей, а потому относиться к этой сфере нужно всегда осторожно, избегая непрошеных наставлений и назидательного тона.

В пьесе «На дне» (1901–1902) Максима Горького тема Бога звучит опосредованно. Представляет интерес фигура Луки, одного из обитателей ночлежки, умиротворяющая и обнадеживающая манера речи которого напоминает церковные проповеди.

Пепел. Погоди, не каркай! Пусть он мне скажет… Слушай, старик: Бог есть?

Лука молчит, улыбаясь.

Бубнов. Люди все живут… как щепки по реке плывут… строят дом… а щепки — прочь…

Пепел. Ну? Есть? Говори…

Лука (негромко). Коли веришь, — есть; не веришь, — нет… Во что веришь, то и есть…[253]

Образ Луки — один из самых противоречивых и сложных в пьесе. С одной стороны, персонажу свойственны отрицательные качества, хотя бы потому, что он только и лжет другим героям. С другой стороны, ложью он вселяет в окружающих робкую надежду. Ложь, действуя подобно обезболивающему, на время избавляет людей от физических и душевных мучений.

Лука — у него говорящее, «лукавое», даже имя — предпочитает кривду правде не из корысти или злости, а из сердечного, почти врачебного желания помогать нуждающимся, вселять в них веру на спасение и исцеление. Тем он и воплощает в себе религиозное начало.

Приведенный выше диалог из пьесы «На дне» Горького отображает популярное отношение к религии в русской литературе. В той мере, в которой вера вдохновляет на добрые деяния, она благостна и полезна людям. Но вера, обрастающая ложными выдумками, утрачивает земное предназначение и гаснет во мраке зла.

Литераторы революционных лет особенно остро ощущают неподдельную потребность в Боге, о чем лучше всего свидетельствует поэма Александра Блока «Двенадцать».

…Так идут державным шагом,

Позади — голодный пес,

Впереди — с кровавым флагом,

И за вьюгой, невидим,

И от пули невредим,

Нежной поступью надвьюжной,

Снежной россыпью жемчужной,

В белом венчике из роз —

Впереди — Исус Христос[254].

Если бы в 1917 году революция не случилась и если бы она была лишь художественным вымыслом изощренного писателя, то в сюжете такого произведения, как поэма «Двенадцать», обязательно существовала бы фигура, подобная Христу, иначе оно попросту не было бы композиционно полным и завершенным.

Иисус в русской литературе возникает всякий раз, когда отдельный литературный герой, его семья или страна стоят на распутье. В «Идиоте» Федора Достоевского герои не смогли увидеть Христа и впустить его в свои сердца, за что и понесли суровую расплату. Такой же выбор стоял перед российским обществом в 1917 году, когда только христианские идеалы могли бы спасти Россию, читается у Блока.

Бог в литературе никогда не воспринимается буквально — так, как он представлен в общеизвестных религиозных писаниях. Показательно, что и образ Иисуса, как правило, рисуется мазками, очерчиваются лишь расплывающиеся контуры его личности. Бог — не только христианский — абстрактен, метафизичен, олицетворяет силы добра, которые заложены в человеке и пробуждение которых необходимо для воскрешения не только души человека, но и гибнущего мира. Оттого вдвойне примечательно, что за редкими исключениями сюжеты, посвященные поискам Бога, безрадостны и наполнены предчувствием надвигающейся катастрофы — личной, семейной или общественной.

В советский период, как известно, в литературе поиски Бога сменяются воинствующей антирелигиозной пропагандой. В государстве, где властно навязывают одну-единственную точку зрения, не может быть адекватной интеллектуальной дискуссии. Вполне предсказуемо, что большинство произведений пропагандистского толка не могли достичь и серьезного художественного уровня.

Среди довоенных произведений советской поры выделяется роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита»[255], в последнее время многократно представленный на больших экранах и театральных подмостках страны.

«Мастер и Маргарита» следует читать не как отдельно стоящее произведение, а в контексте всей предыдущей религиозно-философской дискуссии в классической русской литературе. В обществе, где не остается места силам добра, «святое место» расторопно займут силы зла. Силы добра и силы зла здесь понимаются двояко: метафизически (Бог и дьявол, ангелы и демоны, святые и грешники) и вполне материалистически (законопослушные граждане и проходимцы, палитру образов которых Булгаков представил исчерпывающе).

На этом месте озадаченный читатель спросит: «И что же говорит Конституция по этому поводу?»

Чтобы ответить на этот вопрос, нам потребуется еще одно отступление. Известный религиозный мыслитель рубежа XIX и XX веков Владимир Соловьев заметил, что «задача права вовсе не в том, чтобы лежащий во зле мир обратился в Царствие Божие, а только в том, чтобы он — до времени (курсив Владимира Соловьева. — Прим. авт.) не превратился в ад»[256]. Сегодня подобный взгляд вполне однозначно выражает и российская Конституция. С одной стороны, закон не допускает признания какой-либо религии государственной, а с другой стороны, установлены гарантии для граждан исповедовать любую религию по своему личному убеждению или не исповедовать никакой. Конституция не изобрела велосипед, а повторила истины, опытным путем добытые русскими писателями прошлого.

На протяжении последних двух веков отечественная литература пыталась всеми силами познать Бога. Но в большинстве произведений мы чувствуем сомнение, с которым писатели нарочно оставляют нас. Читатель почти каждый раз испытывает недоумение, дочитав стихотворение или целый роман о Боге, так и не получив ясных ответов на вопросы, которые нас волновали с первой строки. По всей видимости, подобное умолчание не случайно: читатель и только читатель должен решить для себя, как он будет строить свои отношения с Богом.

«ЧТО КОММУНИСТЫ, ЧТО ГЕНЕРАЛЫ — ОДНО ЯРМО»

Статья 17

1. В Российской Федерации признаются и гарантируются права и свободы человека и гражданина согласно общепризнанным принципам и нормам международного права и в соответствии с настоящей Конституцией.

2. Основные права и свободы человека неотчуждаемы и принадлежат каждому от рождения.

3. Осуществление прав и свобод человека и гражданина не должно нарушать права и свободы других лиц.

Попытка осмысления русской литературы может привести на первый взгляд к огорчительному открытию. В массе исторических, любовных, приключенческих и других сюжетов сложно отыскать значимые произведения, которые воспевали бы борьбу человека, гражданина, за свои права. Да, мы часто видим беззаконие: крепостное право, насилие, лихачество и рвачество. Но при этом главные герои словно бездействуют, смиряются со всем происходящим или гибнут, так и не добившись освобождения.

Для сравнения: одна из самых позорных страниц в истории европейской юриспруденции — дело Дрейфуса[257] — стала прологом к целому циклу публицистических и художественных произведений в мировой литературе, посвященных борьбе за равноправие. Среди них — статья «Я обвиняю» Эмиля Золя, романы «Пассажиры империала» Луи Арагона и «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста.

Русская литература тоже обращала внимание на похожие вопросы, но мысль о том, что права человека необходимо отвоевывать, либо оставалась второстепенной, либо сводилась к идее социальной революции, свержению царя и пролитию крови. Менее радикальные писатели предсказуемо воспринимали второй подход достаточно сдержанно и не считали возможным призывать свою аудиторию к бунтам и неповиновению.

Другое дело — авторы социалистического направления. В романе «Мать» 1906 года Максим Горький показывает фабричную слободку рубежа прошлого и позапрошлого веков. С первых строк Горький обозначает личное отношение к будням рабочих: «День проглочен фабрикой, машины высосали из мускулов людей столько силы, сколько им было нужно. День бесследно вычеркнут из жизни, человек сделал еще шаг к своей могиле, но он видел близко перед собой наслаждение отдыха, радости дымного кабака и — был доволен»[258].

После такого вступления читатель, еще не знакомый с сюжетом романа, может без труда догадаться, что его ждет на протяжении следующих нескольких сотен страниц, напечатанных убористым шрифтом. Главный герой, Павел Власов, проникается социалистическими идеями, ведет агитацию на фабрике, раздает листовки, организует первомайские шествия, за что его вместе с товарищами арестовывают и отправляют на поселение.

Банальный сюжет приобретает новое звучание, когда, видя борьбу сына за интересы рабочего класса, духовно преображается мать Павла, Пелагея Ниловна. Ей, немолодой, всегда религиозной, вдовствующей женщине, вдруг становятся близки идеи социализма, которыми так страстно горел ее сын. Она охотно выполняет поручения, которые ей дают единомышленники и друзья Павла, раздает революционные листовки и так далее. Любовь матери к сыну так сильна, что перерастает в любовь к его делу, которым тот так бесстрашно занимался. «Поверьте сыновним сердцам — они правду родили, ради ее погибают»[259].

В советские годы роман «Мать» Максима Горького входил в обязательную школьную программу по литературе. С распадом Советского Союза и уходом в прошлое официальной коммунистической идеологии такие произведения утратили былое значение, поэтому современные школьники не изучают этот роман.

Художественные высказывания, имеющие сугубо политическую направленность, как правило, не представляют особой литературной ценности, потому недолговечны: после изменения политического контекста читатель почти мгновенно их забывает. Причем не имеет значения, какую именно точку зрения автор пытается навязать своей аудитории, — будь он за белых или красных, — всякий нравоучительный, мессианский тон по определению раздражает аудиторию.

По этому поводу вспоминается диалог у Довлатова:

— Толя, — зову я Наймана, — пойдемте в гости к Леве Друскину.

— Не пойду, — говорит, — какой-то он советский.

— То есть как это советский? Вы ошибаетесь!

— Ну антисоветский. Какая разница[260].

В художественном ремесле так происходит почти всегда: читателя одинаково отталкивают «советскость» и «антисоветскость», аудитория желает самостоятельно отыскивать правду, а не выслушивать занудное морализаторство писателя, какой бы эрудицией и авторитетом тот ни обладал.

В XIX веке русская критика попыталась навязать литературе мысль о главенстве общественного дискурса в искусстве. Считалось, что литература должна не только развлекать читателя, попутно формируя и развивая его эстетические вкусы, но и растить в аудитории граждан в самом высоком смысле этого слова. Такую позицию отвергал Федор Достоевский, полагая, что для литературы важен прежде всего человек, а все прочее — вторично.

Неумолимое течение времени подтвердило правоту Достоевского. «Мать» Максима Горького постигла та же участь, что и «Накануне» Ивана Тургенева. Как только Министерство народного просвещения, отвечающее за составление списков обязательной школьной литературы, перестает насаждать подобные произведения, с трудом находятся читатели, готовые по своей инициативе посвятить свободный вечер текстам с привкусом пропаганды.

Безусловно, всякий писатель может подспудно проповедовать в своих книгах те или иные идеалы, которым остается верен сам. К примеру, почвенники идеализируют русского крестьянина и деревню как «сердце» России. А западники, которых в советское время в несколько завуалированной форме представляла городская проза, преимущественно ориентируются на образованную, европоцентричную интеллигенцию. Однако литературные опыты как почвенников, так и западников всегда более успешны среди читателей, когда социально-политическая тема в их прозе подчиняется общечеловеческой.

Самый антиреволюционный роман Федора Достоевского «Бесы» рисует идеологических противников писателя — революционеров и различного рода «кружковцев». Это бесчеловечные авантюристы, презирающие общепринятую мораль и готовые проливать невинную кровь. Но и здесь политические диспуты между героями важны лишь с точки зрения общего контекста, тогда как личные переживания персонажей остаются на первом плане. Если бы Достоевский посвятил роман лишь политической стороне вымышленной революционной ячейки, то читатели обращались бы к «Бесам» только как к историческим хроникам.

В тех случаях, когда писатель не только привносит политические веяния в свое творчество, но и предпочитает музе политику, он опошляет искусство, превращает художественное слово в уличную агитку. По выражению Бориса Пастернака, творчество «гостит во всех мирах», оно «высокая болезнь»[261]. Искусство не ограничено узкими территориальными и временными рамками политики. Литератора могут волновать происходящие вокруг него события, но его миссия в том и состоит, чтобы смотреть дальше и видеть больше остальных.

Приведем еще один пример, отвлеченный от реалий отечественной литературы. Комедии Мольера в XVII веке резали общественное сознание подобно лезвию, высмеивая королей и церковь, за что власти нередко их запрещали. Тогда их воспринимали как карикатуру на режим абсолютистской Франции. Казалось бы, прошло много времени с тех пор, как пала французская монархия, а церковь утратила главенствующую позицию в обществе, — значит, и пьесы Мольера должны быть неактуальны. Но нет! И спустя три с половиной сотни лет зритель, видя на сцене театра «Тартюфа» или «Дон Жуана», так же искренне смеется над пороками социальной жизни, как и его предшественник из XVII века.

Это возможно благодаря принципу, о котором говорил Федор Достоевский: «Автор должен только хлопотать о художественности, а идея придет сама собою, ибо она необходимое условие художественности»[262]. Писателю не следует превращать рабочий стол в баррикады и окопы, из которых он будет отстреливаться воинственными воззваниями, так как служит он не сегодняшнему дню, а вечности.

Как тогда, по мнению наших классиков, бороться за личную свободу?

Психологизм русской прозы, ставший с XIX века едва ли не ее визитной карточкой во всем мире, привел к тому, что в России сформировывалась своего рода литературная школа, обращенная к внутреннему миру человека. В воображении сразу возникает условный гоголевский персонаж из «Петербургский повестей», который прикрывает «лицо свое воротником шинели, чтобы не встретить кого-нибудь из знакомых»[263]. Такой герой, как правило, интроверт, отрешенный от окружающей действительности, наблюдающий за всем со стороны. Это фигура, много думающая и нередко страдающая от собственных дум. Таковы Печорин, Базаров, Обломов и другие.

Русская литература очень индивидуалистичная, эгоцентричная, но не эгоистичная. Для ее героев гармонично то состояние, в котором они остаются как будто не замеченными окружающими, наедине с самими собой. «Маленькие люди» у Николая Гоголя и Федора Достоевского всегда стеснительные, застенчивые, скованные в действиях и выражении чувств.

Из-за этой интровертности герои книг относятся к государству без особого доверия. О таком отношении говорит один из диалогов в «Тихом Доне» Михаила Шолохова.

— Давай бросим. Да мне и пора уж. Это я в счет обывательских зашел. А власть твоя, — уж как хочешь, — а поганая власть. Ты мне скажи прямо, и мы разговор кончим: чего она дает нам, казакам?

— Каким казакам? Казаки тоже разные.

— Всем, какие есть.

— Свободу, права… Да ты погоди!.. Постой, ты чего-то…

— Так в семнадцатом году говорили, а теперь надо новое придумывать! — перебил Григорий. — Земли дает? Воли? Сравняет?.. Земли у нас — хоть заглонись ею. Воли больше не надо, а то на улицах будут друг дружку резать. Атаманов сами выбирали, а теперь сажают. Кто его выбирал, какой тебя ручкой обрадовал? Казакам эта власть, окромя разору, ничего не дает! Мужичья власть, им она и нужна. Но нам и генералы не нужны. Что коммунисты, что генералы — одно ярмо[264].

Создатели Конституции будто держали в голове образ интроверта из русской литературы: ему предоставлены бесконечные конституционные права. Это не значит, что создатели Конституции забыли об экстравертах. Основной Закон страны, сумев взять под свое крыло самых слабых и беззащитных «тихонь», гарантирует, что больше не даст в обиду никого.

В Конституции мы видим равные права для всех граждан на жизнь и здоровье, свободу слова и свободу вероисповедания, право на труд и частную собственность, право на судебную защиту и другое. Эти права, подобно зонтику, защищают каждого человека в юридическую непогоду.

Но как бы ни старался типический герой русской литературы отгородиться от внешнего мира, окружающая его действительность не оставляет его в покое и обязательно напоминает о себе. В такие минуты он чувствует себя особенно слабым, брошенным один на один с уличными грабителями, алчными родственниками мздоимцами в департаментах и управах. Не находя защиты в законе, он судорожно пытается выбраться из капкана, но только еще сильнее застревает в нем.

Таким образом универсальный герой русской литературы превращается в набоковского Лужина. Тот изобрел в шахматах необычный прием, который «состоял в том, чтобы по своей воле совершить какое-нибудь нелепое, но неожиданное действие, которое бы выпадало из общей планомерности жизни и таким образом путало бы дальнейшее сочетание ходов, задуманных противником»[265]. Так действует отчаявшийся человек, чья жизнь рушится на глазах у безразличного общества.

Интересен рассказ Антона Чехова «В суде», который, к сожалению, редко включается в популярные сборники новелл и повестей классика.

Итак, по сюжету в захолустном суде рассматривается дело крестьянина Николая Харламова, которого обвиняют в убийстве жены. Как всегда, внимательный к мелочам Чехов передает атмосферу в суде. Реплики товарища прокурора[266] и судьи полны безразличия ко всему происходящему, им неинтересны вопиющие нарушения закона, которые настолько очевидны, что их никак не удается игнорировать.

Но оба служителя закона то и дело отвлекаются на сторонние беседы.

— Кстати, — продолжал шептать товарищ прокурора. — Обратите ваше внимание — в публике, на передней лавке, третий справа… актерская физиономия… Это местный денежный туз. Имеет около пятисот тысяч наличного капитала.

— Да? По фигуре незаметно…[267]

При осмотре вещественного доказательства — топора, которым зарубили несчастную, — подсудимый вдруг заявляет, что топор ему никогда не принадлежал, а его собственный топор пару лет назад потерял его сын, Прохор.

«Ежели не верите, то извольте сына Прохора спросить», — заверяет крестьянин[268].

Тут-то и наступает развязка, когда подсудимый отводит взгляд и обращается с этим вопросом… к конвойному. «Это было тяжелое мгновение! Все как будто присели или стали ниже…»[269]

Все это время судебным приставом, конвойным, был сын обвиняемого, Прохор. Не говоря ни слова, молодой человек выходит из зала, а судья продолжает вести дело как ни в чем не бывало.

Важно напомнить, что ко времени, которое описывает Чехов, — конец 1880-х годов, — в России действовали весьма прогрессивные, соответствующие высоким европейским стандартам законы в сфере уголовного судопроизводства. Но и они оказываются бессильными перед произволом и разгильдяйством «людей на местах».

Так и слагается основная мораль 17-й статьи Конституции: самые прекрасные права и свободы, дарованные законом, окажутся всего лишь чернилами на бумаге, если с ними не будут считаться «государевы люди» — те, кто должны служить закону, а не искать в нем собственную выгоду. Русская литература молчит о правах человека не потому, что ей безразличен главный герой, а потому, что она поразительно точно познала подлинную жизнь и то, как на деле попирается закон.

Уродливые пороки нашей жизни перегородили дорогу человеку к свободе, словно свалившись с высокой скалы в горной теснине. Именно поэтому отечественная классика призывает нас кропотливо разобрать эти завалы, обещая, что только так нам откроется дорога вперед.

«МЫ ЛУЧШЕ ВАС ЗНАЕМ, ЧТО ЯЗЫК ТУРГЕНЕВА… ВЕЛИК И МОГУЧ»

Статья 26

1. Каждый вправе определять и указывать свою национальную принадлежность. Никто не может быть принужден к определению и указанию своей национальной принадлежности.

2. Каждый имеет право на пользование родным языком, на свободный выбор языка общения, воспитания, обучения и творчества.

Статья 68[270]

1. Государственным языком Российской Федерации на всей ее территории является русский язык как язык государствообразующего народа, входящего в многонациональный союз равноправных народов Российской Федерации.

<…>

2. Российская Федерация гарантирует всем ее народам право на сохранение родного языка, создание условий для его изучения и развития.

Наша жизнь невозможна без языка. Символично, что, согласно еще Ветхому Завету, Господь, разгневавшись на строителей Вавилонской башни, заставил их говорить на разных языках и тем самым помешал достичь задуманного.

Российская Конституция говорит о русском языке как языке государствообразующего народа. Подобное законоположение следует понимать следующим образом: русский язык лежит в основе гражданской идентичности россиян. Однако из текста Конституции не следует, что другие языки России менее важные или менее ценные, чем русский язык. Обратное означало бы ущемление прав национальных и языковых меньшинств.

Для сравнения: по Конституции Германии немцами называются все граждане Германии, то есть все люди, у которых есть германский паспорт. В ряде других стран, например в Армении и Израиле, национальная идентичность основана на этнической и отчасти религиозной принадлежности. Российская Конституция считает стержнем российского общества не гражданство, национальность или религию, а русский язык.

Связь между русским языком и народностью видел Иван Тургенев. «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, — ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя — как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома? Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!» — эти слова знает каждый выпускник российских школ[271]. Пафос, которым преисполнены тургеневские строки, свободен от национализма и шовинизма и отражает пиетет писателя перед выразительностью, неповторимой музыкальностью и точностью русского слова.

Русский язык, конечно же, не лучше и не хуже всякого другого языка. Этот тезис как научную теорему доказал Владимир Набоков: изначально он написал «Лолиту» на английском языке, а потом сам же мастерски перевел ее на русский. Проведенный эксперимент позволил Набокову выявить синтаксические и стилистические различия между двумя языками.

«Телодвижения, ужимки, ландшафты, томление деревьев, запахи, дожди, тающие и переливчатые оттенки природы, все нежно-человеческое (как ни странно!), а также все мужицкое, грубое, сочно-похабное, выходит по-русски не хуже, если не лучше, чем по-английски; но столь свойственные английскому тонкие недоговоренности, поэзия мысли, мгновенная перекличка между отвлеченнейшими понятиями, роение односложных эпитетов — все это, а также все, относящееся к технике, модам, спорту, естественным наукам и противоестественным страстям — становится по-русски топорным, многословным и часто отвратительным в смысле стиля и ритма»[272].

Хотя Набоков и признавал, что за долгие годы эмиграции он отчасти утратил былой уровень владения родным языком, совпадение в одном лице писателя и переводчика позволило ему проследить, что (не)возможно выразить одну и ту же мысль на разных языках.

Набоков опытным путем выяснил, что русский и английский языки, обладая богатыми возможностями и изобразительно-выразительными средствами, все-таки не идентичны. Одни и те же слова могут иметь точные эквиваленты, но при их переводе теряется или меняется тональность, созвучие с другими словами, общая «симфония» текста. То же самое можно сказать не только о русском и английском языках, но и о любых других.

Не только в наши дни, но и в прошлом происходила политизация языкового вопроса. Особенно явственны такие перемены в революционные эпохи. В годы Великой французской революции новые власти в своем яростном желании отменить все старое ввели даже «республиканский календарь», в котором летоисчисление шло с первого года революции (1792). Вместо семидневных недель были установлены декады, а месяцам присвоены новые названия. Понятно, календарь революционеров не прижился в народе и вскоре был отменен.

Приход к власти большевиков в 1917 году оставил глубокие шрамы на теле русского языка. Вошли в моду всевозможные аббревиатуры и канцеляризмы, которые позже часто высмеивались литераторами. В «Двенадцати стульях» Илья Ильф и Евгений Петров приводят много подобных примеров: «Пищетрест, Маслоцентр. Канатчикам трамвай нужен? Нужен! Мы до вокзала грузовые вагоны отправлять будем. Значит, канатчики! НКПС, может быть, даст немного. Ну, губисполком даст. Это уж обязательно»[273]. Доходило и до смешных форм как «Умслопогас имени Валтасара»[274].

Еще более едко высмеял подобное языковое новаторство послереволюционной поры Владимир Маяковский:

Снова взбираюсь, глядя на ночь,

на верхний этаж семиэтажного дома.

«Пришел товарищ Иван Ваныч?» —

«На заседании А-бе-ве-ге-де-е-же-зе-кома»[275].

Всякий язык проживает собственную жизнь. Общественные потрясения, революции, войны, появление новых социальных явлений и технологий приводят к изменениям в языке. Такие изменения, как можно видеть, могут быть как полезными для языка, так и весьма губительными. Поэтому охрана языка становится одной из насущных задач любого цивилизованного государства.

Как уже отмечено, формулировка о государствообразующем значении русского языка не должна умалять статус других языков, на которых говорят в России. Все языки, вне зависимости от количества их носителей, равноценны, ведь в них отражается культура соответствующего народа. Не имеет значения, говорят ли на языке или наречии несколько сотен человек или сотни миллионов людей, — все они должны получать равную защиту со стороны закона.

Впрочем, еще в недавнем прошлом правительство создавало немало препятствий для изучения и распространения языков национальных меньшинств. Но, как это часто бывает в нашей стране, запреты влекли прямо противоположные последствия.

Так, в 1914 году власти пытались запретить празднование столетия Тараса Шевченко. Тогдашняя Государственная дума раскритиковала решение царского правительства, что привело к уличным протестам. Позже Владимир Ленин назвал запрет «превосходной, великолепной, на редкость счастливой и удачной мерой с точки зрения агитации против правительства, что лучшей агитации и представить себе нельзя»[276]. Ограничительная мера, к слову, противоречила Манифесту 17 октября 1905 года, ранее принятому Николаем Вторым: документ не допускал ущемления языковых прав подданных Российской империи.

Очевидно, что в таком многонациональном государстве, как Россия, языковая политика не могла не волновать общественность. Так, с начала ХХ века с ростом революционно-демократических и националистических настроений на периферии Российской империи происходит неизбежная политизация языкового вопроса.

Сегодня даже трудно вообразить, что сто лет назад за усиление позиций русского языка выступали не только сторонники самодержавия, консерваторы, но и либеральная интеллигенция.

Последнему обстоятельству посвящена статья Ленина 1914 года «Нужен ли государственный язык?». Вождь большевиков с нескрываемым удивлением отмечает, что русский язык объединил отечественных либералов и консерваторов, во всем остальном не способных достичь какого-либо согласия. По утверждению Ленина, и первые, и вторые охотно признают, что русский язык должен быть государственным и общеобязательным, его должны повсеместно изучать в школах.

В доказательство революционер приводит отрывок из демократической газеты того времени: «В состав государственной культуры непременно входит государственный язык… В основе государственности лежит единство власти, и государственный язык — орудие этого единства. <…> Если России суждено пребыть единой и нераздельной, то надо твердо отстаивать государственную целесообразность русского литературного языка»[277]. В этом смысле положения современной редакции 68-й статьи Конституции почти дословно отражают тезисы, которые отстаивали русские либералы начала прошлого века.

В свою очередь, большевики, включая Владимира Ленина, отрицали принудительное начало в изучении русского языка: «Мы лучше вас знаем, что язык Тургенева, Толстого, Добролюбова, Чернышевского — велик и могуч. <…> И мы, разумеется, стоим за то, чтобы каждый житель России имел возможность научиться великому русскому языку. Мы не хотим только одного: элемента принудительности. Мы не хотим загонять в рай дубиной. Ибо, сколько красивых фраз о “культуре” вы ни сказали бы, обязательный государственный язык связан с принуждением, вколачиванием»[278]. В том, что школьников в местах проживания этнических меньшинств будут принуждать к изучению русского языка, Ленин видел инструмент национального закрепощения и угнетения.

Занятно, что взгляды Ленина не столь сильно отличаются от идей монархистов и либералов, которым он так рьяно оппонирует. Все они в конечном счете признают величие и могущество русского языка и его значение для укрепления российской государственности, а расходятся лишь в методах его распространения. Несомненно, Россия — это прежде всего русский язык. Существование Российского государства невозможно без русского языка, равно как сложно представить сохранение и развитие языка без естественной «среды его обитания».

Вместе с тем при чтении конституционных положений о русском языке следует помнить непростой контекст и историю языковой политики в России. Русский язык не должен противопоставляться другим языкам нашего Отечества, искусственно возвышаться над ними. В то же время русскому языку отводится уникальная объединяющая роль в межнациональном общении, и именно на его основе строится все здание российской государственности. На практике придание русскому языку статуса государственного означает, что его могут использовать в государственных и общественных учреждениях, в системе образования и так далее. В силу Конституции русский язык получает государственную поддержку, обеспечивающую сохранение языкового богатства и многообразия.

