Елена Ивановна Михалкова

Королевский аркан

Пролог

Первый

– Огней так много золотых на улицах Саратова! Парней так много холостых, а я люблю Игнатова!

Выводили на три голоса, и выводили красиво. Борис Игнатов широко улыбнулся:

– Душевно поете, девчонки! Почему меня снимают, а не вас? Давайте вам свою передачу замутим!

– Потому что Боренька у нас самый талантливый, – сказала Люда голосом воспитательницы, которая хвалит детсадовца, аккуратно сходившего на горшок. – Боренька – наша звездочка.

Остальные засмеялись.

Ядреная девка, подумал Игнатов, с удовольствием поглядывая на нее. Губы спелые, руки мягкие… Она и красила его лучше остальных визажистов.

Люда в несколько движений стерла макияж, и Борис привычно наклонился к зеркалу. Дома всё равно придется счищать остатки тональника, но хоть глаза ему смыли. Камера прибавляет пять кило веса и съедает пять кило грима – вот почему на студийную съемку всех размалевывают, точно клоунов.

Он перешучивался с визажистами и ухмылялся, видя, как они краснеют и млеют… «Ты, Игнатов, воздействие на баб производишь магнетическое», – с завистью говорил Канторович, зам. генерального, неунывающий плюшевый толстячок. Канторовича все любили. А Игнатова все хотели. На этом топливе Борис мог горы сдвинуть.

Но к вершинам его не подпустили. Только недавно он понял, что это окончательно. Так будет всегда.

«Руки связать хотели Игнатову? Ну, сами напросились».

Вернувшись в гримерку, он стащил футболку, которая была мала ему размера на три. Стилисты одевали его как педика. «При твоей брутальности, Боря, тебя можно хоть в платье обрядить». Долго он всё это терпел. Всё, с него хватит.

Запись отправлена. Программа обработала голос, изменив его до неузнаваемости. Если историю придется раскручивать в СМИ и ему зададут вопрос, как он согласился во всем этом участвовать, почему он, звезда и кумир, пошел на преступление, Игнатов придумал идеальное оправдание. «Они отрезали мне палец. Я просто не выдержал физически, я сдался…»

Кстати, о кумирах. В самом начале, еще до первого сезона, организаторы всерьез обсуждали, что Бориса нужно переименовать в Кумира.

Кумир Игнатов. Дерзкий сценический псевдоним.

Кумир Игнатов?! Как только он это услышал, ему представились хмурые Игнаты с выраженно дегенеративными лицами, толпой сгрудившиеся вокруг него. Он закатил эталонную истерику, прослыл на время припадочным, но с Кумиром от него отвязались.

Борис поднял правую ладонь: между мизинцем и средним торчал короткий обрубок. Палец ему оторвало, когда он год назад сдуру полез в горы, не сняв обручального кольца. Но свидетелей этому не было, а на все вопросы Игнатов по возвращении многозначительно отмалчивался. Так что опровергнуть его версию некому.

«Мучили! Пытали! Вот и согласился».

Но лучше бы до этого не дошло. Лучше бы они просто перевели деньги. Ох, вот тогда он заживет…

Во-первых, всех баб – к чертовой матери! Оставить только Зою.

Во-вторых, никакого больше мотовства.

В-третьих, «Грозу» вместе с Домбровским послать вслед за бабами. Выгрызть, вымолить свое шоу. Чтобы, мать вашу, не один из десятка соревнующихся за рейтинги и зрительскую любовь, а единственный.

В коридоре ему навстречу попалась Люда. Промурлыкала:

– Торопишься, Боренька?

Он вспомнил первый пункт в своем списке и вздохнул:

– Дела зовут!

– Ты сегодня был хорош как никогда, – доверительно шепнула она ему на ухо. – Вернее, как всегда.

Пахло от нее сладко, развратно.

Садясь в такси, он всё еще чувствовал ее запах.

Водитель был незнакомый. Борис собирался ехать домой и вдруг понял, что не в силах терпеть шабаш, который там творится.

– Слушай, давай, что ли, в бар какой-нибудь завернем, – устало попросил он. – Ждать не надо, я оттуда потом вызову.

– Да я подожду, без проблем, – отозвался водила.

Будет просить найти кого-нибудь, понял Игнатов. Или брат сгинул по пьяной лавочке, или батя в маразме вышел из дома и не вернулся. Однажды ему попался таксист, слезно умолявший сказать, куда старушка-мать заныкала деньги.

Он задремал в тряской машине, а когда открыл глаза, они пробирались через какой-то двор. Игнатов сонно прищурился, не узнавая местность. Водитель подъехал вплотную к обочине и заглушил мотор.

– Так, поговорить согласен… – Игнатову не нужна была репутация засранца, который отказывается помочь простому работяге. – Но сначала мне бы в себя прийти. Расслабиться, понимаешь?

– Я не против! – отозвался водитель.

Обернулся к пассажиру и дважды выстрелил ему в голову. Борис откинулся на спинку сиденья и уронил руки. Две дырочки расположились во лбу одна над другой, словно кто-то перестарался, рисуя Игнатову точку бинди.

Водитель с обезьяньей ловкостью перебрался назад, обыскал карманы трупа и вытащил телефон. Разблокировал, прижав к экрану палец мертвого Бориса, и спокойно, не торопясь, просмотрел несколько приложений.

– Ну и ладушки, – сказал он, ничего не обнаружив.

Сунул телефон покойнику, похлопал его по плечу, вылез из машины – и растворился среди новостроек.

Второй

«Каждый третий таролог обращается к целителям за чисткой негатива». Ангелина Светлова прочитала это в метро, пока ехала от матери домой.

«Каждый третий таролог… Немало! Может, нас как-нибудь замкнуть друг на друге? Сначала тарологи чистят негатив у целителей, потом целители идут за раскладами к тарологам».

Эта мысль ее развеселила. Все эти дни Ангелина была в приподнятом настроении: предстояли большие перемены. Кардинальные! Она не выдержала, поделилась с матерью своими планами. Ну, мать – блаженная, ей что ни скажи, всё хорошо. Но даже просто проговорить вслух то, о чем мечталось, было приятно. Будто леденцы на языке катаешь.

«Собственный маникюрный салон».

Она даже название придумала: «Календула». Потому что календула – это ноготки!

Правда, мать сказала, что будут путать с аптекой. Но можно ведь с вывеской поиграть! И вообще, название – не главное. Главное, что почти всё получилось.

Пришло сообщение от знакомой девчонки: «Геля, а мы на выигрыш лотерейный можем погадать?»

Светлова быстро напечатала: «Нет! Карты всегда врут про лотереи и азартные игры. Эта область не подчиняется предсказаниям. Она живет по собственным законам».

«Обидно!»

К сообщению был прицеплен эмодзи: грустный котик уткнул мордочку в лапки. Ангелина в ответ послала смайлик, разводящий руками.

Пока она была в пути, пришло еще два сообщения с неизвестных номеров.

«Кладбищенская магия с гарантией на результат – предоставляете?»

«Не занимаюсь таким, извините», – ответила Ангелина.

Второе было интереснее.

«хочу узнать если я сплю с мужем подруги обидится ли она»

«Да, мы можем это выяснить, – написала Ангелина. – Хотите лично или дистанционно?»

«лично»

Прикинув, сколько ей добираться до дома, Ангелина договорилась о встрече. Деньги лишними не будут.

Интересно, сработало сарафанное радио или клиентка наткнулась на ее профиль в соцсетях? Острая на язык Воденникова высмеивала Ангелину безжалостно, а всё потому, что однажды Светлову осенила гениальная мысль. Она удалила типичные «продающие» описания из своего профиля и забабахала капслоком:

ТЫ НЕ ПОВЕРИШ ЧТО ТЕБЕ УГОТОВАНО

(Гадания Белая Магия Чистка Кармы

Предыдущих Воплощений)

– Таварыш! Ты нэ павэрыш, – издевалась Воденникова. – Как тебе в голову такое пришло, Светлова?

– А я объясню. Одна клиентка рассказывала, что она зарабатывает на продвижении сайтов. Чтобы они первыми выпадали в выдаче.

– Светлова, я не идиотка. Давай по существу.

– У нее был сайт, который выкладывал бесплатные ролики с азами ремонта. Ну, таких сайтов тысячи. Но та женщина обошла их влегкую. А знаешь почему? Она в заголовок вынесла: «Как ложить ламинат». Это была гениальная идея. Конкуренты писали грамотно: «Как класть ламинат». Но люди-то в поисковик вбивают «ложить»!

– Светлова, твой случай вообще из другой оперы, – сказала, подумав, Воденникова.

– Ну вот посмотрим.

Ангелина оказалась права. Желающих узнать, что им уготовано, прибавилось.

Клиентке было лет тридцать. Худенькая, невзрачная. Она сразу вызвала у Ангелины симпатию, робко спросив:

– А им может быть какой-то вред от нашего гадания? Кате и ее мужу?

– Ни за что, – весело сказала Ангелина. – Смотрите, как это работает. Я по фотографии создаю фантом вашей подруги, а затем подключаюсь к нему и задаю все вопросы, которые нас интересуют. Фантом – это как слепок. Если вашу фигурку из глины сделать, а потом у нее что-то спросить, ей же не будет больно?

Женщина обрадованно заулыбалась.

Поговорив с фантомом, Ангелина сообщила, что подруга может обидеться.

– Она же бросить его думала… – растерянно протянула клиентка.

– Но ведь не бросила же. Вы обязательно хотите ей рассказать?

– Да как-то неловко… Я с ней делюсь даже тем, какие прокладки выбрала, а про мужа как-то вдруг умолчу…

Ангелина понимающе покивала. К подобным историям она давно привыкла и даже не удивлялась.

– На кого-то еще хотите сделать расклад?

– Да! – Клиентка полезла в сумочку. – Вот, я вам фото принесла, посмотрите, пожалуйста…

Ангелина взяла фотографию молодой девушки. Та напоминала какую-то модную актрису. «Да, точно, я ее в сериале недавно видела», – хотела сказать Ангелина, но в этот момент худенькая невзрачная женщина, перегнувшись через узкий стол, глубоко и сильно полоснула ее скальпелем по горлу.

Ангелина отшатнулась и схватилась за шею. Кровь хлестала, заливая фотографию, стол, ковролин. Ангелина пыталась крикнуть – но стало только хуже. Тогда она сползла со стула, легла и съежилась.

Она была еще жива, когда невзрачная женщина склонилась над ней и обхлопала со всех сторон. Телефон остался в сумочке. Там его и нашла убийца.

Но Ангелина этого уже не видела.

Третий

О том, что за ней уже идут, Ольга Воденникова догадалась за два с половиной часа до смерти. Пять карт лежали на столе, и все говорили одно.

Не было никакого смысла бежать. Да и некуда, по правде говоря.

Поэтому она открыла дверь убийце, бесстрашно взглянула ей в лицо, дождалась, когда всё закончится, и умерла так же легко, как жила.

Глава первая

По дороге к остановке, не доходя до старого тополя, Айнур замедлила шаг. В развилке угнездилась ворона, похожая на горелую горбушку. Завидев ее, горбушка разинула клюв и издала звук, напоминавший кашель курильщика.

Ворона кашляла на нее сверху каждое утро. То ли приветствовала, то ли глумилась. Но даже если глумилась – это было единственное приятное впечатление по пути на работу.

Двенадцать трамвайных остановок. Подходя к проезжей части, Айнур собиралась с духом, как воин перед сражением, а если без патетики – как пациент перед отвратительной процедурой вроде глотания кишки.

Лица. Запахи. Голоса. Пуговицы, рюкзаки, бороды, очки, фиолетовые пряди, брошки, телефоны, пальцы, обхватившие поручень, кольца на пальцах, – все это разом выстреливало в Айнур, словно липкое конфетти, и счистить эти мелкие впечатления было невозможно. На нее обрушивался хаос.

Обычно она старалась забиться на заднюю площадку. Музыка в наушниках не помогала. Только очень беззаботные люди могут позволить себе не контролировать, как звучит окружающее пространство.

Так что Айнур поворачивалась боком, смотрела в окно. Рельсы – это гармоничное. Параллельные, и цвет такой хороший, ровный. На нее то накатывали, то откатывались назад волны пассажиров. Как же все они пахнут…

Сегодня трамвай был полупустой, и Айнур обрадовалась. Кроме нее на задней площадке теснилась только компания мальчишек – в раздутых, словно подкачанных воздухом, спортивных куртках. Она и половины не понимала из их трескотни.

Когда мальчишки вышли, стало тихо. Айнур облегченно закрыла глаза, впитывая перестук колес по рельсам. Ритмичный звук, хороший. Лучше – только в поездах. В рюкзаке у нее лежала коробочка с отборной клубникой. Прохор обрадуется…

Кто-то положил ладонь на ее ягодицу.

Айнур вздрогнула и обернулась. Лысый приземистый мужик с блудливой улыбочкой лапал ее с полным чувством собственной правоты и понимания, что деваться ей некуда.

Что-то было в Айнур такое, что позволяло этому мужику и ему подобным безбоязненно распускать руки. Как-то они угадывали, что она не поднимет крик, не обматерит на весь вагон, не вцепится в рожу.

– Чернявенькая, – всё с той же улыбочкой сказал он. – Жопа-то у тебя кобылья.

Вонь перегара. Дешевая клетчатая рубаха, рукава засучены до локтя. Что это у него, татуировка на локтевом сгибе? Айнур опустила взгляд, рассматривая его ботинки.

Мужик осклабился еще шире:

– Скромница? Татарки обычно шалавы. У меня соседка татарка. Со всеми готова… – Он прибавил несколько слов, но Айнур не слушала, она изучала бежевые шнурки в его стоптанных ботинках: один из шнурков на конце был покрашен в кислотно-розовый цвет.

Девушка подняла на лысого глаза.

– А ты не боишься, что к твоей дочке однажды пристанет такой же, как ты? – медленно спросила она. – Какая-нибудь сволочь ее за задницу будет хватать. Обрадуешься этому? – В речи ее прорезался акцент. – Пока она у тебя маленькая совсем. Но скоро уже в школу пойдет. Будет одна ходить, на бабушку-то надежды нет. И подвернется ей однажды похожий на тебя.

Мужик отдернул руку, как от раскаленной конфорки. В глазах мелькнул страх, помноженный на недоумение.

– Сссука, ты как…

– Думаешь, сможешь защитить свою Машеньку? – Айнур покачала головой. – Детку свою золотую! Не-ет, не получится! – нараспев пообещала она. – Всё, что ты делаешь со мной, к ней вернется. Ты сам это выбрал. Когда руки свои поганые ко мне протянул, тогда и выбрал.

Она скорее почувствовала, чем увидела, что пальцы его сжались в кулак.

– Давай, лицо мне разбей, – предложила Айнур, нехорошо улыбнувшись. – Подрастет твоя Маша – и ей разобьют.

– Ты… тварь… откуда знаешь про Машу?!

– Я ведьма, – сухо сказала Айнур. – Я всё знаю.

Он попятился, не отводя от нее затравленного взгляда, налетел на спинку сиденья и вывалился из трамвая, расталкивая пассажиров.

Она вышла на остановке. Утренний сквер пах сиренью, сверкало солнце в окнах, рыжий щенок резвился на траве, и девочка, его хозяйка, смеялась и бросала ему вместо палочки большую шишку… Айнур всё замечала, но ни на что не отзывалась. Хотелось окунуться в бочку с хлоркой. Из сквера она свернула в переулок, обогнула старую церковь, перед которой нищенка рассаживалась, подбирая юбки, и наконец оказалась перед светло-желтым зданием с барельефом в виде растительного орнамента и балконами с выгнутыми коваными решетками, изящными, как арфы.

Айнур набрала код, вошла в подъезд, поздоровалась с консьержем и поднялась на пятый этаж. Открыла дверь своим ключом и сказала без всякого акцента:

– Здравствуйте, Михаил Степанович!

– Вер-р-ртихвостка! – хрипло выкрикнули откуда-то.

– Доброе утро, Айнур! – донеслось из комнаты. – Дай Прохору оплеуху и проходи сюда. Только захвати зажигалку.

– А где она?

– В кухне, на полочке.

Айнур помыла руки и заглянула в небольшую комнату, где по жердочке в клетке ходил великолепный, как гладиолус, красно-синий попугай. При виде девушки он отчаянно закивал и вскинул когтистую лапу, словно собираясь поклясться перед судом.

– Пр-р-роша мер-р-р-завец, – с явным удовольствием известил он.

Она протянула ему ягоду клубники. Прохор заворковал, как голубь, и нежно сказал:

– Пр-р-роститутка!

Айнур отыскала зажигалку и прошла в гостиную.

Михаил Степанович Гройс развалился в любимом кресле у окна с видом на церковь. Увидев Айнур, поднялся – как всегда, галантный. Одна рука заведена за спину.

– Сделай милость, дай огоньку.

Айнур щелкнула колесиком. Старикан вытащил из-за спины правую руку, сжимавшую длинную палочку. На конце ее было нечто вроде самодельного фитиля. Он неторопливо поднес палочку к пламени, и фитиль вспыхнул. Гройс отступил на шаг, провел левой рукой, в которой оказался ярко-синий платок; платок взмахнул шелковыми крыльями и тут же опал, а палочка на глазах Айнур преобразилась: там, где мгновение назад бился огонек, распустила атласные лепестки искусственная роза.

– Прошу! – Гройс поднес розу Айнур.

– Очень красиво! – с чувством сказала она. – Но как?..

– Э, нет-нет-нет! Тайну фокуса раскрывать нельзя. Между прочим, я и этот цветок тебе не отдам. Для тебя – другой.

Слетел вниз синий платок, и под ним оказалась живая роза: на коротком стебле, но с пышным алым бутоном.

– Спасибо!

Айнур пошла к шкафу, где стояли разнокалиберные вазы. Участливый голос Гройса догнал ее на полпути:

– Что случилось, дорогая?

Есть такие рыбки, прозрачные, у которых и позвоночник видно, и каждую косточку… Айнур рядом с Гройсом ощущала себя именно такой рыбкой.

– Ну вот с чего вы взяли… – традиционно начала она, сердясь и на себя, и на него.

– Я же не слепой, – так же традиционно ответил Михаил Степанович.

– Мужчина в трамвае руки распускал. Ничего особенного. Я справилась.

Гройс выжидательно молчал, и пришлось всё рассказать.

– Совершенно необходима расшифровка, – сказал Гройс, когда Айнур закончила.

– Один шнурок розовый, – начала объяснять она. – Это означает, что кто-то этот шнурок раскрасил, а он не успел поменять, потому что опаздывал на работу. Розовый фломастер, ребенок разрисовывает папе шнурки – скорее всего, это девочка. Маленькая, дошкольница. Школьница уже понимает, что вещи нельзя портить. Значит, года четыре.

– Убедительно, – согласился Гройс.

– Потом я посмотрела на его руки и поняла, что точно девочка. У него рукава закатаны и на сгибе локтя наклеен цветочек. Такие наклейки сейчас в каждом ларьке продаются. У них середина белая, а лепестки разноцветные. Раз он не снял наклейку, значит, дочку обожает. В середине цветка была накарябана буква М. Детским почерком выведено. Что может написать совсем маленькая девочка? Первую букву своего имени. Мужчина такого типа не станет называть дочь Миленой, Мирославой или Мартой. Четыре года назад самыми популярными именами были Настя, Даша, Елизавета и Мария. Он мог выбрать и Марину, но я предположила, что Маша – вероятнее. Так и оказалось.

Гройс издал невнятное восклицание.

– Хорошо, а про бабушку?

– Что про бабушку?

– Которая не станет отводить внучку в школу!

– А-а… Он же гад тошнотный. Кто его будет терпеть, кроме собственной жены?

Старик рассмеялся:

– Как раз такую мерзость их родные мамаши, как правило, обожают! Ты попала в точку случайно.

– Но попала же, – возразила Айнур. – С какой комнаты начать, Михаил Степанович?

– На твое усмотрение. – И добавил ей вслед: – Крепко ты его напугала, молодец. Единственную болевую точку нашла и ткнула со всей силы. Чрезвычайно эффективно! Но каков тип: нежный любящий отец – а в остальном скот скотом. Удивительное создание человек. И противное.

Айнур начала с ванной. Ей нужно было успокоиться, а здесь в шкафу на полках были выстроены увесистые бутыли с длинными клювами и распылителями, лежали стопки ее специальных тряпочек и мочалок, каждая для своего типа покрытия: всё выстроено по системе, всё понятно, удобно; упорядоченно.

Когда она добралась до гостиной, Гройс свернул газету и отложил в сторону.

– В очередной раз предлагаю: оставайся здесь. И не закатывай, пожалуйста, глаза. Я всё вижу! У тебя есть своя комната, мне твоя компания только в радость. Помимо прочего, позволь заметить, что ты сэкономишь на съеме. Широко жить, безусловно, не запретишь, но не думаю, что эти деньги будут тебе лишними.

– Не могу я, Михаил Степанович, – умоляюще сказала Айнур.

У Гройса в комнатах – картины, вазы, цветы, статуэтки, пластинки, книги. Поют тоненькими голосами, и даже красиво поют, но выносить этот хор ежедневно круглые сутки… В ее съемном скворечнике белые стены, койка под синим пледом, стул и узкий, как лодка, шкаф. Даже стола нет, завтракает Айнур у подоконника с видом на пустырь. Пустая комната без единого воспоминания. А у Гройса вся квартира – это память, и память живая, говорящая.

– Драматизма в голосе не нужно, я на свой счет твой отказ не принимаю. Знаешь, есть у меня один знакомый. Он живет в комнате, чрезвычайно похожей на твою. Досталась после развода, в ходе которого жена отобрала у него квартиру, в порядке компенсации оставив ему восьмилетнего сына. Занятный человечек, м-да… Совершенный аскет. Бывший экономист, который решил, что зарабатывает недостаточно для содержания сына, и стал, вообрази, дворецким. Каков финт! Из экономистов – в мажордомы!

– В Англии?

– На Рублевке, – сказал Гройс. – Поверь, это намного выгоднее. Не говоря уже о том, что рублевские дворецкие гораздо более английские, чем сами англичане.

Айнур ничего не поняла, но на всякий случай кивнула.

* * *

Слева масло, справа сметана. В молочных рядах всегда толпился народ и пахло сыровато-сладким. Никита Маевский выстоял очередь к «своей» продавщице, купил творог и сверился со списком. Чай, фрукты, пахлава, гранатовый сок, специи, овощи, зелень…

Оставалась только треска.

Рыбы лежали на льду, как кошки на подоконнике. На Маевского одуряюще пахнуло копченой скумбрией. Золотая, промасленная… Эх, жаль, старику копченое нельзя. Раскинулась, зараза, вызывающе!

Оглядываясь на скумбрию, как на красну девицу, он остановился возле прилавка. Вместо знакомого продавца топтался хмурый бородатый парень.

– Черной трески, пожалуйста, два кило, – попросил Маевский. – А где Амиран?

– Уехал, – равнодушно сказал продавец.

Быстро и небрежно, не глядя на покупателя, он взвесил рыбу, получил несусветные, по меркам Никиты, деньги и нырнул под прилавок. Маевский неспешно двинулся к выходу. Тащить всё это рыбно-творожно-овощное богатство было нелегко. Пакеты еще по ногам бьют, черти. И что-то пихается в коленку острым углом – надо думать, чай. Старикан пакетированный не признает, покупает всегда один и тот же, в больших коробках. Чашки у него под этот чай особые: хрустальные, невысокие, с тонкой талией.

Нет чтоб как русский человек пить из блюдечка, шумно прихлебывая.

На русском человеке Маевский ухмыльнулся.

Рядом шествовала пожилая супружеская пара налегке, за ними помощник продавца нес купленные продукты. Но Никита не мог представить, что за ним, как за белым сахибом, кто-нибудь потащит его груз. Он вывалился из здания, добрел до парковки, вытащил ключ. Мягко, будто зевая, распахнулся багажник.

Он аккуратно расставил покупки, хотел сесть за руль – и вдруг остановился. Порылся в пакетах, развязал один из них, рассмотрел рыбу и задумчиво проговорил:

– Ага. Вот оно что.

После чего вытащил пакет и, не торопясь, вернулся с ним в рыбный ряд.

При виде Маевского продавец не выразил никакой радости. Никита вывалил на лед перед ним свою рыбу.

– Черная треска, – размеренно начал он тоном учителя, объясняющего двоечникам тему, – это и не черная, и не треска. Но тебе об этом хорошо известно и без меня, верно? Ты мне продал обычную треску. Денег взял в пять раз больше.

Продавец развел руками:

– Извини, брат. Сейчас всё поменяем.

– Кальмар тебе брат, – флегматично ответил Никита. – Зови старшого.

– Кого? – рассмеялся тот. – Я здесь старший. Неделю торгую, с утра до вечера, один я здесь.

Секунд десять Маевский внимательно изучал его. А затем широко осклабился:

– Врун – он во всем врун.

– Зачем ругаешься, слушай? Ошибся, бывает. Сейчас все сделаем хорошо.

– Позови старшего, – повторил Никита.

Что-то в выражении его лица подсказало продавцу, что этот настырный парень не отступится. Он пожал плечами и ушел.

Маевский принялся разглядывать рыбу. Вскоре продавец вернулся, ведя за собой веселого черноглазого увальня лет сорока.

– Дорогой, уже знаю, ошибка вышла! – закричал тот издалека, широко распахивая Маевскому объятия, словно собираясь притянуть его к себе через прилавок. – Извини! Всё сделаем, скидка будет, лучший товар будет, извини! Бывает, мальчик рыбу перепутал, название одинаковое, спутать легко!

– Цену тоже спутать легко, – согласился Маевский. – Тысяча – и пять тысяч. Похожи? Похожи!

– Второй день работает! – объяснил увалень. – Не ошибается тот, кто ничего не делает, верно я говорю? Самую свежую рыбу тебе взвешу.

Никита задержал взгляд на его лице. Увалень вновь сокрушенно развел руками и прижал ладонь к сердцу, как если бы свежая рыба хранилась у него за грудиной и он готов был в любую секунду вскрыть ее для Маевского.

Никита подался к нему.

– Ты это место купил, – негромко сказал он. – Хорошее место, на проходе. Начал с обмана. Очень глупого. За идиотов держишь покупателей. Живешь, как будто один день у тебя. Как будто я сюда не приеду ни через неделю, ни через две.

– Зачем так говоришь, – расстроенно воскликнул тот.

– Деньги верни.

Ему без возражений отсчитали купюры.

Когда Никита отошел от прилавка, увалень вслед отчетливо сказал:

– Зря ты так. Хорошая рыба у нас, свежая.

Маевский пожал плечами:

– Рыба, может, и свежая. А вот ты давно протух.

«Вах! Красиво выразился, слушай», – мысленно сказал он себе, перейдя к соседнему продавцу.

– Два кило черной трески, пожалуйста, – вслух попросил он, посмеиваясь.

Айнур испепелила его взглядом: опоздал на полчаса! Ее помешательство на пунктуальности раздражало. Зачем тебе продукты на кухне ровно к одиннадцати? У тебя что, прямой эфир с участием кинзы и баклажанов?

Но, увидев тушку кролика, Айнур смягчилась. Разложила розово-белого кроля на доске, рассматривая его с явным удовольствием, нависла над ним – будто хирург над пациентом, приготовленным к операции. Потянула носом, взмахнула разделочным ножом и точным движением отхряпала мохнатую лапку.

Маевский притулился в углу и стал наблюдать, как Айнур готовит.

Рыбу она сунула в духовку, широко и свободно обернув фольгой; замаринованный кролик временно упокоился в толстостенном чугунке. Айнур щедро сыпанула чечевицу, промыла, залила бульоном. Не успел бульон закипеть, она уже обжаривала в сковороде злой чеснок, отправляла к нему сельдерей, морковь, зачем-то кабачок («Не надо кабачок!» – мысленно вскричал Маевский, но его, конечно, никто не услышал, а если бы и услышал, то не послушал), а затем всё это соединилось в одной кастрюле и божественный дух поплыл по квартире.

– А что это ты в кухне, сударь мой? – удивился Гройс, появившись в дверях.

Маевскому у старика был отведен свой угол: комнатушка размером с чулан. Некогда просторная квартира много лет назад была поделена на закутки. Новый владелец выкупил их и сшил лоскуты в целое, но анатомически неверное: квартира не приобрела прежнего вида. Просторные гостиная и спальня остались в компании прибавочных комнат, которые выглядели как недокормленные сироты при барине. Маевский до сих пор путался в их количестве. К тому же неуемный старикан то и дело затевал перестановку, и гардеробная превращалась в кладовку, а кладовка – в библиотеку. «Сраный Хогвартс! – ругался про себя Маевский. – Слава богу, хоть лестниц вам не завезли».

– Супчика жду, – с кротким видом проговорил он.

Соврал, конечно. Смотреть, как Айнур занимается обедом, было сродни медитации. Собственно, Маевский и сам кашеварил неплохо. Но Айнур умела как-то договариваться со всеми этими кроликами, бараниной, креветками, рыбой, перловкой, мукой – словом, абсолютно со всем, что попадало на ее стол, – и любое блюдо готовилось у нее молниеносно. Да хоть картошку взять! Почему она у Маевского варится полчаса, а у Айнур – двенадцать минут? Как такое возможно? Никита даже эксперимент проводил: утащил из поддона у Гройса три картофелины и дома сварил с таймером. И что же! Тридцать минут, как и было предсказано.

Чертовщина какая-то.

– Михаил Степанович, накрываю? – спросила девушка.

– Да, Айнур, спасибо.

Обедал Гройс всегда один. Айнур исчезла в гостиной с подносом, вернулась, молча поставила перед Маевским полную тарелку и ушла.

Он съел восхитительный овощной суп с чечевицей и, только помыв за собой посуду, понял, что не почувствовал никаких кабачков.

– Никита, надо отвезти гостинец Верману, и можешь быть свободен.

Гройс вынес в прихожую небольшого формата картину, уже упакованную.

– Понял-принял! – Маевский подхватил картину под мышку. – Завтра как обычно?

– Да, к девяти. В половине десятого у меня китайский изверг. Полагаю, должны успеть за полчаса?

– Уложимся. Всего доброго, Михаил Степанович!

– До свиданья, Никита.

Маевский захлопнул входную дверь, обернулся и увидел незнакомого парня лет двадцати: высокого, очень бледного, с густой шапкой черных волос. Тот стоял возле фикуса в кадке и смотрел прямо на Никиту.

Взгляд этот Маевскому крайне не понравился. В нем плескалось тихое ровное безумие.

Он осторожно прислонил картину к стене, не спуская глаз с чужака, и выпрямился.

– Ты как сюда попал?

Надо было понять, каким образом эта сволочь прорвалась через домофон и консьержа.

Он не ждал честного ответа, но парень неожиданно подался вперед, вытянул шею с острым кадыком в порезах.

– Люди вошли. – Голос у него был глуховатый, безразличный. – Я за ними.

– Другого места себе не нашел? – сохраняя внешнее дружелюбие, поинтересовался Маевский.

– Мне не надо другое. Мне надо это.

– Зачем тебе это?

– Мне надо сюда, – со странным упрямством повторил парень и шагнул навстречу Никите.

«Сам нарвался, урод», – мысленно сказал Маевский с удовлетворением человека, собирающегося почесать кулаки о другого человека. Он планировал для начала спустить козла с лестницы, а затем вбить в него очень крепко, что в будущем ему следует как можно дальше обходить дом, где живет Михаил Гройс. А еще лучше – не только дом, но и квартал. Ширяться можно и на Юго-Западной, и, допустим, в Сокольниках. Чем плохи Сокольники? Замечательный парк: прилег в розарии – и торчи сколько душе угодно.

Щелкнул замок за спиной, на площадку высунулся старикан.

– А я-то думал, мне почудились голоса… Вот так дела!

– Вернитесь, пожалуйста, в квартиру, – мягко попросил Маевский. – Молодой человек уже уходит. Я его провожу.

Наркоман перевел взгляд на Гройса и с судорожным вздохом сказал:

– Вы простите, что без звонка… Не знаю, где телефон. Нет, телефон знаю… Зарядка, понимаете… Все до одной куда-то… И сразу разрядился в ноль. Довольно нелепая ситуация.

– Митя, что случилось? – Гройс нацепил очки и вглядывался в юношу. – Выглядишь ты нездоровым, прости за прямоту. Заходи, я пока отцу позвоню…

Он прошаркал в квартиру, оставив дверь распахнутой. Маевский застыл как дурак. Картина съехала ему под ноги и упала с мягким стуком.

– Папы больше нет, – вслед Гройсу сказал парень. И глядя на изумленное лицо старика, добавил как-то совершенно по-детски: – Я уже много раз ему звонил. Он не отвечает. Значит, он правда умер.

* * *

Айнур принесла горячий сладкий чай, поставила перед Митей. И ушла – но не исчезла, а встала за распахнутой дверью. В полумраке коридора ее фигура казалась лишь более плотной тенью, чем остальные. Позовешь – появится Айнур. Промолчишь – как будто ее здесь и не было.

Маевский, подобной деликатностью не отличавшийся, пристроился на стуле в углу. Как пес, которого в дом никто не приглашал, но раз он тут, не выгонять же славную псину. Парень Маевскому по-прежнему не нравился, и сел он с таким расчетом, чтобы перехватить его, вздумай тот дотянуться до старика.

– Митя, мне очень жаль, – сказал Гройс.

Расстроенным он не выглядел. А вот потрясенным – да.

Маевский не мог знать, что Гройс поражен совпадением. Буквально час назад в разговоре с Айнур он рассказал про Селиванова – и вот его сын сидит перед ним и сообщает о смерти отца. А ведь он не вспоминал Петю… Сколько? Года два, не меньше. Они встречались-то в последний раз пять лет назад…

– Митя, похороны уже были?

Тот молча кивнул.

– Когда он скончался? И от чего – инсульт, сердце?

– Он застрелился, – сказал Митя и придвинул к себе кружку.

После чего начал сосредоточенно, маленькими глотками пить горячий чай.

– Застрелился? – изумленно повторил Гройс. – Петр Алексеевич покончил с собой?

Парень неожиданно усмехнулся.

– Невероятно, да? Я тоже не мог поверить. Но знаете, Михаил Степанович, он подошел к делу со своей обычной основательностью. Оставил записку и пустил пулю в висок. Он мне как-то рассказывал, что самоубийцы, выбирающие веревку, часто остаются в живых, однако могут стать глубокими инвалидами. Себе он такого варианта не оставил.

– Я и не знал, что у него есть оружие…

– У папы его и не было. Он позаимствовал пистолет из хозяйского сейфа. Наградной «Бердыш». Самозарядный, может стрелять патронами калибра девять на восемнадцать, девять на девятнадцать и семь на двадцать пять. Александру Ивановичу Левашову, главе семьи, его вручили за какие-то заслуги по оздоровлению сотрудников МВД. Зачем я это помню, Михаил Степанович?

– Айнур, будь добра, принеси нам что-нибудь, – попросил Гройс, сидевший спиной к двери, не повышая голоса.

Маевский поднял брови, озадаченный расплывчатостью формулировки. Однако у Айнур никаких затруднений не возникло. Не прошло и минуты, как на столе перед Гройсом и его гостем появилась запотевшая бутылка водки и две стопки.

Старик разлил водку, поднял стопку и выпил, не говоря больше ни слова. Так же поступил и Митя. Глотнув водки, он некоторое время сидел, оцепенело уставившись перед собой, а затем мотнул головой и потер щеки, словно человек, приходящий в себя после тяжелого сна.

– Расскажи, что произошло, – попросил Гройс.

На бледном лице Мити стал заметен румянец.

– Двенадцатого мая, около часу дня, отец ушел в свою комнату. Когда именно он взял пистолет, сказать трудно: Александр Иванович редко проверяет сейф. Очевидно, отцу был известен код от сейфа, как было известно совершенно всё в этом доме. Лида называла его домовым эльфом. Он заперся в комнате, лег на кровать и… Звук выстрела услышала Лида. Она позвала охрану, они взломали дверь и обнаружили… папу. – Митя вскинул голову, глаза у него блеснули. – Вы понимаете, как всё это не похоже на отца? Но речь не об этом. В том, что он покончил с собой, нет никаких сомнений. Однако есть кое-что другое. Он очень изменился за последний месяц. Самое главное – гадалка! Это необъяснимо, это не лезет ни в какие ворота! Я ее даже не видел, вы понимаете? Никаких контактов не осталось, исчез человек, как не было, а ведь она на записях с камер сохранилась, мне Лида показывала, ей пришлось, потому что я чуть с ума не сошел…

– Подожди, Митя, подожди, – остановил его Гройс. – Давай по порядку.

Тот перевел дух.

– В апреле отец первый раз упомянул о ней. О гадалке. Мы встретились в кафе, как обычно. Вы же знаете: он человек привычки. Он был очень оживлен. То и дело посмеивался, – как я сначала подумал, над моими рассказами о студентах, но потом заметил, что он смеется невпопад. Я спросил отца, что привело его в такое хорошее расположение духа. Он посмотрел прямо на меня и улыбнулся… Михаил Степанович, я такой странной улыбки у него никогда не видел прежде.

– Я вообще не знал, что Петр умеет улыбаться, – проворчал старик. – В моем присутствии он мог извлечь из себя только сухой смешок, не меняясь в лице. Да и то это давалось ему с большим трудом.

Митя, не удержавшись, улыбнулся этому описанию. И Маевский вдруг увидел его совсем другим. Парень был старше, чем ему показалось: не двадцать, скорее, двадцать пять. Всё в его лице было некрасивым: длинный кривой подбородок, обрубленный на конце, сросшиеся густые брови на разной высоте, нос, извилистый, словно он от лба долго пытался найти дорогу к верхней губе и не сразу выбрал правильный путь… И при всех этих неправильностях его лицо казалось цельным. Как будто только такой нос или только такие брови и могли существовать на нем.

– Да, папа был мужчина серьезный.

Гройс снова разлил водку по стопкам.

– За твоего отца, – сказал он. – Светлая память. Самоотверженный был человек. Никита, хватит сидеть в стороне, присаживайся к нам. Это – Дмитрий Петрович, сын моего знакомого, ученый, между прочим… Митя, это Никита, мой водитель.

Никита пожал протянутую широкую ладонь.

– И что же отец тебе ответил? – спросил Гройс.

– Он сказал: «Я повстречал человека, который изменит наши жизни. Сначала мою, а затем твою». Я решил, что наконец-то папа нашел женщину, но он отмахнулся от меня: «Тебе бы только о любви! Это всё сущая глупость рядом с моей находкой. Она бесценна, Митя». Я его спросил, что же это такое. А он прищурился и спрашивает с таким, знаете, детским лукавством: «Ты веришь в гадалок?» Я едва не поперхнулся. Папа – и гадалки? Он всю жизнь высмеивал эту паранормальную ерунду. Папа – человек цифр.

– Потомственный бухгалтер, как он однажды сказал о себе, – пробормотал Гройс.

– Я ответил, что в гадалок верю, потому что регулярно встречал этих дам у вокзалов, пока их полиция не разогнала. А вот в правдивость их гаданий – нет. Тут отец стал еще веселее. «Напрасно, – говорит, – напрасно! Одна гадалка раскинула карты и пообещала, что нас ждут богатство и слава. Слава достанется тебе, а богатством я, конечно, поделюсь». Ну, я спросил, чувствуя себя довольно глупо, можно ли ей верить. Отец так и вскинулся: «Ни в коем случае! Она только и делает, что лжет. Но я – счастливое исключение. Для меня – только правда и ничего, кроме правды».

– Да, это не слишком-то похоже на его манеру выражаться…

– Повторюсь, он был очень возбужден. Похлопал меня по руке, сказал ласково: «Митя, некоторым предсказаниям можно и нужно верить. Подробности излишни, но когда всё сбудется, ты узнаешь первым».

– Что было дальше?

– В последний раз мы с ним виделись за полторы недели до его смерти. Отец был не в таком приподнятом настроении, как в предыдущую нашу встречу, и очень погружен в свои мысли. Вы же знаете, он всегда был внимателен ко мне. Так вот, мне показалось, что он меня едва слушает. А я рассказывал ему, что планирую отпуск, и попросил у него денег взаймы. Он обещал полгода назад, что поможет с оплатой поездки.

Маевский про себя хмыкнул. «Здоровый лоб ездит отдыхать на деньги папаши. Ай, красава!». Однако вызвать в себе раздражение к Мите больше не получалось.

– И вдруг отец как-то сморщился и говорит: «Прости, Митя, но денег нет». Я сначала даже не понял. «Я всё потратил», – сказал он. А там была большая сумма, и поймите меня правильно, я считаю, что папа может распоряжаться деньгами как ему вздумается… Но при его экономности это было так странно! Я не удержался, спросил, на что именно. Он как-то занервничал и ответил: «Позже, всё позже. Прости, но пока твоим отпуском придется пожертвовать». Меня словно за язык кто-то дернул. «Это как-то связано с твоей гадалкой?» Он помедлил и кивнул. Тут мне стало не по себе, потому что отдать деньги гадалке – это настолько не похоже на отца, что даже представить нельзя! Я встревожился всерьез, но не из-за отпуска, вы понимаете? А потому что это какая-то глупость несусветная! Но он очень строго пресек мои расспросы. А через полторы недели застрелился.

– Что было в записке? – спросил Гройс.

– «Митя и остальные, простите. Устал». Михаил Степанович, я не сомневаюсь, что эта женщина каким-то образом причастна к его смерти. Она что-то такое с ним сделала… Он очень изменился в последний месяц. Однажды бросил: «Кто бы мог подумать, что к счастью нас с тобой приведет гадалка!» Я уверен, он отдал ей все свои сбережения. На его счетах пусто. Но дело не в деньгах, они меня меньше всего интересуют. Я хочу понять, что между ними было. Как она повлияла на него? Как ей удалось так легко подчинить его себе?

– Хотите отомстить? – не выдержал Никита.

Митя взглянул на него с удивлением.

– Отомстить? – Он будто пробовал незнакомое слово на вкус. – Нет, я хочу узнать, что произошло с отцом. Почему он застрелился? Мне не дает покоя этот вопрос. Если бы он просто чувствовал себя обманутым, он бы так не поступил.

– Почему?

– У него же есть я, – с тем же удивлением объяснил Митя. – Должно было случиться что-то… невыносимое, чтобы отец пошел на такой шаг. Мне очень трудно жить, не зная, что это. Михаил Степанович, я к вам поэтому и пришел.

– Не вполне понимаю, – нахмурился Гройс.

Митя поднялся, подошел к окну, ссутулившись и сунув руки в карманы. Никита и Гройс молча ждали.

Наконец он обернулся.

– Я почти уверен, что знаю, о ком идет речь. Сам я никогда не видел этой женщины. Ее имя Марианна – может быть, не имя, а этот… рабочий псевдоним. Появилась она в самом начале апреля, и по датам все совпадает: в апреле отец как раз заговорил о гадалке. Думаю, слово «таролог» он просто не смог бы из себя выдавить. Она приходила к Анастасии Геннадьевне, хозяйке дома. Это, если можно так выразиться, их семейный таролог. Я расспросил Лиду, и она вспомнила, что видела с ней отца. Видимо, он разговорился с этой женщиной, и она произвела на него сильное впечатление.

– Возможно, – согласился Гройс. – Ты поговорил с ней?

– Она исчезла, – сказал Митя. – Перестала приходить – и всё. Анастасия Геннадьевна неоднократно звонила ей сама и дала мне ее номер… Телефон выключен. Адрес ее неизвестен, фамилию она называла, но ее никто не помнит. Ее кто-то порекомендовал Анастасии Геннадьевне, но она или не может вспомнить, или не хочет говорить мне.

– Митя, чего же ты ждешь от меня? – мягко спросил Гройс.

– Отец говорил, вы можете всё и всех знаете. Она растворилась в воздухе одновременно со смертью отца. Я уверен, это не случайность.

«Ясное дело, не случайность, – подумал Маевский. – Пропивает сейчас денежки бестолкового папаши где-нибудь в Сочи».

– Мне не к кому больше идти, – продолжал Митя. – Не в полицию же. Что я им скажу? Вот вам фото, ищите женщину, которая называет себя Марианной? Вы сможете. Деньги на оплату я найду, об этом не беспокойтесь.

– Перестань! – поморщился Гройс. – Митя, я вынужден отказать без раздумий. Я не представляю, с какой стороны взяться за подобное дело, и ты сильно переоцениваешь мои возможности.

– Отец говорил…

– Отец, несомненно, говорил, что я вращаюсь в обществе жуликов и разнообразной сволоты, – перебил его старик. Судя по тому, как зарозовели Митины щеки, он попал в точку. – Но даже этого недостаточно, чтобы отыскать иголку в стоге сена. Я бы хотел тебе помочь. Но здесь я бессилен.

– Я могу ввести вас в дом, – негромко сказал Митя. – Вы хотя бы поговорите с Анастасией Геннадьевной. Мне она ничего не рассказывает, но дело в том, что я… я совершенно не способен вести подобные беседы. Я всегда всё говорю в лоб, а с ней так нельзя… Надо тонко.

– Отчего же, ты полагаешь, она будет со мной откровенничать?

– Я представлю вас энергопрактиком, – выпалил Митя.

Гройс вытаращил на него глаза.

– Что, прости?

– Подождите, не перебивайте, – начал тот, волнуясь. – Вот в чем я вижу возможность: Лида – моя девушка. Лида, дочь Анастасии Геннадьевны и Александра Ивановича. Я уже поговорил с ней. Ее мать убеждена, что в доме после самоубийства моего отца скопилась дурная энергия. Она очень… восприимчивая женщина. Лида готова ей солгать. Сказать, что для нее нашли специалиста, который может… ну, проверить здание. И очистить его. Как священник, понимаете?