Обратите внимание: в нашей Конституции право говорить на родном языке прописано в той же статье, в которой предусмотрено право человека не отвечать на вопрос о национальной принадлежности. Советской и досоветской истории известно много случаев, когда не только общественные деятели, но и самые обычные граждане были вынуждены скрывать или искажать свое этническое происхождение, чтобы избежать дискриминации.

Например, до революции для евреев существовали квоты в учебные заведения, после превышения которых руководство гимназии или университета могло отказать в приеме всем прочим абитуриентам иудейского происхождения. В советские годы еврейские квоты формально отменили, но «пятый пункт»[279] оставался негласным критерием при приеме в вузы, на работу и даже при награждении государственными премиями. Действующая Конституция усвоила уроки прошлого и видит в национальном разнообразии не угрозу государственному единству, а основу для развития и созидания.

Существование русского языка в особой географической и этнической среде придало ему неповторимую самобытность: в языке сложились уникальные грамматические и фонетические вариации, которые служат своего рода лингвистической энциклопедией и позволяют увидеть многообразие народа России.

Диалектное своеобразие русского языка проявляется в романе Михаила Шолохова «Тихий Дон», события которого разворачиваются преимущественно в казачьих станицах Дона накануне и во время Гражданской войны. Не только реплики героев, но и авторская речь изобилует диалектизмами — «гутарить», «чикилять», «понюшка» и так далее. Нельзя не обратить внимание и на другие речевые вариации в тексте романа: «Спробуй (здесь и далее курсив наш. — Прим. авт.). Собственного заводу. Серник поднесешь — синим огнем дышит, ей-бо!»[280] Все это усиливает выразительность русского слова и передает атмосферу казачьих общин.

Другой пример эволюции и адаптации русского языка находим в так называемой лагерной прозе Александра Солженицына, Варлама Шаламова, Льва Разгона, в которой большой интерес представляют жаргонизмы лагерной, тюремной субкультуры. Оставляя за скобками исторический контекст формирования этого сегмента русского языка, признаем, что тюремные жаргонизмы, равно как и диалектизмы, в художественном тексте выполняют сходную функцию: они погружают читателя в особое место и время сюжета, позволяют понять личность героев.

Удачно передает специфику лагерной речи следующий отрывок из «Одного дня Ивана Денисовича» Александра Солженицына: «А Шухову крепко запомнились слова его первого бригадира Куземина — старый был лагерный волк, сидел к девятьсот сорок третьему году уже двенадцать лет и своему пополнению, привезенному с фронта, как-то на голой просеке у костра сказал: “Здесь, ребята, закон — тайга. Но люди и здесь живут. В лагере вот кто подыхает: кто миски лижет, кто на санчасть надеется да кто к куму ходит стучать”»[281].

В текст умело «вмонтировано» слово «кум», которое на первый взгляд понятно для любого носителя русского языка. Однако в лагерях кумом называли оперуполномоченных. Растворяясь в ряду других просторечных выражений и синтаксических единиц («лагерный волк», «лизать миски», «стучать», «подыхать»), слово «кум» совершенно по-новому раскрывается перед читателем.

Понятно, что диалектизмы наряду с жаргонизмами и иностранными заимствованиями можно использовать в художественной литературе, но всегда с большой осторожностью, без злоупотреблений. «Когда я хочу, чтобы мне приснился настоящий кошмар, я представляю себе Гоголя, строчащего на малороссийском том за томом “Диканьки” и “Миргороды” — о призраках, которые бродят по берегу Днепра, водевильных евреях и лихих казаках», — иронизирует в лекциях по русской литературе Владимир Набоков[282]. Отдельные словечки и даже целые персонажи могут украшать повествование при условии, что им отводится подчиненная роль.

Для сравнения: в «Войне и мире» Льва Толстого реплики Наполеона, как и других французов, не всегда приводятся на французском. Читателю достаточно нескольких деталей, чтобы понять, что действующие лица — французы и говорят они между собой по-французски. Будь на месте Толстого менее опытный писатель, он бы наверняка довел французские образы до абсурда. Тогда Наполеон то и дело причитал бы: «Оh là là» — и отказывался бы идти в бой, предварительно не отведав круассанов, лукового супа и лягушачьих лапок.

Приведенные примеры иллюстрируют богатство русского языка, его неисчерпаемые возможности. Но вряд ли, скажем, жаргонизмы, не говоря уже об обсценной лексике, занимают ту же нишу, что и литературные языковые формы. В связи с этим закон может устанавливать особые фильтры, ограничивающие бесконтрольное попадание отдельных социолектов[283], в том числе языка арго[284], в повседневную речь. Но и такие фильтры всегда нужно настраивать аккуратно, чтобы они не препятствовали цивилизованному общению граждан. В конечном счете людей нельзя ограничивать в естественном праве использовать доступные им языки и различные диалекты. Языковая дискриминация противоречила бы духу и букве нашей Конституции.

Язык важен для каждого: он объективно необходим для самовыражения человека, служит внешней формой самоидентификации людей и коммуникации с внешним миром. Поэтому законодательное вмешательство в языковую сферу нередко влечет вмешательство и в частную жизнь человека, рискуя нарушить его фундаментальные права. Стало быть, любые языковые законы подлежат особой проверке: не нарушают ли они Конституцию и ее демократические принципы.

Если пытаться искусственно «удержать» одни языки и «продвигать» другие, это не поможет укрепить государственность. Исторический опыт свидетельствует, что просчеты в языковой политике не только ведут к общественным разногласиям, но и наносят урон нормальному развитию языковой среды, препятствуют взаимному обогащению культур народов России и их мирному общению.

«У НИЩЕГО ПРОШУ НА ХЛЕБ, БОГАТОМУ ДАЮ НА БЕДНОСТЬ»

Статья 35

1. Право частной собственности охраняется законом.

2. Каждый вправе иметь имущество в собственности, владеть, пользоваться и распоряжаться им как единолично, так и совместно с другими лицами.

3. Никто не может быть лишен своего имущества иначе как по решению суда. Принудительное отчуждение имущества для государственных нужд может быть произведено только при условии предварительного и равноценного возмещения.

4. Право наследования гарантируется.

Внешне у современной России есть много общего с Россией советской. Оказавшись в спальном районе в провинциальном российском городке, застроенном серыми брежневскими панельками, приходя в районную поликлинику к участковому терапевту, покупая проездной билет на пригородную электричку выцветшего зеленого цвета с неудобными сиденьями, обитыми дешевым дерматином, мы каждый раз будто попадаем в машину времени, возвращающую нас в прошлое. Поэтому на кухнях можно услышать досужие разговоры о том, что перемены 1990-х годов по-настоящему не изменили Россию.

Изменили. И нет ничего убедительнее, чем 35-я статья Конституции: в ней официально провозглашено право частной собственности. Вопреки обывательскому заблуждению этим правом, как королевской привилегией, обладают не только олигархи и достопочтенные сановники, но и миллионы самых простых россиян, которые к сегодняшнему дню обзавелись своими машинами, квартирами, дачами. Вне зависимости от того, принадлежит ли гражданину трехэтажный особняк с бассейном и вертолетной площадкой в Барвихе или косая хижина в заброшенной деревне на Дальнем Востоке, право собственности на оба объекта одинаково защищены.

Человек, осознающий, что ему принадлежит пусть даже грошовое имущество, преображается внутренне: теперь он не бесправный раб, лишенный и права мечтать о чем-то большем. С каждой накопленной копейкой он обретает уверенность в себе самом. Не имеющий ничего своего, напротив, всегда уязвим: даже жизнь его толком не принадлежит ему — он во власти обстоятельств и коварного случая.

Конечно же, богатые люди встречались и в Советском Союзе. Незабвенный миллионер Александр Иванович Корейко из «Золотого теленка» Ильи Ильфа и Евгения Петрова сколотил непомерное по тем временам состояние в десять миллионов рублей. Но горькая правда советской действительности состояла в том, что открыто заявлять о своих богатствах Корейко не мог. Ему приходилось прикидываться нищим работником учреждения «Геркулес». Официально зарабатывая сорок шесть рублей в месяц, он делал вид, что с трудом сводит концы с концами. Александр Иванович надеялся, что жизнь в стране изменится и тогда он сможет выйти из тени. Однако наступления этого дня — принятия Конституции 1993 года — Корейко, к сожалению, так и не дождался.

Показательно, что образ богатого человека в отечественной литературе всегда рисуется мрачными красками. У Александра Пушкина в упоминавшемся ранее «Дубровском» Кирила Петрович Троекуров весьма богат, владеет процветающей усадьбой с английскими садами, а выглядит едва ли не дьяволом. Чего стоит одна его медвежья потеха — запирать ни о чем не догадывающихся гостей в комнате с голодным медведем: «Бедный гость, с оборванной полою и до крови оцарапанный, скоро отыскивал безопасный угол, но принужден был иногда целых три часа стоять прижавшись к стене и видеть, как разъяренный зверь в двух шагах от него ревел, прыгал, становился на дыбы, рвался и силился до него дотянуться»[285]. И так во всем — у Кирилы Петровича скверный характер и отвратительные повадки. Самодуру Троекурову Пушкин противопоставляет семью благородного, но обедневшего поручика Дубровского.

Среди наиболее запоминающихся персонажей русской литературы XIX века почти невозможно найти богачей, которые заработали бы свое состояние тяжелым и кропотливым трудом, вели благопристойный образ жизни и использовали бы свои ресурсы на пользу себе и всему обществу. Безбедность материальная всегда словно подразумевает бедность духовную, сердечную, умственную.

Пушкинский Альбер в «Скупом рыцаре» так описывает страсть собственного отца, барона Филиппа, к деньгам:

О! мой отец не слуг и не друзей

В них видит, а господ; и сам им служит.

И как же служит? как алжирский раб,

Как пес цепной. В нетопленной конуре

Живет, пьет воду, ест сухие корки,

Всю ночь не спит, все бегает да лает[286].

Так из Троекурова и барона Филиппа русская литературная традиция естественным образом взрастила Плюшкина из «Мертвых душ», которого Николай Гоголь прямолинейно называет прорехой на человечестве[287]. У этого помещика — «тысяча с лишком» крепостных, амбары и склады, заполненные тканями, овчиной, сушеной рыбой, овощами. Крестьяне же Плюшкина живут впроголодь, а его имя стало именем нарицательным, обозначающим патологическую, почти клиническую жадность.

Описывая скупердяйство Плюшкина, Гоголь мог ограничиться деталями его хозяйства и домашнего уклада, и этих деталей более чем достаточно. Но автор намеренно идет дальше и усиливает в образе помещика его инаковость: «Чичиков скоро заметил какую-то фигуру, которая начала вздорить с мужиком, приехавшим на телеге. Долго он не мог распознать, какого пола была фигура: баба или мужик. Платье на ней было совершенно неопределенное, похожее очень на женский капот, на голове колпак, какой носят деревенские дворовые бабы, только один голос показался ему несколько сиплым для женщины»[288]. Алчность, стяжательство, любовь к деньгам в представлении Гоголя — абсолютное зло, смертный грех. Хотя сами по себе богатство и разумная рачительность не признаются грехами в христианской морали.

Можно предположить, что такому негативному отношению к богатству способствовало то, что русские писатели в большинстве случаев сами были людьми не очень богатыми или, по крайней мере, в разные периоды своей жизни испытывали финансовые проблемы.

В XX веке и по без того неустойчивому материальному положению русских писателей ударили революционные события 1917 года. О той эпохе красноречиво свидетельствует стихотворение Марины Цветаевой, начинающееся со строк:

Мой день беспутен и нелеп:

У нищего прошу на хлеб,

Богатому даю на бедность[289].

Стихотворение написано в 1918 году, во время Гражданской войны, когда муж Цветаевой Сергей Эфрон служил в Добровольческой армии, а ей самой приходилось перебиваться случайными заработками. Достаток писательнице не удастся обрести до самой смерти в 1941 году. В похожем положении оказались и многие другие литераторы.

Вполне вероятно, что личный опыт влиял на писательское восприятие действительности. Поэтому неудивительно, что тема денег и нужды находила специфическое отражение в творчестве этих авторов. И наоборот, те авторы, которые жили относительно безбедно, например Иван Тургенев, Иван Гончаров или Лев Толстой, значительно реже искали корень общественных и личных бед в злате.

Такое объяснение, впрочем, справедливо лишь отчасти: низменные качества толстосумов читатель почти всегда воспринимает с пониманием. Зажиточный человек традиционно вызывает настороженность и недоверие, отчего никто и не удивляется крохоборству и прижимистости таких персонажей в художественных произведениях. Но почему этот стереотип оказался таким устойчивым в общественном сознании?

Михаил Зощенко в юмористическом сборнике «Голубая книга» посвятил целую главу теме денег. Правда, отдельные анекдоты и прибаутки сегодня звучат банально. Но в целом писатель смотрит на деньги, точнее их обладателей, так же, как и Пушкин или Гоголь, буквально негодуя из-за порочной силы денег. «Полоумный дурак, тупица или полный идиот, еле ворочающий своим косноязычным языком, становился [благодаря деньгам] остроумным малым, поминутно говорящим афоризмы житейской мудрости. Пройдоха, сукин сын и жулик, грязная душонка которого при других обстоятельствах вызывала бы омерзение, делался почетным лицом, которому охота была пожать руку. И безногий калека с рваным ухом и развороченной мордой нередко превращался в довольно симпатичного юношу с ангельской физиономией»[290].

По ходу повествования Зощенко обращается к отечественной истории. Не только в Древней Руси, но и во многих государствах прошлого, пишет он, существовала возможность откупиться почти за любое преступление: «И можно было убивать и так далее. И вместо наказания обвиняемый платил денежный штраф. И его после этого, пожав руку, отпускали. И даже, может, просили почаще заходить. <…> Чего угодно можно было делать. Были бы деньги»[291].

В пример Зощенко приводит «Русскую правду» — свод средневекового права, написанный на древнерусском языке. К слову, его и сегодня изучают несчастные студенты-первокурсники в российских юридических вузах. Писатель иронично замечает, что «в России в этом смысле слегка перестарались и прямо дошли до ручки», превратив Уголовный кодекс в «ресторанное меню», где едва ли не за каждое преступление полагалась своя цена: за убийство — столько-то золотом и серебром, за кражу — столько и так далее. Таким образом, деньги всегда сосуществовали рядом со злом, пускай даже и не всегда будучи непосредственным источником самого зла. В конечном счете сформировалось известное отношение в народе к деньгам.

Нельзя сказать, что все положительные герои в классической русской литературе — бедняки, а богачи выступают лишь в отрицательном амплуа. Столь примитивную схему постарались навязать в литературе социалистического реализма, но и там она не срабатывала со стопроцентным успехом. Для сравнения: многие герои Федора Достоевского — дно петербургского общества, живущее впроголодь, — тоже не вызывают симпатий у читателя. Жизнь, конечно же, сложнее штампов, а личные качества людей не всегда связаны с количеством нулей на их банковском счете.

Русский писатель не испытывает нелюбви к деньгам: не любить их может только безумец, а умалишенных в нашей классике водилось немного. Скорее маститые авторы относятся к деньгам с опасением.

Сказанное находит подтверждение даже в детских сказках. В «Незнайке на Луне» Николая Носова появляется некий господин Спрутс. Он самый богатый житель лунного городка Грабенберга. Его жадность, жестокость и глупость визуализированы в его внешности: «У него было широковатое, несколько раздавшееся в стороны лицо с малюсенькими, словно гвоздики, глазками и чрезвычайно тоненьким, зажатым между двумя пухлыми щечками носиком. Благодаря ширине лица и некоторой припухлости щек казалось, будто господин Спрутс постоянно улыбается, и это придавало ему смешной вид. Все же никому не приходило в голову смеяться над ним, так как каждый, кто разговаривал с господином Спрутсом, думал не о его внешности, а исключительно о его богатстве»[292]. Спрутс, как и следует из стереотипов о богатых людях, ненавидит бедняков, боится того, что они выйдут из-под его власти.

Большевики, зная о таких стереотипах, предложили свое решение: отменить всякую частную собственность. В обществе, где все имущество будет общим, не станет ни богатых, ни бедных, полагали они. По этой логике при наступлении заветного коммунизма, дескать, и вовсе отпадет всякая нужда в деньгах. Была надежда на то, что так получится разом победить всех Спрутсов. Этот эксперимент отнял у нашей страны целых семьдесят лет, а результат оказался катастрофическим.

Конституция 1993 года не стремится разом разрубить гордиев узел денежных проблем «маленького человека». К сожалению или к счастью, задача эта никогда не будет решена полностью, и, так или иначе, она сохранится до самых последних дней человеческой истории. Законом или декретом не всегда получается отменить проблему, какой бы ненавистной она ни была. Проблемы, подобно болезням, надобно лечить, а не прятаться от них за декретами и постановлениями.

Хорошо это или плохо? Сложно сказать. Но можно предположить, что пагубная страсть человека к деньгам еще подарит нашей литературе множество самых любопытных сюжетов.

«КАЖДАЯ НЕСЧАСТЛИВАЯ СЕМЬЯ НЕСЧАСТЛИВА ПО-СВОЕМУ»

Статья 38

1. Материнство и детство, семья находятся под защитой государства.

2. Забота о детях, их воспитание — равное право и обязанность родителей.

3. Трудоспособные дети, достигшие 18 лет, должны заботиться о нетрудоспособных родителях.

«Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему» — с этих всемирно известных слов начинается роман «Анна Каренина» Льва Толстого[293].

На первый взгляд каждый из нас без труда может ответить на вопрос, что для него значит слово «семья». Российское законодательство хотя и использует этот термин, но нигде его содержания не раскрывает, будто предполагая, что оно не требует пояснений. Кажущаяся простота вопроса на самом деле обманчива.

Неслучайно тема семьи постоянно звучит в русской литературе начиная с середины XIX века. В стихах и прозе навсегда запечатлены образы десятков и сотен семей: благородных и, что называется, «из низов», зажиточных и нищенствующих, прогрессивных и реакционных. Но там мы почти не видим искренних, уважительных и теплых отношений. Разве что в сказках родственники проявляют взаимную заботу и не ссорятся друг с другом, как в истории, в которой дед посадил репку, а потом смог вытащить ее с помощью бабки, внучки, Жучки, кошки и мышки.

Почти везде — начиная с «Братьев Карамазовых» Федора Достоевского и кончая «Господами Головлевыми» Михаила Салтыкова-Щедрина — перед читателем предстают не самые дружные семьи, которые, словно вопреки здравому смыслу, состоят из людей не просто разных, а совершенно чуждых друг другу. Вместо любви они сеют ненависть, притворство и подлость. «Что у него за глаза такие… ну, словно вот петлю закидывает», — с нескрываемым чувством страха говорит Арина Петровна Головлева про сына своего Иудушку[294].

В семье, где нет любви, не может быть и будущего. Потому и Головлевых, и Карамазовых ждут трагедии, свидетелями которых становятся читатели.

Примечательно, что в русской литературе не отвергается традиционный идеал семьи как кровнородственного союза близких по духу людей, где между поколениями должна царить гармония. Но классики то и дело намекают нам, что желанный идеал изначально недостижим, утопичен.

В работе «О литературном герое» Лидия Гинзбург отмечала роль семьи в формировании характеров и образов литературных персонажей[295]. В этом смысле нет никакой разницы между литературными и настоящими людьми, то есть нас с вами. Воспитание, традиции, среда, в которой растет человек, объективно формируют личностные качества. Поэтому через взросление и отношения персонажей с их родственниками авторы позволяют увидеть внутренний мир героев, оценить их мотивацию и эволюцию, что особенно ценно в крупных литературных формах — повестях и романах.

Наиболее известные автобиографические трилогии, посвященные опыту взросления, принадлежат Льву Толстому и Максиму Горькому: у Толстого — «Детство», «Отрочество» и «Юность», у Горького — «Детство», «В людях», «Мои университеты». Два писателя представляют совершенно разные слои дореволюционного общества. К тому же оба они относятся к разным поколениям. Вместе с тем их судьбы по-своему похожи: они рано сиротеют, сталкиваются с безразличием и даже жестокостью взрослых, из-за чего и сами вынуждены взрослеть куда быстрее и болезненнее сверстников.

Эта мысль кристально ясно выражена в последних строках «Детства» Горького: «Через несколько дней после похорон матери дед сказал мне: “Ну, Лексей, ты — не медаль, на шее у меня — не место тебе, а иди-ка ты в люди…” И пошел я в люди»[296]. Слова «и пошел я в люди» не только служат прелюдией к следующей части трилогии — «В людях», — но и знаменуют перелом в становлении героя: кончается детство, учителями подростка становятся люди. Хотя повествование наполнено автобиографическими деталями, жанрово произведение, конечно же, отличается от мемуаров. Это прежде всего художественное высказывание Горького о предреволюционной эпохе, с которой связаны роковые перемены в истории России.

Для литературы рубежа XIX и XX веков свойственно стремление смотреть на историю страны через призму отдельно взятой семьи. И наоборот: жизненные перипетии одного семейства помогают понять исторический процесс, в котором оказалось Отечество.

В «Вечере у Клэр» Гайто Газданова главный герой и он же рассказчик, Николай, живя в эмиграции, вспоминает детство в России. Память сохранила светлые сцены из семейного прошлого. Заботливый отец каждый вечер рассказывает на ночь сказку о том, как они плывут на корабле, которым командует маленький Коля, и тем самым будто пророчит ребенку жизнь, полную скитаний и мытарств.

Семейная идиллия разрушается с началом Гражданской войны. Николай, к тому времени достигший шестнадцати лет, должен принять решение, для которого другим не хватило бы и целой жизни: уходить ли на фронт добровольцем. Всякая война — страшная трагедия. Но война гражданская, выпавшая на судьбу того поколения, — трагедия бессмысленная, сбивающая с толку. Герой, несмотря на наставления родного дяди Виталия, который верит в неизбежную победу красных, встает на сторону белых.

Николай не может не видеть, что в войне у каждой стороны своя правда, поэтому на фронт его ведет не вера в свою правду, а рок. Впрочем, решение дается ему «без убеждений, без энтузиазма, исключительно из желания вдруг увидеть и понять на войне такие новые вещи»[297].

Большие и малые зарисовки из военного быта ведут рассказчика по пути, предсказанному дядей Виталием: красные побеждают, белые проигрывают. Но что важнее, Николай не позволил войне и смерти одержать победу над самим собой, над своей человечностью. Ему приходится покинуть Россию, навсегда расставшись с родными людьми. Сохранить себя и преодолеть испытания Николаю все это время помогают мысли о возлюбленной — своенравной и немного взбалмошной француженке Клэр.

Не похож на многие другие семейные истории роман Александра Куприна «Гранатовый браслет». Жизнь Веры Николаевны напрочь лишена всяких забот: она замужем за предводителем уездного дворянства, князем Шеиным. Единственная проблема, которая ее беспокоит, — в их городском доме не завершен ремонт и она пока не может «покинуть дачи».

Читатель, потирающий руки от мысли, что на этот раз ему удалось отыскать в русской литературе образцовую семью, оказывается вдруг озадаченным (как и сама Вера), когда та получает от анонимного поклонника «золотой, низкопробный, очень толстый, но дутый и с наружной стороны весь сплошь покрытый небольшими старинными, плохо отшлифованными гранатами» браслет[298]. Княгиня, считая себя связанной брачными обязательствами и блюдя старую добрую мораль, не может принять такой дар от чужого мужчины.

После небольшого расследования главная героиня узнает, что браслет ей подарил некий Желтков, который влюблен в нее с молодости и не забыл о ней до сих пор. Муж княгини и ее брат вызывают Желткова на мужской разговор, требуя от него перестать преследовать Веру. Тот соглашается, но умоляет о последнем одолжении — передать княгине письмо, в котором просит ее сыграть бетховенскую вторую сонату. С этой музыкой у него всегда ассоциировалась его возлюбленная.

Роман заканчивается тем, что Желтков стреляется, а Вера Николаевна, слушая Бетховена «с глазами, блестящими от слез», говорит: «…он меня простил теперь. Все хорошо»[299].

Читатель скажет себе, что княгиня Шеина не заслуживала такой любви и такого самопожертвования, на которые готов Желтков. В отличие от своей музы, Желтков способен на настоящие чувства, он может идти наперекор обстоятельствам. Вера, напротив, выбрала правильную жизнь благопристойной дамы, но истинного счастья так и не обрела.

Но чего стоит семья, в которой нет любви? Ответ на этот вопрос дает Иван Бунин в «Господине из Сан-Франциско». Богатый герой, «имени его ни в Неаполе, ни на Капри никто не запомнил»[300], едет с семьей в путешествие из Америки в Европу. К нему, как к человеку состоятельному, все относятся услужливо и угодливо. Но вот он внезапно умирает. Теперь его семья, которая и сама обязана ему благосостоянием, относится к трупу как к обузе, не зная, как отделаться от ноши во время увлекательного круиза. В конце тело несчастного переносят в трюм подальше от глаз других пассажиров, а путешествие, олицетворяющее жизнь, продолжает свой ход, несмотря ни на что.

Господин из Сан-Франциско напоминает купринскую Веру Николаевну, хотя образ последней представлен более живым, человечным. Жизнь обоих персонажей бессмысленна. В «Гранатовом браслете» мы видим сцену смерти Желткова, и она откликается в сердце читателя. А вот если бы внезапная кончина настигла княгиню, как господина из Сан-Франциско, мы бы таких чувств не испытали. Думается, когда умрет сама Вера Николаевна, родные воспримут известие не с траурной горечью, а с огорчением из-за предстоящих хлопот, как это и произошло с господином из Сан-Франциско. Как показывает опыт, несчастливыми могут быть как богатые семьи, так и семьи бедняков, если в них не находится места для любви.

Что же делать Конституции? Может ли она принудить супругов заботиться друг о друге, а родителей любить детей, детей же — с благоговением относиться к родителям? Такой волшебной палочки у государства нет.

Кстати, слово «любовь» в Конституции используется единожды — применительно к любви к Отечеству. О любви в семье говорит Семейный кодекс, но и там мы находим всего лишь несколько общих слов. Там, в самой первой статье кодекса, сказано: семейные отношения необходимо строить на чувствах взаимной любви и уважения. Нетрудно догадаться, что универсальных рецептов взаимной любви и уважения закон не дает и дать не может.

Опека и забота государства не заменят ребенку нежных объятий матери. Самый мудрый закон не вдохнет любовь в охладевающую друг к другу пару, скрепляя их подобно цементу. Конституция понимает собственное бессилие перед человеческими чувствами.

«Fais ce que dois, advienne que pourra»[301] — последние слова в дневнике Льва Толстого, которые он написал перед смертью на железнодорожной станции в Астапове[302].

Этого принципа писатель до последнего придерживался и в семье. Несмотря на то что личная жизнь Толстого сильно разладилась в последние годы, даже в таком положении он не терпел, чтобы кто-то смел указывать ему, как вести себя с родными и близкими.

Словно боясь праведного гнева Толстого, авторы Конституции не стали перегружать текст закона излишними требованиями и инструкциями. Условный чиновник — назовем его именем уже знакомого нам Акакия Акакиевича, служащий в каком-нибудь городском департаменте по семейной политике, — не может произвольно, по своему усмотрению врываться в каждый дом, чтобы поучать супругов, как им надобно любить друг друга, делать замечания детям, что выпрашивают у бабушек и дедушек новые подарки, ругать их за двойки и тройки, полученные за школьное сочинение.

Акакию Акакиевичу, а вслед за ним и государству, нужно смириться с ролью консьержа или домоуправляющего, приходящего на помощь лишь в те семьи, в которых в нем по-настоящему нуждаются. В противном случае Акакий Акакиевич превратится из «маленького человека» в «маленького диктатора», эдакого Фому Опискина из «Села Степанчикова и его обитателей» Федора Достоевского. Такому превращению наша Конституция не только не потворствует, но и всячески противодействует.

«ПОКА ВОЗМОЖНО СВЯТОТАТСТВО, КУЛЬТУРА ВАША — НЕ КУЛЬТУРА»

Статья 44

2. Каждый имеет право на участие в культурной жизни и пользование учреждениями культуры, на доступ к культурным ценностям.

В газетах и с экранов телевизоров постоянно звучит фраза: «Россияне вправе гордиться своей культурой». Вправе, конечно. Эта мысль настолько очевидна, что любые пояснения здесь излишни: юристы называют такие факты обстоятельствами, не требующими доказывания.

Но гордость — чувство бесплодное, если не подразумевает активного действия, созидания. Сокровищницы Третьяковки и Эрмитажа, балет в Большом театре и пять Нобелевских премий по литературе могут греть души и нам, и нашим потомкам, но они не должны лежать мертвым грузом, подобно кубышке, зарытой на приусадебном участке. Культуре место не на музейных и библиотечных полках, а в банковской кассе современности, вкладчиками которой мы все являемся, получая щедрые барыши. В этой кассе, однако, выдаются кредиты не деньгами, а доверием к новым поколениям творцов, чтобы те приумножали и не транжирили впустую наследие предков.

Похожую мысль однажды выразил Игорь Северянин в стихотворении «Не говорите о культуре»:

Пока нужны законы людям,

Не говорите о культуре.

Пока сосед грозит орудьем,

Не говорите о культуре.

<…>

Пока дворцы идут на хаты,

Не говорите о культуре.

<…>

Пока нет равенства и братства,

Но есть запрет и есть цензура,

Пока возможно святотатство,

Культура ваша — не культура![303]

По мысли поэта, в государственных законах отпадет всякая нужда, когда люди станут по-настоящему культурными, то есть всем сердцем воспримут ценности, воспетые в культуре. Познавшие и признавшие наследие Александра Пушкина и Льва Толстого не поднимут руку на слабого, не оставят на морозе голодного и нищего, не предадут близкого. Но пока день всеобщего благоденствия не настал, никто не вправе кичиться достижениями предшественников, присваивая их себе.

Слушая Петра Чайковского, застывая перед полотнами Исаака Левитана или листая страницы «Доктора Живаго» Бориса Пастернака, мы ощущаем себя Онегиными, которым на голову свалилось огромное наследство от «дяди самых честных правил». Распорядиться наследством с умом, не промотать его без толку и сохранить для будущих поколений — вот наша задача.

Неслучайно 44-я статья Конституции говорит о праве каждого участвовать в культурной жизни и лишь потом о праве на доступ к культурным ценностям. Таким образом, Конституция ожидает пробуждения в человеке его собственных талантов и умений.

Но искусство, в отличие от онегинского наследного поместья, в определенный момент само обретает власть над наследниками. В культуре скрыта сила, которой не найдется больше ни у кого и ни у чего на белом свете. Неслучайно сказано у Константина Бальмонта:

Бог создал мир из ничего.

Учись, художник, у него[304].

Видимо, научившись у Бога, художники, писатели и музыканты ведут за собой толпы подобно пророкам. Об исключительности своего поэтического поприща говорит и Марина Цветаева: «Моя божественная лира с твоей гитарою — сестра»[305].

Должно быть, осознавая беспримерную власть над массами, Владимир Маяковский дает «приказ по армии искусства» в одноименном стихотворении:

Улицы — наши кисти.

Площади — наши палитры.

<…>

На улицы, футуристы,

барабанщики и поэты![306]

Писатель, постоянно стремящийся через искусство выразить гражданскую позицию, рискует переквалифицироваться из литератора в обычного газетчика или общественника. Ничего дурного в такой трансформации нет, всегда есть прок и от газетчиков, и от общественников, только вот от этого прерывается живая связь писателя с подлинной литературой.

В этом состоит главное отличие литературы, познающей вечные законы бытия, от публицистики, для которой важно сиюминутное. Литература, как и культура в целом, всегда «запаздывает», обращаясь не к сегодняшнему, а ко вчерашнему, тогда как публицистика спешит ухватить настоящее. Поэтому крайне сложно создать серьезное художественное произведение о текущих исторических событиях (исключение составляют разве что короткие литературные формы, стихи и рассказы).

Находясь в эпицентре событий или непосредственно наблюдая за происходящим, писатель не может рационализировать происходящее, дистанцироваться от случайных эмоций. Нечто подобное существует и в законодательстве, где в отдельных случаях потребителю дается «период охлаждения» после совершения сделки (например, по добровольному страхованию). В течение этого времени можно еще раз обдумать свое решение, отказаться от договора и вернуть уплаченные деньги.

Так и добросовестный писатель нуждается во времени на переосмысление того, что происходит вокруг него. Став очевидцем значимой общественно-политической или пускай даже семейной драмы, он, конечно же, может делать для себя черновые заметки, встраивать отдельные эпизоды в полотно будущего произведения, но до момента, как его текст станет доступным читателю, должно пройти время. Без отстраненности от контекста писатель обречен выпустить «бракованную продукцию».

Поэтому нет большего «святотатства» для культуры, о котором писал Северянин, чем попытки подчинить ее сиюминутной конъюнктуре.

В советское время литературу по прямому указанию Владимира Ленина признали «частью общепролетарского дела, “колесиком и винтиком” одного единого, великого социал-демократического механизма, приводимого в движение всем сознательным авангардом всего рабочего класса»[307]. Этот призыв Ленина получил название принципа партийности. Но писатель, задача которого сведена к тому, чтобы быть «колесиком и винтиком», лишен профессионального стимула искать новые способы и формы самовыражения.

Это достаточно скоро поняли и советские культурологи. В 1954 году в журнале «Новый мир» опубликована статья одного из наиболее заметных философов и литературоведов ХХ века Михаила Лифшица, где он подробно анализирует творчество прижизненно канонизированной советской писательницы и редактора Мариэтты Шагинян.

Заслуживает внимания следующий эпизод, упоминаемый в статье Лифшица. В журнал «Крестьянка», редактором которого была Мариэтта Шагинян, поступил небольшой рассказ о жизни лесозащитной станции с говорящим названием «В выходной». Там описывается якобы обычное советское учреждение, где в выходной день один за другим на работу по своей инициативе приходят служащие станции. Они настолько влюблены в свое дело, что не могут провести воскресенье нигде, кроме как на рабочем месте. Напускную ироничность тексту придает то, что за всем наблюдает не самая далекая уборщица конторы, которая только вымыла все помещения, а теперь ворчит, что полы будут запачканы сотрудниками. Прочитав рукопись рассказа, Шагинян, с ее слов, ставит резолюцию: «Превосходно! Печатать непременно! Привлечь к нам автора!»[308]

Но, как резонно отмечает Михаил Лифшиц, такой сюжет невероятно примитивен. «Советский человек может, в случае необходимости, работать без выходных, но он имеет право на отдых и, если нет чрезвычайных обстоятельств, хочет воспользоваться этим правом без всяких чудес. Автор рассказа фальшивит. Если человеку скучно, он может отправиться в гости, в клуб, на прогулку, в театр. Контора не единственное место, где он находится в обществе “себе подобных”», — объясняет Лифшиц[309].

Шагинян, как и большинство советских редакторов, не только не препятствовала публикации таких низкопробных текстов, но и всячески потакала этому. В конечном счете литераторы были приучены к банальной лжи, прикрытой «общественной пользой»[310], в которую не верили ни читатели, ни критики, ни сами авторы. В подобном творчестве сквозит «поразительное сочетание восторга с безразличием к тому, что они описывают»[311].

И дело не в том, что Мариэтта Шагинян или безымянный автор, отправивший свой рассказ в журнал «Крестьянка», — бездарные писатели. Шагинян, к слову, обладала хорошим образованием, еще до революции изучала философию в Гейдельбергском университете в Германии. Ее литературный талант признавали Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус. Но своим даром писательница распорядилась крайне оппортунистически: быстро покончив с романтическими стихами, после 1917 года она стала пламенной большевичкой. Наиболее емкую и в то же время хлесткую оценку творчества Шагинян дал Гайто Газданов: «Всегда будут такие авторы, как Мариэтта Шагинян, которая начала с того, что писала стихи: “В эту ночь от Каспия до Нила / Девы нет, меня благоуханней”, а кончила книжкой в честь Берия и тем, что всю ночь читала Ленина»[312].

Драматизм жизненного пути таких авторов, как Мариэтта Шагинян, состоит в том, что Советское государство практически не оставило им возможности писать хорошо и быть самими собой, чтобы те не опасались преследований. Понятно, что находились смельчаки, бросавшие вызов тоталитарной машине и отказывавшиеся писать под диктовку Коммунистической партии, но наивно ожидать от каждого автора такого подвига.

После выхода статьи Михаила Лифшица редакцию «Нового мира» разгромили. В июле 1954 года издается партийное постановление «Об ошибках журнала “Новый мир”», где точку зрения Лифшица называют барски-эстетической, ставящей под сомнение «важность обращения писателей к темам труда»[313]. Главный редактор «Нового мира» Александр Твардовский, допустивший публикацию, освобождается от занимаемой должности. Таким образом, государство дает ясный сигнал: критика социалистического реализма преступна. Но несвободная культура быстро превращается в бескультурье.

В качестве примера можно взять творчество Владимира Маяковского. Сегодня мы, как правило, читаем и перечитываем лишь те его произведения, в которых поэт размышляет о вечных темах, понятных читателю и в начале XX века, и в начале XXI века, и, можем предположить, так и будет и в начале XXII столетия: его поэма «Облако в штанах» бессмертна. В свою очередь, агитационные, пропагандистские стихотворения Маяковского, сплетенные из революционных лозунгов, слабо отзываются в наших сердцах и пылятся на библиотечных полках.

Правда, сам Маяковский с таким утверждением наверняка не согласился бы. В стихотворении 1928 года «Писатели мы» он с упоением отстаивает мысль о том, что литератор не вправе отмалчиваться или отсиживаться во времена исторических перемен. С издевкой он приводит в пример Ивана Тургенева:

Скажем,

такой

Иван Тургенев

приезжает

в этакий Париж.

Среди

великосветских нег

писатель,

подогреваемый

«пафосом дистанции»,

обдумывает

прошлогодний снег.

На собранные

крепостные гроши

исписав

карандашей

не один аршин,

принимая

разные позы,

писатель смакует —

«Как хороши,

как свежи были розы»[314].

Маяковский нарочно упрощает образ Тургенева, недвусмысленно намекая на то, что тот происходил из богатой дворянской семьи, предпочитал жить вдали от России, продолжая иметь доход от владения крепостными.

«Пафос дистанции», причем не только территориальной, но и временной и эмоциональной, крайне важен для всякого писателя, потому что позволяет собраться с мыслями и избавиться от пелены повседневности, заслоняющей литературный взгляд. Как мы уже увидели в предыдущих главах, даже Тургенев не всегда выдерживал «пафос дистанции», за что его сурово наказали история и читатель. Революционеру Инсарову из романа «Накануне» так и не удалось найти себе достойное место в иконостасе русских литературных образов.

К счастью, в российской литературе давно отменен принцип партийности. Закрепляя право всех граждан — не только писателей, но и их читателей — на участие в культурной жизни, Конституция гарантирует, что культура будет по-настоящему свободной, развиваясь по своим внутренним законам.

Завершим эту тему словами Беллы Ахмадулиной о художнике:

Он самому себе экзамен

не сдал. Но все это смешно.

Он спит и потому не знает,

что это — сон или кино[315].

В этом четверостишии важна каждая деталь: художник — не имеет значения, пишет ли он картины, стихи или симфонии, — ежедневно сдает экзамен самому себе. Он отрицает реальность, чтобы ее познать. Ему безразличны люди, потому что они ему дороже жизни. Его творчество не похоже на настоящую жизнь, напоминая «сон или кино», но в конечном счете именно он, художник, творит неподдельную жизнь.

Несомненно, не каждый человек способен отыскать дорогу к искусству. Для многих культура сводится к «мазне», «стишкам» и прочей «дребедени». На этот счет нет никаких иллюзий и у Конституции, которая, как мы уже говорили, смотрит на «маленького человека» без розовых очков.

Однако будущее всякой нации зависит не только и не столько от котировок на нефть, валютной выручки и показателей ВВП, сколько от состояния духовной жизни. Россиянам по-своему повезло: нам в дар досталась неповторимая культура, в сравнении с которой меркнет все на этом свете, она переживет нас всех и, видимо, будет ценной до тех пор, пока планету населяют разумные существа, знающие цену подлинной красоте.

Корни российской культуры, как у могучего дуба, разошлись от самого дерева вглубь и вширь. Но даже такое дерево нуждается в заботе. Только тогда мы и сами сможем пережидать летний зной под ветвистой кроной великого древа и любоваться в зимний день его заснеженным видом.

«ИСТОРИЯ СТРАНЫ — ЭТО МНОГОЖИЛЬНЫЙ ПРОВОД»

Статья 44

3. Каждый обязан заботиться о сохранении исторического и культурного наследия, беречь памятники истории и культуры.

В России история никогда не уходит в прошлое, ею пропитана повседневность, дышит культура. Не зря сказано у Иосифа Бродского в «Храме Мельпомены»:

Мишель улыбается и, превозмогая боль,

рукою делает к публике, как бы прося взаймы:

«Если бы не театр, никто бы не знал, что мы

существовали! И наоборот!» Из тьмы

зала в ответ раздается сдержанное «хмы-хмы»[316].

То же самое применимо не только к театру, но и к кино, живописи, музыке, архитектуре и, конечно же, литературе. Причем история, существующая в самой плоти культуры, нередко оказывается более живучей, чем настоящая история.

Один наглядный пример: Иосифу Сталину приписывают авторство фразы «нет человека, и нет проблем». Но в архивах до сих пор не нашлось официальных свидетельств тому, что вождь когда-либо говорил эти слова. В действительности выражение появилось с легкой руки Анатолия Рыбакова, у которого в романе «Дети Арбата» Сталин произносит фразу, позже ставшую крылатой.

Рыбаков объяснял в одном из интервью: «Возможно, от кого-то услышал, возможно, сам придумал. Ну и что? Разве Сталин поступал по-другому? Убеждал своих противников, оппонентов? Нет, он их истреблял. <…> Таков был сталинский принцип. Я просто коротко его сформулировал. Это право художника»[317]. В итоге литературный образ оказался не менее реалистичным, чем настоящий Сталин. Так, фраза ушла в народ.

Похожим образом Петр Первый, как мы его представляем сегодня, соткан из лоскутков «Медного всадника» Александра Пушкина и «Петра Первого» Алексея Толстого, тогда как подлинные деяния российского императора известны далеко не каждому жителю нашей страны.

Все это хорошо понимали и авторы Конституции, объединяя историю и культуру в общей 44-й статье. История значит слишком много для российской культуры. Точно так и культура порой диктует ход истории, меняя то, как люди воспринимают памятные события и даты. В истории — в этом «многожильном проводе»[318], — как и в культуре, сошлись воедино наши страхи и наша гордость, наши пороки и наши подвиги.

Сращению истории и культуры активнее всего способствовала цензура. Табуируя неудобные темы, власти вызывали или по меньшей мере усиливали творческий интерес к ним. И дело здесь не в известном правиле о сладости запретного плода, а в том, что подобные запреты выдают слабости государственной власти. Настоящее искусство призвано выискивать уязвимые места, «диагностировать» общественные недуги и требовать их лечения. Чиновники, однако, подобно ленивому доктору, не хотят слышать о болезнях пациента, им важнее не исцеление от хвори, а аккуратное заполнение истории болезни без помарок.

Беспощадностью и умением «ставить диагнозы» славился Михаил Салтыков-Щедрин. Избрав для своего творчества жанр сатиры, он вошел в операционную, взяв вместо скальпеля горький смех. Читательским смехом он вырезал опухоли, а затем заживлял раны и шрамы на теле России, помогая избавиться от вековых напастей.

«История одного города» Салтыкова-Щедрина — достаточно прямолинейная аллюзия на Россию XVIII–XIX веков. В герое Двоекурове мы и сегодня признаем Александра Первого, а в Угрюм-Бурчееве — генерала Алексея Аракчеева. Как и в пьесах Мольера, характеры этих персонажей реалистичны и способны пережить любую эпоху.

Но как бы строг ни был Салтыков-Щедрин к градоначальникам, он также не миндальничает и с народом, который допускает бесправие в отношении себя. Народ не представлен невинной жертвой обстоятельств. Давая жителям города говорящее название глуповцы, а также используя не менее красноречивые «этнонимы» для глуповских предков — головотяпы, долбежники, проломленные головы, губошлепы и другие, — автор намекает, что доля вины есть и у обитателей Глупова.

О народе Салтыков-Щедрин, как правило, пишет в третьем лице и множественном числе. Благодаря такому приему образ народа обезличен, лишен самости.

После прихода Брудастого к власти «жители ликовали; еще не видав в глаза вновь назначенного правителя, они уже рассказывали об нем анекдоты и называли его “красавчиком” и “умницей”»[319]. Но совсем скоро эти же жители убедятся, что «ликования и надежды их были, по малой мере, преждевременны и преувеличенны»[320], а потом и вовсе «ужаснутся»[321]. В постоянных переменах отражается легкомыслие глуповцев, их попустительское отношение к управителям своего города. Подобную картину мы видели раньше у гоголевских казаков, выбирающих кошевого в «Тарасе Бульбе».

Рассуждая о предках глуповцев, Салтыков-Щедрин пренебрежительно называет их покорными. Но покорность горожан словно нарочно изживают в них собственные правители, приглашенные на царствие. «…Вору-новотору эта покорность была не по нраву. Ему нужны были бунты, ибо усмирением их он надеялся и милость князя себе снискать, и собрать хабару с бунтующих»[322]. Точно так и Угрюм-Бурчеев, раньше наводивший ужас на подданных, в определенный момент начал их раздражать.

Покорность народа обманчива. Даже в период «глуповского междоусобия» — Салтыков-Щедрин проводит явственную аналогию с дворцовыми переворотами в России — «охранителям» важно заручиться народной поддержкой в Глупове. Это само по себе свидетельствует о том, что власти, как бы жестоки и глупы они ни были, всегда боятся народа и ищут согласия с ним, хотя, конечно же, и не способны на искреннюю любовь к обитателям несчастливого города.

Глуповцы вызывают противоречивые чувства. С одной стороны, читатель жалеет их и сочувствует простому народу: грехи правителей, пишет Салтыков-Щедрин, отражались и на рядовых глуповцах. С другой стороны, нарочито нелепый образ недалеких горожан выстраивает дистанцию между читателем и жителями Глупова. И в самом деле, какой читатель признается самому себе в сходстве с глуповцами?

Роман вышел в XIX веке и получил противоречивые отзывы. В критической статье «Историческая сатира», опубликованной в журнале «Вестник Европы», известный в те годы журналист Алексей Суворин осуждал тон писателя и говорил о том, что глумиться над российской историей неприемлемо[323].

В ответ на критику Суворина Салтыков-Щедрин отправляет письмо редактору «Вестника Европы» Александру Пыпину, где пытается прояснить авторскую позицию: «Мне нет никакого дела до истории, и я имею в виду лишь настоящее. Историческая форма рассказа была для меня удобна потому, что позволяла мне свободнее обращаться к известным явлениям жизни. Может быть, я и ошибаюсь, но, во всяком случае, ошибаюсь совершенно искренно, что те же самые основы жизни, которые существовали в XVIII в., — существуют и теперь. Следовательно, “историческая” сатира вовсе не была для меня целью, а только формою»[324]. Очевидно, многие пороки XVIII века не были изжиты ко времени Салтыкова-Щедрина и потому он мог писать о прошлом как о настоящем.

В словах Салтыкова-Щедрина чувствуется лукавство: думается, ему более чем важна история, и попытки отмежеваться от нее кажутся неубедительными. Роман представляет собой хронологию эпох, носящих к тому же циклический характер, отчего историзм произведения критически важен для него и позволяет раскрыть общий замысел повествования. В «Истории одного города» героями предстают не отдельные градоначальники и глуповцы, а сама история оказывается действующим лицом.

Салтыков-Щедрин неслучайно выбрал историзм в качестве писательского метода. Так он мог, с одной стороны, формально оправдаться перед царской цензурой, а с другой — позволить читателю отвлечься от повседневной суеты и проследить истоки бед своего времени.

В похожей гротескно-сатирической форме написана повесть Юлия Даниэля «Говорит Москва» (изначально автор издал текст под псевдонимом Николай Аржак). События разворачиваются в 1960 году в советской Москве. Власти принимают решение объявить 10 августа Днем открытых убийств: «В этот день всем гражданам Советского Союза, достигшим шестнадцатилетнего возраста, предоставляется право свободного умерщвления любых других граждан»[325].

Даниэль в точности воспроизводит детали своего времени: стилистику и тональность официальных заявлений по радио, празднично-хвалебные стихотворения придворных поэтов, живо поддерживавших любую властную инициативу. Поначалу даже сам рассказчик, Анатолий Карцев, одобряет инициативу: ему кажется, что в этот день «сведут счеты с хулиганами, с тунеядцами, с отбросами общества»[326]. Но неожиданное отрезвление приходит, когда любовница Анатолия, Зоя, предлагает ему убить Зоиного мужа, Павлика, чтобы влюбленные наконец могли жить вместе. Анатолий, конечно же, не принимает предложения и расстается со своей возлюбленной. Когда наступает день икс, рассказчик выходит на улицы Москвы и становится свидетелем случайных убийств. Да на него и самого чуть не напали.

Смысл безумия откроется Карцеву чуть позже в случайном диалоге со знакомой, миловидной художницей Светланой: у бессмысленных убийств лишь одна цель — в запугивании людей, во всеобщем страхе.

В последнем монологе Анатолий говорит себе: «Ты не должен позволять запугать себя. Ты должен сам за себя отвечать, и этим — ты в ответе за других»[327]. В основе всякого бесправия лежит страх. Следовательно, как только страх будет изничтожен, кончится и бесправие, объясняет Даниэль.

Понятно, что повесть «Говорит Москва» не могли опубликовать в то время в Советском Союзе. Автор тайно переслал рукопись в США, где ее напечатали в «тамиздате». В 1966 году это ляжет в основу приговора против Даниэля и Синявского.

«Говорит Москва» дает возможность по-новому осмыслить историю России, главным образом ее самые кровавые периоды. Порой кажется, что за бойнями, пожирающими тысячи невинных людей, стояла одна лишь людоедская забава сумасбродных правителей (нельзя отрицать, что и это правда). Но у Даниэля мы находим еще одну интерпретацию отечественной истории: устроители бесчинств преследуют более масштабную цель — им нужно вселить страх в души и сердца людей. В несвободном обществе ни один гражданин не должен чувствовать себя в безопасности, и тогда он не посмеет роптать против своих правителей, обменяв тем самым свободу на жизнь.

44-я статья Конституции провозглашает обязанностью каждого гражданина сохранение культурного и исторического наследия. Очевидно, здесь имеются в виду всевозможные материальные памятники истории и культуры.

Но нельзя забывать и о других, не менее важных памятниках старины: о могильных постаментах, мемориальных досках, ржавых крестах и безымянных холмиках, встречающихся в больших городах и на самых окраинах России. Хранить память обо всех ушедших важно не только из душевности и сердечности, но и для того, чтобы в очередной раз не допустить старые ошибки. Причем помнить нужно не только о героях учебников по истории России, чьи имена знает каждый, но и о самых простых глуповцах и «маленьких людях», живших и умиравших на нашей земле.

«НЕ ВЯЖИТЕСЬ С ЦАРЬЮ-РЫБОЙ»

Статья 58

Каждый обязан сохранять природу и окружающую среду, бережно относиться к природным богатствам.

Тема природы, которую не обходит вниманием Конституция, занимает важное место в русской литературе. Действительно, благополучие человека — материальное и духовное — возможно лишь в гармонии с окружающим миром. Российская земля изобилует несметными дарами, но и отношения к себе они требуют разумного, — сказать более, почтительного.

В XVIII и XIX веках о природе говорят с точки зрения созерцания, наблюдения за ней как за таинством. В романтической поэзии — «Море» Василия Жуковского, «Погасло дневное светило» Александра Пушкина, «Когда волнуется желтеющая нива…» Михаила Лермонтова — прослеживается почти языческое восприятие природы. Природа дает силы, но также карает за проступки и безумие. Природа — божество, которое служит образцом для подражания, в уединении с ней ищут ответы на вечные вопросы.

Вскоре романтизм сменяется реализмом в описании природы, этот важный переход во многом ускорил Александр Пушкин. Внимание к состоянию природы в реалистической литературе почти всегда призвано раскрыть характер героев, что видно в известном отрывке из «Евгения Онегина»:

Как часто летнею порою,

Когда прозрачно и светло

Ночное небо над Невою

И вод веселое стекло

Не отражает лик Дианы,

Воспомня прежних лет романы,

Воспомня прежнюю любовь,

Чувствительны, беспечны вновь,

Дыханьем ночи благосклонной

Безмолвно упивались мы![328]

Этот литературный прием еще раньше открыл Николай Карамзин в «Бедной Лизе». Там описания деревенской природы связаны с Лизой, ее девственной, чистой душой («Луга покрылись цветами, и Лиза пришла в Москву с ландышами»[329]), а сцены городской жизни характеризуют ветреного и циничного Эраста («На одной из больших улиц встретилась ей великолепная карета, и в сей карете увидела она — Эраста»[330]).

Нельзя переоценить роль природы в «Мцыри» Михаила Лермонтова, где кавказские горы не только представлены как декорации, среди которых разворачиваются основные события сюжета, но и объясняют внутреннее состояние героя — горского мальчика Мцыри. В детстве его взял в плен русский генерал, но теперь он живет в заточении в монастыре. Природа, к которой тянется Мцыри, напоминает юноше о детстве и свободной жизни. В поэме прослеживается очевидное влияние романтизма, которое выражается в сакрализации природы («Кругом меня цвел божий сад»[331]).

Сбежав из монастыря и оказавшись на воле лицом к лицу со столь любимой кавказской природой, Мцыри учится по-настоящему слышать свои мысли и чувства. Окружающий мир таким образом становится философским инструментом познания жизни.

Все, что я чувствовал тогда,

Те думы — им уж нет следа;

Но я б желал их рассказать,

Чтоб жить, хоть мысленно, опять[332].

Природа появляется в неисчислимом множестве стихотворений в русской поэзии, помогая передавать состояние души поэтов, их нравственный поиск. Вот лишь некоторые из них. У Афанасия Фета — «Учись у них — у дуба, у березы», «Еще майская ночь», «Печальная береза», «Осень». У Федора Тютчева — «Природа — Сфинкс», «Зима недаром злится», «Черное море», «О чем ты воешь, ветр ночной?». У Бориса Пастернака — «Весна в лесу», «После грозы», «Липовая аллея», «Ледоход». У Сергея Есенина — «Клен ты мой опавший», «Пороша», «Звезды». У Марины Цветаевой — «Осень в Тарусе» и «Облачко». У Анны Ахматовой — «Небывалая осень построила купол высокий…», «Ива», «Все мне видится Павловск холмистый…» и так далее. Учат любви к животным и природе рассказы Михаила Пришвина, Константина Паустовского и других. За формальными «и так далее», «и другие» таится целая литературная вселенная.