– Почему бы ей тогда не обратиться к священнику?

– Она в них не верит, – сказал Митя.

– Вот как… Любопытное явление. – Гройс вдруг стал очень сосредоточенным. – Ты сказал, что встречаешься с дочерью хозяев… Как ты ее назвал? Лина?

– Лида, Лида Левашова. Она согласна помочь.

Никита при всем желании не мог прочесть мыслей старика. Взгляд Гройса остановился в одной точке, одинаково далекой и от Маевского, и от их гостя.

– И что, она… хорошая? – спросил он вдруг.

– Я не знаю, – удивленно отозвался Митя. – Я же влюблен!

Гройс встал, отошел к соседнему окну и застыл там, сложив руки на груди. Митя потоптался и сел. Эта смена караула развеселила бы Маевского, если бы он кожей не ощущал напряжение, повисшее в комнате.

Гройс провел рукой по лбу, обернулся, и Никиту поразило выражение его лица. Он чуть было не вскочил, но тут Гройс сказал своим самым обычным голосом:

– Хорошо, Митя. Я согласен. Давай попробуем сделать так, как ты предлагаешь. Поищем папину гадалку.

Глава вторая

– Дон-н-н-н-н! – сказала тибетская чаша.

Звук у нее был глубокий и низкий. Так мог бы звучать грибной суп, если бы ему дали голос.

Пожилой мужчина с окладистой бородой нес чашу в руках, переходя из комнаты в комнату. В центре каждой он останавливался и принимался водить резонатором по чаше.

За ним следовала светловолосая женщина в брюках и черном кимоно. Время от времени она говорила: «Успокойте меня, Ефим Борисович», на что «доктор» неизменно отвечал: «Силентиум эст аурум». Наконец он закончил и обернулся к ней:

– К сожалению, Анастасия Геннадьевна, вы были правы. Позвольте я вам кое-что покажу.

Из старого кожаного портфеля он извлек полупрозрачный лист кальки и тщательно смял его. Расправил, помахал им в воздухе и вышел на середину комнаты. Вокруг него беспорядочно кружились пылинки в столбе солнечного света. Мужчина сделал такое движение плечами, словно собирался размять руки, и вдруг тоненько засвистел. Одновременно он принялся поворачиваться вокруг собственной оси. Держа перед собой мятую кальку на вытянутых руках, как простыню, предназначенную для просушки, он сделал три полных оборота и вернулся к хозяйке дома.

– Полюбуйтесь.

Прозрачная бумага была покрыта черно-серыми разводами.

– Господи, это что?!

– Видите? – Он указал на петлю в верхнем левом углу.

– Похоже на змею.

– Она и есть. Даже если бы вы не сказали мне, что в доме произошло самоубийство, я понял бы это по затемнению на лаосском пергаменте.

– Эта бумага не похожа на пергамент, – вдруг сказала женщина.

Гройс про себя выругался: осторожнее надо, без издевок.

– Название условное, – выкрутился он. – На самом деле перед вами обычная калька, которую соответствующим образом обработали. Рассказывать долго, важен результат: она собирает выбросы негативной энергии и фактически создает карту местности. Видите – это ваш дом. Змея показывает, где был центр выброса.

– Это комната Петруши… – Голос у женщины дрогнул. – Он там и застрелился.

– Что ж, я проверил всё, что хотел. Ваш дом поражен, как плесенью, негативной энергией.

– Это можно исправить, Ефим Борисович?

Гройс с сомнением поцокал языком и потер лоб. Ему мешал накладной живот, он давно не выходил «в образе» и отвык таскать на себе дополнительный вес. Борода еще эта проклятая… Морда под ней потеет.

– Боюсь, мне придется задать вам много уточняющих вопросов.

– Я готова! – вскинулась Анастасия. – Хотите, мужа позову? Он в кабинете…

– У мужчин другие вибрации. Ваш супруг может всё только испортить. Я предпочитаю работать с женщинами.

– Ах, как я вас понимаю! Я всегда знала, что правильно настроенная женская энергия способствует его успехам в бизнесе. Перетекание Венеры в Марс…

– Где мы можем найти уединенное место? Ближайший час нас никто не должен беспокоить.

Хозяйка провела Гройса в комнату, выглядевшую как гостиничный номер категории люкс. Вообще весь этот дом показался ему выхолощенным, словно хозяева задались целью не оставить ни одного отпечатка личности. В будке охраны и то чувствовалось больше индивидуальности.

Хозяйка усадила его на диван, сама устроилась в кресле напротив.

– Спрашивайте, – с готовностью сказала она.

– Опишите человека, который покончил с собой. – Гройс достал блокнот.

Петр Алексеевич Селиванов. Пятьдесят пять лет. По образованию – экономист. Место работы последние четыре года: дворецкий в семействе Левашовых.

– Я предпочитала называть его батлером. Как-то современнее, нет? Хотя Петруша – он современным, конечно, не был. За это мы его и любили. Он вносил в хаос нашего бытия струю традиционных ценностей.

Она всхлипнула.

«Струя традиционных ценностей!» – записал Гройс, опасаясь, что не удержит эту блистательную формулировку в памяти. «Значит, ты для них был Петрушей? Посмотреть бы на твое лицо, Петя, когда ты услышал это обращение впервые».

– Всё это какое-то чудовищное недоразумение, – вытирая слезы, говорила хозяйка. – Он был у нас очень счастлив. И конечно, Петруша нас обожал. Заботился о нас, как о своих детях. Я только с ним смогла, наконец, полностью расслабиться.

– Что входило в его обязанности?

– Боже мой, да всё! Водители, повар, коммунальные службы, ремонт, все закупки, от продуктов до бытовой химии! Следил, чтобы техника была исправна. У меня при нем ни один винтик из шкафа не выпал. Документацией кто занимался? Петруша! Всё контролировал, абсолютно всё! Включая холодильники и спортзал. Ну что еще? Химчистка, наши машины, – это, конечно, тоже было на нем. Коля согласовывал с ним меню.

– Коля – это…

– Наш повар, кореец. Шмотки мои, разумеется, Петруша знал от и до. Он вообще-то прошел обучение в качестве горничной по ВИП-гардеробу.

Гройс искоса взглянул на женщину. Нет, ее ничего не смутило в этой фразе.

– Он все материалы, все ткани знал, – перечисляла она, – что гладить, что отпаривать, где меха хранить летом, какими средствами пользоваться… Всех наших горничных обучал. Расчеты шли через него. Зарплату выплачивал персоналу, решал, кому дать премию и в каком размере. Наш маленький смешной домовой эльф! Он даже краски для меня покупал – я художница, у меня проходили авторские выставки… – Она бросила на Гройса взгляд: произвело ли это на него впечатление. – Кристальной порядочности человек! Ни рубля не положил себе в карман. Саша, муж, его первый год проверял, а потом вообще перестал. Мы были в нем абсолютно уверены! Ах, вспомнила: единственный раз он позволил себе… знаете, оплошность.

– Какую?

– Петруша утащил у Александра Ивановича бутылку вермута. Так забавно! – Она так же легко, как до этого плакала, залилась смехом. – Он же непьющий! Но вот что-то на него нашло, представляете?

– Когда это было?

– Где-то за месяц до того, как он… Ну, вы понимаете. Саша обычно не проверяет бар, там столько всего… Он по чистой случайности обнаружил, что бутылки нет. Сначала мы подозревали Лиду. А потом спросили Петрушу, он сразу и раскололся. Не думал, что мы заметим. Просил прощения! Саша еще смеялся, что наконец-то у нас нормальный дворецкий, который ворует выпивку у хозяев.

– Вы знаете что-нибудь о его семье?

– Ну а как же! У него сын, Митя, выдающийся молодой человек! Они с нашей Лидой встречаются, между прочим. Ох, она с ним хоть за ум взялась. Ему постоянно гранты выдают. И на конференции за границу он чаще ездит, чем мы на отдых. Прекрасный мальчик, отзывчивый такой. И диссертацию писать успевает, и преподает в своем вузе…

– Где он учился? – спросил Гройс.

– Не помню… Что-то математическое. Это важно? Я могу Лиду позвать.

– Нет, пока не стоит.

Гройс откинулся на спинку дивана, изучающе рассматривая хозяйку.

Перед ним была деятельная бездельница. Теннис, верховая езда, коучинг, ретриты, раскрытие женской энергии, стихи, живопись… Анастасия Левашова написала и проиллюстрировала две невыносимо сентиментальные книги для детей, занималась дизайном интерьеров, выводила новую породу лошадей и участвовала в благотворительности. Она была невероятно энергична и в этой энергичности абсолютно бесплодна. Гройс даже сочувствовал ее созидательным импульсам. Не подкрепленные ни трудом, ни одаренностью, они вырождались в пустые хлопоты.

И конечно, она была красива. Блондинка с нежной кожей, едва тронутой загаром. Но лицо ее к сорока пяти приобрело надменно-самоуверенное выражение – и оттого огрубело.

– Я чувствую здесь присутствие человека с большой внутренней силой, – сказал он без перехода. – Женщина. Она для вас важна.

– Божечки! – Левашова даже в ладоши захлопала. – Как вы все видите? Или вам Лида рассказала? Вы можете рассмотреть, какого цвета у нее аура? Не у Лиды, а у Марианны. И узнаете, где она сейчас?

Понемногу Гройс вытащил из Левашовой, что с апреля она «плотно работает с тарологом». Насколько плотно? Раз в неделю. Марианна – человек потрясающе одаренный, она как родниковый ключ, к ней можно припадать и пить, пить информацию, словно ключевую воду… Какую информацию? Например, в начале мая Марианна предупредила, что намеченное путешествие может оказаться опасным.

– Мы в конце июня планировали отдых, но я заставила мужа сдать билеты. Извините, но когда своими глазами видишь Башню и всех этих падающих человечков… Мы делали расклад на ближайшие события, и Марианна даже побледнела, когда ее перевернула. Собирались двадцать седьмого июня на Мальдивы… Марианна перестала к нам приходить, и я не могу до нее дозвониться.

– Я заметил что-то странное в оставшихся от нее вибрациях, – осторожно начал Гройс.

Левашова выжидательно смотрела на него.

– Вы пытались ее найти?

– У меня только номер телефона, я звонила, он отключен. Честно говоря, я особенно не беспокоюсь. Марианна предупреждала, что иногда ей нужен полный информационный детокс. Вы же понимаете, мы все отравлены. Она должна сохранять свой дар неприкосновенным. Я сама делала на нее расклад, мне выпало, что она вернется в начале осени. Жаль, конечно, всё лето без нее…

– Я не могу разглядеть, откуда Марианна появилась. – Гройс прищурился в пространство. – Вижу смутную фигуру за ней. Мне не нравятся ее эманации… Они могут косвенно влиять на энергетику вашего дома, если эта фигура вам близка.

– Я не помню, представьте себе, кто дал мне номер Марианны, – растерянно сказала Левашова. – У нас был девичник, человек двадцать, я многих едва знаю… Почти у всех свои тарологи, а я одна как изгой. Поделилась своей бедой с девочками, и мне накидали контактов. Я бы в ватсапе посмотрела, но у меня после обновления история переписки просто исчезла.

«Удобно, – подумал Гройс. – С другой стороны, ничего исключительного. Может, и стерлась. Может, и впрямь не помнит, кто подсунул таролога».

Он поднялся:

– Пора взглянуть на место, где душа покинула тело.

Левашова проводила его на второй этаж. Здесь, на взгляд Гройса, обстановка была поживее: и натюрморты на стенах, и разнообразный декор в напольных вазах – длинные, как удочки, разноцветные колосья, букет изумрудно-синих перьев, которые в таком количестве наводили на печальные мысли об участи бывшего обладателя.

– Весь персонал живет в Синем доме, – говорила женщина. – Но батлеру всегда выделялась комната в этом здании. У него все-таки особенный статус, я думаю, вы понимаете. До Петруши у нас служили двое. Их полностью устраивала одна из гостевых комнат. Но он почему-то невзлюбил ее и попросил переселить его сюда. Муж говорит: светелка на выселках.

Они действительно прошли насквозь весь второй этаж и остановились в конце коридора. Левашова достала ключи.

– Петруша сам выбрал это место. – Она будто извинялась за что-то. – Здесь вообще-то был запланирован гостевой гардероб для верхней одежды, поэтому видите, какие замки? На ключ запирается. – Она принялась дергать ключом в замочной скважине, и Гройс невольно поморщился. – Петруша никогда им не пользовался, даже когда днем ложился вздремнуть, он был сторонником обязательного дневного сна, у нас в договоре с ним не обеденные часы прописаны, а «сонные»… На ночь тоже не закрывался. Только перед самоубийством… Очень некрасиво с его стороны, вы так не считаете?

– Почему? – удивился Гройс.

Левашова посмотрела на него прозрачно-зелеными, как вода, глазами.

– Покончить с собой в доме своего нанимателя – скотство, – неожиданно сухо сказала она. – Он нас очень разочаровал. Это как повеситься в детском саду. Моя дочь могла его найти…

– Может быть, именно поэтому он и запер дверь? Анастасия Геннадьевна, в доме есть камеры?

– Нет. Только периметр под наблюдением. Я не выношу камеры в жилых помещениях.

Ключ наконец щелкнул, дверь распахнулась.

– Можно я не стану заходить? – поежилась Левашова.

– Всё в порядке. Так даже лучше. Ваши эманации не будут заслонять самое существенное, – успокоил Гройс.

Узкое окно, двойные рамы. Он открыл створку и убедился, что забраться по стене может только геккон.

Значит, ты взял из хозяйского сейфа пистолет, вернулся сюда, сел за откидной столик размером с крышку унитаза, написал записку. Лег на кровать и застрелился.

Почему у тебя, Петр Алексеевич, все места проживания напоминают купе поезда? И кровать такой же ширины, и столик оттуда. Куда ты ехал всю жизнь и почему ты забрался в эту конуру вместо того чтобы расположиться по-человечески?

Гройс покрутился в центре, воздев руки к потолку, на тот случай, если здесь все-таки установлены камеры. Пошумел тибетской чашей. Встал на колени, пораскачивался влево-вправо. Из чистого хулиганства изобразил земной поклон, в чем сразу раскаялся. Во-первых, мешало накладное брюхо. Во-вторых, он чуть не оторвал бороду, прижав ее ладонью к полу.

«Хорош энергопрактик! Потерял растительность на фронтах боев с нечистым духом».

Когда истекли пятнадцать минут, Гройс вышел из комнаты покойного мажордома. Лицо его было строго и замкнуто. Он молча дал знак Левашовой следовать за ним и вернулся на первый этаж.

– Положение дел таково, – веско сказал он с интонацией хирурга, извещающего, что операция не терпит отлагательств. – Много выбросов. Протуберанцы искаженной духовной энергии. Вы правильно сделали, что не стали заходить внутрь. К сожалению, они, подобно тяжелым металлам, накапливаются в пространстве. Не просто так самоубийц не хоронят в церковной ограде. Люди в древности понимали побольше нашего… Видите ли, мы взаимодействуем друг с другом в первую очередь энергетически. Если есть проблемы, сразу замедляются кровоток и лимфа. Я советую вам и вашему мужу проверить кровь у своего терапевта. Анализы не будут безупречными. Отсюда один шаг до инсультов. Батарейка нашего жизненного ресурса может разрядиться в ноль.

Левашова отчаянно закивала. Лицо у нее было такое, что Гройс на мгновение устыдился своего жестокого розыгрыша.

– Вы можете это снять? – спросила она.

– Ваш батлер был человеком чрезвычайно мощным в смысле энергетики, и после его суицида… Ну, представьте, что трактор пропахал полосу в поле. Я способен засеять ее, чтобы проросла трава. Но это долго, и все равно останется след в земле. Вам же необходимо уничтожить всю негативную энергию. – Он сделал вид, что задумался, потирая усы. – Самое целесообразное в вашем положении – прибегнуть к помощи магнита.

– Что это значит?

– Магнит, – принялся объяснять Гройс, – это человек, который по какой-то причине генерирует очень слабое поле. Вы, например, не смогли бы быть магнитом. Я вашу энергию ощущал даже из-за закрытой двери. Сильная, белая, ровная… А есть люди, у которых энергия – как волокна переваренной моркови. Короткие, вялые. Такая личность может сработать энергетическим капканом. Она очень легко притягивает чужую негативную энергию и аккумулирует в себе. Как сосуд, в который засасывает джинна, понимаете? В вашем доме поселился злой джинн. Кто знает, на какие разрушения он способен! Я не рискну дать прогноз, а я, поверьте, занимаюсь своим делом не первый год.

– Я всё поняла… А такого человека можно как-то нанять? Я просто никогда о них не слышала…

Гройс усмехнулся:

– Ну, эти люди не афишируют свои услуги. И даже, будем откровенны, их обычно используют втемную. Дайте пораскинуть мозгами…

Он выдержал долгую паузу, предоставляя ей возможность обдумать идею и отмести ее как безжалостную, сказать, что нужен другой способ, нельзя же на живого человека, как на червя, ловить дрянную энергию покойников… Но Левашова ждала, и на лице ее была написана только надежда.

– У меня есть одна знакомая, – уронил Гройс. – Молодая девушка. Они как раз частенько слабенькие в смысле собственной шакти… Между прочим, по профессии – горничная. Не уверен, уместно ли предложить вам взять ее на работу…

– Потрясающая идея! – с чувством воскликнула Левашова и схватила Гройса за обе руки. – Спасибо, спасибо! Мне говорили, что вы кудесник. Как мне вас отблагодарить?

– Об этом говорить рано. Сначала мы должны убедиться, что наш… э-э-э… сосуд совершает ту неосознанную работу, для которой мы его предназначили. Это очень тонкая материя. – Гройс пошевелил в воздухе пальцами. – Я полагаю, через неделю, максимум две мы увидим результаты.

– Ирине Мукосеевой не помешает помощь, – неожиданно трезво заметила Левашова. – Это наша старшая горничная. Вторая совсем расклеилась после гибели Петруши. Это понятно. Мы все потрясены и переживаем горе, каждый по-своему. Петруша был частью нашей дружной семьи.

Гройс попросил не провожать его. Он вышел в пустынный холл и остановился перед зеркалом. Сверху доносились шаги, голоса, из кухни в другом крыле долетали ароматы стряпни и стук ножа, но все эти запахи и звуки на мгновение показались ему эфемерными. Словно реален был только этот внушительный особняк, имитация барской усадьбы, а от людей в нем осталось лишь эхо некогда живших.

Невидимый Селиванов, серьезный, до смешного напыщенный, возник на верхних ступеньках лестницы и осуждающе покачал головой. «Что ты творишь, Миша…»

«Прости меня, Петя. Но раз уж ты сделал такую глупость и помер, грех этим не воспользоваться».

– Здравствуйте, – сказали за спиной.

Гройс вздрогнул и обернулся.

Девушка лет двадцати с небольшим без улыбки смотрела на него. Распущенные волосы до плеч, светлые, как у матери. А глаза карие, в отца. Гройс провел немало времени, изучая фотографии Левашова. Невысокая, в теннисном платье, в котором, конечно, никто не станет играть в теннис. До Гройса доносился запах ее духов: свежих, с нотой растертых в пальцах листьев. Для пионерского галстука она была слишком взрослой, а для весла – чересчур изящной, но ее определенно хотелось разместить где-нибудь в картинах Дейнеки. Например, в «Раздолье».

– Вы, должно быть, Лида, – сказал Гройс.

Даже имя ее отсылало к тому времени, не нынешнему.

– А вы – Ефим Борисович?

Она простым и естественным жестом протянула руку. Перед его именем Лида сделала едва уловимую паузу: вспоминала, как он представился ее семье.

Гройс бережно подержал в руках маленькую теплую ладонь.

– Спасибо, что посоветовали меня Анастасии Геннадьевне. – Он понизил голос. – Я понимаю, как неловко вам было говорить матери неправду.

– Надеюсь, от моего вранья будет хоть какая-то польза. Терпеть не могу врать без смысла и результата. Вы что-нибудь узнали о Марианне?

– Только то, что она была очень общительна. Здесь поживет одна моя знакомая. Может быть, ей удастся что-то выяснить у горничных. Со мной они откровенничать не станут.

– Это хорошо, – кивнула Лида. – Надо ведь делать хоть что-то, правда? Если Мите от этого будет легче… Где ее поселят, вашу знакомую, мама уже сказала?

– Не знаю.

– Наверное, в Синем доме, – задумчиво сказала девушка.

Гройс подошел к окну. Среди деревьев виднелась одноэтажная постройка зеленого цвета.

– Вы имеете в виду вон то здание?

Она негромко засмеялась:

– Да, это оно. В детстве мне ужасно хотелось, чтобы оно было синим, и я стала называть его «Синий домик». Ни у кого не получалось меня переубедить, я стояла на своем: синий – и всё. Отец подозревал у меня дальтонизм. Таскал по врачам, пока не убедился, что всё в порядке. Но с тех пор он для всех остался синим. Сейчас это дом для персонала, а раньше там держали собак… Когда мама пыталась разводить борзых.

Он задал ей вопрос, который не стал задавать Левашовой:

– Вы знаете, почему Петр Алексеевич покончил с собой?

– Нет, что вы! Он был очень закрытым. Человек в футляре. Никого из нас не подпускал близко.

– Даже вас? – с улыбкой спросил Гройс.

– Особенно меня! Вы не представляете, как он переживал из-за наших отношений с Митей!

– Потому что вы – дочь его нанимателя? – прямо спросил Гройс.

Брови у нее взлетели вверх. Лида покачала головой, как взрослый, удрученный глупым детским вопросом.

– Потому что Митя – будущая звезда! Он станет большим ученым. Петр Алексеевич беспокоился, что Митя, не знаю, растрачивает себя, что ли…

– Он сам вам сказал?

– Петр Алексеевич в последнее время был сам не свой. Я всегда чувствовала, что он мною недоволен. Однажды даже сорвался. Отчитал меня за то, что я пользуюсь влюбленностью его сына. Ну конечно, пользуюсь! – Она развела руками. – Я же в него влюблена!

«Я же влюблен», – вспомнилось Гройсу.

Он попытался осмыслить эту картину: дворецкий, упрекающий дочь хозяина.

– Не подумайте, что Петр Алексеевич мне нагрубил, – сказала Лида, будто прочитав его мысли. – Ничего такого. Просто он в принципе редко раскрывал свои чувства. Ну, ему как бы положено, да? Я иногда думала, что он когда-то начал играть роль, как в британских сериалах, и незаметно вошел в нее и с тех пор не может выйти.

– Да нет, по-моему, он всегда таким был, – задумавшись, сказал Гройс.

Тут же упрекнул себя в неосторожности. Неизвестно, как много рассказал Митя своей подружке. Может быть, он не стал упоминать, что его отец и «энергопрактик» когда-то были знакомы.

Лида не обратила внимания на его оговорку.

– Это ведь вы нашли тело? – спросил Гройс.

– Господи, нет! Я только услышала выстрел. В ту среду я осталась дома. Должна была поехать на учебу, но плохо себя чувствовала с утра. Валялась в своей комнате, слушала музыку. И вдруг грохнуло. Я сразу поняла, что это выстрел, мы с папой пару раз ездили на охоту… Никакой дичи, правда, не убили… Ну, не важно. И я почему-то подумала, что это может быть только у Петра Алексеевича. Наверное, потому, что больше никого, кроме нас, не было.

– Вы не пошли к его комнате?

Она удивилась.

– Я побежала сразу к охране. Олег дежурил, он… Сначала он мне не поверил – сам-то он ничего не слышал.

– Как такое возможно? – заинтересовался Гройс, прекрасно представлявший, как далеко разносится звук выстрела из огнестрельного оружия.

– Ну-у-у… Он клипы смотрел. В наушниках. Только маме не говорите! Иначе ему влетит. Я говорю: «Олег, кажется, стреляли». Он схватил оружие, велел мне оставаться в будке и убежал. Вернулся очень быстро. Сначала не хотел мне рассказывать, что случилось.

Гройс помолчал, наблюдая за ней.

– По-моему, всё было не совсем так, – сказал он наконец.

Лида покраснела и побарабанила пальцами по стеклу.

– Вы правы. Я увязалась за Олегом, – призналась она. – Он сразу побежал наверх, постучался в дверь, звал Петра Алексеевича… Мне кажется, я уже понимала, что произошло. Потом Олег открыл дверь мастер-ключом, и мы его увидели… Вернее, сначала кровь везде.

Она сморщилась.

– В комнату мы не заходили, стояли в дверях. Олег сразу позвонил начальнику охраны, потом в полицию. А я сидела у стены и думала, что кто-то должен Мите сказать, только не полицейские, нельзя такое от чужих людей узнавать… – Она обхватила себя руками. – Я не смогла. До сих пор стыдно. С ним папа поговорил.

– А как ваш отец, Лида, относится к Мите? Простите мое любопытство…

Она просияла, и лицо ее стало таким красивым, что Гройс на мгновение забыл о цели своего визита.

– Митю все любят! Его нельзя не любить.

* * *

– О дивный новый мир! – сказал Гройс, садясь в машину к Никите. – На самом деле тот же самый, что и раньше, однако перевернутый с ног на голову, что может вводить в заблуждение относительно его свойств.

– Вы о чем? – спросил Маевский.

Он медленно вел «хонду» через то, что именовалось коттеджным поселком. С его точки зрения, вокруг творился какой-то Диснейленд. Дворцы, башни, каменные ограды, которые подошли бы средневековым замкам… Неподалеку в загоне ходили лошади, такие блестящие и гладкие, словно в конюшне держали полк рабочих котов для вылизывания лошадиных шкур. В стороне виднелся загон. В нем занималась худенькая всадница на вороном коне. Ожидая Гройса, Никита успел подойти поближе и поглазеть.

Конь был огромен и мохнат. Ноги его колосились. Из пасти должно было вырываться пламя и, несомненно, вырывалось, когда никто не смотрел. Маевский был потрясен этим зрелищем. Но еще больше его потрясло, когда полчаса спустя Гройс, проезжая мимо, глянул на всадницу и покачал головой:

– Фриза? Для выездки? Совсем людям заняться нечем.

Маевский мало что понял, но осуждение уловил очень хорошо.

– Вы о чем? – второй раз спросил он.

– Фриз – упряжная лошадь, – сказал Гройс, явно думая о чем-то своем. – Создана, чтобы тянуть, а не возить. Спина у них слабая…

– Спина слабая? – изумленно повторил Никита. – Вы вон про ту дуру с гривой?

Старик рассеянно взглянул в окно:

– Дура с гривой верхом скачет. А конягу этого лучше в катафалк.

– В катафалк? – ужаснулся Маевский.

Гройс покосился на него.

– Запрячь. Чтобы тащил катафалк. Что, собственно, до сих пор и делается на родине этих прекрасных животных.

– А почему мир перевернутый?

– Да потому что не богачи возражают против брака их дочери с нищим сыном дворецкого, а дворецкий не желает брака с их семьей.

– Поясните, – попросил Никита.

Гройс откинулся на спинку кресла и прикрыл веки. В этом образе, с пузом и бородищей, он выглядел моложе, чем в родном облике, но Маевский дождаться не мог, когда Михаил Степанович избавится от реквизита и предстанет в своем нормальном виде, то есть тощим старикашкой в костюме с иголочки.

– Я уже рассказывал: Петр Селиванов – бывший экономист, аскет и сухарь, всю свою жизнь положивший на сына. Женоненавистник и педант без чувства юмора. Я был убежден, что из него получился идеальный дворецкий, и так оно и вышло. Митя – это звезда, озарявшая руины Петиной жизни. Единственный смысл его существования. Митя блестяще окончил математический факультет в Высшей школе экономики и сейчас, насколько мне известно, занимается топологией на стыке математики и физики. Он аспирант, преподает и одновременно занимается наукой. Чтобы ты лучше понимал отношение к нему Селиванова: несмотря на то, что у них имеется собственное жилье, Петя годами оплачивал сыну съемную комнату рядом с институтом. «Мальчик не должен тратить свое бесценное время на дорогу». Отыскал для сына чистенький уголок с видом на парк и с квартирной хозяйкой, которая привечает Митю и следит, чтобы тот не остался голодным. Я видел, как ты скривился, когда Митя сказал об оплате его отпуска. Но для Петра, поверь, было за счастье тратить деньги на сына. С деньгами, к слову, у Пети отношения никогда не складывались. Более-менее зарабатывать он начал только в бытность свою мажордомом. Или, как нынче говорят, батлером. Кто бы мог подумать, что фамилия персонажа в знаменитой книге переводится как «дворецкий». Ты мог?

Маевский даже не понимал, о какой книге идет речь.

– Михаил Степанович, а вас-то как судьба свела с подобным фруктом? – не удержался он.

Они выехали из поселка. За ними закрылись кованые ворота и по обочинам встали высокие темные ели. Еще один блок охраны – и только красно-белый шлагбаум остался над виляющей лентой дороги. Никита прибавил скорость.

– А очень просто, – сказал Гройс. – Видишь ли, Петя Селиванов был больше всего озабочен тем, чтобы добыть денег. Талант сына – это прекрасно. Но он требует поддержки. Стоит ли удивляться, что в какой-то момент Петр Алексеич дошел до мысли об азартных играх!

– Дворецкий делал ставки в казино?

– Ну нет! На это ему все-таки хватило ума. Однако в юности, как многие люди его поколения, он играл в покер и считался хорошим игроком. Он нашел подходящую компанию и поставил все имеющиеся деньги. Рассчитывал сорвать большой куш.

– А почему не сорвал? – Маевский слушал очень заинтересованно.

– Видишь ли, Селиванов действительно разбирался в карточных играх. Но он совершенно не разбирался в людях. А ведь это гораздо, гораздо важнее! Его партнерами по столу были каталы. Но он об этом не знал. Дела его шли все хуже, в какой-то момент он был близок к полному разорению – того рода, от которого не восстанавливаются, – и в этот самый момент я и вмешался.

Гройс замолчал.

– Почему? – спросил Никита, когда стало ясно, что старик не собирается продолжать.

– А? Что, прости?

– Почему вы вмешались? – повторил Маевский. – Вы же не были с ним знакомы?

– Не был, – согласился Гройс. – Видишь ли, мне стало его жаль. Он чем-то отличался от других желающих получить легкие деньги. А я к тому времени видел много разных типажей… Он был, если можно так выразиться, из идейных. И в каком-то смысле абсолютно бескорыстен, потому что ни копейки из выигрыша – если бы случилось так, что он выиграл, – Петя не потратил бы на себя. Как я сказал, он был скромен и неприхотлив в быту. Я сменил его за тем игральным столом, и часть его денег мне удалось вернуть. Не все. Но Петя был достаточно умен, чтобы постфактум понять, от чего его спасли. Некоторое время он питал ко мне искреннюю благодарность.

– Некоторое время?

– Любое чувство со временем выветривается, – пояснил Гройс. – Благодарность – быстрее прочих. Чрезвычайно летучее и неустойчивое соединение.

* * *

– Я сосватал тебя Левашовым, – сказал Гройс в спину Айнур.

Она резала зелень для салата, склонившись над столом. Сто раз ей повторял: сядь, не нагружай спину…

Не прекращая занятия, Айнур сухо ответила:

– Я не пойду замуж.

Гройс хмыкнул, и она отложила нож в сторону. Вопросительно уставилась на него.

– Мне нужен свой человек в доме Левашовых. Петр Селиванов там покончил с собой. Его сын был у нас, помнишь?

Девушка молча кивнула.

– Для хозяйки я сочинил легенду: якобы кто-то должен взять на себя плохую энергию после самоубийцы. Эта идиотка согласилась. Так что ты там будешь в качестве громоотвода. Но поскольку тебе нужно сблизиться с прислугой, я сказал, что ты – домработница, сможешь помогать по хозяйству.

– У таких людей нет домработниц, – поправила Айнур. – У них горничные.

– Это ты верно заметила. Извини, я распорядился твоей судьбой без спроса… Но Маевского к ним не запустишь, водители там свои, да и сомневаюсь я, что от водителя будет какой-то прок. Об этом тарологе, Марианне, могут что-то знать горничные. Постарайся расположить их. И понаблюдай за жизнью обитателей дома… Впрочем, тут не мне тебя учить. Тебе придется ночевать в общем домике для персонала…

Лицо Айнур приняло страдальческое выражение.

– Знаю, знаю, – виновато сказал Гройс. – Компенсирую неудобства двойной оплатой. Потерпи, пожалуйста. Если ты за неделю ничего не выяснишь, я тебя заберу оттуда, договорились? Завтра утром Маевский отвезет тебя на место. Собери всё необходимое на неделю.

Айнур кивнула и вернулась к пахучим листьям базилика.

Гройс еще постоял немного в дверях кухни, наблюдая за ней, и прошел в комнату. В гостиной он остановился напротив фотографии в рамке. На снимке был он сам: стоял с попугаем на плече, как турист, и улыбался в камеру. За его спиной виднелось белое здание с вывеской над входом: «Чайка». Шрифтом для надписи был выбран советский леттеринг. Гройс любил советскую шрифтовую школу.

– Михаил Степанович, почему вы оттуда уехали?

Тьфу ты, черт! Так задумался, что не услышал, как подошла Айнур.

Он снова бросил взгляд на фотографию.

– Вы как-то упомянули, что это было ваше любимое место…

– Так и есть, – сказал Гройс. – Но мне было всего семьдесят с небольшим, я был молод и наивен. Убеждал всех подряд, что старости не существует. Какие-то два-три года – и я здорово поумнел, а следовательно, иначе взглянул на привычные вещи. Когда к любой перемене погоды у тебя ноют колени, ты перебираешься поближе не к морю, а к хорошему медицинскому центру. Такова унылая проза жизни.

Он ожидал услышать слова сочувствия, неизбежно пошлые в подобных ситуациях.

– Салат готов, – сказала Айнур. – Накрывать?

Пообедав, Гройс некоторое время сидел, глядя в окно. За долгую жизнь он убедился, что двух вещей нельзя делать после приема пищи: спать и заниматься делами. А его ожидали именно дела… Но бог ты мой, какая восхитительная дура эта Анастасия Геннадьевна, дура механистичная, несмотря на ежедневную бурную имитацию осмысленной жизнедеятельности… Главное, ни на мгновение не усомнилась, что нужно бросить ягненка на заклание, не задала ни единого вопроса о судьбе бедной девочки. Возможно, в уме ее сложилась картина, что новая горничная возьмет на себя негативную энергию, а затем старый энергопрактик счистит с нее эту дрянь где-нибудь в глухом углу, как скорлупу с яйца. Но вряд ли. Скорее всего, она об этом и не задумалась.

Надо ввести третий пункт: не думать после еды о неприятных людях.

Он закрыл глаза и стал вспоминать, как шумел прибой под окнами «Чайки».

Полчаса спустя Гройс поднялся из кресла отдохнувшим. Взяв телефон, он отыскал в записной книжке номер и некоторое время кряхтел и вздыхал. Звонить этому человеку и становиться его должником чертовски не хотелось. Но выхода он не видел.

– Игорь, здравствуй, – сказал Гройс. – Пять минут отниму твоего бесценного времени?.. Вопрос вот в чем…

Он изложил свое дело. Выслушал, что всё будет исполнено, распрощался в самых вежливых выражениях и стал ждать.

Его знакомец прорезался два часа спустя.

– Отправил вам пакет, Михаил Степанович. Если будут вопросы, звоните.

Гройс открыл полученный файл, надел очки и придвинул лист бумаги.

На его громкий возглас из кухни прибежала Айнур.

– Ничего, ничего, – пробормотал старик, потирая лоб. – Всё в порядке. – Он снова уткнулся в файл и повел пальцем по монитору. – Трое! Это что ж у них такое началось, чистка рядов, что ли?

И журналисты такое пропустили? Нет, секундочку: он же читал об убийстве Игнатова, даже перекинулся с Айнур двумя словами, но тут же забыл об этом…

Он закурил папиросу, посидел, размышляя, затем выписал имена и снова позвонил.

– Игорь, – теперь его тон был сухим, не просительным, – мне нужны адреса. Домашние, рабочие, любые – какие найдешь. Фамилии я тебе уже отправил.

На этот раз ждать пришлось недолго. Блямкнуло уведомление, и Гройс открыл новое письмо.

Ближе всех жила Ольга Воденникова, таролог. Гройс потратил на сборы немало времени, истребляя в себе остатки пижонства. Старый дурак… Шляпы, лакированные ботинки, тростей четыре штуки – правда, все четыре непростые, с разными хитрыми секретами… А сорочки тонкие, а жилетки из шерсти викуньи? Тело привыкает к дорогой одежде. Но дело не только в манере держаться. Бородку ухоженную – куда денешь? То-то и оно.

– Умище-то не спрячешь, – сказал себе Гройс.

Это, положим, чушь. Умище как раз отлично прячется. Вот глупость – ту скрыть невозможно: она пузырится, искрится, сияет и лопается, как бабл-гам. Глупость не утихает. Заткнуть ее невозможно. Глупость вездесуща. На планете есть области, где не существует никакой жизни. Но если хорошенько покопаться, глупость найдется и там.

– Бабл-гам, – вслух повторил Гройс.

Кажется, так уже никто не говорит. Он даже не был уверен, что еще существуют жвачки, из которых можно выдувать пузыри.

Чем же, интересно, нынешние школьники занимаются на уроках?

– Айнур, я ушел по делам, – сказал Гройс, заглянув на кухню. – Меня больше нет.

Вопреки собственным словам, старик провел в квартире еще двадцать минут. Дважды за это время он натыкался на Айнур. Та не сказала ему ни слова.

Потому что Михаила Степановича Гройса больше не было.

Полчаса спустя из квартиры на пятом этаже вышел старичок лет восьмидесяти. Одет был старичок с претензией на сельский шик. Поношенный тесный пиджачок, брюки с замявшимися стрелками. Волосы у старичка были зачесаны на одну сторону, едва прикрывая лысину, – так при сильном ветре прибрежная осока низко ложится на воду. На ногах – разношенные штиблеты, из которых выползали серенькие носки и сразу бессильно обвисали, собравшись в складки. Портфель же, который старичок нес на длинном ремне через плечо, был как раз новый, явно использовавшийся только для очень важных дел.

Выйдя из подъезда, старичок вдохнул полной грудью и восхищенно проговорил:

– Эх, столица!

Спустившись в метро, старичок подобрался, прижал к себе портфель. Разглядывал в негодующем изумлении голоногих девок и парней в облегающих, как у балерунов, штанишках. Но выйдя на поверхность, он вновь расслабился. Пошнырял взглядом по домам, спросил у троих прохожих дорогу и вскоре уже топтался перед закрытой железной дверью подъезда.

С домофоном, однако, у старичка не возникло никаких затруднений. Каким-то образом он просочился внутрь, поднялся пешком на второй этаж и озадаченно подергал дверь квартиры номер семьдесят восемь. Вытянул губы трубочкой – и стал звонить соседям.

На звонок вышла злая женщина с широким испитым лицом. Волосы ее были забраны в два хвостика по бокам, как у школьницы.

– Я извиняюсь, – вежливо сказал старичок. – К Оле приехал в гости, племянница моя по линии супруги, а тут такое…

Он указал на дверь, заклеенную бумажкой с печатями.

Подозрительное выражение на лице женщины сменилось сочувственным.

– Господи! Не знаю, как и сказать-то… Умерла ваша Оля.

– Как – умерла?!

Старик схватился за сердце и прислонился к стене, закрыв глаза.

Обошлось без скорой. На кухне у соседки, назвавшейся Еленой, «дядюшка» пришел в себя и попросил подробностей. Но прежде сам выдал тщательно отмеренную порцию: он из Подмосковья… С Ольгой говорили месяц назад… Предупредил, что заедет в гости, когда будет в Москве по делам переоформления пенсии.

– Я до нее со вчерашнего дня дозвониться не мог. Ну, решил, может, загуляла, дело такое… Наведаюсь, думаю, сразу в гости, авось не погонит…

Гройс нес чепуху, не выходя из роли: растерянный пенсионер, с племянницей жены видится по праздникам, но в голове не умещается, что был человек – и вдруг нету.

– Как же нас-то никто не предупредил… – растерянно повторял он.

Лена приняла это на свой счет.

– Оля скрытная была. – Она закурила в форточку. – Вернее, где не надо – скрытная, где надо – болтливая. Я даже не знала, что у нее дядя с тетей есть. Про родителей она говорила, что умерли, повторяла, что сирота… Но без печали повторяла. Она вообще легкая была, Олька-то. Уж простите, что так вышло…

– Что ты, милая! Ты-то здесь при чем…

Выпили за помин души. Лена выставила на стол покупной салат в пластиковом контейнере.

– Закусывайте, Иван Денисович.

И угощение было прокисшим, и кухонька вокруг обшарпанная, с замызганными окнами. Квартира выглядела так, словно принадлежала тараканам, а люди здесь жили на птичьих правах. «Поджелудочная крякнет», – с тоской подумал Гройс, ковыряясь в салате.

– Спасибо тебе, Леночка, – прочувствованно сказал он. – Хоть от тебя узнаю, как она жила, как богу душу отдала…

– Ох, страшно сказать… Убили ее, Иван Денисович. Зарезали.

Гройс прижал ладонь к сердцу.

– Любовник? – дрогнувшим голосом спросил он.

– Уж не знаю, любовник или нет. А я ей говорила, чтобы она клиентов на дому не принимала! – вдруг рассердилась Лена. – К ней же ходят… ходили всякие с утра до вечера, у нее вечно дверь нараспашку, сама сидит в одних трусах, карты свои раскладывает…

Гройс повел беседу очень аккуратно и узнал, что Ольга Воденникова была настоящей ведьмой, но не из-за точности своих предсказаний, а потому что в пятьдесят три года так выглядеть – это бога гневить; что жаловалась на постоянное безденежье, однако деньги у нее утекали между пальцев и она осталась должна Лене восемь тысяч; что мужики у нее водились, но надолго не задерживались, потому что Ольга была веселая очень: «Чисто искорка, а искорку в ладонях попробуй удержи», – в слезах объяснила Лена. Наконец, что закладывала Воденникова крепко и часто…

Тут Лена прикусила язык.

– Жизнь у Оленьки была тяжелая, – бесхитростно сказал Гройс. – Неужто боженька ее на том свете осудит?

И как-то сразу становилось ясно, что, конечно, не осудит Господь беспутную Воденникову, как не осуждает ее и сам Иван Денисович.

Лена приободрилась.

– Я, главное, понять не могу: бухает как черт – а личико гладкое, как у девочки! Вот как так?! Я на себя с утра в зеркало посмотрю: жопу от лица не отличить! А Олька забежала с утра за солью – сияет, как подсолнушек. А ведь мы с ней накануне выжрали две бутылки вермута…

– Вы красивая женщина, Елена! – торжественно возразил Гройс. – Не возводите на себя напраслину.

– Ой, скажете тоже! Вы рыбкой-то угощайтесь, угощайтесь… Такое горе у вас. Надо покушать!

– Чем только люди на жизнь не зарабатывают в наше время… – неопределенно сказал Гройс. – Гадание! В мое время гадалки были, конечно. Но чтобы так повально…

– Выдумки это всё. – Лена уже была изрядно пьяненькая и рукой махнула перед собой, словно ловила очень медлительную муху. – Вот Олю возьмите! Ничего, что я о ней?

– Мне любые подробности интересны, – заверил старик.

– О мертвых либо хорошо, либо ничего, да? Но я сейчас не в осуждение ей говорю, а просто как факт. У нее ведь не было никаких способностей к настоящему гаданию. Только я никак ее раскусить не могла: взаправду она в себя верит или только притворяется. Я ее сто раз просила мне на любовь погадать… Всем ведь хочется, чтобы их любили, да? А мне как-то с мужиками не везло… И уж я ей прямым текстом говорю: ну обмани ты меня, наговори мне чепухи волшебной, пообещай, что придет Дед Мороз с мешком, а в мешке у него будет мужичок для меня: рукастый, молчаливый, и чтобы при своем деле… А Ольга – ну упрямая же коза! Как ни разложит карты, всё смеется: будешь, говорит, богатой, а там к тебе и мужички потянутся. Богатой! – Лена прыснула и показала большой палец, словно одобряя этот план. – Наследство получу, ага! Родители – в могиле, а свою двушку они брату завещали. У него двое детей, ему нужнее. Мы как-то раз даже поскандалили с Олей. Я ей говорю: ну признайся же, что всё выдумываешь! А она мне: не могу, карты правду говорят. Может, и сама верила, кто ж теперь скажет. – Лена всхлипнула и вытерла слезы рукавом. – Фильм один обожала, «Матрица». Не смотрели? Прямо фразами оттуда разговаривала. Мне каждый раз так смешно делалось… Я на нее ору: ты можешь карты нормально разложить или нет?! Мне от твоих обещаний богатства ни жарко, ни холодно! А она колодой так сделает: фыррррррр! И отвечает: «Вы слышите, мистер Андерсон? Это звук неизбежности». В смысле, что неизбежно на меня деньжищи свалятся. Или я ей жалуюсь, например, на свое начальство, а она мне: «Добро пожаловать в реальный мир». Это меня бесило, конечно. А теперь я себя ловлю на том, что сама, чуть что, говорю: добро пожаловать в реальный мир.

Гройс выяснил, что Елена не видела и не слышала в день убийства ничего подозрительного. Труп обнаружила очередная клиентка, которая зашла в открытую квартиру и подняла крик.