Однако может показаться, что наша классика проявляет куда меньше внимания к теме охраны окружающей среды. К слову, именно об охране говорит Конституция. Действительно, экологическая, «зеленая», повестка сравнительно молода в общественно-политической жизни России и мира: о ней активно заговорили лишь во второй половине ХХ века. Очевидно, что во времена Пушкина, Лермонтова и даже Пастернака[333] угроза природе, исходившая от человека, не носила нынешних масштабов, поэтому писатели почти не удостаивали ее вниманием.

Виктор Астафьев в повести «Царь-рыба» 1976 года пытается вдумчиво осмыслить проблему сохранения природы родной ему Сибири. Правда, сам писатель отказывался называть «Царь-рыбу» повестью или циклом рассказов, используя выражение «повествование в рассказах», поясняя, что это «вещь какого-то эпического характера, вобравшая в себя много материала»[334].

Одна из глав повести переносит читателя в далекий сибирский поселок Чуш у берегов Енисея. Главный герой Игнатьич — крепкий русский мужик, известный всем чушанцам. Работяга, знающий и любящий свое дело, «был он посноровистей иного механика, любил поковыряться в новой технике, особенно в незнакомой, дабы постигнуть ее существо»[335]. Но подлинную славу ему принесла рыбалка: никто больше в округе не мог похвастать таким же уловом, что и Игнатьич.

Образ положительного героя разрушается в одночасье, когда мы узнаем о том, что Игнатьич — не просто рыбак-любитель, а браконьер, у которого «рисковая доля… возьми рыбу да при этом больше смерти бойся рыбнадзора — подкрадется во тьме, сцапает — сраму наберешься, убытку не сочтешь, сопротивляться станешь — тюрьма тебе»[336].

Свои таланты и умения труженик Игнатьич использует не для того, чтобы жить в гармонии с природой, которая всегда была так милостива к нему, а для одной наживы, бесконечного обогащения. При этом Астафьев подчеркивает, что Игнатьич имеет полный достаток, у него есть работа на местной пилораме, он отстроил «лучший в поселке дом, небольшой, зато самый красивый», а еще у него «лежит на книжке семьдесят тысяч старыми». Поэтому мы не можем найти оправданий для его занятий.

Больше всего в образе Игнатьича поражает жестокость. Он будто получает удовольствие при виде рыб, израненных смертельными крючками уд и тем самым обреченных на погибель. У одной рыбины был «поврежден спинной мозг, вязига проткнута, этой твари конец — с порченым позвоночником, с проткнутым воздушным пузырем, с порванными жабрами рыба не живет»[337]. Но это нисколько не беспокоит героя.

Во время очередной ловли Игнатьичу попадается настолько большая рыба, что походила она на «доисторического ящера»[338]. Опытного браконьера обуревает страсть, желание самолично справиться с рыбой, не звать никого на подмогу. Игнатьич бьет обухом топора по лбу всплывшей рыбе, но, не удержавшись, оказывается в воде сам и попадается в собственные уды с крючками.

Теперь их обоих ждет смерть: «Рыба плотно и бережно жалась к нему толстым и нежным брюхом. Что-то женское было в этой бережности, в желании согреть, сохранить в себе зародившуюся жизнь»[339].

Чувство надвигающейся смерти заставляет захлебывающегося холодной водой Игнатьича вспомнить прежние поступки. Многим он незаслуженно причинил боль, не покаялся перед ними. Ему вспоминается и собственный дедушка, тоже рыбак, который учил: «…не вяжитесь с царью-рыбой, попадется коды — отпушшайте сразу. Отпушшайте, отпушшайте!»[340] Стыдно становится Игнатьичу, что покусился на царь-рыбу. Из последних сил он просит Господа разъединить его с рыбой и молит о прощении за грехи, сажей покрывающие его душу.

Как в народной сказке, небеса слышат мольбу Игнатьича. Царь-рыба, хотя и истерзанная крючками рыбака, высвобождается из пут и уплывает, а сам мужик наконец спасается. Теперь он свободен и телом, и грешной душой.

Астафьев — настоящий сибиряк по рождению и по духу. В описании деревенского быта и рыбалки он проявляет глубокое знание мелочей, которые неведомы чужакам, оттого реалистичность текста не вызывает никаких сомнений, а звучащие проблемы нельзя назвать надуманными.

«Царь-рыба» — это глубоко философское произведение, которое не ограничивается рамками экоактивизма, как сегодня принято говорить. «Царь-рыба» выражает идею Астафьева о взаимосвязи между человеком и природой.

В 58-й статье Конституции не упоминается право защищать окружающую среду и природу (как, возможно, думал астафьевский Игнатьич), а установлена священная обязанность, общая для всех. Тот, кто относится к ней спустя рукава, рано или поздно окажется в положении незадачливого браконьера из сибирского поселка Чуш, что на берегу Енисея.

«ЛОВОК-ТО, ЛОВОК-ТО БЫЛ, КАК БЕС!»

Статья 69

1. Российская Федерация гарантирует права коренных малочисленных народов в соответствии с общепризнанными принципами и нормами международного права и международными договорами Российской Федерации.

2. Государство защищает культурную самобытность всех народов и этнических общностей Российской Федерации, гарантирует сохранение этнокультурного и языкового многообразия.

3. Российская Федерация оказывает поддержку соотечественникам, проживающим за рубежом, в осуществлении их прав, обеспечении защиты их интересов и сохранении общероссийской культурной идентичности[341].

Принцип «единство в многообразии» лежит в основе многих государств и международных объединений. Похожим образом звучат девизы Европейского Союза (in varietate concordia[342]) и Соединенных Штатов Америки (e pluribus unum[343]). Без понимания этого простого принципа еще ни одной нации не удавалось создать прочные основы своей государственности. Поэтому и Основной Закон нашей страны не дает каких-либо юридических оснований для принижения одних народов и возвышения других. В глазах Конституции все народы равны и самоценны.

Для России принцип единства в многообразии имеет особое значение: на территории нашей страны исторически проживают десятки и сотни народов, представляющих различные расовые, этнические и религиозные группы. В такой чувствительной среде взвешенная национальная политика жизненно важна: она не только сохраняет единое государство, но и обеспечивает гражданский мир и согласие. Поэтому и внимание Конституции к «национальному вопросу» более чем оправдано.

Говоря об отражении межнациональных отношений в отечественной литературе, мы видим ее непоследовательность. Русская классическая (дооктябрьская) литература построена на дихотомии «мы — они»: под «мы» понимаются русские, под «они» — все прочие народности, живущие в России, причем как христианского, так и нехристианского вероисповедания. Евреи, немцы, поляки, горцы, татары, народности центральных губерний, Прибалтики, Севера, Зауралья, Сибири и самых дальних уголков Азии если и появляются на страницах русской классики, то всегда в качестве героев второго плана.

Даже самые прогрессивные писатели царской и позже советской России, не зараженные шовинистическими, черносотенными чувствами, смотрели на национальные меньшинства как на экзотику (выражение Мариэтты Чудаковой)[344]. Это особенно заметно в литературе, посвященной Кавказу. Примеры тому — рассказ Льва Толстого «Кавказский пленник», а также одноименные поэмы Александра Пушкина и Михаила Лермонтова.

В лермонтовском «Герое нашего времени» Казбич описывается следующими фразами: «Ловок-то, ловок-то был, как бес! Бешмет всегда изорванный, в заплатках, а оружие в серебре», «Ему завидовали все наездники и не раз пытались ее украсть, только не удавалось»[345]. После этих слов условный петербургский и московский читатель XIX века представлял горца человеком в папахе и бурке. Такой герой скачет на вороном коне и проявляет удаль, он сильный, смелый, мужественный, верный понятиям чести и долга.

Однако романтизированные, но в то же время упрощенные и стереотипные образы не позволяют инородцам перейти из категории «они», то есть людей, существующих в каком-то другом, параллельном континууме, в «мы». Классики русской литературы по-настоящему не раскрывают персонажей, подобных Казбичу: произведения мало что сообщают о внутреннем мире героев, их переживаниях и чаяниях. Именно об этом с горечью писал видный публицист, правозащитник и адвокат начала ХХ века Басият Шаханов, констатируя, что образ горца в русской литературе просто нелепый: «У него нет совершенно нервов, он не знает, что дурно и что хорошо, ему незнакомы ни дружба, ни любовь, даже к своим собственным детям»[346].

В повести «Хаджи-Мурат» Лев Толстой обращается к событиям Кавказской войны. Идя наперекор сложившейся традиции описывать политику России на Кавказе с точки зрения самой России, Толстой пытается взглянуть на происходящее глазами жителей чеченского аула, разоренного и разгромленного русской армией: «Старики-хозяева собрались на площади и, сидя на корточках, обсуждали свое положение. О ненависти к русским никто и не говорил. Чувство, которое испытывали все чеченцы от мала до велика, было сильнее ненависти. Это была не ненависть, а непризнание этих русских собак людьми и такое отвращение, гадливость и недоумение перед нелепой жестокостью этих существ, что желание истребления их, как желание истребления крыс, ядовитых пауков и волков, было таким же естественным чувством, как чувство самосохранения»[347]. В этом отрывке Толстой проявляется как подлинный гуманист, чувствующий собственную ответственность за ошибки царской армии. Но даже в «Хаджи-Мурате» сохраняется взаимное отчуждение России и ее окраин, между ними нет живой связи.

Подобное отмежевание страна лишь отчасти преодолеет после Октября 1917 года, когда большевики возьмутся за создание новой интеллектуальной среды и воспитание кадров. Ростки старой, дореволюционной интеллигенции красных не устраивали, так как они состояли главным образом из дворян, белых офицеров и мещан, с которыми новые власти, как известно, активно боролись. Поэтому большевикам приходилось искать поддержку среди бедняков, но те, в свою очередь, часто не были обучены элементарным основам грамоты.

В 1920–1930-е годы Советами создаются и унифицируются алфавиты и учебники грамматики для языков национальных меньшинств, массово открываются школы и институты, куда принимаются десятки и сотни тысяч представителей молодежи из бедноты. Наиболее талантливые получают возможность учиться в лучших вузах Москвы, Ленинграда и других крупных городах. Также учреждаются региональные издательства, выпускающие литературу и периодику на национальных языках.

Здесь нужно оговориться, что советская власть не только знакомила интеллигенцию национальных меньшинств с традициями европейской и русской культуры, но и бережно относилась к наследию малых народов. Широкую известность еще до 1917 года приобрели татарский поэт Габдулла Тукай (1886–1913), классик осетинской литературы Коста Хетагуров (1859–1906), основоположник балкарской поэзии Кязим Мечиев (1859–1945), самобытный еврейский писатель Шолом Алейхем (1859–1916), яркий представитель украинского реализма Иван Франко (1856–1916). Янка Купала (1882–1942) заявил о себе как о неповторимом певце белорусской земли еще до Октября. Основы современной армянской литературы заложил в XIX веке Хачатур Абовян (1809–1848). Вершина грузинской поэзии (поэма «Витязь в тигровой шкуре», принадлежащая перу средневекового поэта Шота Руставели) и вовсе датируется концом XII — началом XIII века и до сих не утрачивает своей литературной ценности.

В сокровищницу мировой литературы входят работы великих тюркских и персидских авторов: основоположника казахской литературы Абая Кунанбаева (1845–1904), узбекских поэтов Алишера Навои (1441–1501), Мухаммада Мукими (1850–1903), Закирджана Фурката (1859–1909) и Анбар Отин (1870–1915), самобытного туркменского поэта Махтумкули (1724–1807). Таджикская, как и новая персидская поэзия, ведет отсчет от творчества Абу Рудаки (около 860–941). Азербайджанская литература по праву гордится тем, что у ее истоков стоял Гянджеви Низами (1141–1209).

К моменту основания Советского государства каждая из союзных республик обладала собственными традициями и достижениями в области народной литературы. В свою очередь, большевики помогли сблизить литературы народов Советского Союза, преодолеть их разобщенность, распространить европейские традиции, которые в XIX веке восприняли и обогатили русские писатели и критики. Большевики всячески поддерживали интерес к национальным культурам: книги местных классиков переиздавались, изучались в школах и университетах, по их произведениям ставились спектакли и снимались фильмы.

В национальных республиках были воспитаны целые поколения прозаиков, поэтов и критиков в духе европейской и русской литературной мысли. На плодородной земле национальных культур легко прижились семена классических общемировых литературных форм и жанров, что содействовало и развитию национальной идентичности и самосознания.

Великая Отечественная война 1941–1945 годов, став трагедией для советского общества, послужила фактором, объединяющим народные литературы: тема войны зазвучала в творчестве большинства советских писателей.

Видный советский культуролог и литературный критик из Нальчика Фатима Урусбиева в начале 1970-х годов отмечала на примере своего народа, что после Октября «в силу многих причин балкарская литература как бы наверстывала “упущенное”, в том числе и в области культуры — переводы, критика, журнальное дело»[348]. Похожую эволюцию по «наверстыванию упущенного» прошли и другие народы Советского Союза: на языках национальных меньшинствах формировались и развивались целые направления и жанры в литературе, включая исторический роман, комедию, драму и публицистику.

При советской власти сформировались в качестве маститых писателей и приобрели авторитет в читательской среде многие. Среди них — Кайсын Кулиев, Алесь Адамович, Чингиз Айтматов, Чабуа Амирэджиби, Мухтар Ауэзов, Идрис Базоркин, Расул Гамзатов, Эльдар Гуртуев, Муса Джалиль, Ион Друцэ, Нодар Думбадзе, Танзиля Зумакулова, Фазиль Искандер, Эффенди Капиев, Мустай Карим, Инна Кашежева, Алим Кешоков, Бетал Куашев, Давид Кугультинов, Семен Курилов, Василий Ледков, Керим Отаров, Юрий Рытхэу, Степан Сарыг-оол, Олжас Сулейменов, Салчак Тока, Кадрия Темирбулатова, Юван Шесталов, Ахмед Файзи, Григорий Ходжер и другие. Имя каждого из этих авторов символизирует веху в становлении национальной и общей советской культуры.

Усилиями замечательных переводчиков — Наума Гребнева, Ильи Сельвинского, Якова Козловского, Наума Коржавина, Семена Липкина, Георгия Яропольского и других — на русский язык переведены лучшие образцы национальной поэзии того времени.

Благодаря повсеместному использованию русского языка возникает уникальный сплав национальных литератур. Так, с помощью русского языка Исаак Бабель открыл советскому и мировому читателю удивительные образы еврейских кварталов Одессы. Легкий стиль повествования Бабеля, передающий живую речь городских улиц, позже пытались воспроизвести и многие другие писатели применительно к собственным, необязательно еврейским локациям и образам.

Несмотря на то что бытовой национализм продолжал отравлять отношения между народами, советские литераторы способствовали межнациональному диалогу. Эти успехи были неслучайными и связанными прежде всего с официальной политикой властей. Государство несло значительные расходы по поддержке национальных культур и материальной поддержке начинающих писателей во всех уголках страны. После распада СССР в 1991 году бюджетное финансирование расходов на культуру, включая литературу, прекратилось почти во всех союзных республиках. С тех пор ни одна из постсоветских стран не пережила ренессанса литературы, сопоставимого с тем, что пришелся на годы советской власти.

Говоря о той эпохе в истории отечественной литературы, нельзя умолчать и о грубых ошибках, допущенных в отношении национальных меньшинств. В частности, начавшаяся после войны «борьба с безродным космополитизмом» носила откровенно антисемитский характер и нанесла удар по еврейской литературе. НКВД сфабриковал дело против членов Еврейского антифашистского комитета. В результате арестовали писателей Давида Бергельсона, Давида Гофштейна, Льва Квитко, Переца Маркиша и Ицика Фефера. В 1952 году они были расстреляны. Даже после смерти Сталина и до конца 1980-х годов строго ограничивалась, а часто попросту запрещалась публичная дискуссия на еврейскую тему, тогда как печать книг на иврите и идише стала весьма затруднительной и сталкивалась с ярым сопротивлением цензурных органов.

Были надолго маргинализированы литературы и других «неблагонадежных» народов: немцев Поволжья и крымских татар. Гонения на национальных авторов, изъятие книг, запрет показа спектаклей и фильмов на национальных языках сопровождали репрессии против национальных меньшинств.

Например, роман-эпопея Герхарда Завацкого «Мы вместе» (Wir selbst) — одно из наиболее ярких произведений, сопоставимых с «Поднятой целиной» Михаила Шолохова, — рисует жизнь немцев Поволжья в первой половине XX века. В годы большого террора роман уничтожили советские органы безопасности, а его автор погиб в лагерях. Лишь благодаря чудом сохранившемуся экземпляру книга наконец дождалась своего часа и была опубликована в Германии в 2020 году на языке оригинала[349].

Подобные действия советских властей шли вразрез с заявляемой ими самими политикой интернационализма и разрушали взаимное доверие в обществе. В этом контексте нельзя не упомянуть переписку между советским историком Натаном Эйдельманом и Виктором Астафьевым на заре горбачевской перестройки в 1986 году.

Инициатором переписки выступил Эйдельман — известный пушкинист и специалист по истории декабристского движения. Он обратил внимание на то, что в ряде своих публикаций Астафьев позволил себе резкие, недостойные высказывания в отношении инородцев.

Действительно, в «Ловле пескарей в Грузии» Виктор Астафьев не скрывает отношения к южанам: «Было что-то неприятное в облике и поведении Отара. Когда, где он научился барственности? <…> Как обломанный, занозистый сучок на дереве человеческом, торчит он по всем российским базарам. Вплоть до Мурманска и Норильска, с пренебрежением обдирая доверчивый северный народ подгнившим фруктом или мятыми, полумертвыми цветами. Жадный, безграмотный, из тех, кого в России уничижительно зовут “копеечная душа”, везде он распоясан, везде с растопыренными карманами, от немытых рук залоснившимися, везде он швыряет деньги, но дома учитывает жену, детей, родителей в медяках, развел он автомобилеманию, пресмыкание перед импортом, зачем-то, видать, для соблюдения моды, возит за собой жирных детей, и в гостиницах можно увидеть четырехпудового одышливого Гогию, восьми лет от роду, всунутого в джинсы, с сонными глазами, утонувшими среди лоснящихся щек»[350].

Астафьев без всякого стеснения педалирует национальный вопрос, связывая объективные противоречия в грузинском обществе позднесоветской формации с этнической принадлежностью действующих героев, используя не самый уместный поучительный тон.

Тут нужно напомнить, что деревенской прозе, представителем которой был Астафьев, близко почвенническое неприятие всего «чужого». Причем одинаково «чужды» почвенникам как иностранцы, так и собственные соотечественники, если у тех отличаются обычаи, повадки, одежда или в их речи слышен неместный говор. Символично, что столь неприятный «четырехпудовый одышливый» грузин у Астафьева одет в джинсы — символ западной культуры. Предвзятость Астафьева справедливо возмутила Эйдельмана.

В другом астафьевском рассказе, «Сон о белых горах», о котором упоминает Эйдельман, в уже знакомом нам поселке Чуш появляется отрицательный герой Гога Герцев, — в его имени очевиден намек на главную фигуру русского либерализма XIX века Александра Герцена. Гога образован, сообразителен, «умеет беречь свое нагулянное тело» (должно быть, именно так простодушно почвенники и деревенщики представляют среднестатистических либералов)[351]. В Гоге нет ровным счетом ничего положительного, он являет собой сгусток всех худших человеческих качеств: самонадеянности, жадности, цинизма. Поэтому без какого-либо сожаления Астафьев расправляется с этим героем, не дав ему шанса на спасение.

Не обходит вниманием Астафьев и евреев. В «Печальном детективе» его герой Сошнин поступает в институт, где учится вместе с «еврейчатами», «сравнивая переводы Лермонтова с гениальными первоисточниками, то и дело натыкаясь на искомое, то есть на разночтения, — Михаил Юрьевич, по мнению вейских (курсив наш. — Прим. авт.) мыслителей, шибко портил немецкую культуру»[352]. Пренебрежительно обозначенные как «еврейчата», эти персонажи рифмуются с «вейскими мыслителями» (читай: еврейскими), которые смеют упрекать великого русского поэта Михаила Лермонтова в «порче» немецкой культуры.

Перечисляя эти и другие двусмысленные эпизоды из рассказов и повестей Астафьева, Эйдельман — и надо отдать ему должное, в весьма тактичной форме — призывает своего оппонента воздерживаться от однобокости: «Закон, завещанный величайшими мастерами, состоит в том, чтобы, размышляя о плохом, ужасном, прежде всего до сторонних объяснений винить себя, брать на себя; помнить, что нельзя освободить народ внешне больше, чем он свободен изнутри»[353].

В ответном письме Астафьев не только не хочет слышать доводов Эйдельмана, но и беспочвенно обвиняет собеседника в том, что тот полон «перекипевшим гноем еврейского, высокоинтеллектуального высокомерия… привычного уже “трунения” (то есть подшучивания, высмеивания. — Прим. авт.)»[354].

Такие упреки не просто безосновательны, они противоречат всему, к чему взывал и от чего предостерегал Эйдельман в своих письмах Астафьеву: «В диких снах не мог вообразить в одном из “властителей душ” (имеется в виду Астафьев. — Прим. авт.) столь примитивного, животного шовинизма, столь элементарного невежества»[355].

Спор между двумя литераторами трудно свести к личной перепалке представителей советской интеллигенции. За короткими письмами стоят противоположные философии — западничества и почвенничества. Соперничество двух идеологий всегда сопровождалось подъемом и упадком каждой из них, но именно это противостояние определяло литературную жизнь в России.

Российская Конституция, даже с учетом внесенных в нее в 2020 году поправок, сохраняет верность западнической, эйдельмановской позиции или идеям «некого расплывчатого старообразного либерализма». Межкультурный диалог в столь сложноорганизованном государстве, как Россия, непрост и требует от россиян человеческой мудрости, выдержки и такта. Почву для межнациональной розни создает обычное невежество, незнание истории и традиций других народов.

Небрежность, высокомерие или нетерпимость писателей к другим народам одновременно нарушают государственные и литературные законы. Но, как можно видеть, даже опытные писатели не всегда оказываются в силах совладать со своими эмоциями и соблюсти необходимый этический баланс, а потому кропотливая работа по достижению идеала единства в многообразии еще предстоит.

«ЗА РОССИЮ, ЗА НАРОД И ЗА ВСЕ НА СВЕТЕ»

Статья 79.1

Российская Федерация принимает меры по поддержанию и укреплению международного мира и безопасности, обеспечению мирного сосуществования государств и народов, недопущению вмешательства во внутренние дела государства[356].

Когда я начинал писать эту книгу, я хотел сосредоточиться на первоначальном тексте Конституции в редакции 1993 года. Однако внутренний голос заставил меня пересмотреть планы: юридический формализм требует объективного изучения законов, а юрист, видя правовые нормы, с которыми иногда может быть не согласен, не вправе делать вид, что этих норм не существует.

Говоря об Основном Законе страны, мы должны быть последовательными и видеть не только прошлое Конституции, но и ее нынешнее положение. К сегодняшнему дню у Конституции появились первые морщины, волосы ее покрылись редкой сединой, временами подводит здоровье, а в глазах угас юношеский задор. Такие детали всегда важны для понимания натуры, темперамента и образа литературного героя, оттого и мы смотрим на Конституцию не в ее первозданном, младенческом виде, притворившись, что время над ней не властно, а на ее нынешний облик.

Статья 79.1, в отличие от ранее упоминавшихся положений Основного Закона, посвящена не внутренним делам государства, а его отношениям с внешним миром, то есть международной жизни.

В русской литературе сформировался целый пласт произведений, в которых авторы пытались облечь в художественное слово мысли о месте нашей страны в мире и рефлексировать на тему отношений Руси/России с друзьями и врагами.

В «Поднятой целине» Михаила Шолохова Макар Нагульнов, секретарь местной партячейки, в ожидании мировой революции принимается изучать английский язык, но особых успехов добиться не может: «Трудная до невозможностев! Я за эти месяцы толечко… восемь слов выучил наизусть. Но сам собою язык даже несколько похожий на наш. Много у них слов, взятых от нас, но только они концы свои к ним поприделывали. По-нашему, к примеру, “пролетариат” — и по-ихнему так же, окромя конца, и то же самое слово “революция” и “коммунизм”. Они в концах какое-то шипенье произносют, вроде злобствуют на эти слова, но куда же от них денешься?»[357] Этот эпизод на первый взгляд маловажен, но показывает по меньшей мере недоверие советского человека к иностранцам.

Для сравнения: в русской эмигрантской литературе, то есть в литературе, которую после Октябрьской революции создавали русские писатели, жившие за границей, такой конфронтационной линии, как правило, нет. Русские эмигранты, конечно же, сталкиваются на чужбине со множеством вызовов, чаще всего бытовых, но озлобленность или отторжение не лежит в основе их чувств к французам, англичанам или немцам. Это хорошо видно в романе «Ночные дороги» Гайто Газданова.

По всей видимости, внутри России недоверие к «чужому» усиливалось и подпитывалось постоянными войнами с иностранными державами. «Мы в России их, гадов, в семнадцатом году по своей невинности на волю пущали, а они потом нам начали жилы резать», — говорит тот же Нагульнов у Шолохова[358]. Показательно, что образ иностранца (иноземца) появляется в русской литературе, как правило, в годы войн и прочих бедствий.

Здесь нельзя обойти вниманием один из памятников древнерусской прозы — «Слово о полку Игореве», созданное предположительно в XII веке.

В литературоведении нет широкого консенсуса о жанровой принадлежности «Слова». В 1920-е годы Дмитрий Святополк-Мирский признавал в своем труде по истории русской литературы, что «русские ученые немало потрудились, стараясь придать [ «Слову»] метрическую форму, но прийти к удовлетворительному результату им так и не удалось»[359]. Дальше Святополк-Мирский замечает, что в русской словесности прежде «руководствовались предвзятой идеей, что вещь такой поэтической красоты непременно должна быть в стихах, и игнорировали существование такой вещи, как ритмическая проза»[360]. Этот феномен один из самых авторитетных исследователей «Слова» академик Дмитрий Лихачев назовет «младенческой мягкостью и неопределенностью форм», существовавшей в XI–XIII веках[361].

«Слово» породило массу слухов, спекуляций и споров. Так, до сих пор не удалось установить личность подлинного автора, хотя его литературный талант, чувство стиля и ритма заслуживают самой высокой оценки и спустя девять веков. У скептиков есть сомнения в достоверности как описываемых событий, так и аутентичности «Слова» как цельного произведения. Видимо, привычка смотреть на древность свысока породила в нас безверье в то, что в XII веке люди могли писать настолько хорошо: искусно играя метафорами и олицетворениями, сохраняя образность без ущерба точности.

В тексте остаются некоторые темные, неясные места. Так, до сих пор по-разному интерпретируется этноним «деремела» — название народа, поверженного князем новгородским, волынским и галицким Романом Мстиславичем. Это слово могло обозначать, по разным версиям, как население Приазовья, так и финские и прибалтийские племена. К последней версии склонялся академик Дмитрий Лихачев, называвший деремелу «литовским племенем»[362].

В целом можно считать решенным другой спор о значении слова «мысль» во фразе «растекаться мыслью по древу» (курсив наш. — Прим. авт.), используемой и в современном русском языке. Для «Слова» характерна метафоричность, активное использование образов животных[363]. Поэтому неудивительно, что неизвестный автор и здесь обратился к образу некого животного, обозначаемого как мысль. Выдвигались предположения, что мысль — это мышь или даже рысь. Более вероятно, однако, что в тексте использовалось слово «мысь» в значении белка. В любом случае подобные сложности в интерпретации отдельных отрывков удивительным образом не создают больших проблем для восприятия общего смысла текста и в XXI веке.

«Слово» посвящено неуспешному походу князя Игоря Святославича Новгород-Северского на половцев в 1185 году. Тогда русские войска были разбиты, а сам князь пленен[364]:

Бились день, рубились день, другой,

В третий день к полудню стяги пали,

И расстался с братом брат родной

На реке кровавой, на Каяле[365].

Военная неудача приводит к усилению раздробленности древнерусских княжеств, что делает их особенно уязвимыми перед новыми угрозами:

А князья дружин не собирают,

Не идут войной на супостата,

Малое великим называют

И куют крамолу брат на брата.

А враги на Русь несутся тучей,

И повсюду бедствие и горе[366].

Поражение, нанесенное половцами, должно, по мнению автора, заставить русских князей пробудиться, проявить единство и великодушие друг к другу.

«Слово» — пример патриотической поэтики. Событийно сюжет, однако, строится вокруг не победы, а поражения русских в бою с грозным неприятелем, что сегодня может удивить читателя. Как известно, для поддержания национального духа принято использовать победные нарративы. Проигрыш, наоборот, приводит к упадку, чувству безвыходности. По всей видимости, свидетелем таких настроений в обществе того времени был и неизвестный создатель «Слова». Однако он старается приободрить современников, убедить их в том, что необходимо извлечь уроки из пережитого поражения. Так, для описания провального похода он и вовсе использует выражение «славный пир дружины»[367].

Лихачев объясняет это тем, что «тема поражения, как основа для поучения, для призыва к единению, может быть избрана только для произведения, составленного тотчас же после этого поражения»[368]. Свойство любого выдающегося произведения — его неподвластность времени: наставления автора актуальны для любого народа, переживающего трудный период своей истории.

В «Слове» неудача в конкретном военном походе объясняется не силой врага, а разногласиями среди русских князей, не способных укротить гордыню и совладать с самомнением. Увековечив в народной памяти тот поход Игоря, автор будто предостерегает современников и потомков от аналогичных раздоров в будущем, в которых он и видит главную опасность для страны.

В свою очередь, образ иноземца как врага, захватчика и недоброжелателя легко прижился в России. Он стал важным элементом национального самосознания, основанного на противопоставлении «нас» — «им». Закономерно, что и несколько веков спустя после написания «Слова» военная тема продолжала звучать в русской литературе у Александра Пушкина в поэме «Полтава», у Михаила Лермонтова в поэме «Бородино» и так далее. В литературе тема войн сопровождает любой разговор об отношениях России с внешним миром.

Поэтические тексты подобной тематики часто преследуют общую цель — воспеть ратные подвиги русского воина, вселить в читателей гордость за свое Отечество и армию. В свою очередь, инородцы — в разные времена то были половцы, шведы, французы, немцы и так далее — играют роль антагонистов, в борьбе с которыми укрепляется Россия.

В поэзии XIX века, в отличие от «Слова о полку Игореве», уже не принято называть войну пиром. Александр Пушкин подростком застал 1812 год и затем вобрал идеи западной гуманистической философии. Его поколение хотя и воспринимает войну как неизбежность, но куда острее переживает трагедию человеческой смерти на поле боя.

Два чувства дивно близки нам —

В них обретает сердце пищу:

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

Животворящая святыня!

Земля была б без них мертва,

Как. пустыня

И как алтарь без божества[369].

Нельзя не видеть еще одну закономерность. Войны, в которых Русь/Россия терпит поражения, неизбежно порождают реваншистские настроения не только в обществе, но и в литературе. Примерами тому служат все то же «Слово о полку Игореве» или «Левша» Николая Лескова. Победа над противником, наоборот, часто заставляет русского писателя заняться гуманистической рефлексией о природе войны, о необходимости мирного сосуществования, усомниться в правильности государственной политики и задуматься о цене победы, как это делает Лев Толстой в «Хаджи-Мурате».

О войне с Наполеоном — точнее, о двух войнах 1805 и 1812 годов — обстоятельнее других говорил Лев Толстой в «Войне и мире». Если в начале романа мы видим в репликах героев пиетет перед всем французским и восхищение образом Наполеона, то затем это отношение стремительно меняется.

Интересна эволюция взглядов Андрея Болконского. В самом начале повествования он произносит следующие слова: «Наполеон как человек велик на Аркольском мосту, в госпитале в Яффе, где он чумным подает руку, но… но есть другие поступки, которые трудно оправдать»[370]. Сомнения в Наполеоне только зарождаются, формулируются интуитивно, но пока герой еще не может однозначно их высказать.

Оказавшись на настоящей войне под Аустерлицем и повстречав там Наполеона, Болконский освобождается от пленительных чар, которыми был овеян образ французского императора: «Он (Болконский. — Прим. авт.) знал, что это был Наполеон — его герой, но в эту минуту Наполеон казался ему столь маленьким, ничтожным человеком в сравнении с тем, что происходило теперь между его душой и этим высоким, бесконечным небом с бегущими по нем облаками»[371].

Такое преображение главного героя может показаться непоследовательным, ведь сам Наполеон нисколько не изменился за это время. К тому же важна одна деталь: из-за ранения князь Андрей так и не посмотрел в глаза Наполеону, хотя тот стоял в нескольких шагах и Андрей хорошо слышал его голос, осознавал присутствие французского императора.

По всем канонам жанра у Болконского нет оснований столь радикально менять отношение к Наполеону. Будучи человеком образованным и информированным, князь не мог не знать или, по крайней мере, догадываться о кровавом прошлом известного корсиканца. Увидев, однако, воочию ужасы войны, бессмысленные жертвы и человеческие страдания, Болконский наконец разглядел в Наполеоне не красивый портрет с иностранной гравюры, а уродливую никчемную карикатуру, повинную в гибели тысяч солдат и мирных людей. В этой сцене в Наполеоне нет ничего человеческого — он олицетворяет мерзость и низменность авантюрной политики той эпохи.

Еще более однозначно Болконский выразил эту мысль в 1812 году: «Война не любезность, а самое гадкое дело в жизни, и надо понимать это и не играть в войну. Надо принимать строго и серьезно эту страшную необходимость. Все в этом: откинуть ложь, и война так война, а не игрушка. А то война — это любимая забава праздных и легкомысленных людей… <…> Все цари, кроме китайского, носят военный мундир, и тому, кто больше убил народа, дают большую награду… Сойдутся, как завтра, на убийство друг друга, перебьют, перекалечат десятки тысяч людей, а потом будут служить благодарственные молебны за то, что побили много людей (которых число еще прибавляют), и провозглашают победу, полагая, что чем больше побито людей, тем больше заслуга. Как Бог оттуда смотрит и слушает их!»[372]

Для Толстого нет никакого противоречия между гуманизмом и патриотизмом: любовь к родной стране невозможна без любви к людям, которые здесь живут. Стало быть, войны нельзя вести ради чьих-то прихотей, — по словам самого Толстого, «за то, что Павел Иваныч обидел Михаила Иваныча»[373], — иначе обесценивалась бы человеческая жизнь.

В отечественной литературе мы часто слышим и видим, как наш солдат проявляет в бою беспримерный героизм, мужественно разбивая врагов. Но за батальными сценами почти всегда скрывается знак вопроса: какие уроки читатель должен вынести из этих побед, дающихся со столь большими потерями?

Повесть Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда» убеждает в том, что на войне всякая несправедливость умножается на двое, а то и на трое. За глупость, самонадеянность, подхалимство, трусость приходится платить кровью, из-за чего многократно возрастает и цена пороков, которые кажутся безобидными в мирное время.

На фронте человеческая жизнь будто бы не стоит и гроша: гибнут офицеры, рядовые, мирные жители. Полководцы, ведомые великими целями, видят перед собой красные стрелочки на картах, но не видят живых людей. Вместе с тем «храбрость не в том, чтоб с голой грудью на пулемет лезть»[374]. Для настоящих побед на фронте нужно что-то большее, продолжает Некрасов: «Вера в людей, с которыми ты вместе воюешь»[375].

Любопытен пример военной и послевоенной рефлексии в поэмах Александра Твардовского о Василии Теркине — «Книга про бойца» (1942–1945) и «Теркин на том свете» (1944–1963). Первая из них полностью завершена во время Великой Отечественной войны, а вторая выйдет почти двадцать лет спустя, после того как отгремели бои самой страшной из войн в истории человечества.

В первой поэме раскрывается образ Василия Теркина как самоотверженного бойца, настоящего героя и защитника своего Отечества, таких воинов видел Твардовский на фронте и с них писал своего Теркина.

А война — про все забудь

И пенять не вправе.

Собирался в дальний путь,

Дан приказ: «Отставить!»

Грянул год, пришел черед,

Нынче мы в ответе

За Россию, за народ

И за все на свете[376].

Во второй поэме, продолжении первой, Теркин после смерти попадает на тот свет.

В жизни на том свете мы угадываем послевоенный Советский Союз, где всем по-прежнему руководит особый отдел во главе с Верховным, «тем, кто в этот комбинат нас послал с тобою» (имеется в виду Сталин). Автор — точнее, Теркин — не скрывает своего разочарования от образа Верховного на том свете.

Самое большое удивление настигает Теркина, а с ним и читателя, когда он узнает, что существует не только наш, но и отдельный «их тот свет»: тут подразумевается, конечно же, западное, буржуазное общество. Даже после смерти «они» живут в разврате — это Теркину никак не нравится («До какого разложенья / Докатился их тот свет»[377]). Но беда в том, что мы после смерти продолжаем смотреть на «них» с легкой завистью «через стереотрубу».

— Это что же ты за диво

На утеху мне сыскал?

— Только — для загробактива,

По особым пропускам…[378]

Не выдержав жизни на том свете, Теркин сбегает и возвращается живым на фронт.

Мораль «Теркина на том свете» прозрачна: надежды, возлагавшиеся на послевоенную жизнь, не оправдались, зло осталось неискорененным и ненаказанным.

Похожую выразительную метафору мы находим в повести Виктора Астафьева «Пастух и пастушка», где во время боев в Великую Отечественную погибают жители одной из местных деревень. «Угрюмо смотрели военные на старика и старуху, наверное, живших по-всякому: и в ругани, и в житейских дрязгах, но обнявшихся преданно в смертный час. <…> Попробовали разнять руки пастуха и пастушки, да не могли и решили — так тому и быть»[379]. Выходит, безымянным старикам не удалось пережить войну, враг убил их, но их любовь уцелела даже под пулями и снарядами, а значит, они победили и смерть, и заклятого противника.

Статья 79.1 появилась в Конституции сравнительно недавно — в 2020 году. Каждый, кто читает ее, наверняка согласится с содержанием: как хорошо написано, да с каким чувством! Но невольно в голову закрадывается вопрос: а почему авторы Конституции не додумались записать столь важные и верные слова в самом начале, в 1993 году? По незнанию, забывчивости или глупости?

Кажется, правильный ответ в очередной раз заложен в литературе: совершенство надобно искать прежде всего в самих себе, в собственном доме и только потом нести его окружающим. Сделать мир вокруг себя лучше, каким бы наивным это ни казалось, по плечу лишь тому, кто сам готов преображаться, оставаться с чистыми помыслами и творить добрые поступки.

«МЫ — ИЗ СОЛНЕЧНОЙ СИСТЕМЫ»

Преамбула Конституции Российской Федерации

Мы, многонациональный народ Российской Федерации,

соединенные общей судьбой на своей земле,

утверждая права и свободы человека, гражданский мир и согласие,

сохраняя исторически сложившееся государственное единство,

исходя из общепризнанных принципов равноправия и самоопределения народов,

чтя память предков, передавших нам любовь и уважение к Отечеству, веру в добро и справедливость,

возрождая суверенную государственность России и утверждая незыблемость ее демократической основы,

стремясь обеспечить благополучие и процветание России,

исходя из ответственности за свою Родину перед нынешним и будущими поколениями,

сознавая себя частью мирового сообщества,

принимаем КОНСТИТУЦИЮ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ.

Эту главу мы начали с конституционной преамбулы. Затем обсудили основные положения Конституции. А сейчас мы опять возвращаемся к преамбуле и видим, что понятие «мы» тут дано в двух измерениях: «мы сегодня» и «мы завтра».

В первой части преамбулы рисуется портрет российского народа, от имени которого принималась новая Конституция в 1993 году («мы сегодня»). А во второй половине текста мы обращаем внимание на слова о стремлении к благополучию и процветанию страны и ответственности перед будущими поколениями («мы завтра»).

Немаловажно и то, что, согласно документу, российский народ осознает себя частью мирового сообщества, что, в свою очередь, важно и для настоящего, и для будущего народа.

Мысли о чем-то неизвестном, непредсказуемом, всем том, что несет будущее, всегда волновали и даже пугали людей, в том числе писателей. «Полдень, XXII век» братьев Аркадия и Бориса Стругацких — одна из самых смелых попыток заглянуть в будущее. В лучших традициях научной фантастики конца 1950-х годов авторы представляют технологический прогресс, который ассоциировался тогда с межпланетными полетами и покорением космоса. «И весь мир вскоре узнает, что человек совсем скоро станет вечным. Не человечество, а человек, каждый отдельный человек, каждая личность»[380].

Примечательно, что выход «Полдня» в свет совпал с историческим полетом Юрия Гагарина в космос в 1961 году. Небо, которое еще со времен древнеегипетских жрецов, античных философов и средневековых алхимиков пугало жителей Земли, казалось недосягаемым, наконец не выдержало интеллектуального натиска человечества и открылось Человеку.

В «Полдне» мы становимся свидетелями следующего разговора между покорителями космоса.

— Этот ваш Человек, — сердито сказал Панин, — еще не знает толком, что у него под ногами, а уже хватается за звезды.

— На то он и Человек, — ответил Малышев. — Он таков. Смотри, Борис, не лезь против законов природы. Это от нас не зависит. Есть закон: стремление познавать, чтобы жить, неминуемо превращается в стремление жить, чтобы познавать. Неминуемо! Познавать ли звезды, познавать ли детские души…[381]

Страх перед космосом, а вместе с ним и перед будущим проникает в сердца отважных людей. Но вскоре страх сменяется азартом, и человек делает шаг навстречу неизвестности.

Вслед за братьями Стругацкими и другие писатели связывали главные перемены в жизни человечества с освоением космоса (например, Георгий Гуревич в романе «Мы — из Солнечной системы» 1965 года). Космическая экспансия рассматривалась не только как научная задача, но и как способ развития человеческого в человеке. Литература того периода как бы напоминает читателю, опьяненному технологическими открытиями эпохи, что научный прогресс принесет пользу при условии, если люди сохранят в себе человечность. Иными словами и в несколько ином контексте эту мысль выразил Александр Солженицын в рассказе «Для пользы дела»: «Не в камнях, а в людях надо коммунизм строить»[382].

Понятно, что жизнь за пределами планеты Земля волновала русских и зарубежных писателей и ранее. Но если раньше контакты с внеземными цивилизациями изображались на примерах пугающих вторжений диких инопланетян, как в «Войне миров» Герберта Уэллса, то к XX веку человек отчетливо ощущает желание подчинить космос себе, он чувствует в себе силы для этого.

В романе «Аэлита» Алексея Толстого 1922 года советский инженер по фамилии Лось и красноармеец Гусев решаются на космическую экспедицию к Марсу. Мстислав Сергеевич Лось, вдовец, тяжело переживает уход жены, его ничто не держит на Земле, и лишь охватившая мечта о полете на Марс наполняет его существование новым смыслом. Противоположность умного, интеллигентного, проницательного Лося — солдат Гусев: он убежденный революционер, борец за советскую власть, который, конечно же, не прочь посодействовать «присоединению к Ресефесер[383] планеты Марса»[384].

«Вот в Европе тогда взовьются», — фантазирует Гусев, до конца не осознавая того, как полет на другую планету изменит жизнь человечества[385].

Задуманный полет проходит успешно, и герои оказываются на Марсе. Там на протяжении марсианских четырех месяцев их ожидает череда головокружительных событий и знакомств: Лось и Гусев встречаются с марсианами и даже успевают поучаствовать в местной революции.

В первоначальной редакции романа, позже адаптированной Толстым для детской и подростковой аудитории, заложено много философских и даже религиозных смыслов. В частности, как бы между прочим читаем в «Аэлите» такой отрывок: «Тускуб мечтает о золотом веке: открыть последнюю эпоху Марса — золотой век. Избранные войдут в него, только достойные блаженства. Равенство недостижимо, равенства нет. Всеобщее счастье — бред сумасшедших, опьяненных хаврой. Тускуб сказал: жажда равенства и всеобщая справедливость разрушают высшие достижения цивилизации»[386]. Но такие мысли могли быть интерпретированы двояко в обществе, строившем коммунизме. Поэтому Толстому пришлось изъять из текста наиболее спорные отрывки, которые вызывали раздражение властей. Советские редакторы видели здесь отказ Толстого от «идеалистической философии»[387], хотя в действительности это было вынужденной уступкой цензуре.

Даже в сокращенном виде читателю открывается сквозная тема: будущее человека всецело зависит от него самого. «Познавая мир, человек познавал только самого себя. Разум был единственной реальностью, мир — его представлением, его сновидением»[388].

Научно-фантастическая и приключенческая составляющие этих произведений не должны отвлекать читателя от экзистенциальных вопросов. К тому же следует помнить, когда создавались эти тексты: «Аэлита» Алексея Толстого — в начале 1920-х годов, «Полдень, XXII век» братьев Стругацких — в конце 1950-х — начале 1960-х годов. Эти эпохи по-своему похожи друг на друга. Они подводят черту под важными этапами в истории нашего общества и государства: в первом случае — революционного, во втором — сталинского. В эти годы надежды на лучшую жизнь и справедливое общество сосуществуют с чувством безнадежности.

Стругацкие последовательно утверждают мысль о том, что смысл жизни — в самой жизни. «Воистину жизнь — это единственное, чему стоит поклоняться…»[389] Путешествия в космос, встречи с внеземными цивилизациями, постоянное преодоление испытаний на других планетах в конечном счете подтверждают ценность нашей нынешней земной жизни и мира вокруг нас.

Знакомство с Конституцией вызовет у циничного читателя множество вопросов. «В жизни все не так!» — скажет он. Точно так от нашей привычной жизни отличаются сюжеты, которые мы видим в «Аэлите» или «Полдне». В этом смысле Конституция похожа на своего рода научную фантастику, многие положения ее звучат слишком нереалистично.

Но стоит ли напоминать, как тонка грань между фантастикой и реальностью? Во времена Жюля Верна читатели не могли представить, что описываемые им подводные лодки, полеты на Луну и телевизоры когда-нибудь станут привычными для человечества.

Рано или поздно будут претворены в жизнь и те великие идеи, которые провозглашены в Конституции 1993 года. Для этого нужно лишь одно: мы, россияне, не должны отказываться от мечты, которую однажды впустили в собственные сердца и которую в напоминание себе мы записали в Основном Законе нашей страны.

Послесловие

«К концу семидесятых годов современникам казалось вполне очевидным, что Россия больна. Спорили лишь о том: какова болезнь и чем ее лечить?»[390]

Так начинается роман Юрия Трифонова «Нетерпение», который посвящен истории народовольцев. Но о чем на самом деле думал советский читатель, видя эти строки? Нетрудно понять, что, повествуя о болезнях России 1870-х годов, писатель на самом деле объяснял причины болезней советского общества 1970-х.

Здесь не должно быть иллюзий: болезни существуют в любом обществе. От одних болезней общество знобит, бросает в жар и лихорадит. Тогда на заводах и фабриках устраиваются забастовки и бунты. Демонстранты выходят на улицы, громят банки и витрины магазинов. Другие болезни долгое время протекают незаметно, без внешнего проявления симптомов. Опасные клетки расползаются по телу, поражая все новые и новые ткани и органы, в конце концов убивая слабый организм государства. Писатели — одни из первых, кто способны диагностировать коварные болезни и забить в колокола. Ни одно общество нежизнеспособно без писателей. Поэтому юристам так важно писательское мнение, их профессиональное предчувствие социальных перемен.

Внимательного читателя могло смутить, что в данной книге почти не упоминаются современные российские литераторы. Ведь, зайдя в книжный магазин России, любой из нас убедится в том, что количество пишущих людей в стране нисколько не снизилось, а наоборот, многократно возросло. Стеллажи заставлены плотными рядами книг самых разных жанров и направлений. Еще больше книг публикуются на онлайн-ресурсах. По мнению специалистов, во всем Советском Союзе, включавшем не только Россию, но и другие союзные республики, общее число писателей к концу 1980-х годов приближалось к 12 000 (именно столько профессиональных литераторов состояло в Союзе писателей, хотя эта цифра не учитывала относительно немногочисленную группу независимых авторов). В современной России той или иной формой писательского труда занимаются порядка 140 000 человек[391].

Для абсолютного большинства из этих 140 000 занятие литературой перестало быть основным родом деятельности. Не имея возможности жить за счет крошечных гонораров, даже известные писатели вынуждены искать более предсказуемые и стабильные источники дохода.

Однажды я спросил российскую писательницу, хотя никогда и не пользовавшейся большой славой среди читателей, но удостоенную «Русского Букера» и «Ясной поляны»[392], почему в последние годы она ничего не пишет. Получив всевозможные премии и награды, она как будто бы потеряла интерес к своему делу. Признаться, я ожидал услышать что-то о творческом кризисе или профессиональном выгорании… Но вдруг она равнодушно ответила: «Книжками не прокормишься».

Выяснилось, что в последние годы женщина нашла для себя занятие более интересное, чем писательство. По привычке она еще преподает на различных курсах для начинающих писателей, но по-настоящему ее интересует лишь предпринимательство. С горящими глазами она рассказывала о том, как выгоднее закупать ширпотреб на складах в Китае, умело проходить таможенные процедуры и потом с неплохой маржой перепродавать заморские товары российским дилерам и розничным сетям.

На первый взгляд в этом нет ничего предосудительного: Мартин Иден, герой одноименного романа Джека Лондона, тоже постоянно искал подработки, сжигая бесценные силы и время в изнурительном физическом труде. Но, скопив немного денег, тот каждый раз отдавал всего себя занятиям литературой. Точно так и великий русский писатель Гайто Газданов, чтобы не умереть с голоду в эмиграции, подрабатывал таксистом в Париже, о чем позднее блестяще написал в романе «Ночные дороги». При этом и Мартин Иден, и Газданов понимали, что литература для них священна, она занимает в их жизни главное место. К сожалению, я не уверен, что и моя знакомая писательница также верна литературному труду.

И Александр Пушкин, и Николай Гоголь, и Николай Некрасов, и Антон Чехов, и Владимир Набоков в разное время испытывали трудности с деньгами. Но примеры Пушкина, Достоевского, Некрасова, Чехова и Набокова доказывают прямо обратное: благодаря своему безусловному и неоспоримому таланту великие мастера слова так или иначе добивались относительного достатка. Никто из них не был назначен в классики, не получал фальшивых титулов и премий по блату, они побеждали в конкурентной борьбе за читателя и, как следствие, добивались достойных гонораров. И уж точно никто из них не предпочел бы китайский ширпотреб литературе.

Как уже отмечалось, с XIX века важную роль в России играли толстые литературные журналы, так называемые «толстяки». На них равнялись начинающие писатели. Именно «толстяки» определяли эстетические вкусы и даже общественно-политические настроения целых поколений. В прошлом их тиражи исчислялись десятками, а то и сотнями тысяч экземпляров.

Сегодня толстые журналы существуют лишь милостью божьей и государственными дотациями, с трудом покрывающими расходы на производство крошечных тиражей. Большинство «толстяков» выходят на дешевой, рвущейся, подобно паутине, серой бумаге. На первый взгляд второстепенные полиграфические характеристики в действительности служат лакмусовой бумагой востребованности «толстяков».

Толстые журналы в свое оправдание, как правило, приводят одни и те же аргументы. Литература, дескать, поприще для избранных, а потому и коммерчески выгодными журнальные проекты быть не могут.

«Не публиковать же нам низкопробные детективы и любовные романы!» — из раза в раз говорят они.

Такой довод, однако, правдив лишь наполовину. От литературных журналов и в самом деле никто не ожидает, что они заполнят свои полосы беллетристикой, чтобы этим добиться благосклонности невзыскательной публики. Но и неправильно думать, что настоящая литература — удел лишь узкого круга полумифических интеллектуалов. Хорошая книга обязательно добьется массового признания. Толстой и Тургенев всегда были настоящей литературой, но при этом их ценили тысячи преданных читателей, за право публикации их трудов дрались лучшие журналы и издательские дома.

Так уж распорядилась судьба, что русская классика XIX–XX веков установила настолько высокую планку для всех будущих поколений писателей, что взять ее мало кому дается. Созданное в прошлом и позапрошлом столетиях удивительным образом не устаревает и порой ближе и важнее сегодняшнему читателю, чем творчество наших современников. Во многом сюжеты «Капитанской дочки» Александра Пушкина, «Окаянных дней» Ивана Бунина, «Белой гвардии» Михаила Булгакова и «Тихого Дона» Михаила Шолохова лучше помогают понять жизнь нашего общества, чем творчество тех самых 140 000 современных литераторов.

Я не уверен, что смогу назвать хотя бы одно художественное произведение, написанное на русском языке за последние тридцать лет, которое будет по-настоящему волновать потомков через сотню и уж тем более через две сотни лет. В общем, именно поэтому я был вынужден проходить мимо текстов современных авторов.

По долгу службы мне приходится много работать с американскими правоведами и профессорами юридических школ. Я вижу, что в своих научных исследованиях они опираются не только на законы, судебные прецеденты и работы других ученых, но и… на труды отцов-основателей Соединенных Штатов Америки. Будь то вопросы государственного устройства, налогообложения, внешней политики, регулирования торговли или прав человека, юристы всегда спрашивают себя: а что бы в этой ситуации сказал Томас Джефферсон, Александр Гамильтон или, допустим, Бенджамин Франклин?

В определенный момент я невольно стал задумываться, чье мнение могло служить бы подобным компасом и для россиян. Россия, в отличие от Соединенных Штатов, за последние триста лет несколько раз радикально меняла свой политический курс и даже формы государственного устройства. Поэтому неудивительно, что среди политических деятелей прошлого почти не осталось тех, чье мнение пользовалось бы абсолютным авторитетом в наши дни. На роль российских Джефферсонов, Гамильтонов и Франклинов вряд ли сгодятся цари, генсеки и депутаты. Но кто же тогда? Затем ко мне пришло понимание очевидного: таковыми в нашей истории могут считаться лишь классики русской литературы и никто более.

Российский юрист, который намерен посвятить свою жизнь служению закону и правосудию, должен в своих поисках чтить вольнолюбивые идеалы Пушкина, различать идеи Достоевского и Тургенева, опираться на толстовский гуманизм, сохранять чеховскую тактичность и деликатность, имея дело с самыми чувствительными вопросами общественной жизни.

Реализуема ли столь амбициозная задача?

Следуя заповеданным нашими классиками принципам, авторского ответа в книге давать я не буду, а оставлю этот вопрос открытым для своего читателя.

Слово научного редактора

Когда все средства веры, знаний и искусства не дали результата, когда религия и мораль бессильны, тогда на сцене появляется новое действующее лицо, более решительное и суровое, — право. Оно идет другой, более короткой и более простой дорогой: не произносит проповедей, не поучает, не делает замечаний, не взывает к совести, а приказывает и принуждает человека насилием к исполнению того, чего он не желал исполнить добровольно, при этом карая его за непослушание. Таким образом, с мечом в руках право завершает то большое дело, во имя которого работают религия, мораль, искусство и наука. Из этого видно, чем по своей сути является право: оно является принудительным средством для осуществления общечеловеческих идеалов.

Е. В. Васьковский, дореволюционный юрист, классик русского гражданского права и процесса[393]

Дорогой читатель, издательство предложило мне выполнить научное рецензирование замечательной работы А. Х. Ульбашева «Право и литература». Я с удовольствием принялся читать ее, поскольку тема исследования не только очень близка мне, но и представляется крайне недооцененной в нашем Отечестве.