– Я со смены вернулась в пять вечера, только прилегла – мать моя, кто-то визжит так, что в ушах стынет. Я выскочила, не сразу и поняла, откуда кричат. Сунулась к Ольке, а она там… – Лена помрачнела. – Сидит за столом, карты перед ней разложены, а горло… Ой, я, наверное, зря вам это рассказываю!

– Ничего, я и не к таким вещам привычный.

– Горло перерезано. Голова на грудь свесилась. И футболка вся залита кровью, любимая ее, с Микки-Маусом. Тетка эта бегает вокруг, дурища, причитает – надо врачей, надо врачей! А каких врачей, если она уже окоченела вся.

– Прямо холодная была? – спросил Гройс.

– Ага. И деревянная. Я ее за запястье взяла, пульс прощупать, а рука тяжелая, как доска.

Перед уходом дядюшка выпросил фотографию племянницы, объяснив, что у него дома только ее старые снимки. У Лены в телефоне нашлось два десятка общих селфи. Веселые расхристанные бабенки – везде в обнимку, везде с бутылкой. Пьяненькие, расслабленные, дурные…

Елена задремала, уткнув голову в сгиб локтя. Гройс быстро, пока не заблокировался экран, переснял своим смартфоном фотографии. Они обменялись телефонами, но он не был уверен, что наутро она его вспомнит.

Перед уходом он убрал остатки салата в холодильник, протер бутыль, стакан, дверную ручку и даже вилку. Проверил, затушена ли сигарета. Отыскал в комнате плед и набросил на хозяйку. Из квартиры вышел подвыпивший пенсионер. Он постоял, пошатываясь, на лестничной клетке, бессмысленным взглядом обводя стены. Убедившись, что камер вокруг нет, пенсионер оторвал бумажку, наклеенную на соседскую дверь.

– Совсем сдурели, – пробормотал он. – После каждого убийства квартиру опечатывать – бумаги не напасешься.

Из портфеля появилась небольшая коробка.

– Сувальдный замочек-то…

В коробке тускло блеснули отмычки – «свертыши». На случай встречи с полицией в кармане Гройса лежал документ, свидетельствующий, что он является сотрудником фирмы «Ангел с ключами», специализирующейся на помощи гражданам в деле открытия заклинивших замков и дверей. У Гройса и набор визиток имелся. На визитках был изображен святой Петр с нимбом и в хламиде, распахивающий золотые двери в виде арфы. «Иван Денисович Кракманов» – было написано на визитке.

Гройс натянул перчатки, вскрыл дверь и вошел внутрь.

Тесная прокуренная прихожая. В комнате было темно, и он безбоязненно включил свет.

Диван с ожогами от сигарет. Крошки хрустят под ногами. Линолеум под столом бурый, никто не наводил здесь порядок после смерти хозяйки, не приглашал специальных людей, которые умело стирают следы смерти. Полка, на ней дюжина разномастных карточных колод. В шкафу груды шмотья вповалку: то ли свалили кучей во время обыска, то ли сама Воденникова была неряхой.

На подоконнике – толпа бутылок, полные вперемешку с пустыми.

Гройс присел на табуретку, брезгливо проведя ладонью по поверхности, и достал телефон. Кадрировав так, чтобы на снимке осталась только Воденникова, он отправил фото Левашовой.

Почти сразу пришел ответ. «Это наша Марианна!!!!!!!»

– И не Марианна, и не ваша, – вполголоса сказал Гройс.

Информационный детокс, значит… В запои ты уходила, милая, и клиентов предупреждала заранее.

Он обыскал квартиру с ловкостью человека, который не раз проделывал подобное. Не нашлось ни телефона, ни записей. Несколько чистых блокнотов были ровной стопкой сложены в углу выдвижного ящика стола.

«Вот уж неожиданная аккуратность. Сомневаюсь, что это сделала сама Воденникова». Он наскоро просмотрел их, вырванных листов не заметил и уверился, что всё, интересовавшее убийцу, хранилось в телефоне.

Он ли забрал его? Или изъяли при осмотре места преступления?

– Этого мне, положим, никто не скажет… – задумчиво проговорил Гройс и поднялся.

Он выяснил всё, что хотел.

Глава третья

Настроение было ни к черту. С утра внезапно застучал движок, машину пришлось загнать на сервис и ехать на автобусе. Маевский последний раз пользовался общественным транспортом в незапамятные времена, и если бы не поручение Гройса, не стал бы возобновлять этот бесполезный, с его точки зрения, навык.

Он отпер входную дверь и оказался в полутемном пространстве, узком и длинном, как крысиный хвост. Размеры он скорее угадывал, чем видел. Он посветил телефоном. Слева – темная груда верхней одежды. Справа – стойка с обувью. Табурет. Обои, отходящие от стены, точно высохшая кора от ствола дерева.

Маевский медленно пошел по коридору, остановился напротив третьей двери. Пришлось повозиться с ключами. Митя вручил ему целую связку, бормотал, что папа запирал шкафы, может быть, это тоже пригодится… Какие шкафы, здесь же не комнаты, а клетушки, шкафам в них толком и не разместиться, – местные обитатели свои пуховики даже летом держат на общей вешалке в прихожей.

Наконец замок сухо щелкнул, и Маевский вошел в комнату мажордома.

Однако не такая уж и каморка… Нормальная комната, потолки под три с половиной метра.

Первое, что поражало, – порядок. Помещение казалось не просто вылизанным, а стерильным. Вещи лежали по линеечке, покрывало на диване расправлено до полной гладкости. Митя рассказал, что он после смерти отца смог один раз зайти в комнату, бегло проглядел папину записную книжку, убедился, что телефона гадалки в ней нет, и ушел.

Никита сделал два шага и остановился напротив книжной полки.

Корешки были закрыты тремя фотографиями. Самая большая – портрет сына. Митя был сфотографирован студентом-первокурсником: счастливым, улыбающимся, с куцым пучком хризантем. Маевский представил, как хризантемы эти покупал для него папа, твердил, что обязательно надо в первый день институтской учебы прийти с цветами, и парень был единственным, кто притащился с букетом.

На втором портрете, в три раза меньше, были Митя с отцом.

Сухой человечек с высоким лбом и большими усами. Он не улыбался, но смотрел с явной гордостью: его большой умный мальчик, его прекрасный сын стоял с ним рядом! Селиванов выглядел одновременно комичным и почему-то слегка пугающим.

На третьей, выцветшей от времени, самой маленькой, юный Петр Селиванов притулился с краю в толпе сверстников – скорее всего, однокурсников. Группа человек в тридцать, десять девушек, остальные – юноши. Петя – самый тощий, мелкий, напряженный. А лицо – взрослое. «Это из-за усов», – решил Маевский.

– Простите, Петр Алексеевич, – вслух сказал он. – Я тут у вас немного похозяйничаю.

Ему не приходилось раньше заниматься обыском, но он читал, как это делается. Никита мысленно разделил комнату на квадраты и начал с письменного стола.

«Аскет», – вспомнились ему слова Гройса. Личных вещей у Селиванова было немного. Из документов – в основном старые квитанции, рецепты, выписки из медицинской карты, свидетельство о покупке недвижимости. Огромную папку с надписью «Митя», занимавшую целый ящик, Маевский изучил особенно тщательно. Здесь было всё, от дипломов до первых Митиных рисунков.

Но ничего, что могло бы объяснить самоубийство его отца. И ни одной ниточки к гадалке.

Чем дольше рылся Никита в вещах покойного, тем ярче разгоралось в нем необъяснимое, но очень неприятное ощущение.

Чудилось, будто он идет по чужим следам.

Кто-то, кажется, побывал здесь до него. Перебирал те же рисунки и документы. Выдвигал ящики. Копался в шкафу.

К концу первого часа обыска это чувство окрепло настолько, что Маевский набрал Митю.

– Митя, ты сказал, что не трогал вещи отца. Правильно я тебя понял?

– Нет, не трогал, – удивленно отозвался тот. На заднем фоне шумели голоса, кто-то бежал, хлопал дверью. – Я только взял папину записную книжку и сразу вышел. А что?

– А вот фото, – сказал Маевский, игнорируя его вопрос. – Ты брал какие-нибудь фотографии? Документы? Бумаги?

– Да нет же. Почему ты спрашиваешь?

– У меня такое ощущение, что здесь кто-то был.

Митя помолчал.

– Если только соседка, – сказал он наконец. – У Клары Аркадьевны есть ключ от комнаты. Это на случай, если папе вдруг станет плохо. Но она порядочная женщина и вряд ли стала бы рыться в его вещах. Может быть, ей хотелось забрать что-то на память? Я идиот, не догадался сам ей предложить… Что меня выставляет в дурном свете.

Ну да, ну да, сказал себе Никита. В вещах рылась соседка, а в дурном свете у нас предстает почему-то осиротевший Дмитрий Селиванов.

– Я загляну к ней, спрошу, – пообещал он.

– Дверь напротив папиной.

«Соседка? Черта с два». Маевский держал в руках общую фотографию. Квадрат картона, закрывавший ее с обратной стороны, съехал в сторону. Ненамного, сантиметра на полтора. Но Никита не мог представить, чтобы человек, у которого даже карандаши были строго одной длины, позволил себе такую небрежность.

Возле батареи стояла белая пластиковая коробка, которую Маевский просмотрел наспех. В ней были чертежи какого-то дома, образцы обивочных тканей, каталоги обоев и мебели, схемы распределения электрических розеток, планы комнат… Поначалу он решил, что это осталось после ремонта в особняке Левашовых.

Но закончив осмотр, он взглянул на коробку внимательнее.

Селиванов проработал у Левашовых четыре года. К этому времени их коттедж давно был построен и отделан.

Коробка хранится у него дома, а не в рабочей комнате.

Она стоит так, чтобы была под рукой.

Маевский вернулся к коробке, просмотрел ее содержимое тщательнее и присвистнул.

Это был дом Петра Селиванова.

Воображаемый дом.

Подробнейшие планы каждой из комнат. Цвет штор и обоев, остекление, тип паркета…

Судя по датам на чертежах, он годами обставлял свое несуществующее жилье. Гостиная, его спальня, комната Мити… Он перечерчивал и забраковывал планы. То решался на второй этаж, то отказывался от него. Менял расположение санузлов. Перемещал кухню. Вымерял площадь веранды. Наконец выбрал вариант, который его устроил, и принялся клеточка за клеточкой рисовать свою будущую жизнь.

Никита сидел над коробкой в ошеломлении. В ней хранилась большая мечта уже немолодого человека. Мечта заведомо несбыточная, потому что даже на постройку домика кума Тыквы из трех комнат требовались деньги, которых у мажордома не было и быть не могло.

Никита вытащил образцы тканей. К свернутому листу крепились отрезы размером десять на двадцать сантиметров, каждый сложен вдвое. Судя по галочкам, проставленным возле пяти из них, мажордом собирался обить свои диваны и стулья бледно-желтым флоком. Хороший выбор, одобрил Маевский. Грязь легко отмывается, и коты не дерут.

Надо было убрать образцы в коробку, но он всё сидел, бессмысленно ощупывая флоковые лоскуты, жаккардовые, велюр с тиснением и велюр без тиснения…

Как вдруг пальцы его наткнулись на лист бумаги.

Сложенная вдвое ткань образовывала подобие кармашка. Из этого кармашка Никита и вытащил документ.

«Договор от 20 апреля… Стороны договора: Селиванов Петр Алексеевич, Желтухин Егор Романович… Частный детектив, номер лицензии… Стоимость услуг… Паспортные данные…»

– Ни хрена себе, – сказал Маевский.

Предмет услуг, записанный в договоре, был тщательно вымаран. Что должен был сделать частный детектив Желтухин для Петра Селиванова?

Маевский позвонил Гройсу, но старикан не брал трубку. Никита сунул договор вместе с тремя фотографиями за пазуху, вернул коробку на место и вышел из комнаты.

Стучаться к соседке ему не пришлось. Из кухни, откуда доносился неприятный запах какого-то варева, вышла и протиснулась мимо Никиты старушка ростом ему по плечо. От нее пахло болгарской розой и говяжьим бульоном.

– Клара Аркадьевна? – вслед спросил Никита.

Старушка растерянно уставилась на него.

– Да, это я. Вы из домоуправления?

Маевский не был уверен, что в этом доме вообще есть домоуправление.

– Нет, я Митин товарищ. Митя, сын Петра Алексеевича. – Он тоже вглядывался в нее, пытаясь понять, осознает ли она, о ком идет речь, или память ее спит в коробке под батареей, рядом с несбывшимся домом Селиванова.

– Петр Алексеевич умер, – скорбно сказала старушка и поджала губы. – Что вы делали в его комнате?

– Митя попросил меня кое-что забрать. Ему самому трудно пока заходить туда… Он был очень привязан к папе.

– Привязан? – Она всплеснула короткими ручками. – Они друг друга обожали! Если хотите знать, это была самая нежная и самоотверженная любовь, которую я когда-либо встречала. – Она выпрямила спину. – Я не видела Митю. Передайте ему, пожалуйста, мои соболезнования и сожаления, что я не смогла быть на похоронах. Возраст, знаете ли…

– Митя всё понимает, – заверил ее Маевский. – Он с большим теплом отзывался о вас.

Кажется, она несколько успокоилась.

– Благодарю вас. Это ужасное, немыслимое событие. Я уверена, Петр Алексеевич не мог сделать этого осознанно, это трагическая случайность.

– Почему не мог? – спросил Никита.

В выцветших глазах отразилось удивление.

– Но ведь Митя-то жив.

Ну вот, опять. Словно Митя был железным канатом, намертво прикрепившим Петра Селиванова к грешной земле. Маевский вдруг подумал о собственном отце. Мог бы тот свести счеты с жизнью, пока жив он, Никита?

– Клара Аркадьевна, простите, вы не заходили в комнату Петра Алексеевича после его смерти?

– Ну что вы! – Она, кажется, оскорбилась.

– Я вас ни в чем не подозреваю! Просто я не смог найти кое-каких фотографий и подумал: может быть, вы взяли на память? Митя очень сожалел, что не догадался сам оставить вам что-то, что напоминало бы о его отце.

– Это не я.

– А кто? – тут же спросил Маевский.

– Мужчина, который приходил до вас. – Она сделала крошечный шаг назад, и он кожей почувствовал, что если сейчас отреагирует неправильно, она метнется в свою комнату, как мышка в норку, запрется, и он больше не услышит от нее ни слова.

– Наверное, следователь, – спокойно сказал Никита. – Он должен провести проверку перед отказом в возбуждении уголовного дела. Как он выглядел, Клара Аркадьевна?

– Ну… Чуть повыше вас, лицо невыразительное, бородка… На Чехова похож, интеллигентный такой. Пыльник на нем был темно-серый или синий, в темноте не разглядела. Не скажу, что хорошо воспитан. Здороваться его не научили.

– Должно быть, точно следователь, – повторил Никита, ни секунды не сомневающийся, что к расследованию этот гость не имел никакого отношения. – Когда он здесь побывал?

– Минуточку… В четверг, я как раз из поликлиники вернулась. Тринадцатого мая, значит.

– На следующий день после смерти Петра Алексеевича. Всё сходится.

Ничего не сходилось, и визитер этот Никите очень не нравился. Но договор этот Чехов недоделанный не нашел…

Попрощавшись с соседкой, он не вышел из квартиры, а вернулся в комнату Селиванова. Сел за стол и быстро отыскал в Сети контакты частного детектива Желтухина. С фотографии на сайте смотрел щекастый, чисто выбритый мужчина с редеющими волосами.

Маевский набрал его номер, но Желтухин не отвечал.

Позвонил Гройсу – тоже тишина.

Никита записал адрес офиса Желтухина, подумал немного и открыл на смартфоне слитую базу телефонных номеров. Что ж, Егор Желтухин заказывал на маркетплейсах картриджи для принтера, постельное белье, тапочки, варенье, туалетную бумагу, сухой бульон в порошке, мазь от грибка на ногах и еще пропасть совершенно необходимых для жизни вещей, и все они числились под его номером телефона и с адресом, на который доставляли покупки.

Никита занес и его в телефонную книжку, еще раз позвонил Гройсу для очистки совести, не получил ответа и вышел.

Офис Желтухина он отыскал с трудом. Навигатор упорно предлагал ему свернуть к пункту выдачи «Озона», потом привел к будке теплосетей, вокруг которой Маевский, как идиот, навернул два круга, потом соврал, что частный детектив сидит за желтым плексигласовым забором, хотя из-за забора доносились детский визг и крики воспитательниц. «А в моем детстве садики летом не работали», – ни к селу ни к городу подумал Маевский и рассердился на самого себя. Ну да, не работали, и отправляли тебя на лето к троюродной тетке, усатой и пахучей, как обиженный уж. Ужи выпускают от стресса едкую жидкость. От тетки постоянно пахло ужиными страхом и злостью, хотя она только и делала, что хихикала и подшучивала над ним. Тело у нее было рыхлое, и она любила поймать маленького Никиту и вжимать в себя, как в перину. Ему казалось, он вот-вот задохнется, а тетка хохотала и колыхалась. Все-таки нужен закон, запрещающий тискать маленьких детей без их разрешения. А впрочем, тетка давно умерла. Он был в третьем, что ли, классе, и, узнав о ее смерти, залился слезами облегчения. «Какой у нас чуткий сын», – торжественно сказала мать отцу, но с таким расчетом, чтобы слышал и Никита.

«У меня, может, вся сексуальная жизнь могла насмарку пойти из-за этой троюродной дуры», – подумал Маевский. С годами он совершенно уверился, что тетка делала это нарочно.

Он огляделся и заметил на торце ближнего дома табличку возле двери. «Детективное агентство “Защитник”».

– Ну наконец-то!

Но никакого конца не наступило, потому что в агентстве было тихо. Маевский напрасно раз за разом утапливал кнопку звонка, и в окно, защищенное решетками аж с двух сторон, изнутри и снаружи, вглядывался без всякого толку. Стеклянно-металлический сэндвич оказался непроницаем.

– Да черт бы тебя побрал, – в сердцах сказал Никита.

– Вы Егора Романовича ищете? – внезапно раздалось сбоку.

Никита вздрогнул и обернулся. Рядом с ним топталась худая затертая тетка неопределенных лет.

– Да, Желтухина.

– Так он сегодня уже не вернется. Он всегда в это время в тренажерный зал ходит, а потом сразу домой. Я у него в конторе убираюсь, знаю точно. Завтра приходите!

Начинало смеркаться. Маевский прикинул расстояние до дома Желтухина, сплюнул, набрал Гройса, ни на что особенно не рассчитывая, и услышал хрипловатое «Алло!»

– Михаил Степанович, наконец-то! – Он страшно обрадовался. – Я вам обзвонился. Вы не поверите! Селиванов двадцатого апреля нанял частного детектива…

Он сделал паузу, чтобы старикан прочувствовал значение этой новости.

– Илюшина? – с ужасом спросил Гройс.

Никита сбился и с мысли, и с настроя.

– Что? Какого еще Илюшина… Тьфу, нет, я без понятия, кто это такой… Желтухина, Егора Романовича.

Гройс с облегчением выдохнул.

– Однако новость и впрямь неожиданная, – с хриплым смешком сказал он. – Я тоже кое-что обнаружил, но это при встрече.

– Я около офиса Желтухина, тут его нет, говорят, уехал и сегодня уже не появится. Хочу по его домашнему адресу заглянуть. Может, он там – бухает, допустим. Я бы на его месте бухал.

– Не препятствую, – сказал Гройс и повесил трубку.

Даже не спросил, почему это Никита бухал бы, будь он частным детективом. Маевский несколько обиделся. Сначала на звонки не отвечал, затем не перезванивал… С другой стороны, Гройс есть Гройс. За восемь месяцев работы на старикана Никита убедился, что тот нашпигован секретами по самую маковку. Опять, поди, какую-нибудь хитроумную комбинацию проворачивает.

Маевский еще раз помянул недобрым словом забарахливший движок и потащился на остановку.

Он не заметил, как стертая тетка, так и перетаптывающаяся неподалеку, проводила его неожиданно цепким взглядом, достала телефон и набрала номер.

Когда он вышел из автобуса, уже стемнело. Маевский сжевал протеиновый батончик, но живот всё равно подводило. Некстати вспомнился кролик, которого Айнур тушила в грибах.

Придорожной шаурмой он побрезговал. Свернул вглубь квартала и вскоре оказался среди бурых пятиэтажек оттенка содранной болячки. Всё это, несомненно, предназначалось к сносу. Но пока здесь цвели тонкие космеи на клумбах, во дворах сушилось белье и по асфальтовому квадрату, расчерченному под остановку пожарной техники, прыгали дети – то ли в классики играли, то ли просто так.

Маевский сверился с адресом. Второй подъезд…

Он направился к подъезду, пытаясь сообразить, где окна Желтухина. Из-за угла показался бородатый курьер в фирменном желтом плаще, в кепке и с коробом за спиной. Он смотрел в телефон, и Никита подумал, что хорошо бы чувак вез Желтухину заказ, допустим, котлеты с картофельным пюре, например, двойную порцию… Во двор с противоположной стороны медленно заехала и остановилась черная машина, такая пыльная, что в сумерках казалась поседевшей от старости. С водительского места вышел хмурый мужик в кепке. Тачку свою он бросил прямо на дороге, перегородив проезд двум другим машинам. Никита покосился на этого мудака – и вдруг понял, что видит перед собой частного детектива Желтухина.

Маевский приободрился. Волшебным образом Желтухин разом утратил ореол засранца и стал похож на нормального человека, просто очень уставшего. «Взять ноль пять, – мелькнуло у Никиты. – Или даже ноль семь…»

Курьер вскинул голову, удивленно посмотрел на дом и снова уткнулся в телефон. «Не дождаться нам картошечки с котлетами», – подумал Маевский.

– Егор Романович! – позвал он. – Егор!

Желтухин обернулся к нему и прищурился. Маевский заранее начал улыбаться, и улыбка была вполне искренней: он столько времени без толку мотался по городу, что встреча показалась ему подарком небес. Их с частным детективом разделяло не больше десяти шагов. В этот момент заплутавший курьер направился к Желтухину, явно намереваясь узнать адрес. Телефона у него в руках уже не было. Короб на спине подпрыгивал с каждым шагом.

– Извините! – с сильным акцентом сказал он.

Желтухин перевел взгляд с Маевского на бородача. Курьер так разогнался, что подошел вплотную к нему. Правая его рука описала полукруг, словно он собирался дать пощечину незнакомому человеку. «Это его машину заперли, что ли?» – изумился Никита. Он вполне мог представить, что в такой ситуации и сам дошел бы до мордобоя.

Что-то мягко, как блесна, сверкнуло в сумеречном воздухе, и раздался странный чавкающий звук.

Маевский остановился. Из горла частного детектива торчала отвертка с ярко-зеленой рукояткой.

Этот жизнерадостный зеленый так прекрасно сочетался с желтой униформой курьера, что в первую секунду Никита решил, будто стал свидетелем очень глупого розыгрыша.

А потом Желтухин закричал. Он прижал пальцы к шее, второй рукой выдернул отвертку, и между пальцев у него выстрелила кровь.

– О господи, – в ужасе сказал Никита. – На помощь, кто-нибудь!

Курьер обернулся к нему. За его спиной Желтухин прошел несколько шагов почему-то вбок, на проезжую часть, и там осел на колени.

Бородач с недоумением взглянул на него, затем пожал плечами и громко сказал, обращаясь к Никите:

– Извини, пятнадцатый дом ищу, не подскажешь, куда идти? – Он говорил это и сам уже бодро двигался к Маевскому. – Пятнадцатый дом, квартира пять, весь квартал уже обошел…

Правая рука его вынырнула из кармана. В ней была зажата еще одна зеленая отвертка.

Фантасмагоричность этой картины в сочетании с озадаченным тоном курьера пригвоздили Маевского к месту. И вдруг с площадки, где прыгали дети, раздался пронзительный визг. Визжала девочка и тыкала пальцем в медленно падающего Желтухина.

Маевский разом пришел в себя.

Курьер был уже в пяти шагах, по-прежнему просительно улыбаясь и повторяя про пятнадцатый дом. Никита сорвался с места и побежал.

Он несся не разбирая дороги и отчетливо слышал топот шагов за спиной. Эта безумная сволочь мчалась за ним. Маевский оглянулся и едва не заорал. Больше всего его поразило, что лжекурьер даже не сбросил свой короб.

Никита бежал так, как не бегал уже очень давно, может быть, вообще никогда, кроме того случая, когда их с Гришей вытащили из машины и дали очередь из автомата в воздух. Нет, даже и тогда ему не было так жутко. Курьер отставал совсем немного, и Маевский отчетливо понимал, что спасаться в местах скопления людей бесполезно. Бородач полезет за ним куда угодно, и в толпу, и в автобус… Так что Никита просто бежал изо всех сил. Главное – оторваться.

Он свернул в какой-то сквер, из-под ног у него прыснули мелкие собачонки, вслед раздался лай и возмущенные крики. Из сквера – через дорогу, затем в арку, пробежать насквозь девятиэтажку и вдоль дороги чесать по прямой. Где здесь опорный пункт? Должна же хоть где-то в этом районе быть полиция!

В горле у Никиты свистело, и когда остро кольнуло в боку, он понял, что ему хана. С боком далеко не убежишь. Углядев на обочине кирпич, Никита схватил его, отбежал к столбу, прижался к нему спиной и приготовился отбиваться от отвертки.

Курьера не было. Редкие прохожие старательно отводили глаза. Только какой-то ребенок из коляски помахал ему ладошкой.

Маевский, тяжело дыша, сполз вниз, не выпуская кирпича, и плюхнулся во влажную траву.

Господи, ну и марш-бросок.

Он вытащил телефон.

– Михаил Степанович, слушайте внимательно…

– Почему ты хрипишь, голубчик?

– Слушайте! – повысил голос Никита, и старик замолчал. – Желтухина убили. На моих глазах. Двадцать минут назад. Пытались и меня. Я удрал.

– Где ты сейчас?! – перебил Гройс.

– Без понятия. Не в этом дело. Желтухин что-то знал. Я вам скину адрес офиса. – Он говорил отрывисто, словно выхаркивая слова. – Езжайте туда. Безоружным не вздумайте. Возьмите с собой кого-то. Он отверткой убил детектива. Надо внутрь попасть. Найти, что он делал для Селиванова. В договоре сказано про наружное наблюдение. За кем-то он следил.

– Я тебя понял, – на удивление спокойно отозвался Гройс.

– Не вздумайте один! Михалстепаныч! Он отмороженный напрочь. – Маевский вспомнил отвертку, торчащую из шеи Желтухина, и его чуть не вырвало.

– Я сделаю, как ты сказал. Куда ты дальше?

Никита перевел дух.

– Щас такси вызову через приложение – и к вам.

– Ожидаю тебя, – коротко сказал Гройс и отключился.

* * *

Только временным умопомрачением Никита позже мог объяснить то, что он сказал Гройсу. Сидя в такси, он понемногу пришел в себя – и ужаснулся. Куда он отправил старика? Было ясно как день, что Гройс никого с собой не возьмет. Где он найдет сопровождающего для такой экспедиции в одиннадцатом часу вечера? Из оружия у старика только палка. И как должен Гройс попасть в офис частного детектива? Повозиться с отмычкой, а приехавшей по вызову вневедомственной охране лучезарно улыбнуться? Найти тетку-уборщицу и отобрать ключ у нее?

Совсем тошно Маевскому стало, когда Гройс перестал отвечать на звонки. Никита набирал его четырежды, отправил три эсэмэмски и пал так низко, что записал голосовое сообщение в ватсап. Голосовые старик не выносил. Никиту не оправдывало даже то, что в очередном приступе самобичевания он вообразил, будто Гройс за неимением нормальных помощников возьмет с собой Айнур. Распоряжения старикана девушка выполняла неукоснительно. Никита не знал, как они познакомились, но подозревал, что за этой исполнительностью скрывается какая-то непростая история.

– Езжай по выделенке, торопимся, – наклонившись к таксисту, хрипло попросил Никита.

– У меня для выделенки нет прав, – возразил тот.

– Черт с ним! Езжай без прав, штрафы я оплачу!

– Оплатит он, ага.

Водитель как ехал в общем потоке, так и продолжал. Маевский избил бы его, если бы это помогло быстрее добраться до офиса частного детектива. Как назло, они застряли в пробке на отрезке, где до ближайшей станции метро было двадцать минут ходьбы. Никита не мог даже выпрыгнуть на обочину и добежать до подземки, чтобы опередить Гройса.

Они добрались только в начале двенадцатого.

Из окон желтухинского офиса сочился слабый восковой свет. Никита вывалился из такси, взлетел по ступенькам – и дверь распахнулась ему навстречу.

В освещенном проеме стояли двое. Маевский успел подумать, что ему хана и он это заслужил, потому что отправил бедного старика прямо в лапы этим упырям. Но тут из-за широких спин раздался спокойный голос:

– Что там, друзья мои? А-а, это мой мальчик. Пропустите его, будьте любезны.

Никиту охватило такое облегчение, что он простил Гройсу даже мальчика.

– Как вы… – Он обвел взглядом помещение. – Как вам удалось…

Доплелся до стула, сел и выдохнул. Сердце колотилось как бешеное.

Что-то звякнуло. Никита поднял голову и увидел, что перед ним на столе стоит стакан с янтарной жидкостью.

– Коньяк паршивенький, – заметил старик. – Но хорошо хоть такой нашелся. Спасибо покойному. Он точно погиб?

– Не точно, – сказал Никита, помолчав.

К нему только сейчас возвращалась способность соображать, а вместе с этим уходила лихорадочная энергичность. Он обмяк, как проколотый воздушный шарик.

От коньяка по венам побежало успокоительное тепло. Он будто хлебнул из ведра с валерьянкой.

– Иржик, можно тебя на минуточку? – позвал старик.

Человек, которого он назвал смешным именем Иржик, подошел к ним. У него было плоское смуглое лицо. При близком свете настольной лампы на нем обнаружились мелкие шрамы, белые и змеящиеся, как корешки. Никита не хотел даже задумываться, при каких обстоятельствах можно было заполучить такие рубцы.

– Иржик, будь добр, дай оценку ситуации. Никита, что ты видел?

Маевский вкратце пересказал сцену возле дома Желтухина.

Плосколицый Иржик присел на корточки.

– Покажи на мне, куда пришелся удар.

– Между ухом и подбородком, слева от кадыка. – Никита ткнул в то место, куда Желтухину вонзили отвертку.

– Крови много было?

– Забило фонтаном. Он отвертку вытащил…

Иржик повернул плоское лицо к Гройсу.

– Без шансов, Михаил Степанович. Артерия. Он умер за три минуты. Если только скорая не подъехала через полторы… Фантастика, я считаю.

– Фантастика, – согласился Гройс. – Опиши убийцу, Никита.

– Среднего роста. Может, чуть повыше меня. Лицо узкое. Но у него сверху кепка, снизу борода, я ничего толком не разглядел… И во дворе темно было. Зато я его любимый цвет знаю. – Он нервно ухмыльнулся.

– Какой?

– Зеленый. Он за мной со второй отверткой гнался, такого же цвета. Дичь какая-то… Бегает он быстро, вот что еще. Я каким-то чудом от него оторвался.

– Или он сам тебя отпустил, – задумчиво проговорил старик.

Это предположение Маевскому очень не понравилось.

– Я, может, мировой рекорд побил, – неприязненно сказал он. – А вы все мои заслуги обнуляете.

На ворчание Никиты Гройс не обратил внимания. Он отошел к двум мордоворотам и что-то им говорил. Те синхронно кивнули и, не попрощавшись, ушли. Старик запер за ними дверь.

– Куда они? – без особого интереса спросил Маевский.

– Надо думать, по домам.

Никита так и взвился.

– Вы их отпустили? А мы?

– А мы здесь сами разберемся, – заверил Гройс. – В этом они не помощники. Хорошие ребятки, но у них своя сфера деятельности, и довольно узкая.

Маевский даже не собирался интересоваться этой узкой сферой деятельности.

– Весь архив у Желтухина в компьютере, – продолжал Гройс. – Вот единственное, что мне удалось найти. – Он показал Никите обычную школьную тетрадь на сорок восемь листов, причем Маевского неприятно поразило, что тетрадь была точно такого же цвета, как и рукоятка отвертки: ярко-зеленого. – Допускаю, что Желтухин хранил документацию в своей квартире, как поступает один мой знакомый частный детектив… Но надеюсь, что нет. Туда будет намного сложнее проникнуть.

– А сюда вы как попали?

Старик отмахнулся, словно вскрыть замок на двери в офис было плевым делом.

– Компьютер, естественно, запаролен. Умеешь ли ты взламывать коды, сударь мой?

– Издеваетесь?

– Так я и предполагал…

Гройс позвонил кому-то и коротко поговорил, причем Маевский даже не смог угадать пол его собеседника. Разговор велся очень странный. Старик быстро протараторил про какие-то гнезда, певчих птиц и закончил словами: «На лирику хватит, большего не обещаю», – что совсем уже не лезло ни в какие ворота.

Отложив телефон, Гройс ласково сказал:

– Ну вот, скоро помощничек приедет. Попробуем разобраться, на что Петр Алексеич подрядил этого бедолагу.

Маевский лег на пол, закинул руки за голову и стал смотреть в потолок. После коньяка его обычно клонило в сон, но сейчас спать не хотелось. Милый парень Митя Селиванов, будущее математическое светило, втянул их в какую-то дрянную историю.

– Светило втянуло, – вслух сказал он. – Говорил я, не стоило за это браться!

Ничего подобного он не говорил. Наоборот, обрадованно помчался исполнять распоряжения Гройса, точно щенок за брошенной палочкой. Движухи захотелось идиоту.

Однако любопытно, что за помощник должен явиться по вызову Гройса…

Никита представил бледного парня в черном спортивном костюме с капюшоном, глубоко надвинутым на лицо. И тут в дверь постучали, выбив сложную дробь.

– Он в соседнем подъезде, что ли, живет? – изумился Никита, поднимаясь.

– Так пробки рассосались, всю Москву за полчаса можно проехать…

Старик отпер дверь, и в комнату вошел человек.

«Ни фига себе», – мысленно сказал Маевский.

Перед ним был холеный мужчина лет пятидесяти, полноватый, с той благожелательностью на лице, которая дается свыше только после десятилетий спокойной сытой жизни, лишенной тревог. В Амстердаме Никита встречал такие физиономии, да и те по большей части были укуренные. В России – никогда.

Одет мужчина был примечательно. Синие джинсы с потертостями, канареечная футболка, а поверх футболки – кофта толстой вязки из квадратов синего и зеленого оттенков. Причем с первого взгляда становилось ясно, что вязала эту кофту не бабушка, а если и бабушка, то подрабатывающая в свободное от огорода время на Диора. Яркостью облачения гость мог соперничать с попугаем Прохором. Шею украшал рыжий шейный платок с бегущими лошадьми.

В Никитином детстве такого хлыща отдубасили бы всем двором. Здесь же гость огляделся, явно чувствуя себя вольготно, и сказал хорошо поставленным голосом:

– Приветствую, Михаил Степанович. Чудный вечер, счастлив вас видеть.

– Толенька, голубчик! Рад, очень рад!

Они обнялись. Маевскому Толенька отвесил изящный полупоклон и больше не обращал на него внимания.

– Я так понимаю, только вход?.. – спросил он, усаживаясь за компьютер.

– Не исключено, что внутри тоже придется повозиться, – ответил Гройс. – Мы пока не знаем, что ищем.

– Я вас услышал.

Щегол присоединил к компьютеру какую-то коробочку и включил его. Гройс опустился на стул рядом с Никитой.

– Как думаете, до утра справится? – тихо спросил Маевский, взглянув на часы.

– Прошу, Михаил Степанович, – сказал Щегол. – Давайте посмотрим, есть ли здесь что-то полезное для вас.

Никита тоже подошел, хоть его и не звали. Щегол уже щелкал мышью по желтым папкам.

– Договор заключен двадцатого апреля, – подал голос старик. – Фамилия – Селиванов. Подожди, так вот же он, последний!

В папке хранились фотографии и отчеты.

– Толя, я не советую тебе на это смотреть, – вдруг сказал Гройс.

Щегол немедленно поднялся, прижал ладонь к сердцу:

– Тогда до встречи, Михаил Степанович. Если понадоблюсь, звоните.

И исчез.

Весь его визит занял семь с половиной минут.

– Что за тип такой удивительный? – не выдержал Никита.

Старик поднял на него недоуменный взгляд:

– Что за тип? Ты о ком?

Маевский молча кивнул, принимая к сведению: не было здесь никакого типа.

– Давай поглядим, что ты, милый, нашел для Пети, – пробормотал Гройс, выводя снимки один за другим на экран.

Из договора и двух приложений стало ясно: Желтухин должен был проследить за неким Александром Пономаревым. Что частный детектив добросовестно и проделывал в течение трех недель. Отчеты о слежке отправлялись к Селиванову каждые три дня.

Объем работы, проделанный Желтухиным, был огромен. Он следовал за Пономаревым неотступно, фотографируя всех, с кем тот встречался. Ему удалось одну из встреч даже записать, пусть только в обрывках разговора.

– Вот куда ушли деньги на Митин отпуск, – пробормотал Гройс. – Ты посмотри, сколько он всего провернул.

Лица, лица, лица… В фотоотчетах было не меньше сорока человек. Имена не подписаны. То ли Селиванов не видел в этом необходимости, то ли Желтухин не успел выполнить часть его поручения.

Пономарев, объект слежки, оказался неприметным мужчиной лет тридцати. Узкое лицо, бородка, одежда неброская: рубашки в мелкую клеточку, джинсы, кроссовки…

Один из снимков Гройс вывел крупно на экран. Пономарев невидяще смотрел в кадр.

У Никиты возникло ощущение, будто он проглотил кубик льда.

– Это он, Михаил Степанович… – Голос предательски дрогнул.

– Кто?

– Курьер. Тот, который убил Желтухина. Я его не сразу узнал, он везде разный.

– Господь всемогущий! – ахнул Гройс. – Никитушка, ты уверен?

Маевский кивнул.

– Соседка Селиванова описала человека, который был до меня в его комнате. Это Пономарев. Она сказала: «Интеллигентный такой, на Чехова похож».

– Ни интеллигентности, ни сходства не наблюдаю, – возразил Гройс.

– И всё же приметы совпадают. Рост, возраст, бородка. Сейчас, когда вы фото приблизили, я глаза узнал. Он, конечно, был в бороде до ушей, но я уверен, это он.

– Вот так номер, – медленно проговорил Гройс. – И на какой же ниве трудится этот занятный субъект? – Он порылся в записях Желтухина. – Ага, вот, нашел… Креативный продюсер телекомпании «Гроза». Ладно, Никита, с этим мы разберемся позже. А сейчас, я полагаю, нам пора.

Порывшись в ящиках, старик отыскал флешку и скопировал содержимое папки. Затем вытащил прозрачный пузырек с распылителем и тщательно обрызгал всё, от компьютерной мыши до стаканов. Спинку стула, за которую брался Маевский, тоже обработал, – а Никита о ней и думать забыл. Выключил системный блок и огляделся:

– Всё, уходим. Только выгляни в окно, не болтается ли кто поблизости.

В соседнем квартале поймали такси.

– Сегодня у меня переночуешь, – распорядился старик. – Надо понять, с чем мы имеем дело.

Войдя в комнату, Никита рухнул на топчан и мгновенно уснул, даже не раздеваясь.

Проснулся он от клекота попугая. Комнату заливало солнце. В его сонном мозгу возникло видение: Прохор, растопырив крылья, пытается защищать старика от кинжала наемного убийцы. Кинжал, господи, бред какой… Однако Маевского вынесло из комнаты, и только увидев Гройса перед зеркалом в ванной комнате, он пришел в себя.

Старикан в длинном, до пят, темно-синем халате расчесывал седую шевелюру. По краю ванны топтался Прохор. Лапа у него то и дело соскальзывала, и тогда Прохор взмахивал крыльями и отчаянно бранился.

Закончив, Гройс продул расческу и обернулся к Маевскому.

– Вы что, не ложились? – ужаснулся Никита.

– Мог бы проявить и больше деликатности. Сказать, что я прекрасно выгляжу, пожелать мне доброго утра… Впрочем, переживу. Я кое-что обнаружил в ходе своих ночных изысканий.

Не дожидаясь ответа, Гройс пошел в гостиную. Маевский, потирая глаза, потащился за ним.

Стол был завален распечатанными фотографиями из папки Желтухина.

– Я вчера не успел с тобой поделиться, – начал Гройс, опускаясь в кресло. – Помнишь таролога Марианну? Ее настоящее имя – Ольга Воденникова. Она была убита одиннадцатого мая, вечером. Зарезана, если это имеет значение.

– Одиннадцатого? Накануне самоубийства Селиванова?

Старик кивнул.

– Кроме нее, в тот же день были убиты известный экстрасенс и гадалка – имя ее ты вряд ли когда-либо слышал. Одна зарезана, второй застрелен.

– Из наградного «Бердыша»? – вырвалось у Маевского.

Гройс внимательно посмотрел на него.

– У меня нет таких сведений. Однако ход твоих мыслей мне понятен, особенно с учетом того, что Селиванов нанял частного детектива, как я выяснил, изначально для слежки за Ольгой Воденниковой.

Он выложил перед Никитой фото миловидной светловолосой женщины. Маевский не дал бы ей и сорока. Худощавая, мелкая, как воробушек. Волосы убраны в хвост, лицо без косметики; джинсы, короткий свитерок…

Прохор с шумом опустился на стол и пытался сцапать фотографию, но Гройс махнул на него газетой.

– Пр-р-ропади пр-р-ропадом! – обругал его попугай и перелетел на искусственное дерево в углу.

– Я уже списался с хозяйкой дома. Левашова подтвердила, что это Марианна. Но обрати внимание, как действовал Желтухин: он проследил за Воденниковой, а затем переключился на Пономарева. Детектив тщательно фиксировал все его встречи, и эти отчеты постоянно отправлялись Селиванову. Кто-нибудь из этих людей тебе знаком?

Маевский перебрал фотографии. Пономарев рядом с полной, просто одетой женщиной. Молодым парнем с нечистым лицом. С мужчиной в длинной кожаной куртке, лет тридцать как вышедшей из моды. Снова женщина, молодая, с тщательно уложенными волосами. Никита просмотрел все снимки и отрицательно покачал головой:

– Нет, никого из них никогда не встречал.

– Я воспользовался самым простым поиском по картинкам. – Гройс повернул к нему монитор. – Взгляни. Это база агентства по подбору персонала «Кратово-лайф». А это один из тех, кого срисовал Желтухин. – Он помахал снимком мужчины в куртке.

Маевский подался к экрану:

– О, водила!

– Именно так. Семенчук Павел Григорьевич. Теперь эта милая дама…

Гройс открыл следующую вкладку, и Никита увидел полную женщину. Подпись гласила: «Белякова Надежда Викторовна, горничная». На сайте агентства она была сфотографирована в макияже и с укладкой, а на фото частного детектива – в какой-то куцей курточке, Никита даже не сразу понял, что это один и тот же человек.

– Не стану утомлять тебя дальнейшей демонстрацией, – сказал Гройс. – В папке Егора Романовича тридцать семь человек, с которыми за три недели встречался этот самый Пономарев. Из них восемнадцать я нашел в базах люксовых агентств по подбору персонала. Повара, водители, горничные, садовники, личные массажисты, кухарки и даже дворецкий.

– Как Селиванов?

– Да. Кроме них, я обнаружил четверых тарологов и одного психолога из частного медицинского центра. Фотографии на их сайте сто лет не обновлялись. Полагаю, род деятельности психолога изменился, и он занимается теми же эзотерическими практиками, что и наша лже-Марианна. Итак, разнообразные мелкие мошенники и обслуживающий персонал при состоятельных согражданах – вот контингент, который интересовал Пономарева. Встречи длились в среднем не больше пятнадцати-двадцати минут. Короткий разговор, часто – на улице, даже не в кафе, и они расходились. На что это похоже, по-твоему?

– На обмен информацией, – пробормотал Маевский. У него начала болеть голова.

– И не только. Обрати внимание…

Гройс вывел на экран фото, сделанное Желтухиным. Пономарев протягивал Беляковой конверт.

– Обмен информацией и денежными средствами, – дополнил Маевский.

– Если, конечно, в конверте деньги, а не споры сибирской язвы. Забыл сказать: среди фигурантов расследования есть занятная дама. Вот она, голубушка.

Гройс, как игральную карту, выложил перед Никитой фотоснимок.

Женщина лет пятидесяти, плечистая, с угрюмым невыразительным лицом. Редкие короткие волосы. Обвисшая кофта на пуговицах, разношенные кеды, нелепая джинсовая юбка на комковатых бедрах…

– Какая-то тетка с рынка, – пробормотал Никита.

– Эта, как ты выразился, тетка с рынка является коллегой Пономарева. Позволь тебе представить: Марина Бурова – еще один креативный продюсер телеканала «Гроза». Вот с ней-то он как раз встречался в кофейне. Желтухину удалось подобраться к ним и кое-что подслушать. Здесь есть записи, но их надо расшифровать, я пока не успел… Предполагаю, Никита, все люди, с которыми виделся Пономарев, шпионят для него в домах своих нанимателей. Вряд ли он дает им инструкции по чистке обуви и обслуживанию автомобилей. Я, правда, не вполне понимаю, что он затем делает с этой информацией… Ясно одно: Айнур надо срочно вытаскивать. Во-первых, мы выяснили всё, что нужно, о тарологе, а во-вторых, Петр Алексеич влез с головой во что-то очень нехорошее. Я, собственно, ждал твоего пробуждения, чтобы ты ее забрал оттуда. – Он позвонил и сказал не терпящим возражений тоном: – Айнур, твоя работа у Левашовых закончена. Через час тебя заберет Никита. Он позвонит, когда будет подъезжать. Собери вещи и будь готова…

– Не сегодня, Михаил Степанович, – перебила девушка.