Сам я над вопросами соотношения права и литературы впервые задумался еще на втором курсе учебы в университете, когда наткнулся в библиотеке на работу Йозефа Колера «Шекспир с точки зрения права (Шейлок и Гамлет)». Попутно заметим, что уважаемый автор тоже упоминает ее в своем труде. Позднее я прочитал работу А. П. Лопухина «Суд над Иисусом Христом», но именно из-за любопытства, которое было распалено книгой Колера. Сочленение трех важнейших тем — теологии, права и литературы, — конечно, очень впечатлило меня, но это было только первое приближение к этой проблеме. Скорее, это даже был просто тизер, мираж, мифическая сирена.

Несколько позже я с интересом прочитал труды В. А. Белова, который как бы шутки ради описывал и рассматривал детские книги и мультфильмы в контексте правовых споров и разрешал на их основе задачки по гражданскому праву.

Третьим этапом моего погружения в эту тему стало чтение собрания сочинений выдающегося юриста и судьи А. Ф. Кони, который, к моему искреннему удивлению, критических статей на художественные произведения и спектакли написал значительно больше, чем правовых работ, а в кругу его близких друзей по переписке были и Л. Н. Толстой, и А. П. Чехов, и Ф. М. Достоевский, и В. Г. Короленко. Причем стиль и содержательность почти любого из писем демонстрируют, что уровень образования и писательского таланта адресатов и адресанта вполне сопоставим. На фоне среднестатистических российских судей, с которыми я встречался в тот момент в ежедневном режиме, разительный контраст не мог меня не шокировать.

В 2005 году я занялся преподаванием и старался это делать весело, заинтересованно и максимально не дидактично. Я хотел, чтобы студенты понимали всю пронзительную красоту судебных разбирательств, которые всего лишь являются продолжением нашей жизни, хотя и в очень нервной, напряженной и стрессовой обстановке. Потому что когда студент начинает понимать утилитарную ценность права и магические последствия отправления правосудия, то интерес, внимание и включенность гарантированы.

Но в любом хорошем преподавании всегда должно быть какое-то развлечение, как это любят именовать нынче — геймификация.

Как же этого достичь? Ответ лежал на поверхности. Надо рассказывать о настоящих делах, живых людях, истинных страданиях и счастье людей, а также вовлекать студентов в процесс обучения путем проведения игровых судебных заседаний, которые теперь называют муткортами. Также надо водить студентов в настоящие рядовые (ординарные) суды, чтобы они могли видеть и слушать реальные дела. Разумеется, существует ненулевая вероятность, что они крайне разочаруются увиденным и услышанным там, но ведь даже из этой эмоции можно извлечь пользу, объяснив, что это были «вредные советы для адвоката» (как у Григория Остера).

Но и на этом я не остановился и стал собирать коллекцию фильмов об адвокатах, о судах, обо всем, где можно заимствовать методические материалы для демонстрации важных аспектов судебного процесса и адвокатской деятельности. Конечно, я не мог показывать студентам фильмы целиком, а делал лишь короткие видеоцитаты длительностью от 30 секунд до 3–4 минут, но они хорошо якорили сознание слушателей и помогали как понять, так и запомнить правовую либо деонтологическую проблему.

Следующий этап наступил так же естественно, как и предыдущие. Всем, имеющим отношение к юриспруденции, известно, что в задачниках (практикумах) по правовым дисциплинам множество недостатков. Составителям их трудно менять каждый год, а предыдущий курс передает ответы новым поколениям студентов. Также эти задачи всегда имеют недостаток однозначного понимания казуса, поскольку краткость (хотя и сестра таланта) все же неизбежно приводит к некой примитивизации правовой ситуации. Из-за этого преподавателю приходится постоянно подстраивать и дополнять имеющийся казус, добавлять новых персонажей и жизни ходульным сюжетам.

Первым моим шагом было изобретение казуса на основе находящихся у меня в производстве дел, но тут тоже есть несколько проблем. Во-первых, это адвокатская тайна, которой я был связан, а потому не мог рассказывать всех деталей кейса, которым занимался. Во-вторых, реальный исход дела по ряду различных причин не всегда может послужить образцом для студентов. В-третьих, учебная программа предусматривает необходимость изучить все главы процессуальных кодексов, в том числе довольно экзотические, редко применяющиеся на практике. Все это не давало мне возможности в полной мере удовлетвориться изобретенной системой.

Но потом меня осенило, что глупо изобретать велосипед и придумывать какие-то специальные казусы и задачки, когда лучшие умы человечества уже все давно сделали за нас. Писатели и режиссеры уже много лет во всех деталях, во всех красках подсвечивают то, что мы, юристы, называем объектом, субъектом, объективной и субъективной стороной правоотношения. Таких сюжетов тысячи, и повторяться совсем не требуется. Неоспоримым достоинством использования таких примеров является и тот факт, что мы находимся в одном или почти в одном информационном поле, все знают сюжет подробно, а если подзабыли, его легко можно освежить в сознании.

Но что это я все о себе?! Я же хотел рассказать о книге, которую вам посчастливилось заполучить. Она действительно уникальна, поскольку автор с большой любовью к праву и литературе отстаивает важную идею: не только народ и партия, но и право и литература едины. А. Х. Ульбашев доказывает тезис об органической связи между правом и литературой и демонстрирует свой высокий интеллектуальный уровень, общий дедвейт своей личности, приводя примеры из широчайшего круга литературных произведений. И что важно, эти источники не являются какой-то недоступной для среднестатистического читателя литературной экзотикой, а широко известны и понятны. Также стоит отметить, что за огромным количеством цитат, то есть чужих мыслей, ни в коем случае не теряется ни личность автора, ни суть его мнения и личной позиции.

При этом, безусловно, идея неразрывной связи между культурой вообще и литературой в частности не является абсолютно новой. Много специалистов из смежных с правом областей подчеркивали эту связь. Нельзя тут не упомянуть работу декана экономического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова А. А. Аузана, который в своей очень популярной книге «Культурные коды экономики» отмечал: «Язык — это вторая макрохарактеристика культуры (первая — религия). И если религии являются основной несущей конструкцией самых больших групп населения — цивилизаций, то язык выполняет эту функцию в отношении наций.

Речь у наций с высококонтекстными и низкоконтекстными культурами, естественно, разная. Наша культура высококонтекстна. Английская речь основана на прямой логике, она низкоконтекстна, отсюда и особенности образования, поведения — это четко прописанная система правил.

Кстати, структура письменного языка тоже влияет на характеристики культуры и экономическое поведение. Например, правила в языке есть, но к каждому правилу прописано много исключений. В русском языке именно так: “Нет правил без исключений!” Это не только свойство живого языка, но и трансляция отношения к институтам. Уважение к институтам в языке, где много исключений, гораздо менее трепетное, чем в тех языках, где исключений мало»[394].

Так, развивая эти идеи, мы должны вернуться к вопросу о соотношении права и литературы. А их связывает еще одна значимая составляющая: они возникают на разломе, конфликте, на чем-то экстраординарном. Рутина и обыденность не рождают ни правовых споров, ни литературных сюжетов. Еще одной общностью права и литературы является их общее орудие — печатное и устное слово. Слова — в основе: они формируют, они созидают, они разят, они оберегают, они содействуют как пороку, так и его разоблачению, они карают и милуют. Без слова нет ни права, ни литературы.

Как писал И. С. Тургенев, именно в русском языке мы должны находить (и, конечно, находим) опору «во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах нашей родины»[395]. А. Х. Ульбашев в «Праве и литературе» явно и недвусмысленно соглашается с классиком. Он приводит десятки, если не сотни примеров того, как запросы граждан — естественное право — проникают в литературу и, отражаясь от нее, как от водной глади, возвращаются к людям в форме нормативных актов и прежде всего Конституции. Приведенные здесь примеры красочны и убедительны, но, разумеется, не носят исчерпывающего характера. Убежден, что образованный читатель мысленно дополнит приведенные примеры своими любимыми художественными произведениями.

Поскольку речь юриста, в особенности судьи, способна влиять на общество, то, конечно, для государства чрезвычайно важно, чтобы в процессе отправления правосудия находились люди, которые хорошо справляются с данной задачей. Судьи, в отличие от адвокатов и прочих юристов, не просто формулируют свои мысли и умозаключения — они делают это в процессуальной форме судебных актов, которые в последующем изменяют правовую действительность (ландшафт) или как минимум влияют на нее. Разумеется, юридическая техника судебных актов, с одной стороны, несколько специфична, но не стандартизирована, то есть составляет довольно большой люфт (усмотрение), — если угодно, дает творческую свободу каждому судье.

А. Х. Ульбашев не может привести ни одного случая эксплицитного использования российскими судьями хоть какого-либо литературного произведения при написании судебного акта, но ему удалось проследить и убедительно доказать воздействие литературы на различные отрасли права (конституционное, гражданское и уголовное), причем как путем прямого влияния, то есть воздействие на конструирование и формулирование нормативных актов, так и косвенного: путем использования лингвистических приемов и методов словесной убедительности (обоснованности) в тексте как судебных, так и нормативных актов.

К сожалению, российская судебная система пока не преуспела в формулировании судебных актов с точки зрения их риторической красоты и литературной выразительности, кроме, пожалуй, особых мнений судей Конституционного суда России. Однако есть примеры и длительные наблюдения (исследования) за формулировками и юридической техникой судов США.

Они доказывают, что есть мудрость ума и мудрость сердца, но они не совсем отделены друг от друга. Данные исследования демонстрируют, что чтение художественной литературы развивает мышление, эмпатию и влияет на принятие решений. Это, пожалуй, главные добродетели для любого судьи и тем более для судьи высших судов.

Так, американские судьи наиболее часто в своих решениях упоминают Уильяма Шекспира и Льюиса Кэрролла.

Восемь других авторов неоднократно появлялись в судебных актах: Джордж Оруэлл (8), Чарлз Диккенс (6), Олдос Хаксли (4), Эзоп (3), Федор Достоевский (2), Уильям Фолкнер (2), Герман Мелвилл (2), Д. Д. Сэлинджер (2).

Двадцать два автора были процитированы по одному разу: Данте Алигьери, Джон Мильтон, Джейн Остин, Овидий, Джеффри Чосер, Даниэль Дефо, Джордж Элиот, Ф. Скотт Фицджеральд, Уильям Голдинг, Натаниэль Готорн, Эрнест Хемингуэй, Гомер, Франц Кафка, Софокл, Гертруда Стайн, Джонатан Свифт, Лев Толстой, Марк Твен, Вергилий, Курт Воннегут — младший, Эдит Уортон, Оскар Уайльд[396].

Тщательное обращение к известным культурным маркерам, включая классическую литературу, поощряется ведущими судьями. «Подумайте о бедном судье, который читает… сотни и сотни таких записок, — говорит председатель Верховного суда США Джон Г. Робертс-младший. — Оживите их жизнь немного… чем-то интересным»[397].

Судья Антонин Скалиа также призвал составителей кратких обзоров «сделать их интересными»: «Я не думаю, что закон должен быть скучным».

«Юридические записки обязательно наполнены абстрактными понятиями, которые трудно объяснить, — продолжил Антонин Скалиа. — Ничто так не разъясняет их значение, как примеры, которые делают серьезные юридические вопросы, которые вы высказываете, более яркими, более живыми и, следовательно, более запоминающимися»[398].

Верховный суд штата Миссури признает, что «литература… отражает общечеловеческие ценности» и тем самым способствует формированию национальной культуры. Тщательные ссылки в кратком обзоре на классиков американской литературы могут, по словам судей Верховного суда США, предложить отличные примеры, которые «оживляют письменную защиту и делают [адвокатскую деятельность] интересной и более запоминающейся»[399].

Профессор М. Тодд Хендерсон (чикагская школа права) опубликовал интересную статью «Цитируя художественную литературу» (Citing Fiction). Он приводит много поучительных фактов о судьях, цитирующих литературные произведения: «Всесторонний обзор более 2 миллионов федеральных апелляционных заключений за последние 100 лет выявил только 543 идентифицируемые цитаты или ссылки на художественные произведения. Из них менее половины — 236 — были использованы риторически, чтобы вызвать у читателя эмоциональный отклик. Этот тип цитирования, который я буду называть литературным цитированием, встречается только примерно в одном из каждых 10 000 федеральных апелляционных заключений»[400].

Данные Хендерсона довольно интересны, но я не согласен с тем, как он оформляет свое эссе и какие выводы он делает. Хендерсон пишет: «Центральное утверждение движения “Право и литература” (которое я буду называть Движением) заключается в том, что чтение художественной литературы может дать судьям знания о том, как решать проблемы реального мира. Например, профессор Марта Нуссбаум пишет, что «роман конструирует парадигму стиля этических рассуждений… из которой мы получаем потенциально универсализируемые конкретные рецепты, привнося общую идею человеческого процветания в конкретную ситуацию». Если это правда и Движение оказало значительное влияние на право, то можно было бы ожидать увеличения использования литературы в судебных заключениях, поскольку судьи обычно ссылаются на работы, которые оказывают непосредственное влияние на принятие ими решений. Мы также должны ожидать, что произведения будут цитироваться по причинам, которые Движение хочет видеть, — чтобы показать, что художественная литература вызвала чувство жалости и сочувствие к менее удачливым и дала возможность высказаться традиционно маргинализированным слоям общества. Ни то ни другое не является правдой»[401].

Стоит предположить, что не существует прямого воздействия литературы на право. Чтение романа Оруэлла «1984» может помочь сформировать то, как судьи воспринимают слежку и власть правительства. Повлияет ли это напрямую на их решения? Скорее всего, нет, если прямые последствия означают, что, если бы не чтение книги Оруэлла, судья, склонный решать дело одним образом, теперь решит его иначе. Но это могло помочь сформировать мышление судьи наряду с другими социальными и культурными событиями в его жизни. Таким образом, может возникнуть косвенный эффект.

Также не очевидно, что литература обязательно делает человека более нравственным, этически безупречным или сопереживающим. Литература тем более не дает прямых ответов юристам, но может развить мышление, рассуждения и навыки интерпретации. Она может дать представления о вопросах юриспруденции, и это может помочь людям видеть между строк, распознавать двусмысленность, различать интерпретации.

Стоит также отметить, что большая часть литературы не является догматичной в отношении какого-либо конкретного этического или морального взгляда, — она часто демонстрирует двусмысленность и напряженность в различных идеях.

Литература редко имеет прямое отношение к какому-либо конкретному случаю. Она не имеет особой власти над судьей, это не прецедент, не предоставляет силлогистического аргумента или полного анализа конкретной проблемы. Но она все еще может оказать влияние. Судья может рассуждать, интерпретировать, думать и воспринимать вещи по-другому, прочитав определенные литературные произведения. Однако нет простого и объективного способа измерить это.

Профессор Хендерсон также приводит интересные статистические данные.

Из 110 судей Верховного суда США только 21 когда-либо ссылался в своих решениях на авторов или какие-либо работы[402].

В Верховном суде почти три четверти литературных цитат относятся к особым (dissenting opinions) или совпадающим (concurring opinions) мнениям (63 процента — к особому мнению; 27 процентов в большинстве; 10 процентов согласны). В окружных судах, напротив, в основном верно обратное: около 64 процентов мнений большинства и 36 процентов особых и совпадающих мнений[403].

Существует исследование, в котором приведен не только рейтинг популярности авторов современных песен, которые судьи использовали в своих решениях, но и даже рейтинг конкретных цитат из их песен. В 2007 году Боб Дилан был признан самым цитируемым автором среди Американской ассоциации юристов (American Bar Association): на его тексты ссылались 186 раз — против 74 у The Beatles, которые заняли второе место. В числе наиболее популярных высказываний Дилана фигурировали: «Тебе не нужен синоптик, чтобы знать, в какую сторону дует ветер» (англ. You don’t need a weatherman to know which way the wind blows) из Subterranean Homesick Blues и «Когда у тебя ничего нет, тебе нечего терять» (англ. When you ain’t got nothing, you got nothing to lose”) из Like a Rolling Stone[404].

Справедливости ради необходимо отметить, что по разным причинам, в том числе указанным выше, далеко не все юристы, как теоретики, так и практики, полагают, что наличие в судебных актах цитат и литературных аллюзий добавляет определенности и однозначности в содержание текстов и их правильного восприятия. Однако мне представляется, что польза значимо превышает заявляемые недостатки.

В завершение читателю, которому удалось пробраться через частокол имен и статистических данных, я хотел бы высказать идею, которую, как мне представляется, имплицитно предполагал автор книги, но в явном виде она все-таки не была сформулирована.

Между правом и литературой есть связь, которая заключается в том, что они оба — право более определенно, кратко, емко, сухо, а литература высокопарно, размашисто, эмоционально, образно и амбивалентно — устанавливают некоторые рамки бытия (как социального, так и личного). Они как бы говорят, «что такое хорошо и что такое плохо». Более того, они помогают отличить одно от другого, правильно реагировать на это, принимать во внимание и учитывать все сложное многообразие жизненных ситуаций и контекста.

По моему предположению, все религиозные притчи, мифы, сказания, былины, сказки, а потом и басни были протозаконами. Они определяли, описывали, предписывали, дифференцировали, сортировали и устанавливали некоторые нормативы и то, что сейчас называют конвенциональной мудростью. Это позволяло в простых, доступных, передаваемых из уст в уста, от старших поколений к детям, виде и форме поддерживать порядок и единство в понимании добра и зла, хорошего и плохого, нормы и девиации. На следующем витке развития человечества такие предписания сначала стали заменяться и дополняться религиозными канонами и требованиями, а потом законами и прочими установлениями (Законы Хаммурапи, Ману, Двенадцать таблиц, Кодекс Тан, Эдикты Ашоки и т. д. и т. п.).

В последующем, конечно, право и литература свободно и независимо сосуществовали и развивались — безусловно, в разных, но не противоположных направлениях, — поэтому и по сей день (полагаю, и в будущем) они, подобно двум ногам у человека, помогают сохранять устойчивость социальной жизни, регулируя ее как жесткими нормативными предписаниями, так и с использованием «мягкой силы» литературы и искусства. И только такое параллельное, но гармоничное развитие литературы и права позволяют надеяться на то, что общество и государство будут находиться в мире и взаимопонимании.

Ю. В. Тай, кандидат юридических наук, адвокат

МИФ Культура

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Все книги по культуре на одной странице: mif.to/culture

#mifbooks

#mifbooks

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Надежда Молитвина

Ответственные редакторы Анна Устинова, Наталья Нефедова

Литературный редактор Галина Назарова

Арт-директор Марина Королева

Иллюстрация обложки и блока kani

Корректоры Елена Сухова, Анна Погорелова

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2025

Примечания

1

Лихачев Д. С. Письма о добром / отв. ред. С. О. Шмидт. М.: Наука; СПб.: Logos, 1988. С. 75.

2

Лермонтов М. Ю. Герой нашего времени // Лермонтов М. Ю. Собрание сочинений. В 4 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1962. Т. 4. С. 275.

3

Фонвизин Д. И. Недоросль // Фонвизин Д. И. Собрание сочинений. В 2 т. М., Л.: Гос. изд-во художественной литературы, 1959. Т. 1. С. 125.

4

Гончаров И. А. Обломов // Гончаров И. А. Полное собрание сочинений и писем. В 20 т. СПб.: Наука, 1998. Т. 4. С. 6.

5

Чехов А. П. Человек в футляре // Чехов А. П. Собрание сочинений. В 12 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1962. Т. 8. С. 282.

6

Закон суров, но это закон (лат.). Здесь и далее прим. авт.

7

Колер Й. Шекспир с точки зрения права (Шейлок и Гамлет). СПб.: Изд. Я. Канторовича, 1899. С. 4.

8

Колер Й. Шекспир с точки зрения права (Шейлок и Гамлет). СПб.: Изд. Я. Канторовича, 1899. С. 68.

9

Профессиональный злодей (лат.).

10

Колер Й. Шекспир с точки зрения права (Шейлок и Гамлет). СПб.: Изд. Я. Канторовича, 1899. С. 72.

11

Колер Й. Шекспир с точки зрения права (Шейлок и Гамлет). СПб.: Изд. Я. Канторовича, 1899. С. 75.

12

Колер Й. Шекспир с точки зрения права (Шейлок и Гамлет). СПб.: Изд. Я. Канторовича, 1899. С. II.

13

White J. B. The Legal Imagination. Chicago; London: The University of Chicago Press, 1985.

14

White J. B. The Legal Imagination. Chicago; London: The University of Chicago Press, 1985. P. XIII.

15

В отличие от литературного текста, слово, произносимое юристами (в особенности судьями и законотворцами), способно реально и почти мгновенно влиять на судьбы людей, лишая граждан денег, свободы и даже жизни (см. подр.: Cover R. Violence and the Word // Yale Law Journal. 1986. Vol. 95. P. 1609–1610).

16

«Литература в праве» и «литература как право» (англ.).

17

Войнович В. Н. Брежневу // Войнович В. Н. Малое собрание сочинений. В 5 т. М.: Фабула, 1993. Т. 1. С. 702.

18

Муравьева О. «Вражды бессмысленный позор…». Ода «Клеветникам России» в оценках современников // Новый мир. 1994. № 6. С. 198.

19

Муравьева О. «Вражды бессмысленный позор…». Ода «Клеветникам России» в оценках современников // Новый мир. 1994. № 6. С. 203.

20

Довлатов С. Д. Блеск и нищета русской литературы // Довлатов С. Д. Блеск и нищета русской литературы. Филологическая проза. СПб.: Азбука-Классика, 2013. С. 95.

21

Довлатов С. Д. Блеск и нищета русской литературы // Довлатов С. Д. Блеск и нищета русской литературы. Филологическая проза. СПб.: Азбука-Классика, 2013. С. 95.

22

Довлатов С. Д. Блеск и нищета русской литературы // Довлатов С. Д. Блеск и нищета русской литературы. Филологическая проза. СПб.: Азбука-Классика, 2013. С. 95.

23

Неслучайно вера в добро и справедливость (а значит, и в право) упоминается в преамбуле российской Конституции.

24

Мачин И. Ф. История политических и правовых учений: учебное пособие для вузов. М.: Юрайт, 2009. С. 84.

25

Речь идет о юридической науке (правоведении, законоведении), а не о законах вообще. Сравнительно развитая законотворческая традиция существовала и в Древней Руси, позже — в объединенном Русском государстве. Однако наука о праве оформилась не раньше второй половины XVIII века лишь после того, как в Москве был учрежден юридический факультет в первом университете страны.

26

Белинский В. Г. О русской повести и повестях г. Гоголя // Н. В. Гоголь в воспоминаниях современников. М.: Гос. изд-во художественной литературы., 1952. С. 343.

27

Художественный реализм вполне приемлет некоторые отступления от исторической правды. Так, в «Левше» Платов встречается с императором Николаем Первым. В реальности это было бы невозможно, потому что на момент воцарения Николая Павловича (1825) Платов уже скончался (1818). Такие отступления не случайны, а подчинены идее автора, который таким образом подчеркивает вымышленный характер повествования.

28

Лесков Н. С. Левша // Лесков Н. С. Собрание сочинений. В 11 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1958. Т. 7. С. 58.

29

Лесков Н. С. Левша // Лесков Н. С. Собрание сочинений. В 11 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1958. Т. 7. С. 58.

30

Некрасов Н. А. Поэт и гражданин // Некрасов Н. А. Полное собрание сочинений. В 5 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1948. Т. 2. С. 12.

31

Гоголь Н. В. Выбранные места из переписки с друзьями. СПб.: Тип. Департамента внешней торговли, 1847. С. 156.

32

Тургенев И. С. Вместо вступления (из цикла «Литературные и житейские воспоминания (1854–1883)») // Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. В 30 т. Сочинения. В 12 т. М.: Наука, 1983. Т. 11. С. 9.

33

Лотман Ю. М. Пушкин и «Повесть о капитане Копейкине» (К истории замысла и композиции «Мертвых душ») // Лотман Ю. М. Пушкин. Биография писателя. Статьи и заметки, 1960–1990; «Евгений Онегин»: комментарий. СПб.: Искусство-СПб., 1995. С. 267.

34

Лотман Ю. М. Пушкин и «Повесть о капитане Копейкине» (К истории замысла и композиции «Мертвых душ») // Лотман Ю. М. Пушкин. Биография писателя. Статьи и заметки, 1960–1990; «Евгений Онегин»: комментарий. СПб.: Искусство-СПб., 1995. С. 266.

35

Интервью Владимира Набокова Мартину Эсслину // Набоков о Набокове и прочем: интервью, рецензии и эссе. М.: Независимая газета, 2002. С. 234.

36

Олеша Ю. К. Зависть // Олеша Ю. К. Избранное. М.: Художественная литература, 1974. С. 57.

37

ЛЕФ («Левый фронт искусств») — творческое объединение, которое существовало в 1922–1929 годах в СССР. Лефовцы считали себя единственными и настоящими представителями революционного искусства.

38

Третьяков С. М. Газета на шестах // Новый ЛЕФ. 1927. № 10. С. 19.

39

Маяковский В. В. Писатели мы («Раньше уважали исключительно гениев…») // Маяковский В. В. Полное собрание сочинений. В 13 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1958. Т. 9. С. 112.

40

Булгаков М. А. Мастер и Маргарита // Булгаков М. А. Собрание сочинений. В 5 т. М.: Художественная литература, 1990. Т. 5. С. 343.

41

Горький М. Наша литература — влиятельнейшая литература мира (Речь на пленуме правления Союза советских писателей 7 марта 1935 года) // Горький М. О литературе: статьи и речи 1928–1935 гг. М.: Художественная литература, 1935. С. 390.

42

Набоков В. Лекции по русской литературе. СПб.: Азбука-Классика, 2010. С. 36–37.

43

Жданов А. Доклад о журналах «Звезда» и «Ленинград». М.: Госполитиздат, 1952.

44

Игин И. И. Диалог // Игин И. И. Я видел их… М.: Изобразительное искусство, 1975. С. 108.

45

Шварц Е. Л. Дракон // Шварц Е. Л. Собрание сочинений. В 5 т. М.: Книжный клуб Книговек, 2010. Т. 2. С. 91.

46

Шварц Е. Л. Дракон // Шварц Е. Л. Собрание сочинений. В 5 т. М.: Книжный клуб Книговек, 2010. Т. 2. С. 164.

47

Феофанов Ю. Изобличение // Известия. 1966. № 37 (Цена метафоры, или Преступление и наказание Синявского и Даниэля. М.: Книга, 1989. С. 470).

48

Последнее слово Андрея Синявского // Цена метафоры, или Преступление и наказание Синявского и Даниэля. М.: Книга, 1989. С. 478.

49

«Тройки» — квазисудебные органы при НКВД, причастные к массовым репрессиям в 1937–1938 годах. Они рассматривали политические дела в отношении так называемых антисоветских элементов. Свое название «тройка» берет от числа членов, входивших в эти «органы правосудия»: по одному представителю от областного управления НКВД, обкома партии и прокуратуры.

50

Вигдорова Ф. Судилище // Огонек. 1988. № 49. С. 26.

51

Гуковский Г. Предисловие // Радищев А. Н. Полное собрание сочинений. В 3 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1938. Т. 1. С. XIII.

52

Сторителлинг — умение рассказывать истории (калька с англ.).

53

Гуно Ш. Фауст. Л.: Изд. оперной студии Ленингр. гос. консерватории, 1948. С. 15.

54

Ильф И., Петров Е. Золотой теленок // Ильф И., Петров Е. Собрание сочинений. В 2 т. М.: Флюид ФриФлай, 2015. Т. 2. С. 176.

55

Ильф И., Петров Е. Золотой теленок // Ильф И., Петров Е. Собрание сочинений. В 2 т. М.: Флюид ФриФлай, 2015. Т. 2. С. 176–177.

56

Юристов такое цитирование номеров статей может смутить: «в 17-й статье» вместо привычного «в статье 17». Однако здесь и далее дается предпочтение именно первому варианту, так как он покажется более привычным для большей части читательской аудитории.

57

Тургенев И. С. Хорь и Калиныч (из цикла «Записки охотника») // Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. В 30 т. Сочинения. В 12 т. М.: Наука, 1979. Т. 3. С. 14.

58

Тургенев И. С. Хорь и Калиныч (из цикла «Записки охотника») // Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. В 30 т. Сочинения. В 12 т. М.: Наука, 1979. Т. 3. С. 12.

59

Гёте И. В. Фауст (перевод с нем. яз. Б. Л. Пастернака) // Гёте И. В. Собрание сочинений. В 10 т. М.: Художественная литература, 1976. Т. 2. С. 60.

60

Гоголь Н. В. Вечера на хуторе близ Диканьки // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. В 14 т. М.: Изд-во АН СССР, 1940. Т. 1. С. 225.

61

Гоголь Н. В. Вечера на хуторе близ Диканьки // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. В 14 т. М.: Изд-во АН СССР, 1940. Т. 1. С. 226.

62

Булгаков М. А. Мастер и Маргарита // Булгаков М. А. Собрание сочинений. В 5 т. М.: Художественная литература, 1990. Т. 5. С. 354.

63

Булгаков М. А. Мастер и Маргарита // Булгаков М. А. Собрание сочинений. В 5 т. М.: Художественная литература, 1990. Т. 5. С. 273.

64

Булгаков М. А. Мастер и Маргарита // Булгаков М. А. Собрание сочинений. В 5 т. М.: Художественная литература, 1990. Т. 5. С. 274.

65

Булгаков М. А. Мастер и Маргарита // Булгаков М. А. Собрание сочинений. В 5 т. М.: Художественная литература, 1990. Т. 5. С. 276.

66

Булгаков М. А. Мастер и Маргарита // Булгаков М. А. Собрание сочинений. В 5 т. М.: Художественная литература, 1990. Т. 5. С. 181.

67

Гёте И. В. Фауст. С. 60.

68

Акимова А. С. «Дьявольский случай»: трансформация сюжета договора человека с дьяволом в рассказах А. Н. Толстого // Новый филологический вестник. 2019. № 2 (49). С. 180.

69

Акимова А. С. «Дьявольский случай»: трансформация сюжета договора человека с дьяволом в рассказах А. Н. Толстого // Новый филологический вестник. 2019. № 2 (49). С. 181.

70

Чехов А. П. В овраге // Чехов А. П. Собрание сочинений. В 12 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1962. Т. 8. С. 412.

71

Чехов А. П. В овраге // Чехов А. П. Собрание сочинений. В 12 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1962. Т. 8. С. 414.

72

Чехов А. П. В овраге // Чехов А. П. Собрание сочинений. В 12 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1962. Т. 8. С. 425.

73

Чехов А. П. В овраге // Чехов А. П. Собрание сочинений. В 12 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1962. Т. 8. С. 448.

74

Гегель Г. В. Ф. Наука логики. В 3 т. М.: Мысль, 1972. Т. 3. С. 13.

75

Грин А. С. Алые паруса // Грин А. С. Собрание сочинений. В 5 т. М.: Художественная литература, 1994. Т. 4. С. 8.

76

Лихачев Д. С. Русская культура. М.: Искусство, 2000. С. 7.

77

Теренций. Самоистязатель // Теренций. Комедии. М.: Художественная литература, 1985. С. 115.

78

«Самое худшее» — советский эвфемизм, обозначающий онкологию.

79

Профсоюзная улица — улица на юго-западе Москвы.

80

Трифонов Ю. В. Обмен // Трифонов Ю. В. Собрание сочинений. В 4 т. М.: Художественная литература, 1986. Т. 2. С. 62.

81

Трифонов Ю. В. Дом на набережной // Трифонов Ю. В. Собрание сочинений. В 4 т. М.: Художественная литература, 1986. Т. 2. С. 373.

82

Трифонов Ю. В. Дом на набережной // Трифонов Ю. В. Собрание сочинений. В 4 т. М.: Художественная литература, 1986. Т. 2. С. 493.

83

Для таких людей, как Раневская, деньги никогда не имеют большого значения. Неслучайно известная советская актриса Фаина Раневская (Фанни Фельдман) вспоминала, как однажды она получила в банковской кассе денежный перевод от отца. Но, едва выйдя на улицу, она их тотчас потеряла: сильно подувший ветер вырвал купюры из рук. Артистка не расстроилась, а лишь вздохнула, наблюдая за улетающими купюрами: «Как жаль — улетели…» Один из ее друзей тогда скажет: «Это же Раневская, “Вишневый сад”, только она так могла. Ты — Раневская» (цит. по: Щеглов А. Фаина Раневская. Вся жизнь. М.: Захаров, 2003. С. 19). Тот случай и предопределил выбор творческого псевдонима актрисы.

84

Понятие «стряпчий» существовало на протяжении столетий в законодательстве царской России, но значение его постоянно менялось. Во времена Островского стряпчими называли канцелярских служащих при судах, которые при этом могли консультировать частных лиц и выступать ходатаями, то есть представителями, по частным делам. Именно стряпчие помогали с составлением исков, написанием договоров, завещаний и так далее.

85

Островский А. Н. Свои люди — сочтемся! // Островский А. Н. Полное собрание сочинений и писем. В 18 т. Кострома: Костромаиздат, 2018. Т. 1. С. 61.

86

До 1879 года обанкротившегося должника в России могли приговорить к заточению в долговую яму. Это происходило в тех случаях, когда кредитор, не имея возможности получить денег, просил проучить должника, заперев его в специально отведенной городской яме. Такие ямы, как правило, походили на каменные подвалы. По выражению писателя Владимира Гиляровского, «яма — это венец купеческой мстительной жадности» (Гиляровский В. А. Москва и москвичи // Гиляровский В. А. Избранное. В 3 т. М.: Московский рабочий, 1961. Т. 3. С. 375). Подобные ямы находились и в центре Москвы, в районе Китай-города. На деле наказание никак не помогало вернуть долг, а лишь унижало должника и вело к моральному удовлетворению кредитора. Постепенно долговые ямы заменили на долговые тюрьмы.

87

Островский А. Н. Свои люди — сочтемся! // Островский А. Н. Полное собрание сочинений и писем. В 18 т. Кострома: Костромаиздат, 2018. Т. 1. С. 93.

88

Островский А. Н. Свои люди — сочтемся! // Островский А. Н. Полное собрание сочинений и писем. В 18 т. Кострома: Костромаиздат, 2018. Т. 1. С. 694 (прим. Л. В. Чернец к пьесе «Свои люди — сочтемся»).

89

Островский А. Н. Свои люди — сочтемся! // Островский А. Н. Полное собрание сочинений и писем. В 18 т. Кострома: Костромаиздат, 2018. Т. 1. С. 693.

90

Лермонтов М. Ю. Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова // Лермонтов М. Ю. Собрание сочинений. В 4 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1962. Т. 2. С. 423–424.

91

Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев // Ильф И., Петров Е. Собрание сочинений. В 2 т. М.: Флюид ФриФлай, 2015. Т. 1. С. 240.

92

Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев // Ильф И., Петров Е. Собрание сочинений. В 2 т. М.: Флюид ФриФлай, 2015. Т. 1. С. 241.

93

Ильф И., Петров Е. Золотой теленок // Ильф И., Петров Е. Собрание сочинений. В 2 т. М.: Флюид ФриФлай, 2015. Т. 2. С. 31.

94

Неизвестная земля (лат.).

95

Лесков Н. С. Леди Макбет Мценского уезда // Лесков Н. С. Собрание сочинений. В 11 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1955. Т. 1. С. 105.

96

Лесков Н. С. Леди Макбет Мценского уезда // Лесков Н. С. Собрание сочинений. В 11 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1955. Т. 1. С. 113.

97

Лесков Н. С. Леди Макбет Мценского уезда // Лесков Н. С. Собрание сочинений. В 11 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1955. Т. 1. С. 121.

98

Лесков Н. С. Леди Макбет Мценского уезда // Лесков Н. С. Собрание сочинений. В 11 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1955. Т. 1. С. 130.

99

Лесков Н. С. Леди Макбет Мценского уезда // Лесков Н. С. Собрание сочинений. В 11 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1955. Т. 1. С. 131.

100

Лесков Н. С. Леди Макбет Мценского уезда // Лесков Н. С. Собрание сочинений. В 11 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1955. Т. 1. С. 131.

101

Достоевский Ф. М. Преступление и наказание // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. В 30 т. Л.: Наука, 1973. Т. 6. С. 417.

102

Достоевский Ф. М. Преступление и наказание // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. В 30 т. Л.: Наука, 1973. Т. 6. С. 422.

103

Набоков В. Лекции по русской литературе. С. 204.

104

Пис Р. Правосудие и наказание: «Братья Карамазовы» // Роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы». Современное состояние изучения / под ред. Т. А. Касаткиной. М.: Наука, 2007. С. 12.

105

Бунин И. А. Петлистые уши // Бунин И. А. Собрание сочинений. В 5 т. М.: Правда, 1956. Т. 3. С. 271.

106

Бунин И. А. Петлистые уши // Бунин И. А. Собрание сочинений. В 5 т. М.: Правда, 1956. Т. 3. С. 271.

107

Бунин И. А. Петлистые уши // Бунин И. А. Собрание сочинений. В 5 т. М.: Правда, 1956. Т. 3. С. 273.

108

Бунин И. А. Петлистые уши // Бунин И. А. Собрание сочинений. В 5 т. М.: Правда, 1956. Т. 3. С. 273.

109

Бунин И. А. Петлистые уши // Бунин И. А. Собрание сочинений. В 5 т. М.: Правда, 1956. Т. 3. С. 274.

110

Бунин И. А. Петлистые уши // Бунин И. А. Собрание сочинений. В 5 т. М.: Правда, 1956. Т. 3. С. 275.

111

Ной И. С. Методологические проблемы советской криминологии. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1975. С. 88–154.

112

Чехов А. П. Драма на охоте // Чехов А. П. Собрание сочинений. В 12 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1960. Т. 2. С. 357.

113

Помещенный в бездну (фр.).

114

Чехов А. П. Драма на охоте // Чехов А. П. Собрание сочинений. В 12 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1960. Т. 2. С. 380, 385, 387, 401 и так далее.

115

Чехов А. П. Драма на охоте // Чехов А. П. Собрание сочинений. В 12 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1960. Т. 2. С. 436, 437.

116

Чехов А. П. Драма на охоте // Чехов А. П. Собрание сочинений. В 12 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1960. Т. 2. С. 436.

117

Чехов А. П. Драма на охоте // Чехов А. П. Собрание сочинений. В 12 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1960. Т. 2. С. 430.

118

Чехов А. П. Драма на охоте // Чехов А. П. Собрание сочинений. В 12 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1960. Т. 2. С. 484, сноска 1, прим. Антона Чехова.

119

Чехов А. П. Драма на охоте // Чехов А. П. Собрание сочинений. В 12 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1960. Т. 2. С. 497.

120

Чехов А. П. Драма на охоте // Чехов А. П. Собрание сочинений. В 12 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1960. Т. 2. С. 514.

121

Чехов А. П. Злоумышленник // Чехов А. П. Собрание сочинений. В 12 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1961. Т. 3. С. 180.

122

Чехов А. П. Злоумышленник // Чехов А. П. Собрание сочинений. В 12 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1961. Т. 3. С. 180.

123

Чехов А. П. Злоумышленник // Чехов А. П. Собрание сочинений. В 12 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1961. Т. 3. С. 181.

124

Чехов А. П. Злоумышленник // Чехов А. П. Собрание сочинений. В 12 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1961. Т. 3. С. 181.

125

Куприн А. И. Листригоны // Куприн А. И. Собрание сочинений. В 6 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1958. Т. 4. С. 497.

126

Резник Г. М. Рыцарь правосудия // Плевако Ф. Н. Избранные речи. М.: Юридическая литература, 1993. С. 9.

127

Резник Г. М. Рыцарь правосудия // Плевако Ф. Н. Избранные речи. М.: Юридическая литература, 1993. С. 9.

128

Зощенко М. М. Голубая книга // Зощенко М. М. Собрание сочинений. В 7 т. М.: Время, 2008. Т. 5. С. 326.

129

Коллежский регистратор — чиновник низшего ранга в России того времени.

130

Гоголь Н. В. Ревизор // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. В 14 т. М.: Изд-во АН СССР, 1951. Т. 4. С. 48–49.

131

Гоголь Н. В. Ревизор // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. В 14 т. М.: Изд-во АН СССР, 1951. Т. 4. С. 67.

132

Гоголь Н. В. Ревизор // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. В 14 т. М.: Изд-во АН СССР, 1951. Т. 4. С. 51.

133

Пушкин А. С. Дубровский // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. В 10 т. Л.: Наука, 1978. Т. 6. С. 146–147.

134

Пушкин А. С. Дубровский // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. В 10 т. Л.: Наука, 1978. Т. 6. С. 147.

135

Пушкин А. С. Дубровский // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. В 10 т. Л.: Наука, 1978. Т. 6. С. 147.

136

Пушкин А. С. Дубровский // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. В 10 т. Л.: Наука, 1978. Т. 6. С. 149.

137

Пушкин А. С. Дубровский // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. В 10 т. Л.: Наука, 1978. Т. 6. С. 152.

138

Энгельман И. Е. О давности по русскому гражданскому праву. Историко-догматическое исследование. СПб.: Сенатская типография, 1901. С. 26.

139

Энгельман И. Е. О давности по русскому гражданскому праву. Историко-догматическое исследование. СПб.: Сенатская типография, 1901. С. 91.

140

Пушкин А. С. Дубровский. С. 151.

141

Пушкин А. С. Дубровский. С. 151.

142

Пушкин А. С. Дубровский. С. 148.

143

Грибоедов А. С. Горе от ума // Грибоедов А. С. Полное собрание сочинений. В 3 т. СПб.: Нотабене, 1995. Т. 1. С. 48.

144

Рассказ «Дети подземелья» представляет собой сокращенную версию повести «В дурном обществе». Именно под названием «В дурном обществе» это произведение опубликовано в собрании сочинений В. Г. Короленко (Короленко В. Г. В дурном обществе. Из детских воспоминаний моего приятеля // Короленко В. Г. Собрание сочинений. В 6 т. М.: Правда, 1971. Т. 2. С. 40).

145

Роман «Братья Карамазовы» состоит из четырех частей, распадающихся на двенадцать книг, и эпилога.

146

Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. В 30 т. Л.: Наука, 1976. Т. 14. С. 114.

147

По действовавшему тогда Уставу уголовного судопроизводства свидетелю не позволялось «примешивать обстоятельств посторонних и повторять слухов, не известно от кого исходящих» (718-я статья). Но именно таковы показания Ивана Карамазова против Смердякова, поэтому беспристрастный суд должен был исключить такие сведения.

148

Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. В 30 т. Л.: Наука, 1976. Т. 15. С. 135.

149

Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. В 30 т. Л.: Наука, 1976. Т. 15. С. 163.

150

Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. В 30 т. Л.: Наука, 1976. Т. 15. С. 125.

151

Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. В 30 т. Л.: Наука, 1976. Т. 15. С. 125.

152

Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. В 30 т. Л.: Наука, 1976. Т. 15. С. 171.

153

Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. В 30 т. Л.: Наука, 1976. Т. 15. С. 173.

154

В качестве иллюстрации можно привести дело Веры Засулич, стрелявшей в июле 1877 года в петербургского градоначальника Федора Трепова. В 1878 году суд присяжных оправдал ее во многом благодаря блистательной речи адвоката Петра Александрова и позиции судьи Анатолия Кони, который придерживался весьма прогрессивных взглядов в вопросах правосудия.

155

Толстой Л. Н. Воскресение // Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. В 90 т. М.: Художественная литература, 1936. Т. 32. С. 82.

156

Толстой Л. Н. Воскресение // Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. В 90 т. М.: Художественная литература, 1936. Т. 32. С. 26.

157

Рыбаков А. Н. Тяжелый песок. М.: Советский писатель, 1979. С. 137.

158

Рыбаков А. Н. Тяжелый песок. М.: Советский писатель, 1979. С. 137.

159

Рыбаков А. Н. Тяжелый песок. М.: Советский писатель, 1979. С. 137.

160

Интервью Владимира Набокова Мартину Эсслину. С. 234.

161

Толстой Л. Н. Война и мир // Толстой Л. Н. Собрание сочинений. В 90 т. М.: Художественная литература, 1938. Т. 10. С. 158.

162

Толстой Л. Н. Война и мир // Толстой Л. Н. Собрание сочинений. В 90 т. М.: Художественная литература, 1938. Т. 10. С. 158.

163

Толстой Л. Н. Война и мир // Толстой Л. Н. Собрание сочинений. В 90 т. М.: Художественная литература, 1938. Т. 10. С. 158.

164

В различных источниках данное апокрифическое высказывание цитируется по-разному. Вполне достоверное свидетельство приводит один из участников тех событий, декабрист Андрей Розен, подтверждавший, что на улицах Петербурга в день восстания можно было услышать то, как Конституцию называли супругой Константина (Розен А. Е. Записки декабриста. Иркутск: Восточно-Сибирское книжное издательство, 1984. С. 133).

165

Салтыков-Щедрин М. Е. Книга о праздношатающихся (публикация И. Векслера). Цит. по: Векслер И. История незавершенного цикла «Культурных людей» // Литературное наследство. 1934. Т. 13–14. С. 30.

166

Салтыков-Щедрин М. Е. Книга о праздношатающихся (публикация И. Векслера). Цит. по: Векслер И. История незавершенного цикла «Культурных людей» // Литературное наследство. 1934. Т. 13–14. С. 31–32.

167

Достоевский Ф. М. [Письмо] А. Н. Майкову. 21–22 марта (2–3 апреля) 1968 года. Женева // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. В 30 т. Л.: Наука, 1985. Т. 28. С. 280.

168

Достоевский Ф. М. [Письмо] А. Н. Майкову. 21–22 марта (2–3 апреля) 1968 года. Женева // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. В 30 т. Л.: Наука, 1985. Т. 28. С. 281.

169

Достоевский Ф. М. [Письмо] А. Н. Майкову. 21–22 марта (2–3 апреля) 1968 года. Женева // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. В 30 т. Л.: Наука, 1985. Т. 28. С. 281.

170

Ведомости Санкт-Петербургского градоначальства и столичной полиции. 1905. № 221. С. 1.

171

Горький М. [Письмо] В. А. Поссе. Ноябрь, после 19, 1901, Олеиз // Горький М. Полное собрание сочинений. Письма. в 24 т. М.: Наука, 1997. Т. 2. С. 207.

172

Маковицкий Д. У Толстого. Яснополянские записки. В 2 кн. М.: Наука, 1979. Кн. 1. С. 108.

173

Маковицкий Д. У Толстого. Яснополянские записки. В 2 кн. М.: Наука, 1979. Кн. 1. С. 121.

174

Маковицкий Д. У Толстого. Яснополянские записки. В 2 кн. М.: Наука, 1979. Кн. 1. С. 188.

175

Маковицкий Д. У Толстого. Яснополянские записки. В 2 кн. М.: Наука, 1979. Кн. 1. С. 210.

176

Маковицкий Д. У Толстого. Яснополянские записки. В 2 кн. М.: Наука, 1979. Кн. 1. С. 259.

177

Маковицкий Д. У Толстого. Яснополянские записки. В 2 кн. М.: Наука, 1979. Кн. 1. С. 286.

178

Маковицкий Д. У Толстого. Яснополянские записки. В 2 кн. М.: Наука, 1979. Кн. 1. С. 415.

179

Тургенев И. С. Отцы и дети // Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. В 30 т. Сочинения. В 12 т. М.: Наука, 1981. Т. 7. С. 183.

180

Салтыков-Щедрин М. Е. История одного города // Салтыков-Щедрин М. Е. Собрание сочинений. В 20 т. М.: Художественная литература, 1969. Т. 8. С. 304.

181

Однако не все подобные попытки «новаторства» дворян в отношении крестьян венчались успехом. Так, в повести Льва Толстого «Утро помещика» молодой князь Нехлюдов, несмотря на уговоры тетушки, бросает университет и начинает переустраивать жизнь крестьян. Но уже в первые минуты общения с крепостными мужиками он сталкивается с разгильдяйством, безразличием, леностью и другими пороками крестьян, которые в итоге не позволяют ему достичь задуманного.

182

Пушкин А. С. Евгений Онегин // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. В 10 т. Л.: Наука, 1978. Т. 5. С. 32.

183

Пушкин А. С. Евгений Онегин // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. В 10 т. Л.: Наука, 1978. Т. 5. С. 36.

184

Замятин Е. И. Мы // Замятин Е. И. Собрание сочинений. В 5 т. М.: Русская книга, 2003. Т. 2. С. 219.

185

Замятин Е. И. Мы // Замятин Е. И. Собрание сочинений. В 5 т. М.: Русская книга, 2003. Т. 2. С. 223.

186

Замятин Е. И. Мы // Замятин Е. И. Собрание сочинений. В 5 т. М.: Русская книга, 2003. Т. 2. С. 270.

187

Пушкин А. С. Воспоминания в Царском Селе // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. В 10 т. Л.: Наука, 1978. Т. 1. С. 71.

188

Гоголь Н. В. Тарас Бульба // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. В 14 т. М.: Изд-воАН СССР, 1937. Т. 2. С. 69.

189

Гоголь Н. В. Тарас Бульба // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. В 14 т. М.: Изд-воАН СССР, 1937. Т. 2. С. 70.

190

Шолохов М. А. Председатель Реввоенсовета республики // Шолохов М. А. Донские рассказы. Алма-Ата: Жазушы, 1987. С. 121.

191

Шолохов М. А. Председатель Реввоенсовета республики // Шолохов М. А. Донские рассказы. Алма-Ата: Жазушы, 1987. С. 122.

192

Шолохов М. А. Председатель Реввоенсовета республики // Шолохов М. А. Донские рассказы. Алма-Ата: Жазушы, 1987. С. 122.

193

Булгаков М. А. Белая гвардия // Булгаков М. А. Собрание сочинений. В 5 т. М.: Художественная литература, 1989. Т. 1. С. 380.

194

Солженицын А. И. Красное колесо. Август Четырнадцатого. Книга 2 // Солженицын А. И. Собрание сочинений. В 30 т. М.: Время, 2007. Т. 8. С. 447.

195

Толстой Л. Н. Анна Каренина // Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. В 90 т. М.: Художественная литература, 1934. Т. 18. С. 259–260.

196

Окуджава Б. Чаепитие на Арбате: стихи разных лет. М.: Корона Принт, 1997. С. 520.

197

Либеральные ценности (англ.).

198

Окуджава Б. Чаепитие на Арбате: стихи разных лет. М.: Корона Принт, 1997. С. 520.

199

Dunning Т. J. Trades’ Unions and Strikes. London, 1860. P. 35–36. Цит. по: Маркс К. Капитал. Критика политической экономии. В 3 т. М.: Гос. изд-во политической литературы, 1952. Т. 1. С. 764. Сн. 250.

200

Dunning Т. J. Trades’ Unions and Strikes. London, 1860. P. 35–36. Цит. по: Маркс К. Капитал. Критика политической экономии. В 3 т. М.: Гос. изд-во политической литературы, 1952. Т. 1. С. 764. Сн. 250.

201

Не путайте с «лишним человеком» — байроническим образом героя, протестующего против государства, молчаливого и бесхребетного большинства. Это Онегин у Пушкина, Печорин у Лермонтова, Рудин у Тургенева и другие.

202

Белинский В. Г. Горе от ума // Белинский В. Г. Полное собрание сочинений. В 13 т. М.: Изд-во АН СССР, 1953. Т. 3. С. 468.

203

Пушкин А. С. Станционный смотритель // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. В 10 т. Л.: Наука, 1978. Т. 6. С. 88.

204

Радищев А. Н. Полное собрание сочинений. В 3 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1938. Т. 1. С. 248.

205

Гоголь Н. В. Шинель // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. В 14 т. М.: Изд-во АН СССР, 1938. Т. 3. С. 143.

206

Гоголь Н. В. Шинель // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. В 14 т. М.: Изд-во АН СССР, 1938. Т. 3. С. 161.

207

Гоголь Н. В. Шинель // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. В 14 т. М.: Изд-во АН СССР, 1938. Т. 3. С. 169.

208

Толстой Л. Н. Смерть Ивана Ильича // Толстой Л. Н. Собрание сочинений. В 90 т. М.: Художественная литература, 1936. Т. 26. С. 62.

209

Достоевский Ф. М. Преступление и наказание. С. 22.

210

Постройка авангардистских домов-коммун, напоминающих общежития, была крайне популярна в 1920-е годы и позднее. Здания, как правило, объединяли несколько корпусов, предназначенных для государственных учреждений, школ, поликлиник, магазинов, кинотеатров, а также отдельных блоков с жилыми квартирами. В Москве примерами таких построек служат Дом Наркомфина на Новинском бульваре (1928–1930), Дом на набережной Москвы-реки (1927–1931), а в Санкт-Петербурге — Дом-коммуна инженеров и писателей (1929–1931), известный как Слеза Социализма.

211

Платонов А. П. Котлован // Платонов А. П. Собрание. В 8 т. М.: Время, 2011. Т. 3. С. 428.

212

Платонов А. П. Котлован // Платонов А. П. Собрание. В 8 т. М.: Время, 2011. Т. 3. С. 461.

213

Платонов А. П. Котлован // Платонов А. П. Собрание. В 8 т. М.: Время, 2011. Т. 3. С. 460.

214

Человек советский (иск. лат.).

215

Шукшин В. М. Из рабочих записей // Шукшин В. М. Собрание сочинений. В 6 кн. М.: Надежда-1, 1998. Кн. 6. С. 420.

216

Трифонов Ю. В. Обмен // Трифонов Ю. В. Собрание сочинений. В 4 т. М.: Художественная литература, 1986. Т. 2. С. 34.

217

Распутин В. Г. Последний срок // Распутин В. Г. Повести и рассказы. М.: Современник, 1985. С. 517.

218

Пушкин А. С. Капитанская дочка // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. В 10 т. Л.: Наука, 1978. Т. 6. С. 349.

219

Добролюбов Н. А. Черноморские казаки в их гражданском и военном быту. Очерки края, общества, вооруженной силы и службы. В семнадцати рассказах, с эпилогом, картою и четырьмя рисунками с натуры. В 2 ч. Урал // Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. В 9 т. М., Л.: Гос. изд-во художественной литературы, 1962. Т. 4. С. 201.

220

Набоков В. Лекции по русской литературе. С. 32.

221

Добролюбов Н. А. Александр Сергеевич Пушкин // Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. В 9 т. М.; Л.: Гос. изд-во художественной литературы, 1961. Т. 1. С. 295.

222

О конфликте между поколениями красноречиво свидетельствует роман Ивана Тургенева «Отцы и дети», а о характере межличностных отношений говорит тургеневское полушутливое высказывание: «[Чернышевский] — простая змея, а Добролюбов — очковая змея (то есть ядовитая кобра. — Прим. авт.)» (Чернышевский Н. Г. Воспоминания об отношениях Тургенева к Добролюбову и о разрыве дружбы между Тургеневым и Некрасовым // Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений. В 15 т. М.: Гослитиздат, 1939. Т. 1. С. 737).

223

Набоков В. Лекции по русской литературе. С. 122.