– Что, прости?

– Я никуда отсюда не поеду. Замороженные супы есть в морозилке, их только в холодильник на ночь поставить, они к утру оттают.

– Айнур, какие еще супы! – рявкнул Гройс. – На Маевского вчера покушались. А перед этим на его глазах был зарезан детектив, которого нанял Селиванов. Убит, понимаешь? Ты в опасности, здесь не о чем спорить.

– А мы и не спорим. – Голос Айнур звучал твердо и спокойно. – В доме странное творится. Здесь что-то не в порядке. Вам нужно было выяснить, что происходит? Я выясню. Через два дня, когда мне дадут выходной, буду у вас с отчетом.

– Кто тебе даст выходной? – обалдело спросил Гройс.

– Анастасия Геннадьевна. Извините, мне пора. Не беспокойтесь, Михаил Степанович, всё будет нормально.

В трубке запищали гудки.

– Вот же безмозглая овца! – Никита еще не видел Гройса в таком гневе. – Это не девчонка, а какая-то, я даже слова приличного подобрать не могу…

– Пр-р-роститутка? – несмело предложил попугай.

– Замолчи, Прохор!

– Кр-р-рутись! Кр-р-рутись!

– Я тебе голову сейчас откручу!

Маевский, который чувствовал себя так, словно ему голову открутили накануне и всю ночь набивали об стенку, не выдержал:

– Простите, Михаил Степанович, я кофе сварю. Думаю, за Айнур сегодня ехать бессмысленно.

Глава четвертая

Загородный дом у Левашовых был приличный, не поспоришь. Но Айнур видала дома и побогаче. Однажды ей довелось работать у очень набожного человека, который жил, считай, собственным селом: на территории было три десятка строений разнообразного назначения, магазин, конюшня, своя церковь, тренажерный зал и бассейн, причем с чашей на сто метров, а не на двадцать, как у некоторых, которые деньги считают.

В этом бассейне набожного человека и утопили.

Но об этом Айнур вспоминать не любила.

Она вообще не любила вспоминать. Мыслями о прошлом тешатся одни старики, страдальцы и поэты. Лишь иногда, перед сном, позволяла себе приоткрыть маленькую дверцу и увидеть в щелочку белесое солнце, расползающееся по небу, жесткую, как щетина, высохшую траву, воздух, звенящий от зноя. Когда говорят, что воздух звенит, не представляют, что это на самом деле за звук. Он льется сквозь тебя, как солнечный свет сквозь стекло. И ты звенишь.

Только раз Айнур смогла испытать схожее переживание.

Михаил Степанович попросил сопровождать его вечером на концерт. Айнур вопросов не задавала: на концерт так на концерт. Приготовилась, что будет тоска.

Первые десять минут она действительно томилась, разглядывала музыкантов. А потом за фортепиано сел пожилой бесцветный мужчина с массивной головой и сразу заиграл…

Она оцепенела. Снова отец нес ее, маленькую, на плече, одуряюще пахла разогретая трава, взмывал и падал стрекочущий хор кузнечиков, а невдалеке пасся табун, и одна лошадь, гнедая в рыжину, всё поднимала голову, смотрела на Айнур и перебирала тонкими, как струны, ногами.

Айнур не могла сказать, сколько длилось выступление. Когда настала тишина, ей показалось, что у нее в голове что-то лопнуло. Что она оглохла и больше не услышит ни звука, и это милость божья: лишить человека слуха, чтобы последним впечатлением стала такая музыка.

Но тут зал взорвался аплодисментами, и она осознала себя в кресле, вцепившейся в подлокотники. Словно ее из космоса закрутило и швырнуло обратно в душный зал. По щекам текло, и по шее текло, и даже кружевной воротник блузки, подаренной Михаилом Степановичем, оказался мокрым насквозь.

Больше Айнур с Гройсом не ходила в консерваторию. Сколько тот ни приглашал, отказывалась наотрез. Когда Михаил Степанович попросил объяснений, Айнур не стала говорить, что у нее сердце разорвется, а просто ответила, что музыка ей не нравится и с надушенными старухами вокруг перебор.

* * *

– Айнур? Чо за имя? Ты татарка, что ли?

– Я уйгурка, – застенчиво улыбнулась Айнур.

Ей нужно расположить к себе этих людей. Значит, улыбаемся и краснеем.

– Уйгурка? Из Уйгурии, значит? Это где такая страна?

Женщина лет сорока с цепкими голубыми глазами навыкате бесцеремонно разглядывала девушку. Пощупала рукав ее вышитой туники, словно приценивалась. Обошла кругом, качая головой.

– Это не страна, Ира, это область, – вмешалась вторая женщина, сидевшая за столом.

Бледная, глаза темные, провалившиеся, – болеет, что ли? Волосы убраны под серый платок. Цвет этот ей совсем не шел, как не шла и хлопковая черная блуза, застегнутая под горло.

– Мы жили в Казахстане, – объяснила Айнур. – Потом с семьей переехали в Москву.

– Понятное дело, все в Москву лезут, – бойко закивала голубоглазая.

– Из Челябинска, например, – непонятно дополнила бледная.

Ирина посмотрела на нее без всякой приязни.

– Пока мы без батлера, я здесь за старшую, – обернулась она к девушке. – Инструкции тебе выдам. Клювом не щелкай! Повторять не разбегусь. Работала раньше?

– В отелях только, – соврала Айнур.

– Здесь тебе не отель, – отрезала та. – Порядки другие. Налажаешь – сразу пинком под зад.

– Тебя Анастасия Геннадьевна наняла? – вступила бледная, и снова Айнур показалось, что этот простой вопрос сбил с Ирины спесь.

Она закивала. Ее действительно сначала проводили к хозяйке дома. Сказочно прекрасная женщина, как модели с обложек журналов. Лицо точеное, глаза зеленые, волосы золотые. Раньше Айнур все женщины с золотыми волосами казались красивыми. Пахло от хозяйки райскими садами и немножко ванилью.

Левашова пристально, не скрываясь, рассматривала Айнур, брала за руки и называла деточкой. Голос певучий, улыбается, а в глубине зеленых глаз прячется что-то острое, словно колючая тварь на дне морском. Потом она отправила Айнур в Синий дом, который оказался зеленым, и сказала, что Ирочка ей все объяснит, а пока можно идти в кухню, у горничных как раз обед.

Кому Ирочка, а кому Ирина Сергеевна Мукосеева. Гладкая тетка, фигуристая, плотная. Черные кудри забраны в высокий хвост. Одета просто: белая футболка, синие штаны, но футболка не мешком, а в облипку. Талия тонкая, осиная, а бедра широкие, и задница формой на репку похожа.

А вот руки у Ирины были изящные. Ногти длинные, ровные, покрыты жемчужно-розовым лаком.

Бледную женщину звали Валентиной. «Просто Валя», – представилась она. «А чего это ты демократию разводишь, Валентина Тимуровна? – удивилась Мукосеева. – Ты для того, что ли, сракой кверху тут ползаешь с утра до ночи, чтобы всякие сикильдявки тебя Валькой кликали, как собачонку? – И, обернувшись к Айнур, сказала с ухмылкой: – Зови ее госпожа Романенко, ясно тебе?»

Валентина в спор вступать не стала, сказала только: «Уймись, Ир. Дедовщины нам еще не хватало после всего, что случилось». – «Насчет дедовщины не знаю, а порядок должен быть!»

Может, и разгорелась бы ссора, но тут от дверей спросили неглубоким баском:

– Прием и обучение новобранцев? Приятного, кстати, аппетита, девушки.

– Здравствуйте, – шепнула Айнур.

Кореец. Невысокий, коренастый, с круглой, как кастрюля, наголо обритой головой. «На хирурга похож», – подумала она. В высоту и в ширину одинаковой длины. Лицо плоское, дружелюбное.

– Это наш повар, – сказала Валя. – Коля Ким.

– Для тебя – Николай Степанович, – процедила Ирина.

Коля Ким от отчества тоже отказался, спросил, как зовут новенькую и какие на нее возложили обязанности.

– Нам в помощь выдана, – пожаловалась Ирина. – Как будто мы сами не справляемся!

– Ну, если бы мне помощника дали, я бы возражать не стал. Ладно, девушки, успехов в труде!

Он помахал рукой на прощанье. Левое запястье плотно обхватывали четыре браслета: три черных, один ярко-голубой.

Вопреки обещанию Мукосеевой, инструктировала девушку Валентина.

– Не обращай внимания на Ирину, – сказала она, когда они остались одни. – Она человек бойкий, с активной жизненной позицией. Но в глубине души незлой.

«Пока до той глубины души доберешься, весь измажешься», – мысленно возразила Айнур. Вслух заверила, что не обижается.

– Телефон тебе каждое утро перед работой нужно сдавать на пункт охраны. Наверное, не нужно объяснять, что если застанут с другим телефоном в доме, тебя не просто выставят, а будут последствия. Какие – не знаю, у нас прецедентов не было. Но проверять не советую. Пойдем, покажу, с чего ты начнешь. – Она выставила перед Айнур батарею моющих средств. – Закономерность такая: чем темнее флакон, тем ядренее то, что в него налито. Если возьмешь этот черный, разъест и стеклокерамику, и металл. У нас половина кухонной техники из металла. Для нее – только светлая бутыль. Теперь пойдем, покажу твой фронт работы. Начинаешь с санузлов. Туалеты, душевые кабины, ванны. Помыла – перчатки выкинула. Затем – кухня. Если хорошо себя зарекомендуешь, тебя поставят на хозяйские спальни.

– Как Ирину Сергеевну? – наивно спросила Айнур.

Валентина покачала головой:

– Ты учти, она – не просто старшая горничная. Анастасия Геннадьевна ее любит. Ирина делает ей укладки, маникюр, может даже лицо нарисовать при необходимости… ну, мейкап, понимаешь? Массаж опять-таки. Она больше камеристка, чем горничная. Знаешь такое слово – камеристка?

– В книжке читала, – кивнула Айнур. – «Три мушкетера».

– У нас сейчас всё немного наперекосяк, – продолжала Валентина, – потому что нет батлера. Раньше он отдавал распоряжения, а теперь мы сами за всё отвечаем. Но я думаю, ты сориентируешься. Если сомневаешься, лучше спроси меня. Есть три правила: стирка – полностью на Ирине. Анастасия Геннадьевна не любит, когда трогают ее личные вещи.

– А если мне нужно в ванной сделать уборку, а на полу белье валяется? Можно взять и положить в бак?

– Хороший вопрос, молодец. Можно. Правило второе: все предметы после твоей уборки должны стоять на прежних местах. Я не про мусор, понятное дело. Ты поняла, Айнур? Мыльница – справа, а не слева. Ирригатор – на полке, а не перед зеркалом.

– Я постараюсь.

– Третье правило: чистящие порошки с запахом в хозяйских помещениях не использовать. В санузлах – тем более.

– А как же запах чистоты? – вырвалось у Айнур.

Валентина посмотрела на нее внимательнее.

– Это нынче горничных в отелях такому учат? Да, после твоей уборки должен оставаться запах чистоты, ты права. Поэтому есть одна хитрость. – Она поднялась и сняла с полки зеленый флакон с распылителем. – В каждой комнате, которую ты обработала, побрызгай этой штуковиной. Обычный освежитель, но запах у него стойкий и приятный. Анастасии Геннадьевне и Александру Ивановичу очень нравится.

Айнур обратила внимание, что каждый раз Валентина называет хозяев уважительно, полными именами.

– Здесь везде прослушка? – напрямик спросила она.

– Что? Нет, с чего ты взяла? Здесь и камер внутри нет. Если тебя взяли в дом, значит, доверяют. У нас однажды, давно еще, до Коли, была история: повар вышел из туалета – и сразу к плите. Гостья увидела, доложила Александру Ивановичу. Знаешь, сколько ему дали времени, чтобы собрать вещи?

– Нисколько, – подумав, сказала Айнур.

– Верно. Вышвырнули тут же. А вещи потом прислали, в мусорных пакетах. Повар, который руки после туалета не моет, – это свинья. Я надеюсь, ты чистоплотная девочка. – Она оглядела Айнур. – Я бы посоветовала тебе надеть рабочий комплект. Он в твоей комнате. Если ты здесь приживешься, Анастасия Геннадьевна может сделать послабление и разрешить носить свое.

Айнур догадалась, что на Валентине как раз и есть рабочий комплект. Он превращал ее в невидимку.

Это правильно, подумала она. Горничные и должны быть невидимыми. Как будто чистота появляется по мановению волшебной палочки.

Напоследок Валентина предупредила, чтобы Айнур была осторожна со статуэтками и вазами.

– Вокруг тебя вещи, которые стоят просто дорого и очень дорого, – сказала она. – На глаз ты их цену не определишь. Поэтому если Ирина отправит тебя, например, в гостиную, будь очень аккуратна. Понимаешь?

– Я буду очень стараться, – в третий раз заверила Айнур.

Для начала она повторила про себя полные имена. Чтобы, не дай бог, не оговориться.

Ирина Сергеевна Мукосеева. Просеют муку через сито, испекут пирог, и будет он румяный и пышный, как старшая горничная.

Валентина Тимуровна Романенко. Девушки о своих романах гадают на ромашках. Лепестки такие же смятые, как Валентина.

Николай Степанович Ким. Ким – он и есть Ким, тут и запоминать нечего.

Охранников, которых было двое, звали Бурдонов и Кривец. Они и выглядели соответствующе. Имен им, кажется, вовсе не полагалось. Почему-то именно сегодня они дежурили вдвоем, хотя обычно, как сказала Валя, в будке сидит кто-то один.

Перед входом в дом Айнур проверили ручным металлодетектором. Пока все выглядело традиционно. Пронести с собой телефон или камеру – смерти подобно. Убить не убьют, Александр Иванович Левашов – приличный человек, а не бандит, у него то ли пять, то ли шесть санаториев в Подмосковье и где-то на море… Но в одном из мест, где ей довелось работать, девчонке-уборщице сломали обе руки. Правда, та хозяйские шмотки мерила, включая нижнее белье, и селфи делала. Кривлялась перед зеркалом в пеньюаре, а фотки сразу выкладывала в соцсети. Ну и докривлялась: прослушала шаги охраны.

Оказывается, Гройс договорился, что каждый день ее будут оставлять в комнате самоубийцы одну. Узнав об этом, Айнур в очередной раз благословила старика и произнесла короткую молитву во здравие Михаила Степановича. Целый час – одна, в пустой маленькой келье!

Здесь было тихо. Вещи не голосили, не кидались в глаза. Правда, полка заставлена книгами, но корешки батлер обклеил желтоватой бумагой. Айнур восхитилась этой его идеей. Глупо, что он покончил с собой. Человек, догадавшийся сделать так, чтобы много разных книг пели одну ноту, заслуживал достойной смерти.

* * *

Ирина Мукосеева прошлась по комнатам, обдумывая, что лучше использовать.

Накануне хозяйка вдруг сказала небрежно, как бы между делом:

– Кстати, я тебе в помощницы взяла новую девочку. Завтра придет. – И рассмеялась, увидев ее лицо. – Ирочка, не ревнуй! Она не настоящая горничная. Ну то есть как… Настоящая, но это для прикрытия.

И рассказала, зачем на самом деле понадобилась «новая девочка».

Ирина ахала и повторяла: «Как вы это только придумали, Анастасия Геннадьевна, вы невероятная, защищаете своих близких, как медведица…» А про себя думала: это ж какие завихрения надо иметь в мозгу, чтобы так бояться покойника. Ее дядька повесился в сарае – и что с того? Лопаты теперь там не хранить?

Девка ей с первого взгляда не понравилась. Сначала Мукосеева уговаривала себя, что пару недель потерпеть – и всё. Но затем увидела, как та работает.

Ирина иногда позволяла себе халтурить. Не в кабинете хозяина, боже упаси, он мужчина придирчивый и строгий. Но хозяйка к чистоте не слишком внимательна. Пылинку на полу не разглядит, а если и разглядит, скандала из-за этого не устроит. По крайней мере, своей милой Ирочке.

Касимова вычистила ванную комнату и туалет за рекордно короткое время: даже вдвоем с Валей они возились бы дольше. Сразу перешла к столовой. Самое грязное место в доме, грязнее любой уборной, – кухня. Столовая – получше, но там и работа ответственнее. Айнур пробыла в столовой ровно час, ни минутой больше.

Мукосеева зашла и обомлела.

Оформитель намешал в интерьере дерево, металл и хрусталь. «Футуристический дизайн органично сочетается с памятью рода!» Под футуристическим дизайном подразумевалась раритетная духовка, которой пользовались очень редко: зачем, когда в кухне есть современный духовой шкаф.

От памяти рода Левашова пришла в восторг. Хрусталь у нее был не покупной, а унаследованный: натурально из бабушкиного серванта. Но все эти рюмки, вазы, штофы, фужеры, графины, икорницы, конфетницы и салатники в форме ладьи расставлены были на открытых поверхностях. «В них станут преломляться солнечные лучи и отзываться в душе самыми теплыми детскими воспоминаниями», – поэтично сказал оформитель.

Чтоб у тебя самого что-нибудь переломилось.

Дорогие фарфоровые сервизы хранились в застекленных шкафах-витринах. А вот хрусталь красовался на деревянных полках сложной формы. Красиво, что и говорить. Но протирать всю эту красоту… Мукосеева при любой возможности старалась перевалить уборку столовой на Валентину. Та старалась. Но даже при ее добросовестности вся эта узорчатая память рода блистала и сверкала только несколько дней после чистки.

Когда Айнур сказала, что закончила, Ирина мысленно усмехнулась. Ага, конечно. С хрусталем возни минут на сорок. Много ль ты намыла за оставшиеся двадцать, корова узбекская?

Она вошла в столовую и ахнула.

В помещении можно было оперировать.

Духовка выглядела так, словно ее утром доставили от производителя и только что сняли защитную пленку. Затирка между плитками из желтоватой стала белой. Эта картина неожиданно вызвала в памяти неуместное да и неприятное воспоминание о бабке Мукосеевой, когда та, маразматичка старая, вдруг решила шикануть и на все скопленные за жизнь средства вместо старых зубов вставила искусственные, белоснежные. Ирина рассчитывала, что деньги отойдут ей, когда старуха отдаст богу душу. И с тех пор каждый раз на семейных встречах смотрела с ненавистью в бабкин рот, в котором бессмысленно упокоилось полмашины.

Хрусталь дробил солнечные лучи и рассылал прозрачное золото на потолок и стены. Мукосеева была поражена не меньше Золушкиной мачехи, вернувшейся с бала и обнаружившей, что огромная неподъемная работа каким-то образом оказалась выполнена, и выполнена безупречно.

– Ах ты ду-у-ура, – с фальшивым сочувствием сказала она, качая головой. – Что ж ты наделала! Ты ж столовую убила, кретинка.

Однако кретинка тихим своим голоском разъяснила, что использовала только разрешенные средства. А хрусталь и вовсе отмывала по собственной методе, которой ее еще бабушка научила.

«Где тебя научили, коза непромытая? В ауле, что ли?» – чуть не заорала Мукосеева. Но вошла Валентина, восхитилась, и пришлось хвалить козу вместе с ней.

Ох, как нехорошо.

Мукосеева любила выражение «всеми фибрами души». Услышала она его от покойного Селиванова. Батлер употреблял фибры в ироническом смысле, но она вполне всерьез прочувствовала, что эти фибры у нее тоже имеются, тонкие, серебряные, как струны. Всеми фибрами Ирина чувствовала, что от девки нужно избавиться. Левашова, допустим, не заметит разницы между вчерашней уборкой и сегодняшней. А вот Александр Иванович, в отличие от жены, человек экономный. Обычно ведь как: кто умеет зарабатывать, тот умеет и считать. При скорости и качестве работы новой горничной хозяин быстро сообразит, что проще оставить одну козу, чем их обеих.

Масла в огонь подлила Валентина, шепнув Ирине на ухо: «Где, интересно, такое сокровище отыскалось?»

В мешок бы это сокровище да в омут. Не дай бог, она еще и массажи научится делать. У этих восточных девок руки мягкие, умелые. Тихой сапой вотрется в доверие к хозяйке, вытеснит Ирочку из сердца Анастасии Геннадьевны. Явно ведь этого и добивается.

К хозяйке Ирина испытывала временами почти материнскую жалость. Левашова представлялась ей чем-то вроде безупречной серебристой капсулы, заброшенной в наш грязный мир из будущего. Но при попытке заглянуть в эту капсулу внутри почему-то обнаруживалось не послание потомков, не загадочный механизм, не вечное сияние чистого разума, а суета и бессмысленное мельтешение мотыльков вокруг замызганной лампы. Бяк, бяк! Мукосеева, не разбиравшаяся в живописи и в своих художественных предпочтениях застрявшая где-то среди медведей в сосновом бору, ясно понимала, что картины ее хозяйки – мазня, и Анастасия Геннадьевна художницей только притворяется. «Ну, зато прикидывается отлично, лучше, чем рисует, – с гордостью за Левашову думала Ирина. – Хоть в чем-то у нее талант».

Однако потакать затее собрать негативную энергию она не будет. Надо эту дурь выбить из хозяйки. И сделать это прежде, чем чернявая коза обживется. Чем дольше она здесь, тем сильнее Анастасия Геннадьевна будет съезжать с катушек.

Таким образом, не зная слова «триггер», Мукосеева довольно точно определила, в чем он состоит, и наметила план излечения.

«Ну и дрянь, – думала она, рассматривая узкую спину новой горничной и черную косу, скрученную под затылком в змеиное кольцо. – Как таких земля носит».

Восточные бабы – коварные. Значит, и ей надо действовать хитростью.

Останется или нет новая горничная в доме, зависело от хозяина. Последнее слово всегда за ним.

Как только Ирина это сообразила, план сложился сам собой.

Дождавшись, когда Валентина уйдет к себе, она отыскала Айнур. Та чистила полы в кладовой за кухней.

– Молодец, – одобрительно сказала Ирина. – Не ожидала! Смело можно ставить тебя на ответственные задания. Пойдем наверх.

Они поднялись по лестнице, и Мукосеева отперла дверь в кабинет.

– Это как бы считается зона Александра Ивановича, – объяснила она. – Здесь уборку делает Валя, но ты можешь ей помочь. Согласна?

– Конечно, – кивнула Касимова.

Ирина толкнула вторую дверь, и они оказались перед огромным, в полкомнаты, столом, заставленным солдатиками.

– Ой, диорама, – удивленно сказала девка.

Ты смотри, какие слова знает.

– Вообще-то это варгейм, но не важно. Видишь, какое пыльное всё? – Мукосеева обвела стол рукой. – Всё сними, протри аккуратно, ну и верни по возможности как было. Управиться надо быстро, минут сорок у тебя, не больше.

– А что это? – Девка заинтересованно склонилась над зеленовато-желтым полем, по которому были расставлены воины с длинными копьями и щитами.

– Битва при Каннах. Ты историю в школе учила или как?

– Плохо учила, – честно призналась коза. – А это всё Александр Иванович своими руками делал? И лошадей?

– Не твоего ума дело. Всё, приступай. Время пошло.

Ирина бросила прощальный взгляд на поле, где сошлись две армии.

В коллекции Левашова насчитывалось триста фигурок великолепной детализации. Из них на поле боя было выведено и расставлено около двухсот. Левашов отыгрывал середину сражения. Римляне уже вклинились в войско карфагенян, а карфагенская кавалерия сражалась с римской на обоих флангах.

Всем в доме было известно, как трепетно Левашов относится к своей экспозиции.

«Я ее привела, сказала: “Сделай уборку в кабинете, больше ничего не трогай”, – мысленно репетировала Ирина. – Господи, кто ж мог знать, что она к столу полезет!»

Не было ни единого шанса, что Левашов станет терпеть в своем доме человека, помешавшего своевременной победе Ганнибала.

Когда старшая горничная закрывала за собой дверь, чернявая балда бестрепетно снимала солдатиков с поля. С тех выверенных до миллиметра мест, на которые Александр Иванович передвигал их шаг за шагом.

Ирина почувствовала себя так, будто в душной комнате распахнули форточку. Может, Анастасия Геннадьевна найдет другую овцу, а может, забудет про свою идею. Но эту точно надо держать подальше от дома.

Так Мукосеевой подсказывал весь ее опыт.

Ангел-хранитель определенно благоволил сегодня к Ирине. Потому что хозяин вернулся намного раньше, чем ожидалось. Не прошло и часа, как Мукосеева вышла из кабинета, а широкая черная машина уже въезжала в гараж.

– Ирина, день добрый. – Левашов взбежал по лестнице.

Мукосеева снизу задрала голову и обеспокоенно сказала:

– Ой, Александр Иванович, здравствуйте! А у вас в кабинете уборка. Простите, думали, вы до вечера уехали… Новенькая девочка попросилась, очень хотела показать себя.

По лицу Левашова пробежала тень.

– Про диораму предупреждали ее?

– Обижаете! – Ирина так и вскинулась. – Я ее сейчас выгоню, одну секунду. Простите, что так вышло…

– Да нет, при чем здесь ты…

– Она старательная очень, – говорила Ирина, быстро поднимаясь по лестнице, и с удовлетворением чувствовала, что слово «старательная» не только не успокаивает Левашова, но и, наоборот, ввергает в тревогу. – Девочка добросовестная, и уж так хотела отличиться…

Александр Иванович, не дожидаясь ее, ринулся в кабинет.

«Кабзда тебе, сволочь», – спокойно констатировала Мукосеева.

Сама, будто уловив его беспокойство, ускорила шаг и подлетела к кабинету с небольшим отставанием. Она услышала изумленное восклицание Левашова, застывшего перед приоткрытой дверью.

– Александр Иванович, здравствуйте, – послышался мелодичный голос. – Я уже закончила здесь. Простите, что задержалась.

Не отвечая на приветствие, Левашов коршуном метнулся к полю сражения и низко склонился над ним.

А Мукосеева оцепенела вторично.

Наметанным глазом она ясно увидела, что, во-первых, все до единого воины, все ливийцы, иберийцы, римляне и галлы, все пики, щиты, копья и мечи, все лошади, упряжи и седла были протерты начисто.

Во-вторых, что все остались точно на тех же местах, что и были.

– Ты что, уборку здесь делала? – недоверчиво спросил Левашов.

Он, как и Мукосеева, видел, что обе армии за прошедшие четыре часа стали выглядеть значительно чище. Словно в перерыве между сражениями солдаты сбегали и окунулись в реку Ауфид, а затем, посвежевшие и бодрые, вернулись к войне.

– Я вытерла пыль, – робко сказала Айнур. – Простите, Александр Иванович. Нельзя было?

Левашов всё кружил над битвой, точно падальщик. Он обошел стол дважды, сначала по часовой стрелке, затем против, и разве что не обнюхал своих полководцев. Айнур стояла навытяжку. Мукосеева, наоборот, обмякла и привалилась к дверному косяку.

Невозможно было расставить две сотни миниатюрных солдатиков так же, как они стояли, ни на сантиметр не нарушив диспозиции. Не в человеческих это силах.

– Ну хорошо, – сказал наконец Левашов, убедившись, что битва продолжится с того же места, на котором остановилась. – Вроде бы всё в порядке. Диораму больше не трогать. Ясно?

– Так точно! – ответила Айнур.

Он взглянул, не улыбается ли она, но девушка выглядела серьезной и огорченной.

– Они вообще-то и должны быть грязными, – снизошел Левашов. – Ветер на них нес пыль. Некоторые считают, что римская пехота в том числе поэтому потерпела поражение.

– Я поняла, – кивнула Айнур.

Мукосеева вывалилась из кабинета, коротко и неглубоко дыша. Она дважды за день стала свидетелем какого-то бесовского фокуса.

Ей неоткуда было знать, что Айнур Касимова легко могла бы расставить по местам не две сотни, а две тысячи солдат. Что перед глазами ее, стоит ей посмотреть на любой многосоставной объект дольше десяти секунд, запечатлевается его изображение; оно хранилось на внутренней поверхности век, и Айнур достаточно было зажмуриться, чтобы с фотографической точностью воспроизвести картинку. В детстве она думала, что так умеют все. Став постарше, отчаянно терла веки, надеясь испортить их, чтобы картинки больше не сохранялись.

Потом поняла, что это не поможет.

* * *

К вечеру поднялся ветер.

Айнур ушла в свою комнату, но дверь оставила приоткрытой. Из общей комнаты доносились голоса горничных. Ирина остаток дня выглядела пришибленной, а Валентина была пришибленной постоянно…

Странное что-то здесь творится. Прав был Михаил Степанович, когда отправил ее в этот дом.

Мимо ее комнаты прошла Валентина. Задержалась, вернулась:

– Ты куришь?

Айнур, конечно, не курила. Но вышла за компанию и взяла сигаретку.

Вечер был красивый, темно-синий, бархатный – как занавес в театре. Вокруг в траве и на деревьях сияли огоньки, ветер покачивал фонарики, и особняк сиял, точно плывущий в ночи корабль. Айнур умом понимала, что это подсветка, а глаза отказывались верить. Глаза сообщали, что перед ней какое-то чудо природы, только населено оно почему-то не сказочными людьми, а самыми обычными: шумными, скандальными.

Странно, думала она, что на такой большой территории нет ни собак, ни кошек. Как люди обходятся без них? Пес не выбегает встречать, когда возвращаешься домой. Кот не подставляет голову, не топырит усы. Гройс не заводит питомцев, потому что слишком стар для этого. Так он сам говорит. У него когда-то был пес, Айнур видела его на фотографиях: дворняга дворнягой! Гройс как-то обмолвился, что это собака-спасатель: если бы не она, он бы тут не сидел, а лежал бы в лесной безымянной могилке. Но в подробности не вдавался. А потом отдал спасателя какой-то женщине с детьми. «Пес должен не по бульвару чинно выхаживать на поводке, а бегать по лесу и гонять уток, – так старик объяснил Айнур. – Ему там хорошо».[1]

Деревья шумели, и над Москвой стояло, как вода, мутноватое подсвеченное облако.

Валентина чиркнула зажигалкой.

– Не думала, что здесь можно курить, – осторожно сказала Айнур.

Первая заповедь хорошей горничной: от тебя ничем не должно пахнуть. Ни духами, ни потом, ни, боже упаси, сигаретным дымом. У нее даже дезодорант без запаха.

– Одну в день позволяю себе, – сказала Валентина.

Пламя осветило ее лицо и шарф на шее – темно-серый с бордовой полосой. К вечеру сильно похолодало, и обе кутались в куртки.

Айнур неумело закурила. Что нужно сказать, чтобы эта женщина стала с ней откровенной? И Романенко, и Мукосеева – обе они что-то знают.

Но Айнур не умеет с людьми. Она способна услышать любую вещь. Только не человека.

«Зачем Михаил Степанович меня сюда отправил? Я его подведу».

Вот у Маевского получилось бы.

Таких, как он, называют «рубаха-парень». Ни разу Айнур не видела Маевского в рубахе. Он носит плотные футболки, крепко посаженные по поясу штаны, и всё это обтягивает его, но не похабно, как вторая кожа, а так, словно весь этот безликий шмот – его верный давний друг. Одежда у Маевского и правда старая, поношенная. Всем его футболкам много лет. Когда на них появляются дырки, Никита преспокойно чинит их и носит со штопками.

Гройс рассказывал, что раньше так женщины штопали чулки: новых было не купить, они считались большой ценностью.

Но сейчас-то футболок повсюду – завались!

И вот еще что: то, что носит Маевский, – недешевое. Конечно, не чета костюмам Михаила Степановича, его тончайшим свитерам и жилеткам, которые льнут к пальцам, как маленькие ласковые зверьки, когда отправляешь их на полку. Дорогой трикотаж нельзя хранить на вешалке.

У Никиты одежда скорее добротная. Но Айнур как-то подержала в руках его свитер. Старый добрый хлопок, почти без примесей. В чем в чем, а в хлопке она разбиралась. Сколько ни повторяют из каждого утюга, что примеси улучшают качество и не дают вещам изнашиваться раньше времени, Айнур знала, что это неправда. Она видела: нить, из которой связали свитер, ткали на медленном станке, чтобы не было крошечных повреждений. Чем медленнее ткут хлопок – тем лучше. А у китайцев на заводах стоят гигантские машины и проглатывают хлопок, волну за волной, чтобы выдать неровную, легко рвущуюся нить.

Маевский быстро сходится с людьми. Оставить его в любом месте – он через десять минут заведет себе дружбанов. Нравится он людям. Простой, улыбчивый. Айнур и простота его, и улыбчивость раздражали. Привык, что стоит ему просиять своей обаятельной рожей, – и все сразу размякают. С ней такое не пройдет.

Она не знала, как Никита с Гройсом познакомились. Михаил Степанович в детали не вдавался. Просто однажды в гараже появилась машина с шофером. «Айнур, дорогая, это Никита, мой водитель». Но что-то стояло за этим лаконичным представлением, какая-то предыстория, а не просто рекомендация хорошего знакомого или найм по объявлению. Михаил Степанович и не давал никаких объявлений, иначе она бы знала.

Айнур Никиту едва терпела. Первый месяц Маевский вился вокруг: то цветочек поднесет между делом, то гранат, то плитку шоколада… Но потом, видно, догадался, что ему не рады, и отступил. Как только Айнур поняла, что больше ее осаждать не будут, часть ее раздражения испарилась сама собой.

Повлиял еще и тот случай…

Айнур сама была виновата. Надела длинную нарядную юбку с рисунком, как на восточном ковре: плоды граната, вписанные в спиралевидные линии с листьями и цветами. Юбка была любимая, привезенная из Казахстана. В ее красочном узоре было что-то успокаивающее, хотя обычно она предпочитала однотонные вещи. Айнур юбку берегла и надевала редко – не по праздникам, а под настроение. Настроение важнее, чем дата.

Они налетели, как стая обезьян. Айнур шла по переулку, был очень теплый сухой мартовский день, какие иногда выпадают посреди ранней весны, и на втором этаже одного из бывших жилых домов, превращенных в офисы, тетка мыла окно, натирая стеклянную плоскость мыльной газетой. Айнур представила, что это прозрачные крылышки и по весне дом взлетает, хлопая чисто отмытыми окнами. Чистота в ее воображении как-то связалась с полетом, и это было так красиво, что она от неожиданности засмеялась.

Ее ударило в спину с такой силой, что хрустнули лопатки. Айнур выгнуло, она пролетела вперед и бухнулась на колени. Вокруг визжали, хохотали, кривлялись, вопили. Ей дали подняться, и она увидела, что тетки в окне уже нет.

Вокруг столпились подростки. Старшие школьники: рюкзаки, кроссовки, легкие куртки. Должно быть, их отпустили с урока или они сбежали сами и теперь носились по сухой радостной Москве – веселые, гогочущие.

Один выскочил из круга и с силой дернул за юбку, потянув ее вниз. Юбка не сползла, потому что была не на резинке, а на поясе, но Айнур услышала треск ткани. Вокруг заржали.

– Гриш, теперь ты!

По другой стороне улицы прошел старичок, твердо глядя перед собой.

«Ничего опасного, – сказала себе Айнур, обводя взглядом лица. – Они просто дурачатся».

В глубоком кармане юбки лежал баллончик. Но она понимала, что эти парни, которые кажутся ей взрослыми, здесь считаются детьми. Ее снова толкнули, уже в плечо, она отлетела на высокого парня с челкой как у Элвиса Пресли, и тот немедленно пихнул ее обратно.

Айнур видела, что это школьники из благополучных семей. Чистые лица, пластинки на зубах, кроссовки не из дешевых – об этих детях заботились, им собирали ланч-боксы, будили к первому уроку, чистили им яблоки и выдавали витамин Д с ноября по апрель.

– Чего молчишь-то? Говорить не научилась, макака?

Забавно: это они показались ей стаей обезьян. Шестое чувство подсказывало, что рта открывать нельзя, что они только и ждут, когда она что-нибудь скажет. Какая-то игра? Спор? Ее снова толкнули, она пролетела по кругу и чуть не грохнулась, потеряв равновесие.

Падать тоже нельзя, поняла Айнур.

«Дети, они просто злые дети», – сказала она себе, нащупывая баллончик. Руки дрожали.

Взвизгнули на весь переулок тормоза, хлопнула дверца, а в следующую секунду рядом с ней возник Маевский.

В отличие от Айнур, его почему-то не остановила мысль, что перед ним дети. Первым делом он с размаху влепил оплеуху Элвису. Тот отошел на два шага, зажмурился, присел на корточки и прижал ладони к ушам. Второго и третьего Маевский вырубил короткими тычками в живот. Четвертый, низкорослый плечистый парень, был единственным, кто оказал сопротивление. Однако драки не вышло: Маевский как-то незаметно, будто между делом, заломил ему руку за спину и под отчаянный вопль толкнул на товарищей, растерянно созерцавших бойню. Плечистый влетел в них, как снаряд, и двое упали, барахтаясь и матерясь. Оскалившийся Маевский, злой как черт, подскочил к Элвису и залепил ему вторую оплеуху, уже с другой стороны, словно бил по мячу теннисной ракеткой. У Айнур мелькнула догадка, которую она ничем бы не смогла подтвердить: в спину ее ударил именно Элвис.

Распахнулась дверь подъезда напротив, и тетка с ведром помчалась прямо к ним большими прыжками. При каждом толчке на дорогу выплескивалась вода. Айнур в ужасе поняла, что сейчас эта женщина врежет Маевскому ведром. Может быть, один из этих детишек – ее сын или племянник? Или она просто добросердечная душа, которая не может спокойно смотреть, когда бьют детей…

На этом нить испуганных мыслей Айнур оборвалась. Потому что тетка выплеснула остатки мыльного раствора на двух школьников, помогавших подняться своим приятелям. Перехватив пустое ведро за ручку, она с размаху огрела им ближнего парня. По переулку пошел гул.

– Вы чего? – тонко вскрикнул кто-то.

Не произнося ни слова, тетка набросилась на недавних обидчиков Айнур, размахивая своим оружием. С ведра капали остатки пены, из-за чего у Айнур, наблюдавшей избиение младенцев со стороны теткиной спины, даже сложилось впечатление, будто мирная мойщица окон взбесилась и готовится насмерть искусать перепуганных школьников.

Стая обратилась в бегство. Тетка, к изумлению Айнур, последовала за ними, развив поразительную скорость. При этом она не переставала размахивать своим оружием. Сторонний наблюдатель мог бы решить, что это заслуженный тренер занимается с группой спортсменов, попутно отмечая огрехи в их технике точечным приложением ведра.

Наконец группа раскололась и все разбежались в разные стороны.

Тетка молча вернулась к подъезду, не бросив на Айнур и Маевского даже прощального взгляда. Хлопнула дверь. В переулке снова стало тихо. На тротуаре осталась лежать зубная пластинка.

Никита проводил тетку ошеломленным взглядом и обернулся к девушке:

– Айнур, тебя сильно ударили? Где-нибудь болит?

Он подступился к ней с явным намерением ощупать, но как-то испуганно замер. Возникла неловкая пауза, Айнур прятала глаза и кусала губы, чтобы не разреветься.

– Ничего не болит, – солгала она. Спина разламывалась так, словно Айнур с большой высоты сбросили на камни. – Спасибо, Никита. Прости, что тебе пришлось. Я не хотела…

Я не хотела надевать юбку, которая привлекает внимание, я не хотела потерять отца, я не хотела остаться здесь одна, не хотела быть больной, поломанной, не хотела никого провоцировать, я хотела быть незаметной мышкой, а лучше – травинкой в поле, сухим молчаливым колосом под белесым солнцем.

Маевский смотрел как-то дико.

– Давай в машину, – сказал он наконец. – Тут парковаться нельзя. Хотя уже без разницы, всё равно я под камеру попал.

В квартире Гройса выяснилось, что Маевский в пылу драки порвал свитер. Айнур попросила разрешения заштопать, и вот тогда-то и рассмотрела, что эта простая на вид дерюжка связана из качественной нити, какие сегодня редко делают.

Никита за минуту разговорил бы Валентину. А она может только давиться дымом и ежиться от холода.

У Айнур на глазах выступили слезы. Только не реветь!

– Милая моя, ты чего? – Валентина подалась к ней и развернула к свету. – Устала, должно быть? Ты не переживай, здесь не всегда так будет, как сегодня. Это у тебя день был тяжелый. Пойдем-ка, тебе поспать надо… Позвони кому-нибудь из своих, поговори перед сном, успокойся. Маме позвони… Мама далеко?

От участливого ее голоса слезы у Айнур потекли еще сильнее.

– Мамы нету, – в нос прогудела она.

– А где она?

– Умерла, когда я маленькая была.

Валентина приостановилась.

– Ну папе позвони. Папа-то есть?

– Папа тоже умер.

– Давно?

И вот тут Айнур, сама не зная почему, солгала. Она подняла на Валентину залитые слезами глаза и тихо сказала:

– Вчера сорок дней было.

Эта ложь предопределила всё, что случилось затем.

Романенко ахнула, прижала ладонь к губам.

– Ох, какое горе! Ах ты девонька бедная, сиротой осталась, выходит? Или родня у тебя есть?

Айнур покачала головой: нет, нету родни.

– Меня папа вырастил…

Валентина приняла ее за плечи и повлекла в кухоньку.

– Нельзя в такое время быть одной, – вполголоса говорила она. – Надо с людьми, с кем-то, кто может папу твоего помянуть, земля ему пухом… Пойдем, пойдем.

И уже усаживала Айнур на маленький угловой диван, расставляла чашки, разливала по ним неведомо откуда взявшийся коньяк, несомненно, запрещенный.

– Сначала бутерброд откуси, потом чуть-чуть коньячку – и сразу лимоном… Давай, милая, ты как деревянная, у тебя вон пальцы скрючились, еле разгибаются…

Айнур в жизни не пила коньяка. От жаркой дряни, попавшей в горло, она сперва задохнулась, но лимон перебил противный привкус. Она вытерла слезы.

– Сколько было-то папе твоему? – Валентина смотрела на нее со странным выражением, которое Айнур не могла понять.

– Сорок пять. – Она вовремя сообразила, что настоящий возраст отца называть нельзя.

– Молодой какой… Ой, беда-беда… Что случилось с ним?

И Айнур неожиданно для себя вдруг рассказала всё, что случилось семь лет назад.

«Свой» доктор сказал тогда, что в Астане не делают такие операции. «Надо ехать в Москву». Они с папой продали всё и поехали. Айнур была до этого в Астане, и в Шымкенте была, не всю жизнь прожила в своей Чундже, но Москва ее ошеломила. Она знала, что не должна показывать испуга: ей уже четырнадцать лет, она взрослая и отвечает за то, чтобы отцу было удобно и комфортно даже в убогой комнатке, которую нашли для них дальние родственники… Она сопровождала отца по больницам, ничего не понимала из сказанного, но в конце концов как-то так решилось, что папе назначили операцию.

Это стоило дорого. Всё, что у них было. Но это был шанс.

– Такие опухоли вырезают, – говорила Айнур внимательно слушавшей Валентине. – Специальным ножом. Это не настоящий нож, только название. На самом деле – какой-то сложный аппарат. А потом нужно раз в полгода проверять, не выросли ли метастазы. Но врач говорил, прогноз хороший.

Врач был пожилой, некрасивый, с бородавкой под носом, и Айнур всё думала, отчего же он своим специальным волшебным ножом не вырежет бородавку? От него шло спокойное равномерное тепло. В его кабинете твердо верилось, что болезнь не вернется, они вылечат отца и уедут домой.

Где отец встретил того человека, Айнур так никогда и не узнала. Он не отчитывался. Уходил, проводил время с родней, знакомыми… Иногда целыми днями лежал на кровати, лицом к стене, и отказывался от еды. Лицо у него становилось, как плохая бумага в дешевых книгах. Казалось, на лбу вот-вот станут проступать серые буквы и можно будет прочитать, где у отца болит и как ему помочь. Но выступал только пот.

Айнур таскала отцу бесплатные газеты, чтобы его отвлечь.

Скорее всего, в газете он и прочел об этом лекаре.

На последней странице как раз печатались объявления. «Потомственная гадалка Зарина»… «Знахарь Иероним»… «Ворожея Ядвига»… Имена у них были явно выдуманные, словно гадалки, знахари и ворожеи были персонажами в книжках для детей.

Как мог ее большой взрослый отец превратиться в ребенка?

– Он пропустил обследование, – сказала Айнур. – Я даже не знала. Думала, он ездил в больницу. А он уходил к этому лекарю… Ему стало лучше, и он решил, что сеансы ему помогают. Я заподозрила, что происходит что-то не то, когда он стал приносить домой воду в простой бутылке и поливать пол. Так странно: стоит и брызгает на ковролин. Я с тряпкой бегу, а отец мне строго: «Нельзя! Это святая вода!» Я так и села. А он мне рассказал, что нашел человека с уникальными способностями… Тот его вылечит без всяких операций.

– Господи боже ты мой, – вздохнула Валентина.

Куртку она сбросила, но осталась в стареньком шарфе. При свете электрической лампы Айнур разглядела на нем катышки.