224

Добролюбов Н. А. Когда же придет настоящий день? // Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. В 9 т. М.; Л.: Гос. изд-во художественной литературы, 1963. Т. 6. С. 108.

225

Засулич В. И. Статьи о русской литературе. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1960. С. 262.

226

Горький М. Несвоевременные мысли. М.: Советский писатель, 1990. С. 83.

227

Трифонов Ю. В. Нетерпение // Трифонов Ю. В. Собрание сочинений. В 4 т. М.: Художественная литература, 1986. Т. 3. С. 69.

228

Трифонов Ю. В. Нетерпение // Трифонов Ю. В. Собрание сочинений. В 4 т. М.: Художественная литература, 1986. Т. 3. С. 130.

229

Трифонов Ю. В. Нетерпение // Трифонов Ю. В. Собрание сочинений. В 4 т. М.: Художественная литература, 1986. Т. 3. С. 41.

230

Слово «государство» здесь используется в значении государственных органов, а не страны в целом.

231

Ломоносов М. В. Ода на день восшествия на Всероссийский престол Ее Величества Государыни Императрицы Елисаветы Петровны 1747 года // Ломоносов М. В. Полное собрание сочинений. В 11 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1959. Т. 8. С. 206–207.

232

Ломоносов М. В. Ода на день восшествия на Всероссийский престол Ее Величества Государыни Императрицы Елисаветы Петровны 1747 года // Ломоносов М. В. Полное собрание сочинений. В 11 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1959. Т. 8. С. 202.

233

Пушкин А. С. Капитанская дочка // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. В 10 т. Л.: Наука, 1978. Т. 6. С. 359.

234

Гоголь Н. В. Вечера на хуторе близ Диканьки // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. В 14 т. М.: Изд-во АН СССР, 1940. Т. 1. С. 216.

235

Гоголь Н. В. Вечера на хуторе близ Диканьки // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. В 14 т. М.: Изд-во АН СССР, 1940. Т. 1. С. 237.

236

Кураев М. Иоганн Лесток, Джамбул Джабаев и Коля Кирсанов // Звезда. 2021. № 10. С. 185–195.

237

Чудакова М. О. Литература в школе: проходим или читаем? М.: Время, 2013. С. 150.

238

Чудакова М. О. Литература в школе: проходим или читаем? М.: Время, 2013. С. 150.

239

«Молодая гвардия» на сценах наших театров // Культура и жизнь. 1947. № 33. Цит. по: «Молодая гвардия» (г. Краснодон) — художественный вымысел и историческая реальность: сб. док. и материалов. М.: Вече, 2003. С. 138.

240

«Молодая гвардия» на сценах наших театров // Культура и жизнь. 1947. № 33. Цит. по: «Молодая гвардия» (г. Краснодон) — художественный вымысел и историческая реальность: сб. док. и материалов. М.: Вече, 2003. С. 135. Сноска (*).

241

Замятин Е. И. Мы. С. 356.

242

Солженицын А. И. В круге первом // Солженицын А. И. Собрание сочинений. В 30 т. М.: Время, 2007. Т. 2. С. 110.

243

Пастернак Б. Доктор Живаго. Милан: Г. Фельтринелли, 1958. С. 59.

244

Определение Святейшего Синода от 20–22 февраля 1901 года № 557 с посланием верным чадам Православным Грекороссийской Церкви о графе Льве Толстом // Церковные ведомости. 1901. № 46. С. 8.

245

«Да, настоящим русским вопросы о том: есть ли Бог и есть ли бессмертие, или, как вот ты говоришь, вопросы с другого конца, — конечно, первые вопросы», — говорит Алексей Карамазов в разговоре со своим братом Иваном (Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. В 30 т. Л.: Наука, 1976. Т. 14. С. 213).

246

Мережковский Д. С. Собрание стихов. 1883–1903. СПб.: Товарищество «Просвещение», 1910. С. 3.

247

Достоевский Ф. М. Идиот // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. В 30 т. Л.: Наука, 1973. Т. 8. С. 379–380.

248

Достоевский Ф. М. Идиот // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. В 30 т. Л.: Наука, 1973. Т. 8. С. 184.

249

Гоголь Н. В. Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. В 14 т. М.: Изд-во АН СССР, 1937. Т. 2. С. 69. С. 224–225.

250

Толстой Л. Н. Старик в церкви // Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. В 90 т. М.: Художественная литература, 1956. Т. 40. С. 405.

251

Толстой Л. Н. Старик в церкви // Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. В 90 т. М.: Художественная литература, 1956. Т. 40. С. 405.

252

Розанов В. Уединенное. Петроград: Товарищество Суворина «Новое время», 1916. С. 148.

253

Горький М. На дне // Горький М. Полное собрание сочинений: художественные произведения в 25 т. М.: Наука, 1970. Т. 7. С. 140.

254

Блок А. А. Двенадцать // Блок А. А. Полное собрание сочинений и писем. В 20 т. М.: Наука, 1999. Т. 5. С. 20.

255

Булгаков работал над рукописью с конца 1920-х годов и почти до самой смерти в 1940 году. Первая журнальная публикация состоялась в 1966-м и вышла с цензурными правками. Полный текст романа стал доступен отечественному читателю лишь в эпоху перестройки.

256

Соловьев В. Право и нравственность: очерки из прикладной этики. 2-e изд. СПб.: Изд. Я. Канторовича, 1899. С. 35.

257

Дело Дрейфуса — судебный процесс во Франции конца XIX века над капитаном еврейского происхождения Альфредом Дрейфусом, обвиненным в шпионаже в пользу Германской империи. Ложное обвинение армейского начальства было мотивировано этнической принадлежностью капитана.

258

Горький М. Мать // Горький М. Полное собрание сочинений: художественные произведения в 25 т. М.: Наука, 1970. Т. 8. С. 7.

259

Горький М. Мать // Горький М. Полное собрание сочинений: художественные произведения в 25 т. М.: Наука, 1970. Т. 8. С. 163.

260

Довлатов С. Д. Ремесло. СПб.: Азбука-Классика, 2023. С. 21.

261

Пастернак Б. Л. Высокая болезнь // Пастернак Б. Л. Стихотворения и поэмы. Л.: Советский писатель, 1977. С. 414.

262

Объяснения и показания Ф. М. Достоевского по делу петрашевцев // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. В 30 т. Л.: Наука, 1978. Т. 18. С. 128–129.

263

Гоголь Н. В. Невский проспект // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. В 14 т. М.: Изд-во АН СССР, 1938. Т. 3. С. 34.

264

Шолохов М. А. Тихий Дон. Роман в 4 кн. // Шолохов М. А. Собрание сочинений. В 8 т. М.: Художественная литература, 1985. Т. 3. Кн. 3. С. 135–136.

265

Набоков В. В. Защита Лужина // Набоков В. В. Terra Incognita. М.: ДЭМ, 1990. С. 319.

266

То есть заместителя прокурора.

267

Чехов А. П. В суде // Чехов А. П. Собрание сочинений. В 12 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1961. Т. 4. С. 374–375.

268

Чехов А. П. В суде // Чехов А. П. Собрание сочинений. В 12 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1961. Т. 4. С. 376.

269

Чехов А. П. В суде // Чехов А. П. Собрание сочинений. В 12 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1961. Т. 4. С. 376.

270

Редакция статьи приведена с учетом конституционной реформы 2020 года. Политико-правовой контекст этой реформы не входит в предмет данной книги.

271

Тургенев И. С. Русский язык // Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. В 30 т. Сочинения. В 12 т. М.: Наука, 1982. Т. 10. С. 172.

272

Набоков В. В. Постскриптум к русскому изданию // Набоков В. В. Лолита. М.: Художественная литература, 1991. С. 348.

273

Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев. С. 119.

274

Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев. С. 269.

275

Маяковский В. В. Прозаседавшиеся // Маяковский В. В. Полное собрание сочинений. В 13 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1957. Т. 4. С. 8.

276

Ленин В. И. К вопросу о национальной политике // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. В 55 т. 5-е изд. М.: Изд-во политической литературы, 1969. Т. 25. С. 66.

277

Ленин В. И. Нужен ли государственный язык? // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. В 55 т. 5-е изд. М.: Изд-во политической литературы, 1973. Т. 24. С. 294.

278

Ленин В. И. Нужен ли государственный язык? // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. В 55 т. 5-е изд. М.: Изд-во политической литературы, 1973. Т. 24. С. 295.

279

«Пятый пункт» — выражение, которое обозначает этническую принадлежность. Происходит от пункта советских документов, главным образом паспортов, где граждане должны были указывать свою национальность.

280

Шолохов М. А. Указ. соч. С. 59.

281

Солженицын А. И. Один день Ивана Денисовича // Солженицын А. И. Собрание сочинений. В 30 т. М.: Время, 2007. Т. 1. С. 15.

282

Набоков В. В. Николай Гоголь // Набоков В. В. Собрание сочинений американского периода. В 5 т. СПб.: Симпозиум, 2004. Т. 1. С. 427.

283

Социолект, или социальный диалект, — это речевая особенность социальной группы.

284

Здесь под языком арго (от фр. argot) понимается самый «низкий штиль» русского языка — вульгарная речь воров, бродяг, пьяниц, проституток и так далее, то есть все то, что сегодня также иногда называется феней.

285

Пушкин А. С. Дубровский. С. 172.

286

Пушкин А. С. Скупой рыцарь // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. В 10 т. Л.: Наука, 1978. Т. 5. С. 291.

287

Гоголь Н. В. Мертвые души // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. В 14 т. М.: Изд-во АН СССР, 1951. Т. 6. С. 119.

288

Гоголь Н. В. Мертвые души // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. В 14 т. М.: Изд-во АН СССР, 1951. Т. 6. С. 114.

289

Цветаева М. И. Мой день беспутен и нелеп… // Цветаева М. И. Собрание сочинений. В 7 т. М.: Эллис Лак, 1994. Т. 1. С. 413.

290

Зощенко М. М. Голубая книга // Зощенко М. М. Собрание сочинений. В 7 т. М.: Время, 2008. Т. 5. С. 305–306.

291

Зощенко М. М. Голубая книга // Зощенко М. М. Собрание сочинений. В 7 т. М.: Время, 2008. Т. 5. С. 319.

292

Носов Н. Незнайка на Луне. В 2 кн. М.: Росмэн, 1996. Кн. 1. С. 153–154.

293

Толстой Л. Н. Анна Каренина. С. 3.

294

Салтыков-Щедрин М. Е. Господа Головлевы // Салтыков-Щедрин М. Е. Собрание сочинений. В 20 т. М.: Художественная литература, 1972. Т. 13. С. 15.

295

Гинзбург Л. О литературном герое. Л.: Советский писатель, 1979. С. 134.

296

Горький М. Детство // Горький М. Полное собрание сочинений: художественные произведения в 25 т. М.: Наука, 1972. Т. 15. С. 210.

297

Газданов Г. Вечер у Клэр // Газданов Г. Собрание сочинений. В 5 т. М.: Эллис Лак, 2009. Т. 1. С. 126.

298

Куприн А. И. Гранатовый браслет // Куприн А. И. Собрание сочинений. В 6 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1958. Т. 4. С. 447.

299

Куприн А. И. Гранатовый браслет // Куприн А. И. Собрание сочинений. В 6 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1958. Т. 4. С. 480.

300

Бунин И. А. Господин из Сан-Франциско // Бунин И. А. Собрание сочинений. В 5 т. М.: Правда, 1956. Т. 3. С. 217.

301

Делай, что должно, и пусть будет, что будет (фр.).

302

Чертков В. О последних днях Льва Николаевича Толстого: Записки. [Раненбург]: Бр. Колпаковы, [1911]. С. 28–29.

303

Северянин И. Не говорите о культуре // Северянин И. Сочинения. В 5 т. CПб.: Logos, 1995. Т. 4. С. 207.

304

Бальмонт К. Д. Бог создал мир из ничего… // Бальмонт К. Д. Собрание сочинений. В 7 т. М.: Книговек, 2010. Т. 2. С. 85.

305

Цветаева М. И. Та ж молодость, и те же дыры… // Цветаева М. И. Собрание сочинений. В 7 т. М.: Эллис Лак, 1994. Т. 1. С. 512.

306

Маяковский В. В. Приказ по армии искусства // Маяковский В. В. Полное собрание сочинений. В 13 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1958. Т. 2. С. 15.

307

Ленин В. И. Партийная организация и партийная литература // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. В 55 т. 5-е изд. М.: Изд-во политической литературы, 1968. Т. 12. С. 101.

308

Лифшиц М. Дневник Мариэтты Шагинян // Новый мир. 1954. № 2. С. 219.

309

Лифшиц М. Дневник Мариэтты Шагинян // Новый мир. 1954. № 2. С. 220.

310

Лифшиц М. Дневник Мариэтты Шагинян // Новый мир. 1954. № 2. С. 220.

311

Лифшиц М. Дневник Мариэтты Шагинян // Новый мир. 1954. № 2. С. 208.

312

Газданов Г. О негласной иерархии в общественной жизни и тенденциозности в литературе // Газданов Г. Собрание сочинений. В 5 т. М.: Эллис Лак, 2009. Т. 4. С. 389.

313

Сталинские премии. Две стороны одной медали: сб. док. и худож. — публицист. материалов / сост.: В. Ф. Свиньин, К. А. Осеев. Новосибирск: Свиньин и сыновья, 2007. С. 652.

314

Маяковский В. В. Писатели мы («Раньше уважали исключительно гениев…») // Маяковский В. В. Полное собрание сочинений. В 13 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1958. Т. 9. С. 110.

315

Ахмадулина Б. А. Монолог художника // Ахмадулина Б. А. Пуговица в китайской чашке. М.: Астрель; Олимп, 2011. С. 259.

316

Бродский И. А. Храм Мельпомены // Бродский И. А. Сочинения. В 7 т. СПб.: Пушкинский фонд, 2001. Т. 4. С. 165.

317

Рыбаков А. Н. Роман-воспоминание. М.: Вагриус, 1997. С. 309.

318

Выражение Юрия Трифонова (Трифонов Ю. В. Долгое прощание // Трифонов Ю. В. Собрание сочинений. В 4 т. М.: Художественная литература, 1986. Т. 2. С. 196).

319

Салтыков-Щедрин М. Е. История одного города. С. 280.

320

Салтыков-Щедрин М. Е. История одного города. С. 281.

321

Салтыков-Щедрин М. Е. История одного города. С. 282.

322

Салтыков-Щедрин М. Е. История одного города. С. 275.

323

Салтыков-Щедрин М. Е. [Письмо] А. Н. Пыпину. 2 апреля 1871 года. Петербург // Салтыков-Щедрин М. Е. Собрание сочинений. В 20 т. М.: Художественная литература, 1976. Т. 18. Кн. 2. С. 77, прим. ред. (1).

324

Салтыков-Щедрин М. Е. [Письмо] А. Н. Пыпину. 2 апреля 1871 года. Петербург // Салтыков-Щедрин М. Е. Собрание сочинений. В 20 т. М.: Художественная литература, 1976. Т. 18. Кн. 2. С. 74.

325

Аржак Н. Говорит Москва. Нью-Йорк: Международное литературное содружество, 1966. С. 14.

326

Аржак Н. Говорит Москва. Нью-Йорк: Международное литературное содружество, 1966. С. 25.

327

Аржак Н. Говорит Москва. Нью-Йорк: Международное литературное содружество, 1966. С. 63.

328

Пушкин А. С. Евгений Онегин // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. В 10 т. Л.: Наука, 1978. Т. 5. С. 24.

329

Карамзин Н. М. Бедная Лиза. М.: Унив. тип. у Ридигера и Клаудия, 1796. C. 9.

330

Карамзин Н. М. Бедная Лиза. М.: Унив. тип. у Ридигера и Клаудия, 1796. C. 34.

331

Лермонтов М. Ю. Мцыри // Лермонтов М. Ю. Собрание сочинений. В 4 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1962. Т. 2. С. 476.

332

Лермонтов М. Ю. Мцыри // Лермонтов М. Ю. Собрание сочинений. В 4 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1962. Т. 2. С. 477.

333

Поколение Пастернака (1890–1960), конечно же, застало загрязнение рек и уничтожение лесов в Первую мировую войну и ядерную атаку на Хиросиму и Нагасаки в конце Второй мировой войны. Однако подобные события все еще носили локальный характер. Только во второй половине XX века изменения стали глобальными, охватившими всю планету.

334

Бочаров А. Г. Чем жива литература? Современность и литературный процесс. М.: Советский писатель, 1986. С. 327.

335

Астафьев В. П. «Царь-рыба» (из одноименного повествования в рассказах) // Астафьев В. П. Собрание сочинений. В 15 т. Красноярск: Офсет, 1997. Т. 6. С. 175.

336

Астафьев В. П. «Царь-рыба» (из одноименного повествования в рассказах) // Астафьев В. П. Собрание сочинений. В 15 т. Красноярск: Офсет, 1997. Т. 6. С. 181.

337

Астафьев В. П. «Царь-рыба» (из одноименного повествования в рассказах) // Астафьев В. П. Собрание сочинений. В 15 т. Красноярск: Офсет, 1997. Т. 6. С. 181.

338

Астафьев В. П. «Царь-рыба» (из одноименного повествования в рассказах) // Астафьев В. П. Собрание сочинений. В 15 т. Красноярск: Офсет, 1997. Т. 6. С. 183.

339

Астафьев В. П. «Царь-рыба» (из одноименного повествования в рассказах) // Астафьев В. П. Собрание сочинений. В 15 т. Красноярск: Офсет, 1997. Т. 6. С. 190.

340

Астафьев В. П. «Царь-рыба» (из одноименного повествования в рассказах) // Астафьев В. П. Собрание сочинений. В 15 т. Красноярск: Офсет, 1997. Т. 6. С. 191–192.

341

Редакция статьи приведена с учетом конституционной реформы 2020 года.

342

Дословно «единство в различиях» (лат.).

343

Дословно «из многих — единое» (лат.).

344

Чудакова М. О. Экзотика в литературе советского времени // Чудакова М. О. Новые и новейшие работы. М.: Время, 2023. С. 260–268.

345

Лермонтов М. Ю. Герой нашего времени // Лермонтов М. Ю. Собрание сочинений. В 4 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1962. Т. 4. С. 288.

346

Шаханов Б. А. Этюды из туземной жизни // Биттирова Т. Ш. Басият Шаханов. Жизнь и творчество. Исследования и тексты. Нальчик: Печатный двор, 2018. С. 98.

347

Толстой Л. Н. Хаджи-Мурат // Толстой Л. Н. Собрание сочинений. В 90 т. М.: Художественная литература, 1950. Т. 35. С. 81.

348

Урусбиева Ф. А. Путь к жанру: очерк истории жанров в балкарской литературе. Нальчик: Эльбрус, 1972. С. 3.

349

Голицын А. Герхард Завацкий, несостоявшийся классик из немцев Поволжья // Волга. 2023. № 9–10. С. 223–265.

350

Астафьев В. П. Ловля пескарей в Грузии // Астафьев В. П. Собрание сочинений. В 15 т. Красноярск: Офсет, 1997. Т. 9. С. 248.

351

Астафьев В. П. Сон о белых горах (из повествования в рассказах «Царь-рыба») // Астафьев В. П. Собрание сочинений. В 15 т. Красноярск: Офсет, 1997. Т. 6. С. 324.

352

Астафьев В. П. Печальный детектив // Астафьев В. П. Собрание сочинений. В 15 т. Красноярск: Офсет, 1997. Т. 9. С. 48.

353

Виктор Астафьев — взгляд извне и изнутри. Переписка Н. Я. Эйдельмана и В. П. Астафьева // Страна и мир. 1986. № 12. С. 56.

354

Виктор Астафьев — взгляд извне и изнутри. Переписка Н. Я. Эйдельмана и В. П. Астафьева // Страна и мир. 1986. № 12. С. 57.

355

Виктор Астафьев — взгляд извне и изнутри. Переписка Н. Я. Эйдельмана и В. П. Астафьева // Страна и мир. 1986. № 12. С. 57.

356

Статья введена в рамках конституционной реформы 2020 года.

357

Шолохов М. А. Поднятая целина. Роман в 2 кн. // Шолохов М. А. Собрание сочинений. В 8 т. М.: Художественная литература, 1986. Т. 5. Кн. 1. С. 226.

358

Шолохов М. А. Поднятая целина. Роман в 2 кн. // Шолохов М. А. Собрание сочинений. В 8 т. М.: Художественная литература, 1986. Т. 5. Кн. 1. С. 227.

359

Святополк-Мирский Д. С. История русской литературы с древнейших времен по 1925 год. Новосибирск: Свиньин и сыновья, 2005. С. 48.

360

Святополк-Мирский Д. С. История русской литературы с древнейших времен по 1925 год. Новосибирск: Свиньин и сыновья, 2005. С. 48.

361

Лихачев Д. С. Исследования по древнерусской литературе. Л.: Наука, 1986. С. 83.

362

Лихачев Д. С. «Слово о полку Игореве» — героический пролог русской литературы. Л.: Художественная литература, 1967. С. 71.

363

Лихачев Д. С. «Слово о полку Игореве» — героический пролог русской литературы. Л.: Художественная литература, 1967. С. 73 и далее.

364

Здесь и далее — перевод Николая Заболоцкого.

365

Заболоцкий Н. А. Собрание сочинений. В 3 т. М.: Художественная литература, 1984. Т. 2. С. 13.

366

Заболоцкий Н. А. Собрание сочинений. В 3 т. М.: Художественная литература, 1984. Т. 2. С. 14.

367

Поражение русских войск описывается и в «Повести о разорении Рязани Батыем» XVI века. Здесь утверждается похожая мысль: горечь потерь и поражений должна сплотить князей и народ.

368

Лихачев Д. C. Избранное. «Слово о полку Игореве» и культура его времени. Работы последних лет. СПб.: Logos, 1998. С. 18.

369

Пушкин А. С. Два чувства дивно близки нам… // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. В 10 т. Л.: Наука, 1977. Т. 3. С. 203.

370

Толстой Л. Н. Война и мир // Толстой Л. Н. Собрание сочинений. В 90 т. М.: Художественная литература, 1937. Т. 9. С. 26.

371

Толстой Л. Н. Война и мир // Толстой Л. Н. Собрание сочинений. В 90 т. М.: Художественная литература, 1937. Т. 9. С. 357.

372

Толстой Л. Н. Война и мир // Толстой Л. Н. Собрание сочинений. В 90 т. М.: Художественная литература, 1940. Т. 11. С. 211.

373

Толстой Л. Н. Война и мир // Толстой Л. Н. Собрание сочинений. В 90 т. М.: Художественная литература, 1940. Т. 11. С. 211.

374

Некрасов В. П. В окопах Сталинграда // Некрасов В. П. В окопах Сталинграда; Бондарев Ю. В. Последние залпы. М.: Известия, 1968. С. 236.

375

Некрасов В. П. В окопах Сталинграда // Некрасов В. П. В окопах Сталинграда; Бондарев Ю. В. Последние залпы. М.: Известия, 1968. С. 234.

376

Твардовский А. Т. Василий Теркин. Книга про бойца // Твардовский А. Т. Поэмы. М.: Книжная палата, 1987. С. 27.

377

Твардовский А. Т. Теркин на том свете // Твардовский А. Т. Поэмы. М.: Книжная палата, 1987. С. 300.

378

Твардовский А. Т. Теркин на том свете // Твардовский А. Т. Поэмы. М.: Книжная палата, 1987. С. 300.

379

Астафьев В. П. Пастух и пастушка // Астафьев В. П. Собрание сочинений. В 15 т. Красноярск: Офсет, 1997. Т. 3. С. 26.

380

Стругацкий А. Н., Стругацкий Б. Н. Полдень, XXII век // Стругацкий А. Н., Стругацкий Б. Н. Собрание сочинений. В 10 осн. т. и 4 доп. т. М.: Текст, 1992. Т. 2. С. 206.

381

Стругацкий А. Н., Стругацкий Б. Н. Полдень, XXII век // Стругацкий А. Н., Стругацкий Б. Н. Собрание сочинений. В 10 осн. т. и 4 доп. т. М.: Текст, 1992. Т. 2. С. 36.

382

Солженицын А. И. Для пользы дела // Солженицын А. И. Собрание сочинений. В 30 т. М.: Время, 2007. Т. 1. С. 243.

383

РСФСР, то есть Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика.

384

Толстой А. Н. Аэлита // Толстой А. Н. Собрание сочинений. В 10 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1958. Т. 3. С. 590.

385

Толстой А. Н. Аэлита // Толстой А. Н. Собрание сочинений. В 10 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1958. Т. 3. С. 590.

386

Толстой А. Н. Аэлита // Толстой А. Н. Собрание сочинений. В 10 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1958. Т. 3. С. 656.

387

Толстой А. Н. Аэлита // Толстой А. Н. Собрание сочинений. В 10 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1958. Т. 3. С. 710, прим. ред. к роману А. Н. Толстого «Аэлита».

388

Толстой А. Н. Аэлита // Толстой А. Н. Собрание сочинений. В 10 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1958. Т. 3. С. 623.

389

Стругацкий А. Н., Стругацкий Б. Н. Указ. соч. С. 270.

390

Трифонов Ю. В. Нетерпение // Трифонов Ю. В. Собрание сочинений. В 4 т. М.: Художественная литература, 1986. Т. 3. С. 7.

391

Чупринин С. И. Введение в современное литературное пространство. М.: Литературный институт им. А. М. Горького, 2023. С. 7.

392

Имеются в виду российские литературные премии.

393

Васьковский Е. В. Задачи адвокатуры и принципы адвокатской этики // Васьковский Е. В. Избранные труды польского периода. М.: Статут, 2016. С. 538–539.

394

Аузан А. А. Культурные коды экономики. Как ценности влияют на конкуренцию, демократию и благосостояние народа. М.: АСТ, 2022. С. 122.

395

Тургенев И. С. Русский язык // Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. В 30 т. Сочинения. В 12 т. М.: Наука, 1982. Т. 10. С. 172.

396

Данные приведены по: Henderson T. M. Citing Fiction // The Green Bag. An Entertaining Journal of Law. 2008. Vol. 11. P. 178.

397

Цит. по: Oseid J. A. “Liven Their Life Up Just a Little Bit”: Good Pacing Persuades Judges // The Journal of the Legal Writing Institute. 2020. Vol. 24. P. 245.

398

Scalia A., Garner B. A. Making Your Case: The Art of Persuading Judges. St. Paul: West, 2018. P. 112.

399

State v. Bratina, 73 S.W.3d 625, 628 (Mo.).

400

Henderson T. M. Citing Fiction // An Entertaining Journal of Law. 2008. Winter. Vol. 11, № 2. P. 171–185.

401

Henderson T. M. Citing Fiction // An Entertaining Journal of Law. 2008. Winter. Vol. 11, № 2. P. 172.

402

Henderson T. M. Citing Fiction // An Entertaining Journal of Law. 2008. Winter. Vol. 11, № 2. P. 176.

403

Henderson T. M. Citing Fiction // An Entertaining Journal of Law. 2008. Winter. Vol. 11, № 2. P. 181.

404

Neil M., Weiss D. C. Bob Dylan Tops Beatles, Bruce Springsteen as by Far the Most-Cited in Court Opinions // ABA Journal. 2011. May 9. URL: https://www.abajournal.com/news/article/bob_dylan_tops_beatles_bruce_springsteen_as_by_far_the_most-cited_.

Content

Алим Ульбашев
Право и литература. Как Пушкин, Достоевский и Толстой придумали Конституцию и другие законы

Информация от издательства

От автора

Введение

Часть I. Былое и думы

Часть II. Литературный подстрочник к законам государства Российского

Законы гражданские

Законы уголовные

Часть III. Конституция по слогам

Послесловие

Слово научного редактора

МИФ Культура

Над книгой работали

Примечания