– Они ему так промыли мозги, что он стал бояться докторов. Я уговаривала его продолжить обследование и лечь на операцию, а отец в ответ ругался. Повторял, что я ничего не понимаю, в больнице его зарежут, потому что никто не хочет выхаживать таких сложных пациентов бесплатно, а денег у нас хватит только на операцию… Я пыталась его переубедить. Даже съездила к дяде Малику… Он не настоящий дядя, а просто родственник по маминой линии. Малик поговорил с папой, но это не помогло. Отец только перестал к нему ездить, вот и всё. Сначала он навещал своего лекаря раз в неделю, потом стал каждый день уходить… За каждый визит платил. Я ему говорила, что этот человек его обманывает. Плакала. Отец мне объяснял, что обманывают в больнице, а эти люди хотят его вылечить. Показывал отзывы тех, кто поправился. Твердил, что и сам чувствует себя лучше.

– А ты сама этого лекаря видела?

Айнур кивнула.

– Один раз. Я упросила отца взять меня. Поклялась, что рта не открою. Мы сначала на метро ехали, потом на автобусе, потом еще пешком шли минут двадцать. Грязно, снег лежит, вокруг частные дома за глухими заборами, отовсюду собаки лают… Мусора на обочинах целые горы. Я думала, отец не дойдет. А он так припустил! Еще на меня оборачивается, подмигивает. «Видишь, Айнур, здесь даже воздух особенный. От него здоровеешь». А я смотрю и думаю: вон кот плешивый идет, весь в лишае… На него, выходит, особенный воздух не действует? Отец привел меня в небольшой дом. Хороший, ничего не скажу. Каменный. В конуре собака надрывается, алабай. Лекарь на крыльцо вышел нас встречать, на меня даже не глянул, отца кинулся обнимать… Валентина, вы бы его видели! – Айнур отхлебнула еще коньяку, даже не заметив этого. – Здоровенный! Толстый! Младше отца! Лицо аж лоснится. А глаза одновременно и наглые, и хитрые. Бороденка жиденькая, козлиная. Про таких говорят: Бог шельму метит. Вы понимаете, с первого взгляда видно было, что он лгун. А отец кинулся к нему, прижал к себе, даже слезу пустил… Я слышу, он говорит: «Когда день вас не вижу, Иннокентий, чувствую, что болезнь меня одолевает по новой». А тот ему отвечает: «Ваших собственных сил еще не хватает на борьбу. Но вы на правильном пути!»

– И что дальше было? – спросила Валентина.

– Повел этот Иннокентий папу в дом. На меня внимания не обращает, словно я невидимая. А внутри какие-то бабы, дети бегают, две старушки с котомками на стульчиках в коридоре сидят, как в поликлинике, – то ли приема ждут, то ли я не знаю что… Везде народ толпится. Телевизор орет. В кухне кто-то спорит, потом мясорубка заревела… Иннокентий позвал отца в отдельную комнату…

Отец про нее позабыл. Это Айнур почувствовала так ясно, что чуть не заплакала от боли – но не за себя, а за отца. Что с ним сталось, если он, большой и сильный, немногословный, но любивший ее всем сердцем, вдруг утратил память, как больной старик? Она бы позвала его, но вспомнила свою клятву.

На пороге комнаты отец вздрогнул. «Иннокентий, дочь моя со мной приехала, сопровождает… Можно ей зайти?» «А чего, пускай», – равнодушно согласился тот.

В комнате не было ничего, кроме стула и политической карты мира на стене. На подоконнике за занавеской обнаружилась трехлитровая банка с водой. Иннокентий посадил отца на стул в центр комнаты, а сам принялся ходить вокруг, брызгая на него из банки. Нес он при этом какую-то тарабарщину. Лицо его приобрело вдохновенное выражение, он то и дело зажмуривался, выкрикивая «Ведет меня Господь», но потом приоткрывал на секундочку глаза, чтобы не врезаться ненароком в стену или в угол, где жалась Айнур. Иннокентий был обут в сланцы на босу ногу. Толстые пальцы, похожие на грибы, торчали наружу. Ей потом долго снилось, что она приходит на могилу отца, а из земли по одному начинают вылезать эти пальцы и прыгают на нее, цепляясь грязными ногтями за юбку.

– Это всё продолжалось где-то минут пятнадцать, – сказала она. – Потом он возложил отцу ладони на голову и говорит: «Встань и иди! Болезнь твою я забрал, буду весь вечер смывать ее водой родниковой». Я смотрю, а у отца слезы текут. Он каждому слову верил! Каждому! Хотя даже я понимала, что все это был цирк!

– Люди от болезни часто рассудок теряют, – отозвалась Валентина. – Боль такое с ними делает… Ох, не приведи Господь.

Перед уходом отец положил пачку денег на стул. Тот самый, на котором сидел. Айнур, увидев, сколько он оставил, чуть сознание не потеряла. А жирный Иннокентий только один взгляд бросил и рукой махнул, словно это всё не имело никакого значения.

На обратном пути отец был весел и словоохотлив. Шутил, обнимал Айнур за плечи. Посреди дороги вдруг остановился.

– Не хотел тебя сначала брать, – хрипло сказал он. – Вижу, что зря. На тебе теперь тоже часть его благодати. Иннокентий, святой человек, за тебя ни копейки с нас не взял. Сердце у него доброе, широкое. Дай бог здоровья такому человеку.

Айнур смотрела на счастливого отца, и в горле у нее ворочался крик.

– Через три месяца он умер. Мучился сильно перед смертью. Меня уже не узнавал. Дядя Малик очень помог, оплатил похороны. Мы без копейки остались. Иннокентий из отца всё вытащил.

Она не стала рассказывать Валентине, что дядя Малик отказался везти тело в Казахстан. Отца похоронили на Кузьминском кладбище. Айнур впала в оцепенение, и похороны прошли мимо ее сознания. Она очнулась только тогда, когда все разошлись и дядя Малик позвал ее к себе.

– Ты взрослая, – сказал он без предисловий. – Я много денег отдал, чтобы Касымбек упокоился по нашим традициям. Ты его дочь, ты должна вернуть этот долг.

Спасибо Малику, что не ходил кругами, не выплетал словесные кружева. Она до того отупела, что не смогла бы понять, что от нее требуется. А тут все было ясно. И не поспоришь: она – его должница.

– Завтра отсыпайся, – разрешил Малик. – Послезавтра поедешь с Сулужан. Начнешь отрабатывать долг.

Валентина не задала Айнур вопроса, который напрашивался сам собою. Если ты из своей занюханной Чунджи приехала лечить отца, а полгода спустя уже похоронила, когда же ты успела поработать, милая? В каких отелях тебя обучали?

Айнур со страхом ждала, что ее поймают на этой несостыковке. Но обошлось.

Посидели, поплакали. Валентина рассказала, что работает здесь третий год, а в Твери у нее дочь, пятиклассница, живет с бабушкой, видятся они по выходным.

– Левашовы не обижают, – тихо говорила она. – Я на свою зарплату дочкины занятия оплачиваю, она у меня латиноамериканскими танцами серьезно занимается. Смотри, какое платье ей заказали недавно…

Айнур было предъявлено фото. Девочка с наклеенными ресницами, с гладкими зачесанными волосами, в коротком розовом платьице с красной оборкой – по мнению Айнур, ужасно вульгарном, – широко улыбалась в камеру.

– Какая красавица, – сказала Айнур. – На вас похожа, Валентина.

– Бросай выкать. Мне от этого не по себе.

– А есть еще фото?

– Ой, да полно!

Валентина принялась листать фотоальбом.

– Вот они с мамой моей… а это она решила на гитаре учиться. Пока осваивает! – Лицо ее осветилось мягкой улыбкой. – А это они в Испанию летали. Нового партнера ей дали… А это я ее водила в котокафе, она там всех котиков перегладила…

Айнур отключилась от голоса Валентины. Фотографии девочки были собраны не в отдельную папку, а лежали вперемешку с остальными снимками. Здесь были и Мукосеева с Валентиной на этой самой кухне, и они втроем с поваром возле огромной тыквы с вырезанной страшной мордой. На одном снимке Айнур увидела Селиванова.

– Какой красивый лак у Ирины Сергеевны, – сказала она, когда открылось следующее фото.

– Да, и правда. Ирина любит всякое яркое, нарядное. Анастасия Геннадьевна ей позволила.

– А можно приблизить? – попросила Айнур. – Хочу цвет запомнить.

– Это фуксия. – Валентина увеличила руки Мукосеевой.

Айнур внимательно рассмотрела лак, облупившийся на кончиках ногтей.

– А можно еще фото вашей дочки? – застенчиво попросила она. – Такая она у вас удивительная…

Девочка ее не интересовала. Но каждое фото, над которым зависал палец Валентины, откладывалось в ее памяти. Вне работы Валентина носила зеленые блузки, розовые, светло-бежевые… Всё это шло ей куда больше, чем рабочая униформа. Наконец, когда она отмотала на полгода назад, Айнур отвела взгляд от телефона.

«Это надо обязательно рассказать Михаилу Степановичу. Он и не догадывается».

* * *

На второй день с самого утра всё пошло не так.

Во-первых, когда она чистила зубы, позвонил Михаил Степанович и сообщил, что ее работа у Левашовых закончена.

Ну уж нет!

Айнур нутром чувствовала, что уходить отсюда нельзя. Пришлось собраться с духом, потому что раньше она слушалась Гройса беспрекословно. Но его здесь нет. И вчерашнего разговора с Валей он не слышал. Так что решение будет за ней.

Закончив разговор, Айнур отключила телефон, чтобы не трезвонил, и заперла в шкафчике. Михаил Степанович, конечно, рассердится. Но он с таким энтузиазмом взялся за это дело… Вдруг она поможет найти гадалку! Тогда он будет ею доволен.

Позавтракав, Айнур приступила к работе. Вычистила санузлы, отмыла душевую кабину, а затем каждый флакон из добрых двух десятков протерла сначала влажной тряпкой, а затем сухой. Накануне Левашова отдала ей ключ от комнаты самоубийцы и предупредила, что Айнур обязательно должна делать там уборку каждый день. Очень тщательно. Не меньше часа. «Я хочу, чтобы после смерти Петруши всё сохранялось так же, как при жизни. Это самое малое, чем мы можем ему отплатить». Смотрела ласково, держала Айнур за руки, улыбалась и выглядела такой же доброй, как жена Малика, Сулужан.

Мукосеева и Валентина хлопотали каждая в своем крыле. Валя занималась гостевыми спальнями, Ирина перестилала белье у хозяйки и поливала цветы. Дом был зеленый, везде что-то цвело. Это Айнур понравилось.

С комнатой Селиванова она закончила быстро. Села возле окна. Стульчик был маленький, как для ребенка.

Что с ней вчера такое случилось? Почему рассказала про отца незнакомому человеку?

Будто кто-то подтолкнул ее под локоть и шепнул на ухо: говори правду.

Кое в чем соврала, конечно. Но про смерть папы и про Иннокентия ничего не выдумала. Будь он проклят! Лживые экстрасенсы и целители хуже воров. Вор крадет только вещи. Иннокентий украл у нее отца. А у самого отца украл не только жизнь, но и достойную смерть. Никто не должен так умирать, как ее бедный дада.

А второй раз тот же голос шепнул: теперь замолчи. Это случилось, когда дошла до папиных похорон и всего, что было потом. Айнур прикусила язык, и правильно сделала: то, что произошло с ней, никак не могло поместиться в короткий отрезок после смерти отца.

Она взглянула на часы. Всё, пора. Собрав все моющие средства, Айнур вышла и столкнулась нос к носу с Валентиной.

Горничная изумленно уставилась на девушку:

– Ты что здесь делаешь?!

– Уборку.

– Какую уборку, зачем? Кто тебе ключ дал?

– Анастасия Геннадьевна, – испуганно сказала Айнур. – Еще вчера.

– Это еще что за новости? Не смей мне врать! Ты что-то взяла оттуда?

Валентина с силой тряхнула ее за плечи. Айнур попятилась и прижалась спиной к двери.

– Анастасия Геннадьевна, – с тихим упрямством повторила она. – Вчера. Когда я с ней знакомилась. Ключ она мне дала, откуда иначе я могла бы его достать? Сказала, чтобы я каждый день с полудня до часу делала уборку в комнате батлера. Я не вру.

Валентина отступила на шаг. На бледных щеках вспыхнули пятна.

– Так, это надо разъяснить.

Она быстро пошла к лестнице.

Айнур последовала за ней, сохраняя дистанцию. «Выходит, Валентине ничего не сказали. Она не знает, зачем я здесь на самом деле. И я должна делать вид, что не знаю».

– Ирина, – запыхавшись, позвала Валентина. – Прервись на минуточку.

Мукосеева недовольно обернулась к ней. Она стояла над кроватью, заправляя свежее белье.

– Ну чего тебе?

– На минуточку, – повторила Валентина, шагнула в комнату и закрыла дверь перед носом Айнур.

Девушка села на пол, обхватила колени руками и стала ждать.

Прошло не меньше четверти часа, прежде чем дверь распахнулась. Валентина вышла, и лицо у нее было такое, что Айнур вскочила как подброшенная.

– Валя, что-то плохое? – Она пыталась заглянуть ей в глаза. – Что случилось? Ты себя нормально чувствуешь?

Ей даже не приходилось притворяться. Эта женщина была вчера добра к ней. А сейчас у нее глаза сузились в щелки и губы запали. Что могла сказать ей Мукосеева, кроме правды?

Валентина наконец обернулась к Айнур. Она рассматривала девушку, словно увидела впервые.

– Какое скотство, – тихо, с бесконечным удивлением в голосе проговорила она.

– Почему? Валя, они тебя чем-то обидели? Я что-то сделала не так?

Валентина взяла ее за руку. Вдвоем, никого не встретив по дороге, они вернулись в комнату Селиванова. Горничная открыла ключом, взятым у Айнур, и заперла дверь изнутри на два оборота.

– Сядь. – Сама она опустилась на заправленную постель.

Руки ее взметнулись, Валентина сорвала косынку, покрывавшую голову, и отбросила в сторону.

Айнур снова уместилась на детском стульчике.

– Значит, негативная энергия, – проговорила Валя и коротко, болезненно рассмеялась. – Нет, ты подумай! Они его, значит, убили, а теперь тобой, как тряпкой, подтирают пол!

– Валя, я не понимаю… – прошелестела Айнур. – Как это – убили?

– Я не знаю как! Только одно тебе скажу: Петя был такой человек, который волосок на ободке унитаза не оставлял за собой, смахивал бумагой. А знаешь почему? Считал, что после него не должно оставаться грязи. И он себе выстрелил в голову? – Она снова засмеялась, сухо и зло. – В висок? Из пистолета? Чтобы кровь осталась по всей комнате? Он ведь знал, кому придется всё это убирать! Никогда он не задал бы мне такой работы.

– Хозяйка упомянула, что он оставил записку, предсмертную, – осторожно сказала Айнур.

Левашова ей ничего подобного не говорила. Но Валентине об этом знать неоткуда.

– Ну да, оставил. А знаешь, что в той записке написано?

Айнур помотала головой.

– «Митя и остальные, простите. Устал», – процитировала Валентина. – Чтобы он родному сыну оставил такое вот сообщение? Пять слов? «Митя и остальные»? Объединил кого-то с сыном, обратился ко всем сразу? – Она скомкала косынку в кулаке. – Айнур, он в Мите души не чаял! Он на меня-то обратил внимание только потому, что я сказала, какой у него красивый и взрослый мальчик. До этого Петя на меня смотрел, как на… Не знаю, как на часы с кукушкой. Кукует ли исправно? Точно ли время отсчитывает? А тут словно проснулся. Он на всё готов был для сына… Они с Митей долго жили одни, мать бросила своего мальчика, бесстыжая женщина, ну да бог ей судья… Такого мужчину не оценила! Не разглядела, не поняла, что он за человек. Это ее вина, что он весь был душевно переломанный, искалеченный. Видела деревья, в которые молния попала? Если такое дерево сразу не сгорело, оно остается живым, но с большим черным следом, вмятиной такой, там даже прятаться можно, я маленькая в детстве как раз от грозы в таком и укрывалась… – Речь ее становилась всё более бессвязной. – А как он здесь впахивал! С утра до ночи, ни одной пылинки нам не спускал! Днем приляжет на полчаса поспать – и снова как в строю, как на битву… При Пете такой порядок был – я нигде такого не встречала. У него к этому настоящий дар был, к тому, чтобы всё крутилось как надо, день за днем, чтобы ни одного самого крошечного перебоя… Это всё он ради мальчика своего. Он этим хозяйством… дирижировал, вот. Всё под его руками пело. Как оркестр. Он с вещами разговаривал, понимал их.

Айнур вздрогнула. Что это она такое говорит?

– А теперь они, значит, негативную энергию чистят… – бормотала Валентина. – Сами убили, сами и подчищают… Что ж за люди-то такие…

– Валя, зачем им убивать Петра Алексеевича? – робко возразила Айнур. – Хозяйка мне вчера сказала, что он их обожал. Относился как к родным детям…

Валентина уставилась на нее – и вдруг в голос захохотала. Айнур, перепугавшись, кинулась зажимать ей рот.

– Тише, Валя, тише! Ты чего!..

– Обожал?! – задыхалась Валентина, отталкивая ее руку. – Да он их презирал! Понимаешь ты, дурочка? Презирал! Как вшей тифозных, как плесень! Называл их ворьем. Говорил, что таких расстреливать надо. Что от них ничего, кроме мерзости и дряни, что они только жрут, гадят и подгребают под себя да еще… как это… – Она хлопнула себя ладонью по лбу. – Имитируют, вот! Имитируют жизнь! Творчество имитируют, радость от жизни, дружбу, даже любовь… Он в них живых людей не видел, понимаешь ты это или нет?!

– Тише, Валя, тише! Я понимаю, понимаю…

– А они… про него… обожал… – Она задыхалась от слез. – Если бы не Митя, если бы не нужда в деньгах, он бы здесь секундочки лишней не провел! Вот дом этот – дом он любил. Это правда. Повторял мне: Валя, за вещами надо ухаживать как следует, вещи ни в чем не виноваты. Не виноваты, что принадлежат сволочам. У него особый подход был к миру. Он как будто не из нашего времени был человек. Церемонный такой! Единственный раз за всё время я от него грубое слово услышала, один-единственный! Да и то – знаешь какое? «Лахудра»!

– За что он вас так обозвал?

Валя засмеялась сквозь слезы.

– Да не меня, глупенькая ты. Дочку хозяйскую.

– Я ее еще не видела.

– Лида с Митей – Ромео и Джульетта, точь-в-точь. Я ему говорю: Петя, она не такая, как ее родители. А он мне: какая разница? Он их так ненавидел, что не желал и в Лиде видеть ничего хорошего. Его чувства… они его ослепляли. Я-то надеялась, у него это пройдет. Может, и прошло бы. Он в последние две недели повеселее стал, хотя иной раз задумается – и будто в омут проваливается, нет его тут. Он мне никогда ничего не дарил. А тут вдруг спросил, не хочу ли я сережки с бриллиантами на день рождения. Я, грешным делом, подумала – уж не от жены ли остались? Спросила его, а он смеется: я, говорит, планирую получить нечто вроде щедрого пожертвования от одного церковного служителя. А ведь в церковь Петя не ходил… То ли это шутка была, то ли я чего-то не поняла.

Она замолчала, бессильно уткнулась лбом в ладонь.

– Валя, кто же его убил?

И затаилась: не вспугнуть бы.

– Не знаю, милая. Дверь была заперта изнутри. И окно заперто.

– И камеры еще… – проговорила Айнур, словно думая вслух.

К ее удивлению, Валентина отмахнулась.

– Есть слепая зона, от задних ворот до черного входа. Но все равно в дом еще попасть надо! Я поэтому и думала, что охранник замешан. Охрана про все слепые зоны знает, может в дом войти – типа, чтобы проверить, всё ли в порядке. И дверь отпереть. Мастер-ключ есть у них и у Александра Ивановича.

– А он что за человек? – осмелела Айнур.

Валентина пожала плечами:

– Бизнесмен. Сдержанный, спокойный. Неглупый, раз столько денег заработал. Он бы такую чушь про негативную энергию не сочинил. Петра он на первый взгляд ценил и уважал, а на второй – кто его разберет. Чужая душа – потемки.

– А если бы он узнал, как Петр Алексеевич к нему относился на самом деле?.. Мог бы он его застрелить?

Валентина устало махнула рукой:

– Глупость это. За такое не убивают. Выгнал бы – и вся история. Да и не было его дома в тот день. Никого не было, кроме охранника, Бурдонова, и Лиды.

Об этом Айнур уже слышала от Гройса. Но что-то здесь не складывалось. У обеих горничных их плавающий выходной в ту неделю выпадал на среду, а садовник появляется по понедельникам и пятницам… Но кого-то в этой картине не хватает.

– А как же повар?

– Да, и правда… Про Кима я как-то позабыла. Он в своем царстве хозяйничает, вроде как наособицу держится.

– Выходит, он тоже выстрел не услышал? – с сомнением спросила Айнур. – Внутри был – и ничего?

Она отлично знала, как звучит огнестрельное оружие, из которого палят в доме. Оглохнуть можно.

– У него музыка орет, если никого нету, – сказала Валя. – Он любит тяжелый рок. Или врубит какие-нибудь монгольские завывания в наушниках – и размахивает ножом, типа он Чингисхан. Хозяйка даже с ним ругалась одно время: убеждала, что от «Рамштайна» мясо и овощи портятся, вроде как энергию плохую в себе накапливают… Не помню уже детали за давностью лет. Коля уперся, и Александр Иванович его поддержал. Ким говорит, он даже не слышал, как мимо него охрана бегала. У него, кроме музыки, еще и вытяжка шумит.

Она тяжело вздохнула, уронила голову. Ярость сменилась апатией.

– А во сколько Петр Алексеевич… погиб? – Айнур решила ковать железо, пока горячо.

Валентина мазнула по ней взглядом.

– А тебе зачем? Ты, часом, не расследовать ли собралась, что с ним произошло? Выкинь из головы. Я тебе лишнего наговорила, а ты и ухватилась. Назад наш разговор не отмотаешь и не сотрешь, но лезть тебе в это не надо.

– Я просто время хотела узнать, – неловко сказала Айнур. – Какое там расследование…

– Для чего тебе время?

– Мне кажется, это важно. Ну, знать, во сколько человек ушел.

– А по-моему, ты, девонька, темнишь. Но никакого секрета здесь нет, время смерти известно до минуты. Петя застрелился, – она болезненно усмехнулась на слове «застрелился», – в двенадцать пятьдесят две. Сосед с собакой гулял, слышал выстрел, а он фээсбэшник в отставке, у него привычка запоминать точное время.

* * *

Вернувшись в Синий дом, Айнур отперла шкафчик и достала сотовый. Сначала хотела позвонить из своей комнаты, но в последнюю секунду передумала. Накануне она осмотрела все углы. Но ее обучали, какими средствами отмывать паркет, а не как искать прослушивающие устройства. Может, эта дрянь впаяна в искусственный фикус, один из двух, что торчат на подоконнике. Вчера они так раздражали ее, что Айнур немного над ними потрудилась.

Пойти в кухню? Но с минуты на минуту может вернуться на обед Валентина или Мукосеева.

Поколебавшись, Айнур вышла на улицу. Встала там же, где они вечером курили с Валей.

– Михаил Степанович? Мне надо вам кое-что рассказать.

– Я тебя выгоню к чертовой матери, – отчеканил старик. – Быстро собирай свои вещи и выходи из дома. Никита уже едет за тобой…

– Слушайте внимательно, у меня мало времени. Во-первых, Валя. То есть Валентина Романенко. Она была любовницей Селиванова.

– Что за ерунда, почему ты так решила?..

Айнур могла бы ответить, что Валентина Романенко стояла перед дверью в комнату покойного дворецкого, думая, что внутри никого нет, а еще вела себя как человек, убитый горем. Она могла бы сказать, что к откровенности Валю подтолкнул ее вчерашний рассказ о смерти отца: женщина, потерявшая близкого человека, увидела перед собой такую же несчастную. С точки зрения Валентины, их с Айнур объединяло пережитое горе. Но это всё были впечатления. Они мало стоили. Айнур предпочитала строить доказательства на свидетельствах.

– У нее шарф в катышках, – сказала она.

Гройс помолчал, пыхтя в трубку.

– Ты ведь осознаешь, что я не видел ни Романенко, ни шарф, ни катышки?

– Да, я объясню, – спохватилась Айнур. – Шарф мужской. Дешевый. Видимо, Селиванов купил его, потому что он идеально подходил к его костюму. Точно такой же серый оттенок. Он носил этот шарф долго, не один год. Он срезал катышки специальной машинкой, но ткань слишком рыхлая, дешевая, они появлялись снова. На нормальный шарф он не хотел тратиться, потому что экономил на себе. Ну, вы знаете. Этот шарф теперь на Валентине. Она не могла взять его на память, потому что комната всё время была заперта на ключ. Если Валентина не сама его взяла, значит, это подарок. Такими вещами обмениваются только люди, которые в близких отношениях. Ну, как если бы я ваши старые часы попросила, – вдруг застенчиво сказала она. – Извините, я сбилась… В общем, я уверена, что она выпросила у него этот шарф. Именно потому, что он дешевый и старый. Селиванов был очень, как бы это сказать, чопорный. Женщине, которая у него просто в подчинении, он не стал бы дарить свои старые вещи. Это не подарок, а знак… не знаю… доверия, любви… У него другая ценность, не денежная.

– Сентиментальная, – подсказал Гройс. – Почему ты считаешь, что Романенко не могла сама себе купить эту довольно несимпатичную, судя по твоему описанию, штуку?

Айнур вздохнула и напомнила себе, что Михаил Степанович задает глупые вопросы, потому что не видел ни Валю, ни шарф.

– Она светловолосая, с карими глазами. Носит только нежные цвета, которые идут ей к лицу. У нее даже пальто сиреневое. И пуховик бледно-розовый, хотя это очень непрактично. Она никогда не выбрала бы шарф в серо-бордовых тонах.

– М-да, занятно, – сказал Гройс после некоторого молчания. – Ну, допустим.

– Подождите, это не всё. Вторая горничная, Ирина Мукосеева… Она спит с поваром, и два месяца назад у нее появился регулярный доход из другого источника, не от Левашовых.

На этот раз молчание длилось дольше.

– Объясняй, – приказал Гройс.

Девушка собралась с мыслями.

– Повар носит на левом запястье браслеты. Три из них – черные. Один целиком из кожи, второй – кожаное плетение с серебряными вставками, а третий – обсидиановый. Бусины ровные, крупные. Не копеечные вещи.

– Так, три браслета, – отозвался Гройс.

Айнур представила, как он сидит в своем кресле, забыв про трубку, и напряженно слушает.

– А четвертый – бирюзовый. Только это не настоящая бирюза, а подделка. Совсем дешевая. Вы же представляете, сколько может стоить бирюзовый браслет?

– Годовую зарплату повара, – отозвался Гройс.

– Вот именно. Но этот браслет купил не он. Мужчина себе такую дрянь не приобретет. Однако Ким его носит.

– И ты решила, что это Мукосеева ему преподнесла?

– Да. Иначе бы он не надевал его на работу. Она голубоглазая, привлекательная, носит обтягивающую одежду, а четыре месяца назад вернулась из Армении, – я видела фото из тех мест. Там массово продают туристам «натуральную армянскую бирюзу». Только натуральная армянская мелкая и зеленоватая. Она привезла браслет в подарок и вручила Николаю Киму, чтобы… – Айнур замялась.

– Говори уж.

– Чтобы его пометить. Чтобы он смотрел на браслет и вспоминал ее голубые глаза. Скорее всего, он вспоминает ее выдающиеся сиськи, поэтому и не снимает. Вспоминал бы глаза, давно бы избавился от этой дешевки.

– Айнур! – воскликнул Гройс.

– Извините, Михаил Степанович. – Она зарделась. – Мукосеева мне не нравится, я позволила себе вольность…

– Она уже и мне не нравится, – проворчал Гройс. – Значит, у первой горничной памятная вещь, имеющая сентиментальную ценность, а у второй все наоборот. Почему ты решила, что у нее возник дополнительный источник дохода?

– Из-за ее одежды и лака для ногтей. На фотографиях, снятых этой зимой, на ней недорогая одежда. А весенний гардероб был куплен совсем за другие деньги.

– Наследство получила от бабушки.

– Еще в феврале она делала маникюр сама, – гнула свое Айнур. – Сейчас у нее на ногтях не лак, а гель. Покрытие ровное. Форма ногтей безупречная. Последние два месяца она постоянно ходит в дорогой салон.

– Если она спит с поваром, возможно, вот он, источник дохода? И нечего усложнять?

– Женщина не будет тратить деньги, которые дает ей мужчина, на маникюр. Она лучше купит что-то, например, белье, чтобы показывать ему. Для мужчины траты на лак – это блажь, деньги на ветер. Кроме того, они встречаются минимум четыре месяца, потому что из поездки она уже везла ему браслет в подарок. А деньги на маникюр и одежду появились не так давно. Работа у Левашовых не оставляет ей свободного времени. Подработку она брать не может. Какие еще есть варианты?

– Действительно, какие еще есть варианты? – насмешливо осведомился Гройс.

«Пр-роститутка! – заорали в глубине комнаты. – Пр-р-роститутка!»

– Или Мукосеева нашла еще одного любовника два месяца назад, – признала Айнур. – Я об этом не подумала.

– И правильно сделала, что не подумала, причина в другом…

Айнур хотела спросить, что это за причина, но тут вспомнила о важном.

– Есть еще кое-что… Валентина говорит, что дворецкий ненавидел Левашовых. Ему нравился их дом, он с ним общался, как с живым. А хозяева для него были хуже, чем пустое место.

– Вот как… Любопытно! Но если подумать, это вполне вписывается в Петин характер. Ты действительно проделала огромную работу за такой короткий срок и очень много разузнала. Ты большая молодец, Айнур.

Девушка просияла.

– Но это не отменяет необходимости выбираться оттуда, – продолжал Гройс. – Веди себя как обычно, в беседы по душам старайся не вступать, а вечером около шести Никита за тобой заедет. Я договорюсь с Левашовой.

Когда девушка скрылась в доме, от стены за приоткрытой дверью отделилась темная фигура. Коля Ким покрутил на запястье браслеты, хмыкнул и быстрыми шагами направился к особняку.

Айнур успела наскоро перекусить, убрала посуду и собиралась идти за инструкциями к Мукосеевой, но та сама появилась, легка на помине.

– Ты машину водишь?

– Ну да… Немного.

– Вот и славно. Надо доехать до супермаркета, купить кое-что по списку. Лида мороженое просит, а у них, как назло, что-то с курьерами. Не ездит к нам доставка.

Айнур растерялась.

– Как же я поеду? У меня ни прав, ни опыта…

Насчет опыта она слукавила. Сначала ее учил водить отец в их селе. А правила дорожного движения освоила, когда стала в Москве работать на дядю Малика. Малик выделил ей полусгнившую «пятерку»-развалюху, у которой вместо пола было дырявое сито. Айнур боялась, что однажды во время переключения скоростей педаль под ее ногой просто вывалится на асфальт.

А вот правами для нее и в самом деле никто не озаботился. «Ай, здесь все так ездят», – отмахнулся Малик. «А если я в кого-то въеду?» – «Когда въедешь, тогда и будем разбираться».

Точно так же отмахнулась от нее и Мукосеева.

– Да не нужны тебе никакие права! Некому их здесь проверять. Да езды-то десять минут.

Айнур ясно почувствовала, что соглашаться не надо. Интуиция здесь была ни при чем. Просто что-то не так было с лицом Ирины. Как-то уж слишком беззаботно она улыбалась.

– Не поеду, – твердо сказала Айнур. – Хозяйскую машину разбить? Ни за что. Я за десять жизней не расплачусь.

– Тьфу, вот упрямая же! Пойдем!

Мукосеева потащила за собой девушку, схватив ее за руку. Двигалась она как локомотив.

– Лидочка Александровна, – заныла она сразу, как вошла в гостиную, – скажите этой, что никто из ее зарплаты за «мерседес» вычитать не собирается!

Девушка со светлыми волосами оторвалась от планшета, в котором что-то увлеченно чертила.

– Какой «мерседес»? – удивилась она. – Привет! Ты Айнур, да?

– Здравствуйте, – прошелестела Айнур.

– Я ее попросила за мороженым сгонять. Мне некогда, Анастасия Геннадьевна через час вернется, а Валя в гостевых спальнях, завтра же гости приезжают…

Лида потерла лоб.

– Я поняла. Айнур, о машине не беспокойся. Честно говоря, она и так битая-перебитая. Мы ее специально держим для таких коротких поездок, ее может брать кто угодно. Но вообще-то я просто мороженого хотела… Ничего страшного не случится, если никто никуда не поедет.

Айнур взглянула на дочь хозяев. Внутренний голос молчал.

– Я съезжу, – решила она.

– Смотри, это не обязательно. Но если поедешь, – она широко улыбнулась, – бери вишневое с шоколадной крошкой. И побольше!

Машина оказалась «тойотой». «Битая-перебитая» означало две царапины на двери и вмятину на заднем бампере. Ключи Айнур отдала не Мукосеева, а охранник. Он же помог выехать из гаража. Уже выворачивая на дорогу, она поняла, что габариты машины чувствует хорошо. В салоне пахло кожей, «тойота» катилась по асфальту мягко, как по рельсам, и день был хороший: прохладный, с рассеянным солнечным светом.

Она заехала на большую открытую парковку. Покупателей было много. Но внутри она на удивление быстро сориентировалась, и на кассе ждала своей очереди недолго. Всё складывалось хорошо. Но больше всего ее грела утренняя похвала Гройса. Она молодец! Она справилась, она помогла Михаилу Степановичу!

Только теперь Айнур, целиком поглощенная своим заданием, стала осознавать, о чем говорил ей накануне Гройс. Как будто с его словами случилось то же самое, что с пулями, выпущенными в Нео. Они застыли в отдалении. Повисли в воздухе. А минуту назад наконец пришли в движение и долетели до места назначения.

Убийца. Зарезал насмерть человека и покушался на Маевского.

Что происходит-то, мамочки?

«Может быть, самое безопасное место – как раз у Левашовых», – рассудила Айнур, выходя из супермаркета.

Вряд ли она кому-то нужна. А если и нужна, то убивать ее на парковке, полной свидетелей, никто не станет.

Вокруг скопились машины, источавшие неприятное тепло. Кое-где дожидались сонные водители. Автомобили подороже были закупорены, чтобы не утекала прохлада кондиционера. В тех, что попроще, были приоткрыты дверцы – для сквозняка. Да и вокруг шли люди, везли тележки с продуктами, тащили за собой детей, переговаривались, курили…

У Айнур обе руки были заняты. В одной она несла мороженое в специальном пакете. В другой – разнообразную траву, которую заказал Коля Ким. Базилик, кинза, укроп, петрушка… Несколько разновидностей листового салата пришлось разыскивать на полках. Например, фриллис. Она и названия-то такого не знала.

Помахивая фриллисом, Айнур обогнула машину, задняя дверца которой была распахнута настежь.

– Эй, милая, – позвали изнутри.

Айнур обернулась. С пассажирского сиденья улыбалась ей полная женщина лет пятидесяти. Виски у женщины были взмокшие, редкие волоски прилипли к коже. Айнур мысленно посочувствовала ей. Вот и Сулужан, бедная, вечно обливалась потом, по три футболки меняла за день…

– Милая, милая моя, иди ко мне, садись рядышком, – сказала женщина, не переставая улыбаться.

И приглашающе похлопала по сиденью.

С Айнур случилось страшное. Она хотела переспросить, хотела сказать, что ее с кем-то перепутали… Но с губ ее не слетело ни слова. Она пошла к машине, словно преодолевая сопротивление воды, но с каждым шагом все легче и легче.

Ужас состоял в том, что разум Айнур бодрствовал. Она все видела, слышала и понимала. Отчетливее всего – что ей ни в коем случае нельзя садиться в машину. Но ноги, ставшие чужими, послушно несли ее вперед. Она не управляла собственным телом – и это было самое жуткое, страшнее даже того, что могла с ней сделать полная улыбчивая женщина.

Айнур закричала внутри себя. Казалось, это помогло. Шаги ее замедлились.

– Милая, садись рядышком, – повторила женщина с той же интонацией, словно механическая, и добавила нараспев: – Здесь у нас хорошо: прохладно, тепло, прохладно, тепло, прохладно…

Это повторение окончательно разорвало нить, которая связывала волю Айнур с ее собственным телом. Она неловко передернула плечами, словно пыталась сбросить рюкзак, и уверенно пошла к машине. Разум превратился в наездника на обезумевшей лошади. Она больше не управляла собой.

Женщина улыбнулась еще шире. Из салона на Айнур дохнуло чем-то тухловато-сладким.

Ее с силой толкнули в плечо.

– Глаза разуй, овца! – бросил мужик, кативший вихлястую тележку.

От удара Айнур выронила свою ношу. Пакет с мороженым упал на ногу, и ее пронзило холодом. Ударенное плечо отозвалось болью. Она невольно ойкнула, потерла его – и ощутила, что ее тело снова принадлежит ей.

Схватив пакеты, Айнур кинулась к «тойоте», вылетела с парковки через две сплошные и помчалась к поселку. Только заехав за первый пункт охраны, Айнур остановилась на обочине, достала телефон.

– Михаил Степанович, миленький, – тяжело дыша, сказала она. – Заберите меня отсюда, очень вас прошу.

Глава пятая

Полина Кравцова, консультант в магазине женской одежды, тридцать шесть лет, замужем, двое детей, вернулась домой с работы в семь вечера. В квартире пахло готовой едой из отдела кулинарии. Жирный этот запах Полина узнала еще от лифта. А ведь тысячу раз просила свекровь не кормить детей покупными котлетами, крутить домашние. «Тебе надо, ты и крути», – неизменно отвечала свекровь. Полина обижалась, жаловалась мужу и получала в ответ такое же неизменное: «Скажи спасибо, что она вообще с ними сидит». Полина спасибо не говорила, потому что свекрови всё равно заняться нечем, пусть сама поблагодарит за то, что хоть какой-то смысл в ее пенсионерской жизни появился.

«Благодарить надо, когда душа к этому лежит, – думала Полина. – Иначе это принуждение, насилие над личностью».

Она поужинала, полистала ленту, но чужие тексты вгоняли ее в тоску. Все писали чушь. Одна загородный дом обустраивает, другая пироги печет, третья выкладывает фотки своих собак с обезьяньими мордами. Самое обидное, что в глубине души Полина этой чуши завидовала. За ней стояли, как минимум, своя собственная дача, время и настроение для пирогов, а также муж, спонсировавший питомник «Аллея гриффонов».

– Милен, ты каких собак хотела бы разводить? – спросила она у дочери.

– Я не собак, – ответила та, не отрываясь от телефона. – Я пони хотела бы.

– Я тебя о собаках спрашиваю, а не о пони! И смотри на мать, когда с тобой разговаривают!

Полина повысила голос, потому что в этот момент вспомнила, что четвертая ее знакомая постоянно тычет подписчикам в лицо успехами своих двойняшек, синхронных пловчих. Вечно она с ними куда-то моталась, сообщала о «серебре» и «золоте» и выкладывала страшные ихтиандровские рожи своих девчонок в очках и шапочках. «Двойняшки наверняка ответили бы что-нибудь умное, – с горечью подумала Полина. – Про борзых или хаски. А эта… пони!»

Милена подняла на нее удивленный взгляд, пожала плечами и снова уткнулась в телефон.

– Тимофей, а ты?

Полина с надеждой посмотрела на младшего сына.

Тима собирал из лего какое-то механическое существо.

– Не знаю я, мам, – буркнул он.

– А ты подумай! – не унималась та.

Тяжело быть матерью дебилов. Она тоже мечтала выкладывать фото ребенка с медалью на шее. Или ролик: ее дочь легко и грациозно расчерчивает воздух алой лентой. И вдруг – прыжок, и вдруг – летит, летит, как пух… Чьи там были уста-то, господи? Эболы, что ли.

– Я кому сказала, напряги мозги!

– Чево?

Полина с усилием взяла себя в руки.

– Если бы у тебя был питомник собак, то каких?

Сын воззрился на нее как на полоумную.

– Каких еще собак, мам?

«Муж кретин, и эти в него, – подумала Полина. – Только настроение испортили».

Ничего не хотелось. Ни сериала, ни соцсетей, ни даже просто валяться и мечтать о какой-то другой жизни, в которой всё было бы смутно, расплывчато, но в то же время ясно и рельефно. Она впервые подумала, что даже воздух в их квартире какой-то серенький, если присмотреться. А они ведь этим воздухом дышат… Серость, сплошная серость. Даже если она сейчас встанет и заставит себя испечь пирог, в этом пироге не будет никакого смысла. А без смысла – зачем?

«Может, сироту взять из детдома? – задумалась Полина. – Или купить шпица… Шпицы хорошенькие, не то что гриффоны дурацкие».

Хлопнула дверь: вернулся с работы муж.

Полина очень обрадовалась. Но не мужу, а тому, что теперь можно с полным правом уйти.

– Гена, я убежала! – Она подкрасила губы и ватной палочкой собрала с нижних век осыпавшуюся тушь.

– Куда? А ужин где? – изумился Гена.

– У тебя руки есть, сообразишь что-нибудь сам.

– Ты далёко собралась-то?

– По делам, – уклончиво ответила Полина.

– К подруге? – туповато настаивал Гена, вернее, Генин голос из прихожей.

– Можно и так сказать.

За ее спиной в дверном проеме ванной комнаты выросла мужская фигура. Гена, который до этого был представлен гнусавым голосом и шуршанием одежды, явился во плоти. Полина замерла с ватной палочкой под глазом.

– Ты к этой своей, что ли? – другим тоном спросил муж.

– Ты о чем?

– Ты к своей кидале собираешься?

– Ее зовут Алла, – оскорбленно напомнила Полина.

– Я так и сказал. Кидалла!

Полина даже не знала, что ее больше раздражает: его глупая острота или выражение самодовольства на лице.

– Извини, но тебе этого просто не понять, – сухо сказала она.

Муж потащился за ней в спальню. Там он прислонился к шкафу, сложил руки на груди и стал наблюдать, как она одевается.

– Поль, я как бы всё понимаю, – примирительно начал он (Полина подумала, что на миролюбивый лад его настроила ее полуголая попа, и смягчилась). – Но пять тысяч – это деньги, нет?

– Я вообще-то не на шее у тебя сижу.

– У нас с тобой типа общее ведение хозяйства. Всё в одну копилку.

– «Типа общее», – передразнила Полина. – Взрослый мужик, а от слов-паразитов не можешь избавиться.

– А по сути возражения будут?

Жена молчала, и он продолжил:

– Если бы я каждую неделю отстегивал пять тыщ, не знаю, на посидеть с мужиками – тебе бы норм было?

– Господи, да какие у тебя мужики! Задроты, что ли, эти твои, Ленечка и Ярик?

Муж выжидательно молчал, и это молчание на нее давило. Она собралась с мыслями.

– Во-первых, не раз в неделю, а раз в две.

– Ну, раз в две отстегивал бы, – упорствовал он. – Чо, нормально всё было бы?

– Ну нормально, – сухо сказала Полина.

– Ты бы весь плинтус сгрызла от злости. И мозги мне тоже заодно. Двойные стандарты, не?

Она обернулась к нему и проникновенно сказала:

– Гена, пойми: если бы ты бухал с Яриком, это была бы пустая трата денег. А для меня мои встречи с Аллой – это профилактика выгорания. Психотерапия! – Полина обрадовалась, что нашлось подходящее слово. – Лечение разума и души.

– После лечения какой-то результат должен быть, я слышал, – заметил Гена. – Ну там, знаешь, болячку извести. Из депрессии выйти. А ты просто вбухиваешь деньги месяц за месяцем. Зачем, Поль?

– Мне от этого легче! Что в этом плохого?

– Я мог бы тебе сказать, что минус десятка в месяц – это уже само по себе не очень радует. Но твоя Алла – это и без десятки плохо.

– Да почему?! Что такого-то, если она меня направит, укажет правильный путь? Даже не укажет, нет… Она просто предупреждает, что может случиться.

Муж смотрел на нее с выражением, очень похожим на жалость, и Полине стало не по себе.

– Считай, это у меня вместо маникюра, который я сама себе делаю, а не в салоне сижу. Или вместо новой сумки. Которых ты мне, между прочим, не даришь, я их сама себе покупаю.

Довольная тем, что уколола его напоследок, Полина вышла из квартиры.

Однако у победы был неприятный привкус. Она прошла пешком два квартала, надеясь, что это ощущение рассеется. Легче ей стало только тогда, когда Алла открыла дверь.

– Аллочка, спасибо, что нашла время!

– Поленька, ты же знаешь: для тебя – всегда!

Женщины звонко расцеловались.

В квартире пахло сандаловыми палочками и кошачьим туалетом. Навстречу Полине вышел, подметая белым брюхом пол, роскошный персидский кот с голубыми глазами.

– Проходи, проходи… Как у тебя дела, дорогая?

Полина уселась за стол. Быстрые руки Аллы тасовали колоду карт.

– Старую для тебя взяла, любимую, – между делом сказала она. – Выглядишь хорошо! А глаза печальные. Что ж у нас, у девочек, глаза-то всегда печальные, хоть есть счастье, хоть нету… Платочки белые, глаза печальные, не зря сам Таривердиев написал музыку к этим стихам. Они ведь только на первый взгляд безыскусные, а если присмотреться – про нас, про нашу жизнь, про поиски счастья…

В самом построении фраз Аллы было что-то успокаивающее. Ее хотелось слушать и соглашаться, не вдумываясь.

– Да как тебе сказать, Аллочка… Вроде всё так, но присмотришься – и всё неправильно.

– Ну что, например?

«Дети у меня дураки и муж – слоняра жадная», – чуть не ляпнула Полина. Но спохватилась, что это звучит как-то… по-мещански, что ли.

– Ну вот столовую в школе у детей отменили. Вроде всё так правильно объяснили: и что финансирование теперь не на школу, а на комплекс, и что самоокупаемости никакой… Но в результате все детки – без еды. А в комплексе – три тысячи человек, между прочим. Ходят слухи, нашли какого-то поставщика горячих обедов… Вроде качество нормальное, но дорого будет – жуть. И пока ничего с места не сдвинулось, конкурс какой-то придумали, не знаю…

– Ничего, всё постепенно наладится, – успокоила таролог. – Случается, что какие-то события выбивают почву у нас из-под ног. Но если приглядеться, это землетрясение сдвигает тектонические пласты, которые выстраиваются заново. И позволяют, например, возвести дом в таком месте, где прежде это было невозможно.

«Какая глубокая мысль», – подумала Полина. А вслух у нее вырвалось:

– Дом-то сейчас не укупишь. Столько денег хотят… Ужас. Только ждать наследства.

– Есть ли у тебя ситуация, в которой ты хочешь разобраться глубже? – задушевно спросила Алла. – Или вопрос, на который ты не можешь найти ответа? Два варианта решения, перед которыми ты колеблешься?

Всё это она говорила каждый раз перед тем, как разложить карты. Но почему-то именно сегодня Полина мучительно задумалась.

«Гена – жлоб. А его мамаша отказывается нормально сделать котлеты собственным внукам». Этот всхлип души надо было перевести на более солидный язык. Карты не должны давать расклад по котлетам, это Полина чувствовала и даже опасалась, что они могут обидеться.

– Взаимопонимание с родственниками, – сформулировала она и спохватилась: – А! И еще где денег взять!

– Я приняла твой вопрос и твое беспокойство. – Алла приложила ладонь ко лбу. – Посмотрим, что ответят нам карты. – Она использовала один из самых известных раскладов – «Кельтский крест». – Я вижу сложности в твоей текущей ситуации, – размеренно говорила Алла. – Препятствия на этом пути преодолимы, но потребуются усилия. Шестерка Жезлов! Предзнаменование успеха и стабильности! – Она выглядела обрадованной. – Поленька, карты говорят о торжестве воли над обстоятельствами.

– Но это ж вроде бы младший аркан? – нахмурилась Полина.

– Так и есть. И все же он несет в себе мощный потенциал преображения. И Колесница следом – это значит, что сейчас самое время получить желаемое. Мотивация, амбициозность и контроль помогут на этом пути.

Кроме этого, Полине выпал Отшельник, направляющий ее на путь духовной истины, а также Туз Пентаклей, предвещающий финансовую поддержку. «Ах, какой хороший сегодня расклад, сердце радуется», – говорила таролог.

Намного больше, чем значения карт, Полину успокаивал мягкий, обволакивающий голос Аллы. Слушая ее, она как будто впадала в анабиоз. Муж, дети, дуры-покупательницы, вечная нехватка денег, ссоры со свекровью – всё оставалось в другом мире. А сама Полина уже принадлежала иному, высшему уровню, где к ней были внимательны и звезды, и карты, и мировые энергетические потоки.

Когда всё закончилось, она положила деньги на тумбочку.

– Чтоб у тебя всегда были и у меня приумножались, – поблагодарила Алла традиционной формулой. – Будь здорова, Поленька! Какая ты удивительная все-таки, – воскликнула она, глядя, как та заматывает шарф перед зеркалом. – Редко встретишь, чтобы природная красота сочеталась с одухотворенностью…

Закрыв дверь за клиенткой, Алла взяла телефон.

– Прости, не могла ответить, – устало сказала она в трубку. – То одна овца, то другая… Обострение у них сегодня, что ли. Да, подъезжай. Пять минут – и спущусь.

Александр Пономарев дожидался ее возле цветочного магазинчика. К телефонным разговорам он питал необъяснимое отвращение и всегда назначал личные встречи.

Они уселись на скамейке возле пустой детской площадки.

– Что-нибудь интересное за неделю было? – спросил Пономарев.

– Сорок процентов – расклад на чужие измены, сорок – на собственные, двадцать – люди денег хотят. Всё как обычно.

– А жалуются на что?

– Что трамвай стал ходить с большими перерывами и что в комплексе на три тысячи детей столовую закрыли. Что-то еще было… А, поликлинику перенесли, пенсионерам придется на две остановки дальше ездить. А раньше ходили пешком. В общем, ерунда.

– Подожди, – нахмурился Пономарев. – Столовую закрыли? Что за комплекс?

– Дай сообразить… Эта овца живет неподалеку, значит, бывшая триста шестая, тысяча двадцать четвертая, школа здоровья и два детсада. Сейчас же сливают сады и школы почем зря, говорят – так выгоднее. А по-моему, просто воровать так легче…

Пономарев что-то занес в книжечку. Писал он заостренными значками, похожими на руны.

Еще год назад Алла не удержалась бы и полюбопытствовала, зачем ему знать про школьные обеды. Но теперь она сидела молча. Пономарев собирал самые разные сведения, порою – совершенно чепуховые: вроде того, что в цветочном магазине раз в два месяца полностью меняются все продавцы. Алла послушно приносила то, что сообщали ей клиентки, точно синица – клочки собачьей шерсти в гнездо.

Если бы Алла могла, она бы соскочила. Черт с ними, с деньгами и с новыми клиентами. Сидела бы на своем шестке, окучивала окрестных дур.

А ведь поначалу она даже приглядывалась к нему, идиотка. Что это у нас – мужчина? Чистый, ухоженный и без кольца? Ах ты мой птенчик!

Когда захрустели косточки, причем ее собственные, стало ясно, что это птенчик птеродактиля.

Иногда Алла подумывала всё бросить, сунуть кота в переноску и уехать на край света. Она бы так и поступила. Если бы не твердая уверенность, что её отыщут и там.

– Когда у тебя Кораблева? – спросил Пономарев.

– Завтра в двенадцать. Что ей сказать?

Он сверился с записной книжкой.

– Скажи, чтобы не отказывалась от новых возможностей. Прибавь что-нибудь про неожиданных людей, через которых они могут приходить. Есть у тебя в картах карлик?

– Карлик? – Алла растерялась. – Нет. Есть шут.

– Шута не надо, – без улыбки сказал Пономарев. – Ладно, сообразишь что-нибудь сама, не мне тебя учить. Гнома, в конце концов, подрисуй где-нибудь в углу.

Она так и не поняла, смеется он или говорит всерьез. Напоследок он вытащил из кармана конверт.

– Новые возможности, запомнила?

Когда Пономарев ушел, Алла вытерла со лба противный липкий пот и медленно пошла домой.

* * *

Человек, которого называли Католиком, сидел в своем кабинете.

На столе перед ним лежала фотография сухопарого, щегольски одетого старика с короткой бородкой. Старик был в легком сером костюме и шляпе. В руке он сжимал трость.

– Из крапивы извлекай нитки, из полыни – лекарство, – пробормотал Католик. – Что, интересно, у тебя в тросточке? Что у него в кармашшшке, моя прелессссть?

В дверь постучали.

– Войдите, – лениво разрешил он.

Первым внутрь скользнул Пономарев. Бурова – следом.

– Марина Яковлевна, медведица моя драгоценная, – пропел Католик, выходя из-за стола. – Александр, сокол ясный!

Объятий помощникам не распахивал: не те у них были отношения. Но показать, что рад их видеть, должен был обязательно. Пономарев чувствителен к ритуальным знакам внимания и крайне самолюбив. Буровой просто нравится, когда начальник оказывается рядом и она может взглянуть на него сверху вниз.

– Ну что, какие новости? Что нашлось? – спросил он, вернувшись в свое кресло. – Надеюсь, что-то дельное?

– Про Гройса я вам уже вкратце излагал, – отозвался Пономарев. – Дополнения есть, но не скажу, что серьезные.

Он сел на стул: собранный, остренький, как свежезаточенный карандаш, в белых кедах и с длинной серебряной серьгой в виде булавки. Свитерок еще этот… рванина помоечная. Серьга снималась за секунду, дизайнерский свитерок выворачивался и превращался в благопристойную серую одежку. Серый для Пономаря – самый подходящий цвет.

Марина, звезда его, Мариночка Яковлевна, развалилась в кресле. Почему-то сидя она казалась массивнее, чем стоя. Католик подозревал, что Бурова много ест не столько из любви к жратве, сколько из необходимости поддерживать форму. Высокий толстяк может быть грозен, низенький – комичен, но толстяки среднего роста выглядят максимально безобидно.

Седина у отросших корней. Глаза припухшие, улыбка жалкая. Вечно она обвешана какими-то сумками, авоськами, пакетами, это не считая рюкзака, с которым она никогда не расстается. Вот и сейчас: со спины его сняла, но поставила не на стул, а между ног. Формой он напоминал небольшую торпеду.

– А что по двум другим? – спросил Католик.

– Ну, небогато.

– Ладно, давай сначала дополнения по Гройсу.

Пономарев вытащил папку из сумки и протянул ему.

– Полная медицинская карта. Можно его вообще не трогать. Он раньше сам загнется.

– Недооцениваешь ты, Саша, подобных сморчков, – пробормотал Католик, листая карту. – Такие не загибаются. Они консервируются и сохраняются в собственном яде, подобно скорпионам, в любую секунду готовым ужалить насмерть.

– Скорпионы не сохраняются в собственном яде, – голосом отличника-зануды сказал Пономарев. – Вы путаете с настойками, которые продаются в туристических магазинах Китая и Вьетнама. Сами китайцы, насколько мне известно, эту мерзость не употребляют.

– Может быть, может быть… – Католик листал медицинскую карту. – Поджелудочная у него, видел? Тарелка жирных пельменей или, допустим, блинчики с соленой форелью… Как полагаешь, Марина?

– Форель еще тратить на эту сволоту, – равнодушным басом сказала Бурова.

– Имеется в твоем замечании резон… А, минуточку! Аллергия на капсаицин. Интересно-интересно… Ладно, Саша, давай по новой, у меня половина выветрилась из головы. Ты понимаешь, что нам некем заменять Игнатова? – неожиданно вспыхнул он. – Полстраны идиотов, а мы экстрасенса для них найти не можем. Ты видел, кого нам предлагают? Рыла эти дебильные – видел? Я от них не интеллекта требую, дай бог, чтобы под себя не ходили и мыла не ели. Но харизма-то должна быть! Фото- и киногеничность – должна, я вас спрашиваю, или нет? Или можно взять любого подзаборного Ваньку, прыщи ему вывести и пустить в эфир?

Подчиненные терпеливо пережидали мимолетную грозу.

– Давай про Гройса, – распорядился Католик, так же мгновенно остыв. – Семьдесят шесть лет, биография кучерявая – это я помню. А детали?

– Под лупой его рассмотреть не удалось, но кое-что известно, – спокойно ответил Пономарев. – Профессиональный мошенник широкого профиля. Ходят слухи, что принимал активное участие в аферах с драгоценными камнями. Выставил казино «Золотой дракон» еще в девяностых, но тут больше разговоров, чем фактов. Продавал поддельные картины, занимался фарфором, восемь раз учреждал под разными фамилиями благотворительные фонды, снимал пенки и растворялся. Работал один, кроме короткого периода, когда взял в ассистенты собственную племянницу.

– Племянница? Молодая и красивая? – оживился Католик. – Приспособить бы ее к делу…

– Дохлый номер. Живет с мужем на краю света, чуть ли не в Парагвае. С Гройсом связи не поддерживает. Одно время он жил где-то под Лазаревским, но долго там не протянул, вернулся в Москву. Видать, что-то у него пошло не так, когда попытался заняться честным бизнесом.

– Что за бизнес?

– Гостиницу держал.

– Ну, это и впрямь опрометчиво, – согласился Католик.

– У него вроде бы вышел конфликт с местными, но это надо проверять, – сказал Пономарев. – В детали я не вдавался. Насколько известно, в настоящее время полностью отошел от дел. С Селивановым его связывает давнее знакомство, но общались они редко. У Левашовых побывал по просьбе Селиванова-младшего, чтобы установить, есть ли связь между Воденниковой и самоубийством. Предпочитает французскую и итальянскую кухни, регулярно встречается с друзьями, из постоянных точек посещения – бассейн в спортивном клубе, массажист, ювелирный магазин некоего Вермана, итальянский ресторан на Чистых прудах.

– Женщины? – осведомился Католик. – Братья-сестры, внебрачные детки, любимая собачка?

– Ни женщин, ни семьи. Из собачек только попугай. Ну, всем ясно, что девка эта, Касимова, не зря при нем пять дней в неделю. Вряд ли она только овощные супчики ему готовит и морковку протирает.

– Ну, давай тогда про нее. Подожди, – спохватился он, – а где самое интересное по Гройсу? Что со слабостями? Выпивает, травку покуривает? Мальчиков потребляет в частных борделях? Девочек щупает в метро?

– Не имеется таких сведений.

– Тьфу ты, елки-палки. Ну, тогда давай про его потаскушку.

– Айнур Касимова, двадцать два года. Информации по ней мало. В Москве с четырнадцати лет, образования нет, зарабатывает уборкой в частных домах. Проходила свидетельницей по делу об убийстве Фархада Рамиева – помните такого? Гройс ее выкупил, а виновной в итоге была признана жена. Уйгурка.

– Кто уйгурка?

– Касимова, – терпеливо сказал Пономарев. – Про мать ничего не известно, отец умер вскоре после переезда при невыясненных обстоятельствах. У Гройса работает последние два года. Замкнута, необщительна. Мужика нет, детей не родила. Привычек вредных тоже вроде бы не наблюдается. У Гройса не живет, снимает халупу на Крузенштерна. Есть фотки ее съемной комнаты и той, в которую ее поселила Левашова.

– На кой пес они мне сдались? – изумился Католик. – Мастурбировать на трусишки этой Айгуль Бюльбюль Оглы? А хотя нет, подожди-ка… Покажи.

Пономарев протянул ему смартфон.

Тот пролистал снимки, подолгу задерживаясь на каждом. Бурова кинула вопросительный взгляд на Пономарева: «Что там?» Тот коротко пожал плечами: «Без понятия».

– А фотографии комнаты до того, как Касимова в нее вселилась, у тебя, конечно же, нет, – странным тоном сказал Католик.

– Да как-то необходимости не возникало. А в чем, собственно говоря, дело?

– А в чем, собственно говоря, дело? – передразнил Католик. – Ты можешь выражаться не искусственным книжным языком псевдоинтеллигенции, а живыми человеческими словами? Хоть бы матом выругался, Саша! Ты же на телевидении работаешь. Здесь сами стены располагают. Матерщина высвобождает энергию, дает разрядку, внятно обозначает твою, так сказать, творческую и личную позицию! В конце концов, притягивает к тебе людей! Марина, ты заметила, что народ нашего Александра чурается? Всё потому, что ты производишь впечатление человека себе на уме, крайне сдержанного и даже высокомерного. Своей скудной речью, лишенной непечатных артиклей и оборотов, ты как бы даешь понять окружающим, что считаешь себя лучше них. А ведь это не так, Саша.

Пономарев выслушал эту тираду не моргнув глазом.

– Фотографий нет, – повторил он.

– Хрен с ними. Я вам обоим ответственно заявляю, что, с высокой долей вероятности, у вашей Касимовой психическое расстройство. Обсессивно-компульсивное, полагаю. Это как минимум.

Пономарев и Бурова одновременно встали и подошли к столу.

– Изучайте! – Католик толкнул к ним телефон с фотографией. – Внимательно изучайте, а не как вы обычно это делаете, тяп-ляп – и готово! – Он выждал не больше десяти секунд, которых заведомо не могло хватить, и совершенно обыденным тоном добавил: – На подоконник смотрите. Что видите?

– Два фикуса искусственных, – сказала Бурова.

– Ничего странного в них не замечаете? Ну разуйте же глаза, родные. Вы видите, что они совершенно одинаковые?

– Да вроде бы так и задумано, – растерянно пробормотала Марина.

– А ты на стволик у правого взгляни. Что это за следы?

– Похоже, сигаретой прижигали. Курит она, что ли?

Католик вздохнул.

– Олухи вы мои бесценные, это не ожоги, а следы от отломанных веток. Фикусы были разные. Она из них сделала одинаковые. Чтобы все веточки – на одной высоте. И еще выровняла их, чтобы стояли, как солдаты на плацу.

– Может, ей скучно было? – предположил Пономарев.

– Может, и так. Но ты на ее собственную комнату взгляни непредвзято. На тюремную камеру похоже, тебе не кажется? Да в камере и то побольше личных вещей. Где картинки на стенах? Портрет папаши? Цветочек в вазочке? Камешек на память из Алупки? Где сувениры, личные вещи, безделушки, милые сердцу любой женщины? Ни-че-го. Стерильно. Фикусы ей убрать было некуда, если только в шкаф, но я подозреваю, у нее и в шкафу такой же параноидальный порядок. Горшки его здорово бы подпортили. Вот она их и привела к единообразию.

– Точно, больная, – сказала Марина. – Я знаю, почему она свихнулась. Два года обслуживать вялый стручок… Девка молодая, красивая. Ей жизни хочется, а не это всё.

– Каким образом нам может помочь ее психологический профиль, я пока не понимаю. – Пономарев вернулся на место, сел и вытянул ноги. – Про водителя излагать?

– Излагай, Сашура, не держи в себе.

– Никита Маевский, тридцать лет, родился в Чебоксарах. Отец – военный, мать – медсестра. Все детство провел по гарнизонам. Навыки рукопашного боя, пока не очень понятно, какого происхождения. После школы поступил в Казанское высшее танковое командное училище. Был отчислен с третьего курса.

– Любопытненько! – заинтересовался Католик. – За что? Ну, на первом курсе понятно, за что выкидывают. За грубое нарушение воинской дисциплины и неуспеваемость. А на третьем? Экзамены провалил?

– Учился блестяще. Отчислен за драку и кражу.

– Прости? – изумился Католик.

– За драку и кражу, – раздельно повторил Пономарев.

– Подробности?

– Подробностей нету.

– Голубчик мой Сашенька, ты скажи хотя бы, были разнесены эти проступки во времени или случились одномоментно? – взмолился Католик. – Украл ли Маевский деньги одной рукой, второй начищая морду сокурснику? Или сначала обокрал убогого, а затем, не вынеся душевных страданий, вдобавок избил из чувства противоречия? Или выудил кошелек из кармана на бесчувственном теле? Ведь это три разных поступка! А значит, три разных характера, Саша.

Бурова неприятно засмеялась.

– Не представляю, над чем тут иронизировать, – пожал плечами Пономарев. – Я проделал немалую работу, вытащил подробности его биографии из забвения… Попробовали бы сами!

– Милый, полностью признаю твои заслуги! И Марина признает. Правда же, Мариночка?

– Вот те крест, – согласилась Бурова.

Пономарев обвел их ничего не выражающим взглядом и снова раскрыл свой блокнот.

– После Казани Маевский отслужил год в армии. По возвращении стал гонять в Москву машины из Китая. Подвизался в частной охране, работал с грузами, потом внезапно сделал финт ушами и завербовался на год на рыболовное судно на Белом море. Вернувшись, просидел полгода охранником в шарашкиной конторе. Последний год – водитель такси. При каких обстоятельствах познакомился с Гройсом, неизвестно. Возит он его на своей машине последние восемь месяцев.

– Что-то ни бельмеса из этой характеристики не вырисовывается, – пробормотал Католик, покусывая карандаш. – Что за человек такой, который сегодня тачки гоняет из Китая – не самая легкая работенка, между прочим, – а завтра штаны просиживает за оклад в размере прожиточного минимума? Странно мне это, ребятки, очень странно… Увлечения? Подружка? Слабости?

– Жены нет, про подружку неизвестно. Родители-пенсионеры живут в Киржаче. Своей недвижимости у Маевского нет, так же, как и у Касимовой. Пока все.

Католик снял очки и принялся тщательно протирать стекла.

– Очки в каком-то смысле заменяют одну из функций сигарет, – наставительно сказал он. – Если требуется взять паузу, можно не закуривать, что очень вредно для здоровья, а всего лишь достать салфетку и очистить линзы.

– А зачем вам пауза? – поинтересовался Пономарев. – Кстати, ваши манипуляции с очками смотрятся довольно искусственно.

– Паузы в нашей неестественно ускорившейся жизни просто необходимы, Саша…

Католик нацепил очки и уставился на помощников.

– Пока всё идет по плану, – другим тоном сказал он. – Но эти трое очень уж шустрые. Что не может меня не беспокоить.

– Особенно Маевский, – согласился Пономарев.

– Особенно Касимова, – возразила Марина.

– С Маевским всё вышло вполне ожидаемо. – Католик развернулся вместе с креслом к Буровой. – А вот что случилось с девицей?

– Стечение обстоятельств. Не в мою пользу.

– Уверена?

– Ее толкнули, от удара она пришла в себя.

– М-да. Ну что ж… Раз эта часть плана сорвалась, давайте понаблюдаем, что произойдет дальше. Чутье подсказывает мне, дети мои, что они не уймутся.

– Убрать их по одному, – спокойно сказал Пономарев. – Я, между прочим, сразу это предлагал, а вы меня послали в желтухинский офис. Ну, липу они проглотили. Но что дальше-то?

– Из крапивы извлекай нитки, из полыни – лекарство, – задумчиво проговорил Католик.

– Нагибайся только затем, чтобы поднять павших, – продолжил Пономарев. – Имей всегда больше ума, чем самолюбия. К чему здесь Эпикур?

– Эпикур всегда уместен. Но я-то обдумывал, что полезного можно извлечь из Гройса.

– Желчь, – буркнула Марина.

– Не только, душа моя, не только. Гройс – человек способный. Он нам послан свыше, чтобы решить некоторые наши проблемы… Вернее, одну проблему. Самую серьезную.

Пономарев поймал его взгляд и подался вперед:

– Вы хотите его использовать в…

Он сделал паузу, и шеф пришел ему на помощь:

– В размене фигур, назовем это так.

– Каким образом?

– Гройс – это джокер. Он может обернуться любой картой. Марина, напомни: какие бывают арканы в этом вашем таро?

– Старшие и младшие.

– А если, скажем, королевский аркан? Встречается такое?

– По-моему, нет. Хотите, выясню у кого-нибудь из наших?

– Это лишнее. Если мы пожелаем иметь королевский аркан, кто может нам помешать? Ладно, переходим к делам насущным. Новости есть?

– У меня тишина, – отозвалась Бурова.

– Я не услышал от своих ничего, заслуживающего внимания, – начал Пономарев. – Меня заинтересовало только одно сообщение. Клиентка пожаловалась, что в образовательном комплексе закрыли столовую. Ищут поставщика обедов и даже, вроде бы, кого-то нашли.

– Выясни подробности, – распорядился Католик. – Тема любопытная и многообещающая. За школьные обеды родители будут платить всегда. А у нас, между прочим, имеется господин Чертков, который мог бы занять эту позицию…

Пономарев поморщился.

– У Черткова не цех, а помойка.

– Сегодня помойка, завтра образцовое предприятие быстрого питания. В администрации, зуб даю на отсечение, уже готовятся объявить тендер, потому что место это хлебное, сам понимаешь. В буквальном и переносном смыслах. Разберись, кто ответственный, и пропихни к ним Черткова. Отдавать такой жирный кусок в чужие лапы мы не будем.

Пономарев осуждающе покачал головой, но в книжечку свою занес.

Католик с улыбкой наблюдал за ним. Сашу Пономарева он выкупил много лет назад. Натурально выкупил, выложив за него приличные деньги.

Если начистоту – все, что были.

Сашу Пономарева, которого в те времена все называли незатейливо – Пономарь, маленького щуплого Сашу в очочках и бусиках, неуловимо напоминавшего крысеныша, поймали серьезные люди и готовились показательно казнить. Саша совершил сразу несколько преступлений, из которых только одно – по незнанию. Во-первых, он залез на чужую территорию и обыграл в карты баранов, уже приготовленных на заклание местной командой. Пономарь провернул это виртуозно, нагло и быстро. Профессионалы опомниться не успели, а он уже отчаливал вместе с кассой.

Ну, собирался отчалить.

Чтобы объяснить залетному голубю, что так поступать нехорошо, были посланы двое. Дельные ребятки, опытные. С большим арсеналом веских аргументов.

Пономарев воспользовался их же аргументами. Обезображенные трупы обоих к утру следующего дня выловили в реке.

Никто такого не мог предсказать. В крысеныше видели ловкача, дерзкого жулика, которому один раз крупно повезло. То, что ловкач оказался еще и отмороженным, неприятно удивило даже местных бандитов. Однако он попался им вовремя. Как раз шли разговоры о какой-нибудь внятной акции устрашения – очень уж много полезло на плодородную землю новичков со всех сторон.

Католик, случайно узнавший о происходящем, получил запись карточной игры Пономарева и внимательно просмотрел от начала до конца.

В картах он ничего не понимал. Но за столом, кроме Пономаря и местных шулеров, сидели чех, финн, француз и англичанин. И с каждым Пономарев успел пообщаться на его языке.

– Звучит как начало анекдота, – пробормотал Католик. – Садятся как-то играть чех, финн, француз и англичанин, а бармен им и говорит…

Действуя с величайшей осторожностью, он добрался до человека, решавшего судьбу крысеныша. Для этого потребовалось три промежуточных фигуры, и последняя даже под пытками не смогла бы назвать, кто стоит за предложением выкупить Сашу Пономарева, потому что не знала заказчика. Католик предложил очень щедрый обмен.

Естественно, невинно пролитая кровь двоих быков не могла остаться неотмщенной. Их коллеги этого не поняли бы. Поэтому перед казнью случился эксцесс исполнителя: Пономарь, содержавшийся в подвале, был зверски избит одним из охранников. Человек непредвзятый сказал бы, что его избили до неузнаваемости.

Кто в итоге был казнен, Католика не интересовало. Он получил своего крысеныша. Вернее, он получил тело, в котором едва теплилась жизнь. Условия договора были нарушены, но формально Пономарев все-таки считался живым. Именно так и ответили Католику, когда он попытался высказать претензии.

Без всякой надежды он сдал его врачам. Всё его предприятие теперь выглядело довольно безнадежно. Не говоря о том, что для оплаты медицинской помощи Католику пришлось влезть в долги.

Однако Пономарев выкарабкался. Он оказался невероятно живуч. На восстановление ушел почти год. Католик опасался, что подобрал психопата, и первым, кого прирежет Александр, встав на ноги, будет его спаситель. Иногда он сам себе удивлялся: зачем, ради чего он вбухал огромные деньги, провернул сложнейшую операцию и потратил целый год? Ради человека, о котором ему практически ничего не известно? Что за дурная блажь, что за прихоть?

За следующие пять лет каждый рубль, вложенный в крысеныша, окупился стократ.

Саша Пономарев был полиглотом, карточным шулером, обладал феноменальной памятью на лица и такой же феноменальной способностью менять внешность. Он знал блестяще восемь языков и понимал еще шесть. Это был серьезный сосредоточенный молодой человек, хорошо образованный, когда-то научившийся убивать и подходивший к этому занятию творчески, но без острой радости, присущей садистам.

Ему достаточно было наклеить бородку, чтобы превратиться в другого человека. Зачесанная назад челка и очки правильной формы прибавляли ему десять лет. Настоящий возраст Пономарева определить было практически невозможно. Обычно он являлся в виде энергичного парня лет тридцати, типичного москвича со стаканом лавандового рафа, в куцем дизайнерском пиджачке, с проводками наушников, болтающимися на шее. У такого парня должны были быть беспроводные наушники, о чем и сказал ему однажды Католик. «Я консервативен», – улыбнулся в ответ Пономарев.

Следующую его жертву нашли задушенной. Только тогда Католик наконец догадался присмотреться внимательнее к проводкам.

Из Пономарева вышел идеальный куратор. Он был исполнителен и неутомим. Ему можно было поручить что угодно. Он умел имитировать акценты, походку, почерк, смех… В толпе Саша растворялся без следа за три секунды, словно переставал существовать и воплощался в дюжину прохожих: тетку с баулами, студентку с цветными волосами, поддатого мужичка, старуху, бывшего военного… По заданию Католика Пономарев убивал, выслеживал, договаривался, награждал и наказывал.

И был ему абсолютно предан.

Живы ли его родители и откуда он, собственно, взялся, Католик так и не узнал. Мог бы… Но что-то удержало его от этого поступка. Так опытному охотнику, оказавшемуся в незнакомом лесу, интуиция подсказывает не делать следующий шаг на сочную зеленую траву, в которой сияют крошечные белые цветы. И тот медленно обходит лужайку по широкой дуге.

Пономарев, кажется, был асексуален. В эту сферу его жизни Католик тоже не лез, но ни девушки, ни парня у его помощника никогда не было. Проституток он не водил, а когда однажды Католик поинтересовался, как он сбрасывает напряжение, тот процитировал анекдот: «А я и не напрягаюсь». Дважды в неделю Саша гонял в картинге, демонстрируя невероятные скорость и реакцию, регулярно посещал театр, высиживал двадцать минут первого действия и уходил. Не пил. Всегда носил с собой склянку с кокаином и на предупреждения шефа, что он как-нибудь доиграется и его возьмут за хранение и сбыт, не реагировал. Католик плюнул и подарил помощнику крошечную табакерку, серебряную с зеленой эмалью. Изящнейшая вещица, причем антикварная. Использовалась она, как сказал продавец, именно в роли марафетницы. Пономарев обрадовался подарку как ребенок.

Если Пономарев чего-то и боялся, Католику не было об этом известно.

Была у Саши еще одна особенность: его не кусали насекомые. Никогда. Даже комары. Католику однажды довелось наблюдать, как Пономарев идет через сад, окруженный роем рассерженных пчел. В дом он вошел без единого укуса.

Даже Марину Бурову привел к нему именно Пономарев.

Но с Буровой была своя история.

* * *

Шоу «Магический бой» было куплено у французов. Католик только диву давался, как лягушатники сумели, во-первых, породить такую богатую идею, а во-вторых, ничего из нее не извлечь. Рейтинги у шоу были очень низкие. Оно никого не интересовало, кроме выживших из ума старух.

Католик купил его за относительно небольшие деньги. В Пономарева ему пришлось вложить куда больше.

Сначала над ним посмеивались. Передача, в которой экстрасенсы демонстрируют свои способности? Чушь. Это не будет востребовано, говорили ему. Французы провалились, и из этого нужно сделать выводы, а не тащить на российскую почву иноземную фигню!

Католик сделал выводы.

В шоу были вложены огромные деньги. Он нашел продюсера и сумел объяснить, что надеется получить.

Но деньги – это была только половина успеха. Католику как никому другому было известно, что в его сфере они протекают сквозь пальцы быстрее, чем вода, а главное, ничего не гарантируют. Нужны люди. Профессионалы.

Про него говорили, что он бредит своим детищем, и это было правдой. Он мысленно выстраивал свой «Магический бой» по кирпичикам, он спал по пять часов в день урывками, но даже во сне продолжал перебирать варианты, чтобы отобрать лучший. Он делал не просто шоу – он закладывал в почву семена будущего леса.

Никто этого не понимал. Даже умница Пономарев смотрел на него с недоумением. Но так же, как в озверевшем крысеныше Католик когда-то разглядел уникума, он прозревал, во что вырастет его шоу, если все сложится как надо.

Он приложил для этого колоссальные усилия.

Лучшие сценаристы писали сюжеты для передачи. Лучшая команда ездила по всей стране, разыскивая для него людей, называющих себя экстрасенсами. Лучшие операторы снимали невероятную по выразительности картинку. Каждого участника Католик отбирал лично. За персонажами часами наблюдали психологи: речь, поведение, мимика, жесты – всё анализировалось, чтобы потом лечь в основу психологического профиля. Католик отбрасывал невротиков – они были слишком нестабильны. Отбраковывал тех, кто был убежден в истинности своего дара: с сумасшедшими он старался не иметь никаких дел. Разъезжались по своим провинциальным городам слишком жадные; плохо поддающиеся влиянию; с низкими показателями интеллекта и слишком высокими; агрессивные; ленивые; неряшливые.

Среди оставшихся Католику предстояло вычленить тех, кто мог стать звездой. Они должны были обладать чем-то большим, чем киногеничность. Существовало кое-что трудноуловимое, некая черта, не имеющая названия, невидимая золотая пыльца, которой телевизионная фея осыпала редких счастливчиков. Эти люди должны были возбуждать в зрителях любопытство и приковывать взгляды.

Красота была для этого не обязательна. Пожалуй, она даже мешала.

Впрочем, двоих красавчиков в свое шоу Католик все-таки взял.

– На них должно быть интересно смотреть и мужчинам, и женщинам, – объяснял он своей команде. – Обязательно включите в шоу любовные линии. Не распутство – вы слышите меня? – не распутство, которое вы обычно принимаете за чувства, а настоящую любовь. Поиграйте разными сочетаниями. Прикиньте пары. По каждой любовной линии наметьте основные вехи, по которым они будут развиваться. Распишите сценарии. Завтра утром они должны быть у меня. С Авдеевой просится страсть, потом измена, скандал – в общем, что-нибудь такое, остренькое. Гришаева больше подходит под сильное романтическое чувство. Пусть колеблется между двумя мужчинами, не может сделать выбор… Думайте, думайте! Раздражайте зрителю вкусовые сосочки!

В своих мечтах Католик доходил до передач, в которых будут сниматься отпрыски нынешних участников.

– Идущий за мною сильнее меня, – говорил он и тихо посмеивался.

Если вначале многие не стеснялись заявлять вслух, что он свихнулся, то с выходом первого сезона критики прикусили языки.

Шоу имело колоссальный успех.

– Не вздумайте расслабиться, – предупредил Католик свою команду. – Наша задача не выполнена даже близко. Это игра вдолгую. Собрались, дети мои, у нас еще очень много работы!

Его герои после окончания сезона ни в коем случае не должны были выпасть из фокуса общественного внимания. На это работала, не покладая рук, грамотная пиар-служба.

– Зрители должны следить за жизнью наших звезд. В том числе тех, кто выбыл из шоу. Разводы, новые браки, склоки, их мнения по любому поводу, даже если у папы римского пернул его той-терьер, – всё немедленно должно подхватываться и разноситься в СМИ. Интервью за интервью, вы меня поняли? Они должны торчать в каждом доме, точно портреты любимых родственников. Пусть станут людям такими же родными, как персонажи «Дома-2». Кстати, вы заметили, Борис Игнатов-то как расцвел? Просто ходячий тестостерон.

– У выпусков с его участием самый высокий рейтинг, – сказал кто-то.

– Тетки по всей стране прилипают к экранам. Вы молодцы, отличная работа. Авдеевой надо добавить сексапила. Волосы в ярко-рыжий, с хореографом пусть позанимается… не знаю, подумайте. Сделайте из нее вторую Джессику Рэббит. Секс по-прежнему продается лучше всего.

Помощники кивали, уверенные, что понимают, чего он требует. Они были молодыми, честолюбивыми и сообразительными.

Однако ни одна живая душа не представляла, насколько масштабную игру он затеял.

– Мы выведем эзотерику из маргинальной зоны в область нормы, – сказал Католик Пономареву. – Через пять лет самым обычным делом будет перед заключением сделки обращаться к семейному тарологу. А начинать, мой дорогой, всегда надо с картинки в телевизоре.

Пономарев молча впитывал.

– Китайцы не зря советуются с астрологами по поводу любых начинаний, – продолжал Католик. – Кстати, это обязательно надо использовать как пример. Тысячелетняя глубинная мудрость великой нации и всё такое… Те, кто сегодня считает экстрасенсов дичью, сами не заметят, как завтра эта дичь превратится в их повседневность. Да, многие понимают, что наши выпуски тщательно срежиссированы. Пусть! Все эти разоблачения, обсуждения нам только на руку. Можно даже слить в сеть сценарий следующего сезона, скажем, до половины.

– Вы хотите в итоге перепродать наше шоу? – спросил Пономарев.

Католик улыбнулся.

– Нет, Саша, – мягко сказал он, и глаза его просияли неземным светом. – Я хочу совсем другого.

* * *

Она так часто представлялась чужими именами, что ее собственное затерлось, потускнело. Ослабла связь, которая с детства казалась ей неразрывной.

Ей приходилось мимикрировать. Она чутко улавливала, какое имя будет соответствовать ее задаче. Ей довелось побывать Маргаритой, Верой, Изольдой (из нее получилась великолепная Изольда, с копной волос и длинной папиросой в углу ярко накрашенного рта), Ангелиной, Варварой (а вот Варвара вышла посредственная, не хватило ей какой-то… варваристости в характере)… Потом наступили хорошие времена для Елизаветы и Таисии. В последние несколько лет она представлялась Софьей.

– Сонечка наша приехала, – умильно сказала жена Чиновника, распахивая дверь. – Проходи, я уже чайник поставила.

Софье нравилось бывать в этом доме. У относительно молодой, едва за сорок, жены Чиновника были повадки доброй опрятной бабушки. Она одевалась как пенсионерка и мило хлопотала, когда приходили гости, и даже пахло от нее сладковатой пудрой в круглой картонной коробочке. Была она абсолютно беззлобной, про глупости вроде любовных интрижек никогда не спрашивала, и все ее беспокойство было только о делах мужа, важного государственного человека.

Важный человек, как прекрасно знала Софья, был чиновником средней руки. Усердным, недалеким. Без особых амбиций. К гадалке он поначалу отнесся скептически, но после того как она дала несколько хороших советов и предсказала кадровую перестановку, стал куда внимательнее.

О кадровой перестановке она, разумеется, узнала от Пономарева. А тот – от Католика, к которому информация стекалась сотнями ручейков со всех склонов. Но о существовании Католика Софья не догадывалась.

У них с женой Чиновника существовала негласная традиция: приступать к делу только после чаепития. Обсуждали всякую женскую ерунду: духи, косметику, актеров…

Пока тихая домработница убирала со стола, Софья достала карточную колоду. Пономарев дважды заставил ее повторить, что именно она должна сказать клиентке. Подвести его было страшнее, чем ослепнуть на один глаз; вернее, в перспективе это были события взаимосвязанные. Так что Софья подготовилась хорошо.

Увидев расклад, она помрачнела.

– Что такое, Сонечка? – Женщина заглядывала ей в глаза.

Та пощипала нижнюю губу, не отрывая взгляда от карт.

– Ты что-то нехорошее увидела? Скажи, не скрывай ничего.

– Вы что-то планировали в ближайшие две недели? – с видимой неохотой спросила Софья.

Клиентка растерялась.

– Ну… как обычно. Жизнь, работа. В Вахтангова собирались в четверг…

– Не надо в Вахтангова, – сдавленно попросила Софья. – Никуда не надо. – Она протянула руку к карте с виселицей и отдернула, словно испугавшись. – Я бы советовала вам отменить всё. Особенно вашему мужу. Ему нельзя принимать никаких решений.

Женщина приложила ладонь к сердцу.

– Сонечка, миленькая…

– Пока ничего страшного, – прервала ее Софья. – Но я не хотела бы, чтобы с вами… С ним… Я знаю, как вы его любите…

– Две недели? – шепотом спросила клиентка.

– Две недели, – подтвердила Софья. – Никаких решений.

Она растопырила пальцы над колодой, и карты как будто сами втянулись в ладонь, словно коровы в летающую инопланетную тарелку, зависшую над полем.

Легкое движение кистью – и на стол с шуршанием лег карточный веер. Софья стремительно выхватила центральную, перевернула и замерла.

– Странное дело…

– Да что ж опять такое! – плаксиво воскликнула женщина.

– Нет-нет, здесь уже ничего страшного… Я разложила карты на следующие две недели после того, как пройдут эти, неблагоприятные. Крайне неблагоприятные, – подчеркнула она. Пономарев учил ее, что каждую мысль надо повторять дважды в течение встречи, а в финале закрепить третьим повторением. – Удача придет со стороны демона. – Софья показала на открытую карту с изображением Дьявола.

– Как это – демона?

– Я пока не могу сказать. – Она заново разложила гадание, и снова выпал Дьявол. – Да, всё то же самое. Демон, дьявол, черт… Возможно, это какой-то знак. Рога или что-то в этом роде. Это путь из кризиса. Очень важно, чтобы вы его не пропустили.

– А если пропустим? – упавшим голосом спросила женщина.

– Ни в коем случае! Ваш супруг должен быть очень внимателен. Иначе… Что угодно, вплоть до сердечного приступа.

В конце встречи Софья закрепила пройденный материал, как и полагалось по инструкции, и оставила насмерть перепуганную женщину с напутствием поберечь любимого мужа.

Клиентка справилась превосходно. Следующие две недели ее муж провел, не выходя из квартиры. Бедолагу, согласно медицинской справке, сразил вирус, осложненный пневмонией.

Пономарев и его шеф не ожидали такого буквального выполнения их задания. Но это их полностью устроило. Чиновник не мог ничего подписать, документооборот встал, и проведение аукциона было отложено на целый месяц.

Родители школьников негодовали. Заместитель болеющего чиновника просил их войти в положение. Дети жевали бутерброды всухомятку.

Но за это время Чертков успел подготовить весь необходимый пакет документов для участия в аукционе.

Чиновник, озверевший от двухнедельного заточения под надзором супруги, у которой натурально развился невроз, вернулся к должностным обязанностям и уже к вечеру услышал от референта новую фамилию.

– Чертков? – недоверчиво переспросил он.

Неоднократные предупреждения жены всплыли в памяти. «Демон, дьявол или черт…»

– Чертков, Николай Валерьевич, – подтвердил референт.

У Чиновника легонько кольнуло под сердцем. В следующие несколько дней он развил такую активность, какой не развивал за все годы своей карьеры.

Контракт на поставку питания в образовательный комплекс, который должен был быть заключен с холдингом «Промпит-Астра», обслуживающим весь соседний округ, ушел никому не известному поставщику Николаю Черткову.

Глава шестая

Меры предосторожности были приняты такие, словно квартира Гройса находилась на осадном положении.

Во-первых, задернули шторы.

Во-вторых, Маевский передвинул шкафы так, чтобы при попытке вскрыть дверь он мог бы устроить баррикаду.

В-третьих, вооружились. Айнур засунула себе в косу какую-то заостренную металлическую дрянь, о которую скорее поранилась бы сама, чем отбилась от нападения.

Кроме того, они с Маевским, не сговариваясь, провели ревизию запасов в холодильнике и морозильной камере.

Всё это время Гройс сидел в своем кресле под торшером, воткнув в уши наушники, и делал пометки на альбомном листе. Рядом с ним лежала тетрадь, которую старик унес из офиса Желтухина.

В конце концов Гройс вынул наушники, закрыл глаза и свесил голову на грудь. Его можно было бы принять за спящего, если б не руки. Пальцы Гройса, длинные, тонкие, сухие, обычно напоминающие суставчатые стебельки садовой гвоздики, жили своей жизнью. С ними случилось странное и пугающее превращение. Они стали похожи на длинные мармеладные конфеты. Пальцы то гнулись в разные стороны, то быстро шевелились, так что казалось, будто их по двадцать на каждой руке. На кончиках их, словно пламя на конце зажигалки, вдруг возникали поочередно цветочный бутон, крошечный мячик для настольного тенниса и, наконец, игральная карта.

Завороженный этим зрелищем, Маевский тихо опустился на корточки перед креслом Гройса. Некоторое время он наблюдал за лицом старика. Дыхание его казалось ровным, ресницы не подрагивали. Тогда Никита стал смотреть на его руки.

Когда мячик изменил цвет, из белого став красным, он только чуть дернул головой. Но когда рисунок на карте – двойка червей, он хорошо разглядел ее при свете торшера, – при следующем повороте превратился в джокера, Маевский не удержался от приглушенного восклицания. Красный воротник вокруг ухмыляющейся физиономии схлопнулся, точно закрылся бутон тюльпана, и Маевский обнаружил, что старик насмешливо взирает на него сверху вниз.

– Извините, Михаил Степанович. – Никита смутился. – Это было потрясающе.

– Какие новости? – Гройс спрашивал так, словно отсутствовал последние двое суток.

– Корма для Прохора хватит на месяц. – С этими словами в комнату вошла Айнур.

Старик только вздохнул.

– А что вы вздыхаете? – рассердился Никита. – Мы с Айнур чудом живы остались. И добраться они, стопудово, хотят именно до вас.

Айнур поежилась.

Гройс вытащил ее из особняка, наврав Левашовой, что емкость их «магнита» переполнена и если срочно не слить негативную энергию, процесс может пойти в обратную сторону. Маевский впервые увидел Айнур в таком состоянии. Она была не просто бледная, а землистая, и тряслась мелкой дрожью. Он успел представить бог знает что, пока вез ее домой, и был уверен, что Гройс первым делом отправит девушку к врачу. Однако всё оказалось не так ужасно.

«Я не хотела идти, но шла, – повторяла Айнур, умоляюще глядя на Гройса. – Не хотела, но шла. Как во сне. Она мне улыбалась из машины». «Опиши ее, пожалуйста», – попросил Михаил Степанович.

И тут выяснилось, что Айнур не запомнила ни одной детали.

Старик покивал, словно чего-то такого он и ожидал. А затем показал ей фото женщины, с которой Пономарев встречался в кафе. Реакция Айнур сказала им все лучше любых слов.

– Ну вот что, драгоценные мои, – начал Гройс, и Маевский выжидательно замер: наконец-то что-то решится. – Время пить чай, – самым обыденным тоном закончил старик.

Чаепитие организовалось почему-то на ковре в гостиной. Все трое расселись на полу: Айнур – с очень прямой спиной, подогнув ноги под себя, Маевский – по-турецки, а Гройс – обложившись подушками. Отдернули штору с краешку, и солнечное лезвие рассекло темноту. Налетела, словно туча комарья, воздушная пыль и принялась радостно роиться в луче света.

Стало как-то повеселее.

– Знаете, она на самом деле красивая, – вдруг сказала Айнур, баюкая в ладонях пиалу.

– Кто?

– Валя Романенко. Горничная Левашовых. Сначала мне показалось, она как сухой лист. Бесцветная и шелестит чего-то там… А потом, когда она про Селиванова заговорила, в ней будто свет включили! Стало видно, что у нее глаза карие, а волосы янтарные, и свечение такое… – Она поискала слова. – Мягкое, как на иконах. Она его по-настоящему любила. Очень-очень.

– А он ее? – неожиданно спросил Гройс, внимательно слушавший девушку.

Айнур задумалась.

– Не знаю. Вряд ли. Он-то как раз внутри был сухой. Он всех людей оценивал вот с какой точки зрения: могут они в чем-то помочь его Мите – или не могут? Валентина вряд ли могла. Она простая, добрая. А еще у нее есть дочь. Ваш дворецкий постарался бы не влюбляться в женщину с ребенком. Надо, чтобы вся любовь доставалась только им с сыном. – Айнур сама не знала, откуда взялась в ней эта уверенность.

– Любопытно. Продолжай.

– А еще в нем очень много злости было, он ее хорошо скрывал. Все думали, что он сдержанный, что у него чувств мало, шутили над ним… А он правда был сдержанный и злой. Как можно работать у людей, которых так сильно ненавидишь?

– Ну, ты как-то работала, – заметил Гройс.

Айнур протестующе вскинула руки.

– Нет. Нет! Если я начинала ненавидеть, я сразу уходила. Иначе ненависть тебя изнутри разъедает.

– Она и Петра Алексеевича, должно быть, разъедала, но он как-то сумел эту едкую кислоту преобразовать… Знать бы только во что.

Айнур поставила чашку, потянулась и взяла со стола фотографию Селиванова с сыном.

Теперь, после того, что рассказала ей Валентина, она смотрела на него другими глазами. Оказалось, что фотография – это практически предмет, даже если запечатлен на ней человек. Его можно анализировать, точно вещь.

Сорочка. Рукава слишком короткие, должны дальше выдаваться из-под пиджака. Галстук тоненький, бордового цвета, узел булавочный под самой шеей. Темно-серый костюм сидит хорошо, но придирчивому взгляду заметно, что великоват. Это потому, что дворецкий – невысокий, щуплый. Такому все пиджаки и брюки надо подгонять у портного.

«Он и сам на портного похож», – неожиданно пришло ей в голову. Селиванова легко представить с портновским метром и мелком, склонившимся над отрезом. Губы сжаты, усы щеткой: волосок к волоску. Лоб высоченный, как крышка, которой закрывают блюдо, чтобы не остыло. Она называется смешным словом «баранчик». А на французском – «клош». В переводе – колокол. Это ей Гройс рассказал, раньше-то она эти крышки видела только в фильмах.

На всех снимках, которые показывала ей Валентина, Селиванов стоял в стороне от остальных. Наособицу. Вряд ли это было осознанным решением. Но везде он делал шаг в сторону. Даже от любовницы. Везде смотрел без улыбки, презирая саму необходимость изменить привычное выражение лица ради «памяти», сохраненной в чужом телефоне. Он любил мир вещей, но свою келью держал практически пустой. Он любил сына, но не желал принимать его выбор. Ненавидел Левашовых, но заботился об их благополучии и комфорте.

– Теперь я понимаю, что застрелиться он не мог, – вырвалось у Айнур.

– Нет, не мог, – согласился Гройс и разломил пополам конфету. – Только не в текущих обстоятельствах. Гадалка тоже не вписывается в его картину мира… Но это значит лишь одно: мы чего-то не знаем о Пете.

– Слушайте, а если он просто с ума сошел? – предположил Маевский. – Ну реально, взял и свихнулся? Почему вы такой вариант не рассматриваете? Он же не машина. За сына переживал, что тот связался с неподходящей девушкой… Работу свою не выносил, приносил, понимаешь, себя в жертву ежедневно… От такого у кого угодно крыша съедет. У него съехала – и он покончил с собой.

Айнур, явно впечатленная, смотрела на него, и Никита ощутил приступ вдохновения.

– Или еще лучше: у него смертельный диагноз. Нет, не смертельный, но… Альцгеймер! Прогрессирующий! Селиванов осознает, что вот-вот станет любимому сыну обузой. Работать он не сможет. Порядок вокруг него рушится с каждым днем. Он забывает, где хранится веник и утюг. И в отчаянии стреляет себе в голову. Между прочим, гадалка в эту картину вписывается как родная. Он уже был не в себе. Может, у него как раз наступило прозрение. Он вспомнил, что отдал ей деньги, испугался, что мог бы и квартиру отписать – и пожалуйста.

– Комната записана на Митю, – заметил Гройс.

– Ну триста тысяч тоже, знаете ли, на дороге не валяются. Но не в деньгах дело! Мозг стал его подводить. Он гордился своим умом, педантичностью своей… А тут такое.

– Распространенный сюжет в фильмах, – усмехнулся Гройс.

– Да! Распространенный! – запальчиво сказал Никита. – А потому что жизненный!

– Теория превосходная. – Старик закурил и выпустил облако сиренево-серого дыма. – А частный детектив Желтухин с отверткой в шее как в нее вписывается, позволь спросить?

И этим вопросом сбил на подлете великолепную Никитину мысль. Он за своими рассуждениями, за этим мирным разговором как-то почти забыл, что случилось в последние сутки.

– Ладно, а куда он вписывается, по-вашему? – помрачнев, спросил Маевский.

Гройс тщательно промокнул салфеткой губы.

– Представления не имею. У меня есть только предположение о том, с чем мы столкнулись. С разветвленной, тщательно выстроенной системой.

– Это как?

– Петр Селиванов нанял частного детектива, чтобы тот проследил за некоей Ольгой Воденниковой, которая с начала апреля стала вхожа в дом Левашовых под именем Марианна. Кто рекомендовал ее, мы вряд ли выясним. Полагаю, это и не имеет большого значения. Ольга-Марианна была тарологом. Я говорю «была», потому что ее убили за день до смерти Пети.

Гройс передвинулся так, чтобы солнечный луч не заползал на плечо.

– Сама по себе Воденникова его не интересовала, – продолжал он. – Настоящим объектом слежки на протяжении трех недель был некто Александр Пономарев. Но мостик к нему перекинулся именно через Ольгу. Кроме нее, в списке его визави еще полсотни человек. Распределение по профессиям крайне любопытное: две трети – домашний персонал, одна треть – люди, именующие себя экстрасенсами, тарологами, гадалками, нумерологами, специалистами по хьюман-дизайну, оракулами Ци Мень и так далее. Назовем их эзотериками. Итак, персонал и эзотерики. Вы следите за руками?

– Вот этот хьюман-дизайн – вы же его прямо сейчас выдумали, да? – спросил Никита.

Гройс усмехнулся.

– Мы знаем, что Пономарев платил и первым, и вторым, – продолжал он. – На содержании у Пономарева были и Воденникова, и горничная Левашовых Мукосеева. Это самое простое объяснение тому, что заметила Айнур: у горничной завелись деньги, а затем в доме возникла Марианна. Что получается? Сначала Пономарев выцеливает, как охотник, кого-то из обслуги в намеченном доме. Вряд ли он занимается этим один, это неподъемная работа. Но человек он, несомненно… хм… продуктивный. Итак, Пономарев находит слабое звено. Это может быть горничная. Или водитель, который слышит все разговоры хозяина. Или маникюрша, с которой хозяйка привычно треплется, пока ей красят ногти. Или массажист. От всех этих мелких резидентов в одну сторону начинает течь информация. Они докладывают обо всем, что слышат и видят. Что делает с этими сведениями Пономарев?

– Вооружает ими своего эзотерика, – сказал Маевский.

– Молодец. Через некоторое время Пономарев засылает какую-нибудь гадалку к человеку, про которого уже многое известно.

– Да, но зачем это всё? – спросила Айнур.

– Боже мой, что же тут непонятного! Гадалка, между делом сообщающая новому клиенту то, чего о нем не может знать посторонний, завоевывает доверие с первого дня. Он уверяется в ее уникальных способностях. Ее не выставят как шарлатана, не заменят на другую. Это идеальный способ войти в доверие. Готов поклясться: во всех семьях, с персоналом которых встречался Пономарев, рано или поздно появлялись экстрасенсы, нумерологи и прочая шваль. Это огромный проект по внедрению идей в чужие умы. Что вы на меня так смотрите?

– Да ерунда это, Михаил Степанович, – бухнул напрямик Никита. – Ну серьезно! Почему кто-то вообще станет верить в эту ахинею?

– Потому что жизнь у нас такая, что надеяться в ней можно только на чудо.

Маевский обдумал это и покачал головой:

– Если передо мной возникнет гадалка и сообщит, что я ем овсянку на завтрак, неужели я из-за этого буду следовать ее указаниям?

Гройс улыбнулся, и была в его улыбке жалость, которая Маевскому очень не понравилась.

– Всё время забываю, какие вы юные. Ты полагаешь, сударь мой, нужны какие-то хитроумные способы, чтобы втираться в доверие? Послушай человека, который занимался этим всю жизнь. Большинство людей патологически, до глупости легковерны. А те, которые настороже, легче всего ловятся на что-то неожиданное. Представь, что перед тобой фабрикант. Богач, нувориш. Владелец заводов, газет, пароходов. Хитроумный делец, верно? А ему гадалка с пятью классами образования выкладывает, что у него есть внебрачный ребенок. Всё! Его можно брать голыми руками! Да, это сработает не со всеми… Но тех, с кем сработает, хватит сполна. И их, поверь мне, мальчик мой, будет предостаточно. Я уже не говорю о том, что в каждом поколении свой вид дураков. Однако процент их от общего числа всегда остается неизменным, – добавил он.

– Я думал, увеличивается.

– Это процент малограмотных растет. И образование наше превратилось в фикцию, и народ по большей части другими вопросами занят. А может быть, пресловутый технический прогресс сыграл свою роль. Люди стали путать возможность быстро нагуглить информацию по теме с пониманием этой самой темы. Нашел, глянул по диагонали – и вроде как разбираешься. Эрудиция невежества. Тонкая радужная пленка на поверхности воды, а под ней – темные глубины. Темные в буквальном смысле: зачем читать «Илиаду», если можно пробежать по-быстрому ее пересказ? Но это уже старческое брюзжание, не обращай внимания. Так вот, дураков в любом обществе, при любом строе примерно одинаковый процент. Однако канал, через который их дурость манифестирует, будет разным. Верят в инопланетный разум, в заговор мирового правительства, в рептилоидов верят, в воду, заряженную голосом из телевизора… Верят в финансовые пирамиды, в коучей, в тарологов, в то, что голос из телефона желает им добра и благоденствия… Ну, в превосходство одного пола над другим, это уж как водится, только пол меняется. На наше время выпала вера в предсказания и астрологию. Люди, у которых нет ни единой мысли, зато очень много собственного мнения, яростно отстаивают свое право на заблуждения. Но мы отвлеклись от темы… Петя был умным человеком.

– Но тогда… – начал Никита. – Тогда получается, что он понял эту систему?

– Да, – сказал Гройс.

– И его убили.

– Да.

Все помолчали.

– Каким образом? – спросил наконец Маевский.

– Пока не знаю. Но наблюдения Айнур эту версию подтверждают. В доме есть женщина, с которой Петя спал… – Старик издал сухой смешок. – Ох уж мне эти взрослые дети, убежденные, что их папаши и мамаши живут анахоретами! Мне отчего-то приятно, что Пете не чужды были нормальные человеческие отношения. У него был сын, у него была женщина и была мечта.

– Свой дом, – утвердительно сказал Никита.

– Долго живя среди чужого богатства, Петя несколько помешался. Он был человек идеи, и в эту идею он вцеплялся, как клещ, всеми лапками и жвалами. Он хотел обеспечить сына и выстроить свой собственный дом. В котором было продумано всё, от плинтусов до розеток. Не сомневаюсь, Петя даже бригаду строителей подобрал. Ему не хватало только одного.

– Денег.

– Денег, да. Сдается мне, в том, как Петя стал решать эту проблему, и кроется объяснение его смерти. Вернее, убийства.

– Между прочим, ваш Петя в этот день оставался в доме вдвоем с дочкой хозяев, – напомнил Никита. – Не то чтобы я советовал к ней присмотреться…

Он не понимал, отчего Гройс продолжает обсуждать гибель дворецкого, – после всего, что с ними случилось. Понятно, что он ввязался в это мутное дело по просьбе сына самоубийцы. Но теперь-то обстоятельства поменялись.

– Хорошая девочка Лида… – задумчиво проговорил старик. – Ты можешь представить, чтобы двадцатидвухлетняя барышня выстрелила в голову взрослому мужчине? И потом, остаются записка и запертая изнутри дверь. Я бы не повторял Петину ошибку. Она просто избалованная богатая девочка. Умненькая, воспитанная. Без памяти влюбленная в нашего Митю.

– Почему вы говорите «хорошая девочка Лида»? – непонимающе спросила Айнур. – Она милая. Но откуда вам знать, что она хорошая? Между прочим, Селиванов ее недолюбливал, вы сами рассказывали.

Гройс необидно засмеялся:

– Вот она, юная поросль, что сотрет нас с лица земли! И будет расти дальше, не зная, кто такая хорошая девочка Лида. Не обижайся, Айнур. Это строчка из старого стихотворения. А что касается убийцы… Расследования как такового не проводилось. Все сочли Петину смерть самоубийством. У Лиды играла музыка, до нее донесся только выстрел, а то, что происходило до него, она могла и не услышать.

Гройс взял фото Пономарева и Буровой. Оба на этом снимке выглядели безобидными, как коалы.

– Как я уже сказал, это целая система. – Старик постучал пальцем по глянцевой бумаге. – А система подразумевает организацию. Мы знаем двоих из этой организации. Первый – Александр Пономарев. Многофункциональная личность. Первый раз вижу, чтобы в одном человеке совмещались функции переговорщика и наемного убийцы. Юноша расторопный! Он еще до Никиты успел обыскать комнату Селиванова. Наверняка унес с собой все распечатанные отчеты, которые Пете слал частный детектив. Но вот коробку Петину Пономарев обыскал невнимательно… – В голосе старика послышалось удовлетворение. – Никита подобной небрежности себе не позволил.

– Ну хоть в чем-то я лучше, – сказал Маевский. – И еще в беге на длинные дистанции.

– Коллега Пономарева – Марина Бурова. Кто-то должен произнести это вслух, так что давайте это сделаю я, а вы мне ответите, что я старый дурень. – Он выдержал паузу: – Бурова – гипнотизер.

Никита покосился на Айнур, но оба промолчали.

– Причем гипнотизер очень сильный, – продолжал Гройс. – Ей не потребовалось вводить жертву в транс, она не использовала вводные фразы, как это делают цыганки, ничем не отвлекала Айнур, не создавала ритмичного фона… Она отдала приказ, не выходя из салона машины. Мне довелось встречать двоих гипнотизеров – природных, так сказать. Ни один из них не был способен на подобный фокус. Оба они, и Бурова, и Пономарев трудятся на канале «Гроза». Именно эта телекомпания четыре года назад запустила в эфир шоу «Магический бой», которое по рейтингам приближается к «Пусть говорят». И это, мои дорогие, явно не совпадение. Смотрите, что нашлось в записях покойного Желтухина…

Он придвинул к Айнур и Никите раскрытую тетрадь. Левая половина была исчеркана каракулями. Но на правой во всю страницу Желтухин схематически изобразил многоэтажное здание. Четвертый и пятый этажи были обведены длинной вакуолью.

– Эту высотку на Студеной облюбовали многочисленные теле- и радиостудии, – объяснил Гройс. – «Гроза» занимает в ней два этажа. Желтухин пишет, что Пономарев появляется там минимум трижды в неделю.

– Ну, это логично. Он же числится у них креативным продюсером.

– Или там сидит человек, который всем управляет. Поверь мне, сударь мой, эту стройную систему придумал не Пономарев. И уж тем более не Бурова. Они – исполнители. Одаренные, эффективные, но не более того. За этой вот концепцией… – Гройс помахал в воздухе фотоснимком, – стоит чей-то незаурядный изобретательный ум. И в помощниках у него не только эти двое. В разговоре, который Желтухин подслушал в кофейне, нет ничего интересного. Я еще попрошу копнуть специалистов, но в основном Бурова и Пономарев обсуждают качество омлета. Однако в этой неторопливой болтовне мелькнула фраза, которая показалась мне любопытной. На двенадцатой минуте Пономарев говорит что-то о замене то ли Бориса, то ли Ларисы – звук неразборчивый, уверенности у меня нет… И вот тут Бурова отвечает: «Ты уверен, что Католик согласится?»

Маевский подался вперед:

– Как? Католик?

– Послушай сам…

Гройс включил запись и выдернул штекер наушников. Комнату заполнил шум кафе. На фоне звяканья вилок, шарканья и детского смеха мужской голос произнес: «…допустим, вообще не заменять Бориса…» Низкий женский в ответ раздался так четко, словно в этот момент Бурова обернулась к Желтухину. «Ты уверен, что Католик согласится?» – «Оплата картой или наличными?» – спросил безразличный девичий голос, и в записи снова начались помехи.

– Аппаратура у Желтухина дрековская, – пробормотал Маевский. – На телефон, что ли, записывал? Но «Католик» звучит четко, тут сомнений нет. Думаете, это их старшой?

– Очень похоже на то. И если мы ни разу за три недели перемещений Пономарева не увидели человека, который подходил бы под это прозвище – ведь вряд ли это чей-то шофер, правда? – то, полагаю, Католик сидит в телекомпании «Гроза». Вот почему Пономарев и Бурова числятся там. Это он стоит за убийством Желтухина, Воденниковой, а также гадалки и экстрасенса, которые были убиты с ней в один день. И, разумеется, Пети Селиванова. Я уже не говорю о покушении на тебя, Никита, и попытке похитить Айнур.

Воцарилось молчание. С улицы доносились гудки машин, и в полутемной комнате Маевский чувствовал себя так, словно они трое погрузились под воду, а теперь настало время выныривать.

– Михаил Степанович, – робко начала Айнур, – но если дела обстоят именно так… Давайте запремся в квартире! Продукты станем заказывать с доставкой!

– «В связи с усилением террористической угрозы просим закрывать калитку на крючок», – процитировал Маевский.

Айнур сердито сверкнула на него глазами:

– Я хотя бы что-то предлагаю!

– Я тоже предлагаю, – отозвался Никита. – Собираем вещи и валим! Разъедемся, годик пересидим по берлогам, а потом можно будет подумать и о возвращении.

Он не стал добавлять, что его всего лишь хотели прирезать, а вот Айнур этим деятелям зачем-то понадобилась живой.

– Михаил Степанович, ну что вы молчите? Давайте хотя бы ее сплавим! – Он показал на девушку.

– Я тебя самого сплавлю!

– Вы что, не согласны, что ей здесь оставаться нельзя?

– Согласен, – со вздохом сказал Гройс.

– Никуда я не поеду!

– …Но, дети мои, вы по-прежнему недооцениваете противника. Они нас отыщут. Меня, допустим, нет, а вот вас – запросто. Вы не умеете заметать следы, жизнь вас к этому не готовила, и слава богу… Я уже не говорю о том, что отсрочка на год ничего не меняет. Сейчас, потерпев поражение, они ненадолго отступят. Им потребуется информация на каждого из нас. Но затем они вернутся. Я вижу только один способ не дать нас убить.

– Какой?

– Прищучить их первыми. Пока мы имеем дело с невидимкой. Сражаться с невидимым врагом – заведомо проигрышное начинание. Нам нужно выяснить, кто такой Католик.

* * *

После долгого телефонного разговора Гройс вернулся в гостиную. Никита и Айнур по третьему разу прослушивали запись Желтухина, надеясь выудить из нее еще какую-нибудь подсказку.

– Прервитесь, – позвал Гройс. – Сначала – небольшой инструктаж для вас обоих. Что делать в том случае, если вас пытаются загипнотизировать…

Маевский слишком шумно выдохнул, не удержавшись, и старик и девушка уставились на него. Взгляд Гройса был испытующим, Айнур – недобрым.

– Да нет же, я верю, что Айнур пытались загипнотизировать! – Обвинений еще не было предъявлено, но Никита эти взгляды понял без слов. – Просто… Ну…

– Просто ты считаешь, что тебя минет чаша сия, – закончил за него Гройс. – А теперь соберись и послушай. Убеждать тебя в существовании гипнотизеров я не стану, нет у меня такой задачи. Если ты со свойственной мужчинам самонадеянностью предполагаешь, что уж тебя-то точно ввести в транс невозможно, у меня плохие новости.

Маевский внимательно слушал.

– Самый простой гипноз – цыганский, – продолжал старик. – Это довольно примитивное воздействие на сознание. Цыганки используют слабости нашего организма. Нет, плед не подойдет… Айнур, принеси мой шейный платок, будь так любезна.

– Будете меня гипнотизировать? – догадался Никита.

Девушка уже протягивала Гройсу пестрый шелковый платок. Старик несколько раз протянул его сквозь кольцо из пальцев и взмахнул перед лицом Никиты. Платок словно сам по себе расправил мягкие крылья.

– Такого рода воздействие, – размеренно говорил Гройс, проделывая все эти фокусы, – рассчитано на то, чтобы перегрузить тебе каналы восприятия. Ты никогда не задавал себе вопрос, отчего это цыганок не встретишь в лесу?

Никита засмеялся.

– А зря! Они выбирают места шумные, с толчеей не только потому, что в суматохе проще удрать. Но и потому, что в толпе на вокзале или на рынке у многих случается сенсорная перегрузка. Слишком много внешних стимулов – и нервная система начинает сбоить. Первым отключается автопилот принятия собственных решений. Сказали тебе «Достань купюру из кошелька, любую» – и вот ты уже полез в карман за деньгами. «Любую» говорится лишь для того, чтобы у тебя оставалась иллюзия, будто ты по-прежнему что-то контролируешь. Жертва цепляется за эту иллюзию, и это тоже помогает цыганкам выполнять свою работу. Ходят они обычно по двое, чтобы с двух сторон тебе в уши петь… В буквальном смысле. Создают стереосистему. Чем больше точек выхода звука, тем сильнее воздействие. – Он наклонился и с неожиданной силой постучал Никиту по правому плечу. – Тук-тук!

– Кто там? – машинально отозвался Маевский.

– Это я, почтальон Печкин! Принес заметку…

– …Про вашего мальчика, – закончил Никита.

Место, в которое ткнул Гройс, до сих пор побаливало.

– Только я вам ее не отдам, – добавил он, ощущая себя как-то странно: он определенно не хотел продолжать цитировать мультфильм и в то же время не мог остановиться. – У вас доку́ментов нету.

Гройс откинулся на спинку кресла. Платок, танцевавший перед глазами Никиты, лег на колени старика обычной тряпочкой.

– Документов у нас, может, и нету, – обычным ворчливым тоном сказал Гройс. – А вот ходики твои, сударь мой, имеются.

Маевский остолбенело уставился на собственные часы, лежащие в ладони Гройса, затем – на левое запястье. К этой руке никто не прикасался!

– Отвлекали, значит… – пробормотал он.

– И отвлекал, и перегружал, – согласился Гройс. – И еще кое-что, но это я тебе потом расскажу.

Айнур смотрела на Маевского с усмешкой. Покраснев, он надел часы.

– Запомните несколько простых правил. Если чувствуете, что теряете контроль над телом, с силой втяните воздух носом. Подчеркиваю, не ртом, а носом. Вы должны обеими ноздрями ощутить каждый кубический сантиметр воздуха. Это лучше работает зимой, чем летом. В духоте может вовсе не помочь.

– И что тогда делать? – спросила Айнур.

– Выругайся, – сказал Гройс.

– Что?

– Матом. Самые грубые слова, какие знаешь. Те, за которые в детстве прилетело по губам, например. Ну, это скорее Никите подходит. А тебе, Айнур, надо вспоминать самую мерзкую брань, которую ты слышала.

– Вслух произносить? – ужаснулась Айнур.

– Для начала можешь про себя. Но внятно, четко. Сосредоточься на словах.

– Я слышал, если пытаются загипнотизировать, надо про себя стихи читать, – вспомнил Никита, пытаясь реабилитироваться.

– Боже тебя упаси! Дополнительно сам себя введешь в транс. Поэзия, собственно, для этого и предназначена.

Ну и ладно, подумал Маевский, наизусть знавший только строчки «Белая береза под моим окном принакрылась снегом, точно серебром».

– Учтите, для беседы с телефонными мошенниками эти способы тоже годятся, – сказал Гройс. – Если чувствуете, что собираетесь сделать что-то глупое, а перестать не можете, вдыхаете воздух носом и про себя произносите Петровский загиб. Хоть большой, хоть малый. По частям. Никита наверняка его знает, а ты, Айнур, погугли. Переходим к следующему пункту… – Он поднялся, подошел к принтеру, стоявшему в углу, и включил его. – Сейчас нам кое-что распечатает шайтан-машина…

Не дожидаясь, пока лист выползет наружу, Гройс тяжело опустился в кресло.

– Одиннадцатого мая в Москве были убиты трое: Ольга Воденникова, Ангелина Светлова и Борис Игнатов. Женщин зарезали, мужчину застрелили. Воденникова называла себя тарологом. Светлова – дипломированная гадалка, что бы это ни значило. Но обе они – мелкие рыбешки. А вот Игнатов – фигура известная.

– Экстрасенс, – подала голос Айнур. – Как раз из «Магического боя». Я в новостях читала. Писали, что его застрелила любовница из ревности.

– А я читал, что он кому-то перешел дорогу своими разоблачениями, – добавил Маевский.

– И то, и другое – зверская чушь. Игнатов был убит профессионалом. А что касается разоблачений, они ему были прописаны по сценарию. Именно про замену Игнатова, скорее всего, говорили Пономарев и Бурова. Но я хотел не об этом… – Он рассеянно погладил попугая, ворковавшего у него над ухом. – Так вот: Игнатов, Воденникова, Светлова. Эти трое были друг с другом хорошо знакомы. Три года назад они принимали участие в кастинге шоу «Магический бой». Прошел только Игнатов. Светлову отсеяли после второго отборочного тура, Воденникову – после третьего. Мне сказали, у нее были неплохие шансы попасть в шоу. Но к третьему туру вскрылось, что у Ольги проблемы с алкоголем. Она себя плохо контролирует, когда выпьет, а пила она постоянно. Между прочим, проявила недюжинную изобретательность, организовывая себе бухло на закрытой площадке, которую участникам нельзя было покидать. Лихая дамочка, что и говорить.

Никита ощутил необъяснимую уверенность, что все эти сведения Гройс почерпнул от щеголя, который помогал им взломать компьютер Желтухина.

– Михаил Степанович, – перебил он его на полуслове, – а вы не думали о том, чтобы взять в охрану Иржика? С его товарищем?

– Во-первых, Иржик с его товарищем не являются профессиональными телохранителями, – невозмутимо ответил старикан. – Во-вторых, от пули в голову они меня не спасут. В-третьих, я расцениваю как ненулевую вероятность получить вышеупомянутую пулю как раз от Иржика. Именно от него, – подчеркнул он.

От вопросов, которые напрашивались сами собой, Маевский воздержался.

– Возвращаемся к нашей троице. Одиннадцатого мая с разницей в несколько часов убивают их. На следующий день погибает Петя Селиванов. Следом убили Желтухина. Как только мы сунулись в это дело, напали и на вас. Айнур, напомни, что Петя сказал любовнице насчет денежного вознаграждения…

– «Я планирую получить нечто вроде щедрого пожертвования от одного церковного служителя», – процитировала девушка.

– Церковный служитель – это, несомненно, Пономарев.

– Почему? – удивилась Айнур.

– Потому что кличка у него – Пономарь, – объяснил Гройс. – Деятель такой. Помогает на богослужениях и звонит в колокола. Итак, Петя знал то же, что и мы. Он получил от Желтухина всю информацию о Пономареве и его визави. – Гройс начал поочередно загибать пальцы. – Петя мечтал о собственном доме. И, кроме того, остро нуждался в деньгах. Что мы понимаем, соединив эти три условия?

Айнур молчала, и Маевский решился:

– Он хотел шантажировать Пономарева. Я только не понимаю, как с этим связаны Воденникова, Светлова и Игнатов. Воденникову и дворецкого объединяет только то, что она бывала в доме у Левашовых.

– Не так уж мало, сударь мой…

– Всё равно ерунда какая-то, – упорствовал Маевский. – Ну, допустим, они с вашим Петей дважды успели пообщаться между делом. И что потом? Он нанимает детектива, чтобы за ней следить, затем как будто забывает о ее существовании… А потом этих троих убивают. Если, как вы утверждаете, это были профессиональные убийцы, дворецкий к гибели эзотериков отношения не имеет. У меня, кстати, была мысль, что он их прикончил, а потом и сам застрелился.

Гройс порылся в груде фотографий, вперемешку разбросанных на столе, и вытащил те три, которые Никита забрал из комнаты Селиванова.

– Эх, Петя… Что же ты натворил, интересно знать? – Он передал снимки Айнур. – Может, ты здесь что-то углядишь? У тебя зрение не такое, как у нас, простых смертных.

Девушка с укоризной взглянула на него.

– Знаю-знаю, – отозвался Гройс, – ты считаешь, это наказание божье. В который раз повторяю: у тебя удивительный дар, которым ты не пользуешься. А боги всегда сердятся, видя пренебрежение к их дарам. Никита, принеси листы из принтера, будь любезен…

На стол легли три страницы. Айнур и Маевский подсели ближе, рассматривая фотографии пятерых мужчин и женщин.

– Это верхушка телекомпании «Гроза», – пояснил Гройс. – Генеральный директор – Виктор Домбровский. – Он указал на снимок фактурного красавца с гривой черных волос. – Два его заместителя – Канторович и Седелкин. Программный директор – Залесина. Директор по маркетингу – Спивакова. Основной акционер – «Медиагруппа “Гроза”», частный медиахолдинг. Домбровскому принадлежит контрольный пакет акций. Руководит он телекомпанией вовсе не номинально. Постоянно торчит в студии, и именно он решает, что будут смотреть зрители «Грозы». Он известный бизнесмен, человек очень деятельный, но «Гроза» – его любимое детище. Канторович и Седелкин – две темные лошадки. Седелкина перетащили из конкурирующей телекомпании, которая пыталась занять ту же нишу, что и «Гроза»: альтернативная история, разоблачения, расследования всех мастей, скандальные шоу, конспирологические теории и прочая лженаука. Залесину и Спивакову, я думаю, можно исключить из нашего списка.

– Думаете, Католик не может быть женщиной?

– Не в этом дело. Залесина пришла в телекомпанию полтора года назад, Спивакова – два. И Бурова, и Пономарев к этому времени там уже числились. Итого остаются трое. Домбровский, Седелкин, Канторович. Домбровский – сын поляка и русской, а поляки, как вам известно, исповедуют католицизм. Но что-то нет во мне уверенности, что на этом хрупком основании можно строить выводы. Посмотреть бы на них в естественной среде обитания, своими глазами…

Гройс снял очки и потер переносицу.

– Не такая уж плохая идея, как может показаться, – пробормотал он.

Маевский насторожился.

– Что это вы задумали?

– Михаил Степанович, вам нельзя выходить из квартиры! – вскинулась Айнур.

– Ну, или можно всем, или нельзя никому, – вкрадчиво начал Гройс. – А я намеревался отправить Никиту к семьям тех троих, что погибли одиннадцатого мая. Нам нужно выяснить как можно больше об Игнатове и Светловой.

Айнур привстала, опираясь маленькими кулачками о стол, и отчеканила:

– Никуда он не поедет!

* * *

Первой, к кому отправился Маевский, была мать Ангелины Светловой.

Из подъезда он вышел, всерьез допуская, что последним услышанным звуком будет свист пули. Вернее, жужжание. Пули довольно противно жужжат, Никита хорошо это знал, так что он легко представлял, как это произойдет, и около ста метров по тротуару прошел как по очень длинному эшафоту. Но затем его обругала незнакомая старуха, которая выгуливала на поводке шишковатую картофелину. Дело в том, что старуха курила в подворотне. А картофелина писала на фонарный столб в шести метрах от хозяйки. Маевский не заметил поводок, соединявший этих двоих, и задел растяжку.

Случился, естественно, взрыв.

Облаянный Маевский ускорил шаг и только минуту спустя спохватился, что забыл прислушиваться к последнему в своей жизни звуку.

Однако настрой оставался мрачным.

Смерть в тридцать лет его не страшила. А вот что всерьез было обидно, так это то, что Айнур на прощанье обшипела его как кошка. Он успел услышать и про авантюру, и про то, что кинулся, как пацан, играть в войнушку, начхав на старого больного человека. От несправедливости этого обвинения Никиту в жар бросило. «Старый больной человек меня сам посылает, ты не заметила?» – шепотом, чтобы не услышал Гройс, заорал он в коридоре. «А ты и рад служить! – так же шепотом заорала Айнур. – Если бы сказал, что отказываешься, он бы сдался!» – «А если бы не сдался?!» – «Кто тебя просил соглашаться?!» Эта тихая яростная перебранка продолжалась до тех пор, пока в коридор не вышел, распуская хохолок, важничающий Прохор и не спросил у Маевского, понимающе махнув головой в сторону Айнур: «Пр-р-р-роститутка?» Айнур выругалась сквозь зубы то ли на казахском, то ли на уйгурском – опять же, непонятно, в чей адрес, – и ушла на кухню, хлопнув дверью. «Истеричка», – вполголоса пояснил Никита попугаю.

Сопля! А корчит старшую. Взялась отчего-то опекать Гройса, хотя ни черта не понимает в жизни. Да она до четырнадцати лет куковала в каком-то замшелом ауле. Никита в свои четырнадцать вовсю вкалывал на стройке наравне со взрослыми мужиками, пока эта…

Тут мысль его затормозила. Чем занималась «эта», Никита понятия не имел. В куклы играла, надо думать. Среди арыков и урюков.

А еще Гройс в ответ на предложение Никиты выдать ему какое-нибудь оружие удалился в библиотеку и вскоре вернулся с пращой. Натурально! Эту пращу старику тыщу лет назад подарили какие-то исторические реконструкторы. Маевский посмотрел на плетеный ремень, в гнезде которого уютно лежал круглый камень размером с кулак, поблагодарил и отказался.

Шуткует он… Старый хрыч.

Однако мысль бросить хрыча, который невесть зачем сунулся в гибельное дело, даже не приходила Маевскому в голову.

С Гройсом его свел случай.

Было одиннадцать утра, когда Маевский принял заказ. Начало октября, слякотный пасмурный день.

Клиентом оказался сухопарый дед в бежевом пальто. С первого взгляда Никита решил – иностранец. Дед нес небольшой плоский чемоданчик: Маевский знал, что они называются дипломатами. Неудобные, жесткие, маловместительные, когда-то они считались престижными.

Дипломат у клиента был неброский, самый простой. Кажется, даже кожзам. Впрочем, Никита не вглядывался.

Им предстояло заехать по трем адресам: считай, полдня машина под дедом. Таких клиентов Никита любил. Когда старикан задремал на заднем сиденье, он приглушил музыку и поехал мягко, нежно, словно вез хрусталь. Когда клиент проснулся, поболтали о ерунде: пробки, новостройки, таксисты, не знающие город… Слушать старика Никите нравилось: доброжелательный, и речь приятная.

– Вы не против, если мы заедем на заправку? – помявшись, спросил Маевский. Можно было соврать, что с утра не получилось заправиться, но он честно сказал: – Вчера я ухо завесил, спохватился – а уже лампочка мигает.

– Заедем, конечно, – спокойно отозвался старик. – Я, пожалуй, кофе возьму. Что-то день сегодня сонный…

На заправке были только они. Маевский залил бензин, расплатился и вышел к машине, чтобы протереть лобовое. Старикан со своим чемоданчиком, который он не выпускал из рук, торчал внутри – ждал свой паршивого качества кофе. За стойкой стояла только одна сотрудница. Он видел, как она отошла к кофемашине, суетилась возле нее, а потом вовсе исчезла.

А вот парня Маевский пропустил. И позже не мог вспомнить, как ни старался, откуда тот взялся. Только что не было долговязой фигуры между полками – а вот появилась.

Он решил – раз уж старикан всё равно застрял со своим кофе, – что нужно взять сигарет. Вошел в помещение, думая о чем-то своем, и очнулся, услышав мужской голос.

– Сюда давай твой саквояж, – тягуче говорил долговязый.

Он стоял к Никите вполоборота, держа старика на прицеле. Маевский бросил короткий взгляд на его оружие и сделал плавный шаг назад, за стойку с чипсами.

Нарик. С обрезом из охотничьего ружья. Зашибись.

– Зачем тебе мои семейные трусы, голубчик, – увещевающе проговорил старик.

– Рот закрой. На пол положи его и толкни ко мне.

– Лучше я достану портмоне, у меня в нем деньги. – Страха в голосе старика не было слышно, только убаюкивающие нотки. – Из кармана достану. Тебе же деньги нужны, верно?

Девушка-продавец всё не появлялась. На столике стояли два кофейных стаканчика, и Никита понял, что старик купил напиток и себе, и ему.

– Я сказал, чемодан положил, мудень старый!

Грабитель ткнул вперед обрезом, как вилами, и Маевский, подняв руки, выкатился из-за стойки.

– Мужик, ну ты чего, нехорошо это… – Ствол мотнулся в его сторону. – Тихо-тихо-тихо!

Никита встал рядом со стариком, медленно опуская руки. Теперь он видел лицо грабителя. «Обдолбанный, но соображает».

– Слушай, возьми деньги – и разойдемся по-хорошему.

Старикан вдруг поднял дипломат перед собой, держа двумя руками. Никита взглянул на чемодан – и, не удержавшись, перевел взгляд на его владельца. Однажды ему довелось видеть подобный чемоданчик, с трех шагов не отличавшийся от обычного…

Старик посмотрел на него и вдруг подмигнул.

– Раз человек просит – значит, ему нужнее, – смиренно сказал он. – Я только в затруднении, с каким из чемоданов должен расстаться.

Затем произошло удивительное.

Оставив дипломат лежать на ладони, словно блюдо, старик сдернул с него кожаный чехол. По крайней мере, так это выглядело со стороны. Взлетела в воздух скомканная черная тряпка, распрямилась вширь и вдоль, и в свободной руке старика оказался второй дипломат. Первый он быстро, но деловито передал Никите.

А второй толкнул по направлению к грабителю.

К хлопку Никита был готов. Позже, возвращаясь мыслями к этому дню, он пытался понять: что делал бы Гройс, если бы на месте его водителя оказался кто-то другой, а не Маевский, когда-то видевший фокус с двумя чемоданами?

Дипломат негромко хлопнул, выпустив облако конфетти. Никита был уверен, что отморозок начнет палить от неожиданности. За миг до хлопка он толкнул старика в сторону, с траектории выстрела, а когда конфетти встало в воздухе, на мгновение закрывая их от грабителя, переместился левее, отшвырнул чемодан, оказавшийся почти невесомым, схватил с полки стеклянную бутыль минералки и с размаху влепил долговязому по морде.

Всё произошло очень быстро. Маевский до последнего боялся, что вот-вот вернется девушка и получит пулю. Но она не появилась. Отморозок с обрезом до того оторопел, что так и не начал стрелять, и когда Маевский отобрал у него ствол, только лежал на полу и стонал, прижимая ладони к окровавленному лицу.

Никита предвидел долгие муторные разбирательства, в результате которых он же окажется и виноват. Но когда прибыл наряд, старик каким-то образом мгновенно уладил дело. Всего два часа спустя Никита с изумлением обнаружил себя за рулем собственной машины. В подстаканнике остывал горячий кофе.

– Опаздываем, драгоценный мой. – Старик словно и не заметил случившегося. – Между прочим: как ты смотришь на то, чтобы стать моим персональным водителем?

Так он начал работать у Гройса.

Стрелка жизненных путей перенаправила поезд, и теперь Маевский двигался в другом направлении. Куда? Никита не представлял. Но он точно знал, что предыдущий маршрут ему не нравился. Он не раз пытался его поменять, но проку от этого было не больше, чем от суматошной беготни пассажира внутри вагона.

Кроме новой участи, было еще кое-что новое в жизни Маевского.

Он неожиданно привязался к Гройсу.

Это было тем удивительнее, что к собственным родителям Никита ничего подобного не испытывал. Он давным-давно понял, что отец его – солдафон, а мать – человек ограниченный и с узким кругом интересов. Это не помешало бы ему их любить, если бы они хоть немного в нем нуждались. Но для отца Маевский был разочарованием еще с того времени, как его вышибли из училища. А мать была довольна своей монотонной жизнью, и редкие визиты сына нарушали раз и навсегда заведенный порядок.

В их квартире, где для каждого предмета была связана салфеточка, накидочка, кружевная скатерка или хотя бы подушечка, он чувствовал себя как в палате для буйнопомешанных. «Ну что, завел себе наконец подружку?» – традиционно начинала мать. «Когда уже за ум-то возьмешься?» – вторил ей отец. Больше они никаких вопросов Маевскому не задавали. Эти два выскакивали из них, как отрывистые звуки из навсегда заевшей шарманки, и если б однажды эти скрипучие ноты не прозвучали, Никита бы всерьез обеспокоился.

Он был родительской неудачей. Им нельзя было похвастаться перед соседями и выложить фото ВКонтакте. «Болтаешься, как говно в проруби», – иногда взвивался отец посреди нейтрального разговора.

Никита и сам понимал, что болтается. Но продолжать разговор в прежнем миролюбивом тоне уже не мог.

А Гройс был к нему внимателен. Не вещал наставительно, как отец, а поддерживал живой разговор. Господи, да Никита к своим тридцати уже и забыл, что люди могут не шарашить монологами, а по-человечески беседовать.

Однако и щелчки от Гройса он получал регулярно.

В самом начале, на второй или третьей неделе работы Никита, опаздывая, влетел в квартиру и бухнул:

– Здрасьте!

Старик поднял на него недоумевающий взгляд:

– Как ты сказал? «Здрасьте»?

– Что-то не так?

– Школьники так здороваются, – бросила Айнур и ушла.

– Ну, не только школьники! – Маевского ее высокомерие не задело, он только мысленно пожал плечами.

Гройс вытянул губы трубочкой.

– Не далее как вчера я услышал от тебя слово «внешка», – задумчиво проговорил он.

Маевский сказал бы ему, что подслушивать чужие телефонные разговоры нехорошо, потому что болтал он с приятелем, дожидаясь Гройса из антикварного магазина. Но ему было интересно, к чему конкретно придрался старикан.

– Я вообще-то уважительно охарактеризовал женщину, – миролюбиво заметил он.

– «Внешка на десять баллов»?

Гройс сощурился, и по неведомой причине Никита почувствовал себя бестолочью.

– Это просто сленг. Современный жаргон. Как появился, так и исчезнет. Или вы поборник чистоты языка? – не удержался он.

Гройс помолчал, рассматривая его, и каждую секунду этого молчания Маевский ругал себя за длинный язык.

– Я объясню тебе, отчего вместо «внешки» следует говорить «внешность», а вместо «здрасьте» – «здравствуйте», – профессорским тоном начал старик. – Для начала, это вопрос хорошего воспитания. Воспитанные люди «здрасьте» не говорят. Это удел приказчиков и посыльных. Но главное не в этом. Человека из обезьяны сделал не труд как таковой. Человека сделало усилие. Так вот, отличие «здравствуйте» от «здрасьте» в том, что тебе нужно сделать усилие и выговорить слово целиком. Желательно – с полноценной артикуляцией. Сравни записи, как говорили люди полвека назад – и сейчас. В сети выложены старые интервью, ты послушай, это любопытно. Мы теряем артикуляцию. Нам всё труднее приоткрывать рот. У нас больше нет ни выраженной «О», ни «У», потому что всем лень вытянуть губы трубочкой. Вместо них полуоткрытый блинчик губ, и вываливается наружу полупережеванное речевое тесто. Чтобы оставаться человеком, нужно прикладывать усилия. Четко артикулировать. Произносить «ее лицо мне нравится», а не «внешка огонь». Отказываться от опрощения и упрощения. Это, милый мой, шаг в сторону от обезьяны. – Гройс обошел пораженного этой выволочкой Никиту и остановился перед зеркалом в прихожей. – Но я, собственно, не настаиваю! Мне и в джунглях комфортно.

С этими словами он изящно завязал шарф, наклонился и смахнул невидимую пылинку со светло-серой брючины.

Даже если бы Маевского при каждом «здрасьте» били током, это не возымело бы такого эффекта, как краткая речь Гройса.

И конечно, рядом со стариком было безумно интересно.

Гройс повсюду таскал его с собой, и Маевский из грязных прокуренных комнат с трясущейся хозяйкой или мутным алкоголиком нырял в квартиры, убранство которых соперничало с дворцами-музеями. На него обращали не больше внимания, чем на гройсовскую трость. Он научился быть незаметным, но чутким, и если его что-то тревожило, выступал вперед, напоминая, что старик приехал не один.

Он числился у Гройса всего лишь водителем. Однако фактически отвечал за все перемещения старика во внешнем мире, так же как Айнур отвечала за порядок в стенах его дома. Маевский не старался вникнуть в дела, которыми занимался старик. «Меньше знаешь – крепче спишь». Он быстро догадался, что Гройс по сути выступает связующим звеном между продавцом и покупателем или заказчиком и исполнителем… Насколько законны были эти контакты, его не интересовало.

Сейчас в его кармане лежало служебное удостоверение, в котором значилось, что Андрей Исаевич Бурзубаев является старшим сотрудником криминалистического отдела Следственного комитета города Москвы. «Михаил Степанович, это ж ахинея какая-то, – сказал Маевский, прочитав название своей должности. – Какой еще старший сотрудник? Научный, что ли? Если криминалистический отдел, я должен быть вроде бы экспертом-криминалистом… А зачем ему собирать со свидетелей показания? Он другими делами занимается».

Гройс ободряюще похлопал его по плечу: «Это для тебя ахинея. А для твоих собеседников – важный документ. Из которого они ни слова не запомнят, потому что в нем внутренней логики нету, как ты верно заметил. Так же, как и в фамилии Бурзубаев».

Документ Гройс изготовил на его глазах. Вытащил из ящика красно-бордовые «корочки», небрежно заполнил внутренний лист, снял на телефон, не поднимаясь со стула, Никитину физиономию, распечатал, наклеил и шмякнул сверху печать из ластика. «Из вареного яйца печать лучше, – пояснил он, – но это ждать надо: пока сварится, пока остынет… А потом еще бороться с искушением, чтобы не слопать его с пером зеленого лука!» Никита так и не понял, шутит он или нет.

«Если я встречу реального сотрудника Следственного комитета, что делать?» «Драпать, – удивленно отозвался Гройс. – Ну, или можешь положиться на милость правоохранительных органов. Но велик шанс присесть на два года по триста двадцать седьмой». «Я заключу сделку и сдам вас в обмен на иммунитет», – пообещал Никита.

Что ему делать, он толком не знал. Ему никогда не приходилось расспрашивать свидетелей. Однако мать Ангелины Светловой дважды упростила ему задачу. Сначала, когда он позвонил и невнятно проговорил про следственные органы, она полуутвердительно сказала:

– Вы по поводу гибели Ангелины? От вас уже приезжали. Но постоянно требуется что-то уточнять… Вы, наверное, узнали что-то новое, и теперь вам нужно перепроверить, убедиться.

Да, сказал Маевский, перепроверить и убедиться, простите, что дергаем вас, работа такая. Можно ли сейчас приехать?

– Конечно. Я дома, жду вас.

Ему открыла пожилая женщина в черном. Острое сухонькое личико, пергаментная кожа. Он опасался слез, гнева, обвинений в том, что дело до сих пор не раскрыто… Говоря начистоту, он отчаянно трусил столкнуться с чужим горем. Тем более – с горем матери, потерявшей дочь. Но в женщине чувствовалось только тихое смирение. Она даже внешне походила на монашку.

Из приоткрытой двери выглянула девочка лет шести, копия бабушки. Казалось, в этой хрущевке, окнами выходившей на буйно цветущую сирень, время замкнулось в кольцо, и старшая женщина воспитывала саму себя маленькую.

– Соня, поиграй пока, – сказала ей Светлова. – А вы проходите на кухню. Извините, не помню ваше имя…

– Никита, – сказал Никита и мысленно обругал себя беспамятным идиотом.

Девочка выглядывала из-за дверного косяка.

– Сонечка, ступай, милая, ступай, – мягко повторила бабушка.

– А можно я горбушку возьму?

– Можно. Вот, с огурчиком…

– А вы хотите огурчик? – спросила Соня, застенчиво глядя на Маевского. – Я могла бы с вами поделиться.

Никита посмотрел на ее тонкое доброе личико, на цыплячью лапку, протягивавшую ему огурец, и внезапно на него нахлынула такая ненависть к Католику, что у него потемнело в глазах. Он отлично помнил лицо Домбровского: красивое, мясистое, с орлиным носом и оттопыренной нижней губой.

– Спасибо, Соня, – с трудом выговорил он. – Я не очень люблю огурцы.

– Если что, у бабушки в холодильнике есть еще. Если вы вдруг передумаете и полюбите!

Она убежала, а Маевский застыл, глядя ей вслед. Короткий разговор с девочкой словно заморозил его. Позабыв все вопросы, которые он подготовил по пути сюда, Никита взглянул на Светлову-старшую и беспомощно сказал:

– Да как-то вот…

Это была вторая ошибка. Человек, за которого он себя выдавал, звался не Никитой, и он никак не мог начинать беседу со свидетелем с подобных слов! Но женщина села за стол, обмахнула полотенцем скатерть и с той же доверчивой интонацией сказала:

– Знаете, тяжело. Но ведь если я вам скажу, что не ждала чего-то подобного, то совру. Я, конечно, никак не думала, что Ангелину такая страшная смерть заберет. Думала, она просто бросит нас и уедет в другой город. Сонечка у меня, считай, почти с рождения, я ее взяла, когда ей полгодика еще не исполнилось…

Маевский слегка пришел в себя.

– А почему вы ждали чего-то подобного? Простите, если я буду повторять вопросы моего предшественника…

– Ничего-ничего, я понимаю. Чаю хотите?

– Спасибо, я на работе кофе выпил. Так почему?

Она задумалась, убрала светло-седую прядь за ухо.

– Геля нехорошим делом занималась. Я ее воспитывала в православной вере, а разве православному человеку позволено гадать? Это всё бесовские игры. Да и не гадала она по-настоящему, так, интересничала. А потом решила из этого кривляния выгоду извлечь. Она у меня бестолковая выросла, что уж скрывать. За что ни бралась хорошее, всё быстро бросала. А к ерунде всякой, к дряни прикипала надолго. А ведь у нее руки золотые были, она и маникюр могла сделать, и педикюр, ее клиенты любили… Этим бы ей и заниматься! А она два года в салоне проработала и бросила. Унизительно, говорит. Никогда я не пойму, что в этом может быть унизительного. Если от тебя люди уходят радостные, красивые, это ж хорошо, разве нет?

Маевский согласился, что хорошо. Он уже понял, что, на его счастье, из этой женщины не придется вытягивать информацию клещами.

– Или вот ребеночек. Родила девочку. Да, безотцовщина. И что же с того? Господу любая жизнь радостна, а кто себя лишил такого счастья, как наша Сонечка, тот сам себе враг. Детка тихая получилась, только спит и грудь сосет. Пять месяцев Ангелина с ней возилась, а потом звонит: забери, надоела. Нет, вы поймите: она не мать-кукушка, – заторопилась женщина, словно Маевский обвинял в чем-то ее дочь, – просто не хватало в ней чего-то, упорства, что ли, твердости душевной… Она любое обременение старалась с себя скинуть. Я ей и помогала, и Соню оставляла у себя на выходные. А всё равно пришлось девочку забрать окончательно. Ну, это всем нам было на радость. Я Гелю никогда за это не осуждала. А вот за что сердилась на нее – денег ей очень хотелось. Больших.

– Зачем? – спросил Никита.

– Она мечтала открыть маникюрный салон. Только чтобы уже не самой клиенткам ногти пилить, а нанять девочек. Она мне расписывала, что лучше всего казашки справляются, они терпеливые, аккуратные. А сама Ангелина, значит, между ними плыла бы белой лебедью… Я-то понимала, что всё это несбыточное. Откуда такие деньги?

– Она говорила об этом как о мечте или как о цели?

– В последний раз была такая уверенная, будто уже всё решено. Я ее спрашиваю: ты чему радуешься? А она отвечает: надоело всё, хочу жизнь свою изменить, вас с Сонькой к себе заберу, а то живем как неродные, по разным окраинам… Я язык прикусила, чтобы не ответить ей, что как неродные мы живем по ее собственному выбору. Но какой смысл человека виноватить? Он от этого только озлобляется, и больше ничего. Стала я ее расспрашивать – но в основном, знаете, про Сонечку… Ее затеи насчет маникюрного салона или другого бизнеса меня не очень-то интересовали. Я ж понимала, что это все пустые мечтания, сотрясание воздуха. А Геле как раз таки приятнее было про эти воображаемые успехи говорить, чем про дочку.

– То есть вы считаете, у нее не могло появиться больших денег?

– Откуда! – Светлова замахала на него руками. – Вы поймите, денежная удача – это качество такое, от природы. Как талант, например. Один поет как соловушка, другой рисует – не наглядишься, а третьего забрось в какую-нибудь Уганду в одних трусах, так он через год будет на «мерседесе» ездить. И не потому, что в нем предпринимательская жилка сильна, а потому, что его деньги любят. Слышали такое выражение: «Зеленые пальцы»? Выдай человеку самый дохлый корешок, и тот у него заплодоносит. Вот и по отношению к деньгам бывают «зеленые пальцы», не зря деньги зеленью называют…

Маевский мог бы возразить, что называют их так не поэтому, но перебивать не стал. С немудреной этой философией он сталкивался и раньше. Но впервые она не вызвала в нем отторжения.

– Ни у меня, ни у Гели никогда с деньгами не складывалось. На жизнь хватало, слава Господу! А так, чтобы сверху этого, чтобы премию выдали от мироздания – нет, не бывало. Это судьба такая. Хочешь не хочешь, будешь бедным.

Маевский невольно заинтересовался:

– А как же быть? Если хочется, чтобы не только на жизнь хватало, но и на большее?

– Смириться, – убежденно ответила она. – Понять, что зачем-то тебе именно такой путь дан, и не худший, между прочим, и следовать по этому пути терпеливо и не ропща.

– Если вы считаете, что Ангелину убили не из-за денег… Но тогда – почему? У вас есть предположения, кто мог желать ей смерти? Простите, что спрашиваю…

Ему постоянно хотелось извиняться перед этой женщиной.

– Ох, да кто угодно! Нагадала человеку, что его ждет счастье, а у него возьми да изба сгори! И кого этот погорелец будет винить? Себя, что проводку не проверил? Да никогда. Столько сумасшедших кругом – это ж страшное дело. Люди без веры с ума сходят. Им за что-то уцепиться надо, опору найти, а где ее найдешь, если душе нечем утешиться? Вот и хватаются за то, что кто-то у них всегда виноват. Начальство, коллеги на работе, а то и вовсе чужие люди. Я три года кассиром работала. Знаете, сколько на нас срываются? Многие только для этого за покупками и ходят! Нет-нет, не смейтесь, так оно и есть. – Она помолчала и добавила: – Вы слышали, что бывают специальные комнаты, где можно всё крушить палкой…

– Битой?

– Точно, битой. Если в человеке злости много, он платит деньги и может, допустим, телевизор расколотить или стол разнести в щепки…

– Слышал, – кивнул Маевский. – Но своими глазами не видел.

– Я к чему веду: многим телевизора и стола мало. Им непременно надо на человеке сорваться, на живой душе. Только от этого у них пожар внутри и успокаивается.

– Так вы считаете, Ангелину убил сумасшедший?

Женщина покачала головой:

– Не знаю. В тот день ведь и одну ее знакомую убили, Олю Воденникову. Вряд ли это совпадение, да?

– Вы были с ней знакомы?

– Нет, только слышала о ней от Гели в последнее время. Мы с Олей то, мы с Олей сё. А я из ее кой-каких оговорок поняла, что Оля пьет, врет всем подряд и блудит напропалую… Да еще и старше Ангелины чуть ли не вдвое. Может, через Ольгу эту до моей Ангелины смерть-то и добралась…

Маевский смотрел на нее, пораженный точностью ее предположения.

– Но вы меня не слушайте, – спохватилась она, – я все болтаю да болтаю. А вы ведь о чем-то важном меня хотели спросить.

– Нет, наоборот, я только о деталях…

Он выяснил, как давно она виделась с дочерью, расспросил о содержании их последних разговоров; он кивал, вел записи и задавал уточняющие вопросы… Но все это время Маевский твердо понимал, что самое главное он уже услышал.

* * *

Когда Никита вышел из подъезда, было около четырех. В палисаднике под сиренью гадил серый кот. Носились дети на самокатах. У соседнего дома возле открытой двери пьяный мужик, покачиваясь, монотонно ругался матом.

Маевский подошел к мужику, молча встряхнул его за шкирку и подтолкнул к двери. Пьяный удивленно замолчал и позволил завести себя в подъезд.

– Еще раз пасть откроешь возле детей – убью, – пообещал Маевский.

На улице он позвонил вдове Бориса Игнатова и договорился о встрече. За всеми этими переговорами Никита опять позабыл, что ему нужно бояться Пономарева. «Или Бурову», – подумал он, в глубине души ни секунды не веря, что его сможет загипнотизировать баба с авоськами.

Выйдя из метро, он оказался в новом районе. Зелено, чисто, в ста метрах от станции уже несуетливо.

Навстречу Маевскому прошла собака с детским бородатым лицом. Хвост она несла, как дошкольник – поделку: бережно и со сдержанной гордостью.

Он отыскал в глубине района нужный дом и занял скамейку неподалеку. Сунул руку в карман – и обнаружил, что забыл фишки в другой куртке. Три любимых фишки из казино, которые он привык крутить в пальцах с тех пор, как завязал с куревом.

Маевский метнулся на оживленную улицу, купил в первом же магазине пачку, вернулся на свою скамейку и вытащил сигарету. Сидел, не зажигая ее, выпуская воображаемый дым, пока не почувствовал, что собрался с мыслями.

Прийти в чужой дом прокуренным Никита не мог. Курильщики даже не догадываются, до какой степени их запах может быть противен. Он вспомнил Веронику. У нее по всем сумочкам были распиханы освежители для рта. Но волосы освежителем не прополощешь. В те дни, когда она клялась, что ни одной с утра не выкурила, ему чудилось, будто даже поры ее кожи источают слабый запах. Зачем она врала? Он никогда не просил ее бросить. Со временем Никита начал понимать, что у нее есть несколько пунктиков, по которым она врет всегда. Сигареты были одним из них. Вторым – еда. Она почему-то никогда не могла сказать правду о том, чем обедала в офисе. Он бы и не спрашивал, но Вероника сама начинала: «Сегодня заказала роллы… Совершенно невкусные. А том-ям отличный». В торговом центре, куда она с коллегами бегала перекусить, не было заведений азиатской кухни. Он как-то специально приехал и обошел весь этаж. Ни роллов, ни том-яма.

Эта необъяснимая лживость в мелочах сочеталась в ней с полной правдивостью во всем, что касалось вещей серьезных. Никита не встречал женщины, которая была бы с ним откровеннее, чем Вероника.

Только одного честного ответа он не смог от нее добиться: почему она сделала то, что сделала.

Он сломал «выкуренную» сигарету пополам и кинул в урну.

Дверь ему открыла пышная усатая женщина в спортивном костюме.

– Лейла? – спросил Никита, доставая удостоверение.

Женщина неторопливо отвела вбок голову, словно демонстрируя зрителям элемент из домашней разминки, и раскатисто позвала:

– Лейла! А ну иди сюда, корова!

«Ой-ой», – успел мысленно сказать Маевский, и из-за угла вынесло Лейлу. Сто килограммов алых роз на черном бархате калейдоскопом закружились у него в глазах.

– Шалава, – певуче сказала Лейла женщине. – Рванина, сволота! Езжай к себе, что ты в чужом доме отираешься?

– Тебе надо, ты и езжай!

– Мне не надо! Я здесь хозяйка!

– Ты не хозяйка, ты гадина!

Маевский, которого окатывало волнами сочных голосов и таких же запахов, исходивших от этих потных богинь, понял, что пора вмешаться.

– Лейла Зарифуллина! – рявкнул он, словно выкрикивая имя новобранца на плацу. – Мне надо с вами поговорить!

– Это к тебе, корова! – сообщила усатая и удалилась.

– Чего тебе? – небрежно спросила Лейла.

– Я вам звонил, – сказал Маевский.

– А-а-а… Насчет Бориса.

Она развернулась и поплыла в глубину широкого коридора, не произнося больше ни слова. Никита, помедлив, последовал за ней.

Квартира Игнатова ошеломляла. Здесь были колонны, иконы, люстры, ковры, кровати под балдахинами, плазменные экраны на фотообоях и малахитовые вазы в человеческий рост. Никиту провели через комнату, в центре которой стояла золоченая ванна на львиных лапах. Маевский не удивился бы, если бы в этот момент в ней кто-нибудь мылся.

Напротив ванны на стене висел огромный портрет Игнатова в траурной рамке. Вообще фотографии его были повсюду. На одной из них Игнатов был изображен почти обнаженным, только чресла он прикрывал магическим шаром. Уголок портрета был затянут траурным черным крепом.

Все эти комнаты, как будто задуманные для иллюстрации слова «китч», кишмя кишели женщинами. Женщины ругались, курили, валялись на диванах, красили ногти, болтали по телефону… Казалось, он попал в общежитие или гарем.

Лейла, которая вела его за собой, вдруг начала комментировать:

– Это Алла… Шлюха известная, – говорила она, не понижая голоса. – Трех сестер привезла, все старые, жирные, никому не нужны, а она их замуж выдать хочет… Это Мария, она мне помогает по хозяйству. Это Катя, дочка Марии. Катюша, сбегай за сижками, зая… Это Светлана, у нее регистрации нет, арестуйте ее, она здесь эскортом занимается…

«Господи, как Прохора-то не хватает», – с тоской подумал Никита.

Он, кажется, начал понимать, в чем тут дело. Борис Игнатов был невероятно любвеобилен. У него была официальная жена, а до этой официальной – три других; любовницы; претендентки в любовницы, а также ученицы; последние отрицали, что им есть дело до телесной ипостаси Игнатова. «Борис – проводник великого дара». В личных делах проводника всё было настолько запутанно, что в его квартире еще при нем одновременно жили бывшая жена, нынешняя и несколько любовниц, перешедших в статус учениц и наоборот. После убийства Игнатова выяснилось, что тот оставил завещание, в котором щедро выделил каждой любимой женщине долю в недвижимом имуществе.

Получилось то ли восемь, то ли девять долей.

«А чего, – думал Маевский, – нарежут эту хату кусками, как торт… Младшая любовница будет спать за колонной. Места с ограниченной видимостью, они дешевле. Старшей жене достанется комната с санузлом…» Золотая ванна смутно тревожила его воображение.

Его привели на кухню, и он подумал, что все важные разговоры во все времена ведутся рядом с холодильником. На плите что-то кипело в трех кастрюлях, плавал жирными облаками дым, и из этого дыма то появлялись, то исчезали женщины – с закатанными рукавами, голыми ногами, босые… Маевский ощутил себя в женской бане.

– Поспокойнее места не найдется? – сухо обратился он к Лейле, которая закурила на диванчике.

– Здесь самое спокойное. Там девки подраться могут, – невозмутимо отозвалась та.

Одна из женщин, молодая, красивая, с пухлыми красными губами, остановилась напротив него. Никита смутился от ее взгляда.

– А кого это к нам такого хорошенького занесло? – со смешком спросила женщина.

– Это следователь, – сказала Лейла. – Сдрисни отсюда, жаба.

Меньше всего эта распутная русалка походила на жабу.

– Господин следователь, а у вас наручники с собой есть? – с придыханием спросила красавица.

Вокруг издевательски засмеялись. Женщины, оставив свои дела, подтянулись к провокаторше.

– Это сейчас в следователи таких красавчиков берут? – спросила одна, постарше. – А к нам какой-то хорек приходил…

– К этому я бы сама пришла, куда бы ни позвали, – не унималась первая.

– Ну, я вас пока никуда не зову, – сказал Никита, стараясь сообразить, как вел бы себя настоящий следователь. – Извините, мне нужно поговорить с Лейлой Фархадовной.

– А зря не зовете. Может, я преступница. Может, меня надо наказать!

Маевский отлично понимал, что над ним издеваются, но взгляд этот, с горячим блеском, не мог не волновать.

Он решил, что пора перехватывать инициативу.

– Кем вам приходился Борис Игнатов?

Если Никита надеялся поставить ее на место, он просчитался.

– Трахались мы с ним, – ответила русалка с притворной печалью в голосе и тяжело вздохнула. – Ох, как мы с ним трахались… Неужели ни с кем у меня больше такого пожара не случится…

И вдруг Маевский обозлился. Он забыл, что ему нельзя выходить из роли следователя. В нем всколыхнулось возмущение человека, которого отвлекают от серьезных дел каким-то бесстыдством.

– А ну прекратите этот балаган, – неприязненно сказал он. – Хоть какое-то уважение к смерти у вас должно быть, нет? Сорока дней не прошло, а вы здесь цирк на костях устраиваете. Освободите помещение.

Откуда выскочила эта формулировка про освобожденное помещение, он и сам не знал. Но женщины сразу поскучнели и, толкаясь, двинулись к выходу.

Никита незаметно выдохнул, откинулся на спинку стула и обнаружил, что Лейла смотрит на него с насмешливым уважением.

– Первый раз вижу мужчину, который дуру эту поставил на место. – Она придвинула пепельницу. – Ничего, что я курить буду?

Маевский обратил внимание, что до сцены с русалкой разрешения у него никто не спрашивал. Похоже, его рейтинг только что вырос на несколько пунктов.

– Кто они все? – спросил он, кивнув в сторону ушедших.

– Да по-разному. Кто сестра, кто сватья, кто чужая родственница, которой нужно было помочь… На Бориса девки слетались, как мухи на мед. Вот его настоящая способность была, а не это всё… – Она обвела в воздухе невидимое облако. – Он ее, эту способность, и конвертировал в популярность. У женской аудитории рейтинг его зашкаливал… Вы, наверное, и без меня знаете.

– Непросто вам, наверное, с ним жилось? – нейтрально сказал Никита.

Лейла улыбнулась, и он вдруг понял, что она вовсе не старуха, как ему показалось сначала, ей лишь немного за сорок.

– Боря был добрый и безотказный, – сказала она. – С добрыми жить хорошо. А с безотказными – не очень. Вот сам и посуди. Его в детстве мать недолюбила, а для некоторых мужчин ничего нет хуже, если им в детстве любви недодали. Они всю жизнь потом ходят с дырой, заткнуть её пытаются, а затыкают-то чем попало, до чего ручонки дотянутся, вот отсюда и вся наша коммуналка… То, что он мне изменял, я и за измены не считала, так, баловство. А вот что даже я его отогреть не смогла за столько лет – это обидно. Он ведь не сразу на мне женился. Между тем, как мы начали встречаться, и тем, как расписались, у него три жены прошло…

Маевский, для которого было внове отсчитывать жизненные вехи в женах, даже забыл, что ему следует за ней записывать.

– Чуть что у Бори в браке шло не так – он сразу ко мне бежал, – продолжала она, прикуривая от первой сигареты вторую. – И пожаловаться, и пригреться. Первая жена у него была красивая, как в сказке. Вторая – умная. Третья – богатая. А тянулся он всё равно ко мне: и некрасивой, и небогатой, и неумной. Знаешь почему?

Никита покачал головой.

– Вот и я не знаю, – неожиданно закончила Лейла. – Теперь уже и не спросишь.

– У вас есть какие-то догадки, кто мог его убить?

– Смотря как убить. Если бы его ножом истыкали, это было бы от ревности. Какой-нибудь псих, решивший, что он тоже экстрасенс, толкнул бы Борю под машину. А так, как его на самом деле убили… Застрелили, да еще и водитель был подменный… Это я не знаю. У меня было подозрение, что Боря влез в какую-то денежную аферу…

Маевский насторожился. Он второй раз за день слышал упоминание о деньгах.

– Почему именно аферу?

– А откуда у него, вахлака, мог быть нормальный бизнес? Что ты на меня так смотришь? Ну да, умом он не отличался. Хитрый был – это правда. Но и хитрости в нем было недостаточно, сам он придумать ничего не мог, а только искал, к кому бы прицепиться, прилипнуть – как ракушки к кораблю. Пираты, оказывается, каждый месяц от них свои суда чистили, я передачу смотрела.

Она разговаривала с Маевским по-свойски, как со старым знакомым, будто они уже начинали когда-то этот разговор.

– Да, в устьях рек отыскивали удобное место, чтобы почистить днище, – сказал Никита. – Пираты не могли отвести корабль в порт, их бы схватили.

– Вот-вот! – Она почему-то обрадовалась. – Боря был не корабль. Он был моллюск.

– И к кому, вы думаете, он прицепился?

В кухню заглянула худая девочка лет пятнадцати: носатая, белобрысая, с криво выстриженной челкой. На ней было клетчатое платье-рубашка, открывавшее голенастые ноги.

– Ой… Извините. Можно сырок из холодильника взять?..

– Конечно, Зоя, бери.

Девочка протиснулась мимо Никиты, опасливо косясь на него.

Холодильник был такой высоченный, что она не могла достать до верхней полки и подпрыгивала на цыпочках. Никита встал, вытащил творожный сырок и протянул ей.

– Спасибо…

Когда она убежала, он спросил:

– Это дочка Бориса?

– Да какое… Просто одна тут приблудная. О чем мы говорили?

– Про аферу, в которую влез Игнатов. Это ваше предположение или уверенность?

– Нету у меня ни в чем уверенности. – Она глубоко затянулась и запрокинула голову на спинку дивана. – Я твоему предшественнику поэтому и не стала ничего вываливать… Ну, еще и потому, что у него на роже брезгливость читалась, как буквы в школьной прописи. А в вашей профессии людей презирать нельзя. Люди – они такое чувствуют.

Это замечание Никита комментировать не стал. Его не оставлял образ корабля, к которому прицепился Игнатов. И еще он подозревал, что эта женщина не говорит и половины того, что знает.

– Лейла Фархадовна…

– Да просто Лейла!

– Лейла, вам что-то говорит имя Ольги Воденниковой?

Рука ее замерла, не донеся до губ сигарету.

– Меня об этом уже спрашивали. Ее убили в тот же день, что и Борю.

– Вы были с ней знакомы?

Лейла широко усмехнулась:

– Ну еще бы! Я даже одно время подозревала, что она любовница Борькина. Ничего хорошего мне это не сулило.

– Подождите, – ухватился Никита за эту ниточку, – вы же сказали, что его любовницы вас не беспокоили?

Она наконец затянулась, не сводя с него темных, как перезрелые сливы, глаз.

– Ольга шла по другой категории. Слава богу, она была алкоголичкой. Если бы не пила, невероятных дел могла бы наворотить. Ты ее видел? Она в пятьдесят выглядела младше, чем другие в тридцать. Без всякой пластики и прочей ерунды, чем женщины балуются.

– Вы с ней давно познакомились?

– На отборочных турах, когда мы только из Таганрога с ним приехали. А что ты так смотришь? Да, он со мной приехал, и если бы не я, вернулся бы к себе в Таганрог и до сих пор там куковал. Я его всему учила: что говорить, как посмотреть… Хорошо хоть он не идиот был, схватывал легко. Эх, мне бы хоть половину его фактуры – я бы развернулась! А когда Боря основное схватил, дальше стало легче. Он уже сам понял, чего от него ждут.

– А чего от него ждали? – осторожно спросил Никита.

– Ну, ты его в шоу-то видел? Он играл мужика от сохи, который аж дымится от силушки, во всех смыслах. «Пробудился могучий Урал», – такой у него был слоган.

– Таганрог – это не Урал, – сказал Никита.

– По легенде, которую ему телевизионщики придумали, Борис родился и вырос в Кургане. Переехал в Москву, но вернулся на родину, потому что в нем всколыхнулась память предков и он вспомнил Курганскую слободу, которая еще при царе была… Ты не смотрел, что ли, первый сезон? – неожиданно рассердилась она.

– Ни одного, – покаялся Никита.

– Как же ты убийцу человека ищешь, а чем он занимался, не знаешь толком? Воденникова на отборочных турах запоминалась. Веселая, легкая… Болтает одни пустяки, то хохочет, то слезы льет, но всегда вокруг нее народ кучкуется. Она бы и выиграть могла, если бы за пьянку не выбыла, – задумчиво сказала Лейла. – И Бориса бы обставила по очкам. Наше счастье, что она была девка бездумная, я б даже сказала, безмозглая. Не было в ней этого понимания, как в Борисе: за какой локомотив цепляться. Мы с ней даже несколько раз выпивали, но потом я сама отстранилась и Боре шепнула, чтобы он с Воденниковой не терся. Нутром чуяла, что ничего хорошего от этого не будет. Если уж начистоту, я ее побаивалась. Где она проходила, там одни развалины оставались. Когда Борис стал с ней встречаться, я сначала решила, ему перца в жизни не хватает. Хочется ему остренького! Чтобы будоражило, чтобы сердечко ухало, как в воздушных ямах… Ольга была из тех, кто сегодня в подвале с бомжами спит, а завтра ты ее видишь в телевизоре на приеме у английской герцогини. Шальная! Слава богу, весь ее пар в свисток выходил. Но мужчины на таких западают. Весело с ними, этого не отнять.

– «Сначала решили», – повторил за ней Маевский. – А после, что же, передумали?

Она долго и тщательно давила окурок в пепельнице.

– Поняла, что зря я ревную к ней Бориса, такие вертлявые блондиночки не в его вкусе. На этом сердце и успокоилось.

Что-то в этом объяснении звучало фальшиво.

– Не хотите вы со мной говорить откровенно, – грустно сказал Никита. – Не доверяете. Откуда вы узнали, что Борис стал с ней встречаться? Не сам же он вам об этом рассказал.

По едва заметному движению он понял, что попал в точку.

– Ну, в телефоне подглядела, – с вызовом сказала Лейла. – Я его звонки проверяла каждый вечер. Смотрю: а он три раза с Ольгой болтал в тот день…

– В какой день?

– Где-то в апреле, числах в двадцатых. Сами можете посмотреть, телефон-то вы изъяли.

– А зачем вы проверяли его звонки? – озадаченно спросил Никита.

– Как будто я одна! – Она громко фыркнула. – Когда вокруг твоего мужа вьется толпа баб, и каждая норовит то карманы обшарить, то в кошелек залезть, клювом щелкать нельзя. С Борей надо было держать руку на пульсе.

– В кошелек залезть – это они его обкрадывали, что ли? – поразился Маевский.

Лейла щелкнула языком и головой покачала:

– Зачем его обкрадывать? Он и так деньги раздавал пачками. Никогда не знал, сколько у него на счету: лям или двадцать. Но все боялись, что появится какая-нибудь баба, в которую он по-настоящему втюрится.

«И с довольствия вас снимет», – про себя закончил Маевский.

– Мы не для того с ним годами нянчились, чтобы какая-нибудь шалава его обобрала до нитки. Как генеральские жены, которые двадцать лет по гарнизонам мыкаются, жизни нормальной не видят, прежде чем генеральшами стать и крылья расправить. Так что нет, присматривать за Борей надо было обязательно, – убежденно закончила она.

«А ведь она теперь говорит не «я», а «мы», – сообразил Никита. Ему стало искренне жаль Игнатова.

– Значит, в двадцатых числах апреля Борис созванивался с Воденниковой. А до этого она не проявлялась?

– Сто лет ее не видели, и еще бы столько же не видеть, – в сердцах сказала Лейла. – И не он созванивался, а она его первая набрала.

– Зачем? – кротко спросил Никита.

Женщина молчала, крутя зажигалку в пальцах. Пальцы у нее были толстые, крупные, с очень длинными заостренными ногтями-стилетами.

– Мне откуда знать, – наконец уронила она.

Никита укоризненно покачал головой. Вся его растерянность прошла. Он чувствовал, что ухватился за кончик ниточки, случайно оброненный этой добродушной ведьмой, и выпускать его не собирался.

– Лейла, ну зачем вы так. Вы же умная женщина. Вы мне только что рассказывали, что контролировали мужа… И вдруг говорите, что не выяснили, что от него понадобилось Воденниковой. Извините, я в это не поверю.

– Да оставь ты меня в покое!

– Не могу. – Никита с сожалением развел руками. – Мне надо убийцу найти. Почему вы не хотите мне рассказать? Ну, допустим, влез ваш Борис в какие-то делишки… Это дело прошлое, разве не так?

Она с силой подалась к нему, почти легла грудью на стол и приглушенно спросила:

– А если из-за этих делишек его и убили?

– Тем более расскажите.

– Да не знаю я! Знаю, что она ему не любовница, а больше ничего.

Маевский пристально смотрел на нее, пытаясь представить, какие шаги предприняла Лейла, увидев, что благоверного стала осаждать Ольга Воденникова, тайфун в образе женщины.

– Вы за ним проследили, – с удивлением сказал он вслух.

Лейла поджала губы и снова закурила. Никита подумал, что норму пассивного курения он выбрал на месяц вперед.

– Лейла, что они делали? – напряженно спросил он. – Куда поехали? Ну?

– Ты мне понукай еще! Нукалка не отросла!

Никита молча смотрел на нее.

– Пиявка ты привязчивая, – с тоской сказала женщина. – Я бы тебя с лестницы спустила, но ведь пришлют другого, на морду противного… Ладно. Они встречались в кафе. Медвежий угол, а не место. Черта с два найдешь. Какая-то забегаловка в Химках. Я пока за Бориной машиной ехала, вся извелась. Хорошо хоть пробок не было, пустая Ленинградка, домчались быстро. Сначала решила, что Ольга его к себе домой везет, а там понятно что будет… А они в кафе нырнули на первом этаже жилого дома. Ну, я подошла к двери, посмотрела через стекло. Сидят вчетвером… Воденникова, еще одна баба – тоже на отборах крутилась, Боря и какой-то мужчина. Я его прежде не видела. Сидели они часа два, потом разъехались. Вот и вся история.

Маевский молча полез за телефоном, открыл фотографию Селиванова.

– Этот?

– Да! – В голосе ее звучало удивление. – Кто он такой? Я дома Бориса пыталась потом прижать, а он ни в какую, не твое, говорит, дело, не лезь в это… А ведь всегда со мной советовался.

– Во сколько это было?

– Днем, часов около трех. В пять разъехались.

– В три часа Ленинградка пустая? – усомнился Маевский. – Это что, воскресенье было?

– Да вроде нет… – Она растерялась. – А, девятое мая! Я и забыла, надо же.

«Значит, Ольга Воденникова, Ангелина Светлова, Борис Игнатов и Петр Селиванов встречались девятого мая. Лейла, конечно, знает, что из этих четверых трое убиты. Да и про Селиванова мне вопросов не задает – боится услышать ответ».

– После этой встречи было что-то странное в поведении Бориса?

– Я к нему не приглядывалась. Но вроде бы он вел себя как обычно. Веселый был, дурачился много. Всё как всегда, – повторила она.

Дверь в кухню была приоткрыта, и Никита заметил в щели шевеление.

– Можно я воды налью? – спросил он и, поднимаясь, рассмотрел красно-белое клетчатое платье.

Их подслушивала девочка-подросток. Послышались тяжелые шаги, платье мгновенно исчезло, а в кухню вошла грузная женщина с волосами, убранными под косынку. Она уставилась недоверчиво на Маевского и Лейлу, перевела взгляд на сигаретную пачку.

– Ты что, обалдела в край, рядом с едой курить? Вон тебе лоджия, хоть укурись там!

– Не ори, уходим уже. – Лейла одернула халат и сунула в карман зажигалку. – Пошли… Подожди, пепельницу захвачу.

На лоджии она свалилась в продавленное кресло и выложила, как на прилавок, голые крепкие ноги на табуретку. Неожиданно Маевский осознал, что поразило его сильнее всего. Никто из этих женщин не выказывал скорби. Ни одна. О смерти Игнатова напоминали только траурные ленты на фотографиях. Этот женский мир без Бориса, казалось, продолжал жить прежней жизнью, только вместо своего кумира они теперь делили его наследство. У Маевского зародилось подозрение, что когда дележка наконец свершится, ни одна из жен не покинет эту квартиру.

Сверкнула застекленная дверь, и к ним высунулась голенастая девочка.

– Я в магазин сбегаю, – сказала она. – Тебе взять чего-нибудь?

Лейла равнодушно махнула рукой.

– Ничего не надо, Зоя, спасибо.

Он заметил, что глаза у девчонки заплаканные.

Когда она исчезла, Маевский попытался вернуть Лейлу к разговору о встрече. Но та, как скоро стало понятно, была убеждена, что Воденникова, Светлова и Игнатов задумали какую-нибудь глупость – например, переход на другой канал, к конкурентам. Петр Селиванов виделся ей кем-то вроде продюсера. По какой причине продюсер выбрал для встречи захудалую кафешку, она не задумывалась. Маевский начал понимать, что, убедившись в относительной честности мужа – по крайней мере, тот не изменял ей с Воденниковой, – Лейла утратила интерес к этим непонятным делам.

Пока они разговаривали, Никита стоял у приоткрытого окна. Лоджия выходила во двор, и он вдруг сообразил, что девчонка убежала в магазин минут двадцать назад.

Однако за это время никто не выходил.

– У Зои есть друзья в подъезде? – спросил Маевский.

Лейла уставилась на него непонимающе:

– Чего? Какие еще друзья?

Никите стало не по себе. Он решил, что поднимать тревогу пока рано. Девчонка, поди, сидит курит между этажами. Внизу консьерж, дом не из бедных, и вряд ли сюда занесло педофила…

Он попрощался с Лейлой и не без труда нашел выход из квартиры.

В подъезде Зои не оказалось. Он пробежал снизу доверху все восемь этажей и вернулся на седьмой, где была квартира Игнатова. Собирался уже позвонить в дверь, сообщить, что у них ребенок пропал… Но тут его осенила новая мысль.

Поднявшись на восьмой, Никита взобрался наверх по узкой лесенке и подергал замок, свисавший с люка, который вел на технический этаж. Замок оказался бутафорией. Вернее, был он самый настоящий, но висел отдельно.

Он толкнул дверцу. Сверху на него полетели лохмотья пыли. Никита зажмурился, переждал и пролез в квадратный люк.

Технический этаж оказался приличным. Никита и сам, может, не отказался бы здесь жить. Правда, пыльно, пахнет цементом и крыша нависает над самой головой. Здесь было пусто, сумрачно и гулко.

Никита двинулся вглубь, и эхо сразу пошло за ним нога в ногу.

Лестницу на крышу он отыскал по звуку. Откуда-то громко и назойливо, как утренний будильник, ворковали голуби. Он даже поначалу решил, что это звук из телефона. Но потом увидел еще одну лестницу, верхним концом упиравшуюся в небо.

Когда голова Маевского показалась над крышей, голубиная стая с хлопаньем ринулась прочь.

– Ну вот, всех распугали, – сказала Зоя.

Девочка сидела на крыше. В пальцах ее дымилась сигарета. Вокруг были рассыпаны уцелевшие остатки крошек.

Маевский выбрался наружу и уселся рядом с ней.

Она не выглядела ни испуганной, ни забитой. Но личико у нее определенно было заплаканное, как ему и показалось вначале.

– Что-то случилось, Зоя? – помолчав, спросил он.

– Это вы меня допрашиваете?

– Нет, это я по-человечески интересуюсь.

– Дядю Борю убили, вот что случилось! – ожесточенно выпалила она, затянулась и сразу закашлялась.

– У тебя сигареты очень крепкие. – Никита вытащил свою пачку и протянул ей. – Если хочешь курить, лучше мои возьми.

– Ничего себе! Вы ребенку сигареты предлагаете! А если я маме пожалуюсь?

– Я отвечу, что ты соврала, – преспокойно откликнулся Маевский. – Да еще и заложу твое секретное место. Повесят нормальный замок, и фиг ты сюда попадешь. Кстати, кто тебя вообще сюда пустил?

– Дядя Боря, – призналась она, помолчав. – Он говорил, у каждого должно быть место, куда можно сбежать из дома.

Зоя вытащила из его пачки сигарету, но закуривать не стала. Никита сделал то же самое.

– Чушь какая-то, – подумав, сказал он. – Это дом должен быть таким местом, куда можно ото всех сбежать.

Зоя по-взрослому усмехнулась.

– Только если повезет. А везет не всем.

– Так в пятнадцать лет можно говорить. Тебе пятнадцать уже есть? Ага, ну вот. А взрослый человек сам отвечает за жизнь, которую он себе устроил.

– Ничего вы не понимаете! Просто дядя Боря очень добрый был, он никому отказать не мог. Ну, женщинам, – исправилась она. – Особенно красивым. А они этим пользовались! Он только со мной мог поговорить нормально. Потому что мне от него ничего не надо было. Он говорил: «Зойка, ты одна мне не тюремщица, а друг». Друг! – с гордостью повторила она. – Я его за какой-нибудь кефир никогда не ругала!

– Какой кефир? – оторопел Никита.

– Ну, он мне жаловался: купил кефир по дороге домой, а его чуть не сожрали, потому что никому нельзя с лактозой. Дядя Боря на них кричит: мне-то можно, я же себе его купил, а не вам! А на него всё равно орут: зачем купил, нас от лактозы пучит… Пучит! – повторила она и хихикнула.

Маевский мало что понял в этой семейной драме вокруг кефира, но глубокомысленно покивал.

– Вы курить-то будете? – Зоя бросила взгляд на его сигарету.

– Нет. Я бросил.

– Почему?

– Не надо было и начинать, но в армии как-то само вышло, а потом втянулся. Мне один друг посоветовал: чтобы легче было завязать, носить с собой портсигар, в котором морковка нарезана полосками. Как захочешь курить, достаешь морковку и грызешь. Я так и делал.

Зоя покосилась на него и неожиданно расхохоталась. Смех полетел над двором, как птица, и она прижала ладонь к губам.

– Открываете портсигар – а там морковка! Ха-ха-ха! Над вами не смеялись?

– Смеялись, конечно. Да пусть, мне не жалко.

– А почему вы сейчас без портсигара?

– Морковка осточертела, – честно сказал Никита. – А сделаешь вид, что покурил, и вроде как полегче.

Он изобразил, что затягивается, и выпустил в воздух несуществующий дым. Держа руку с сигаретой на отлете, стряхнул на крышу воображаемый пепел.

Зоя повторила все движения за ним. Ему показалось, что имитация доставила ей куда больше удовольствия, чем настоящее курение.

– Красиво! – похвалил Никита. – Ты как актриса на сцене.

Он переломил сигарету и толкнул по крыше. Зоя сделала то же самое.

Небо было такого же цвета, как сирень под окнами Светловых. Казалось, сумерки сочатся из подвалов, потому что внизу, во дворах уже стемнело, а здесь было совсем светло. Голуби обнюхали сигареты и разочарованно удалились, оставляя на скате лужицы помета.

Надо было спросить, чей она ребенок. Надо было узнать, какое отношение она имеет к убитому Игнатову. Маевский понимал, что сидеть рядом с пятнадцатилетней девочкой на крыше и не задать ей ни одного из этих вопросов – неправильно.

Но он боялся.

Ему нужно было заниматься делом, а не вешать на себя беспокойство о судьбе чужого подростка. За вопросами последуют ответы, и что делать, если они ему не понравятся?

Он вспомнил, как Вероника однажды подобрала котенка. Тот сидел в коробке возле подвального окна, вокруг дремали взрослые кошки, похожие на лоскутные одеяла, и когда Никита прошел мимо, Вероника посмотрела на него с брезгливым недоумением. Она остановилась, и он тоже вынужден был встать. «Ты что, готов закрыть глаза на то, что происходит? Ты можешь вернуться домой и дальше жить, как ни в чем не бывало? Ты действительно такой человек?»

Себе она взять животное не могла – аллергия.

И Маевский, к котам равнодушный, побоялся выглядеть в ее глазах мерзавцем.

Котенок переселился к нему.

«Просто корми его и люби, – посоветовала Вероника. – Ты удивишься, но большинству живых существ этого достаточно».

Ну да, ну да. Большинству. Но только не этому, который сначала никак не мог приучиться к туалету, и Никиту уже начало мутить по утрам от запаха кошачьей мочи; затем начался понос, и Никита вбухал половину месячной зарплаты, пытаясь подобрать для него корм; а месяц спустя – тридцать дней в кошачьей вони и жидком поносе, который он разве что со стен не соскребал, – месяц спустя открылось, что трогательные залысины за кошачьими ушками – это лишай. Маевский прошел трех ветеринаров, испытал сто сорок способов, ни один из которых не действовал, а когда сто сорок первый помог, лишай начался уже у него. Он заразился от чертовой твари.

Самое обидное, что котенка он так и не полюбил. Выставить живую душу на мороз ему не позволяла совесть. Пристроить лишайного кота Никита, разумеется, не смог. Как-то раз, вытирая очередную вонючую лужу, он озверел до такой степени, что опубликовал объявление, обещая доплатить тому, кто заберет котенка. Но по объявлению к нему явился колдырь с мертвыми глазами, и Маевский отправил его восвояси.

На то, чтобы сделать из кота человека, у него ушло полгода. Он вылечил лишай. Подобрал корм. Сумел объяснить не очень понятливому животному, куда нужно ходить в туалет. Но он так убился за эти месяцы, что хотя ненависти в нем не возникло, но и привязанности не зародилось тоже. Он просто очень, очень устал.

Наконец для бедняги нашлась хозяйка. Подросшего котенка взяла опрятная пенсионерка из соседнего подъезда. Маевский готов был целовать ей ноги и весь следующий месяц вздрагивал от каждого звонка в дверь: боялся, что она принесет кота обратно. К счастью, тот прижился в новом доме.

Узнав об этом, Вероника сказала: «Жаль, что в тебе оказалось так мало любви». – «Знаешь что? Катись ты к черту», – ответил Никита, не задумавшись ни на секунду. И ушел. Он, всегда боявшийся ее обидеть!

Тем же вечером Вероника пришла извиняться. И все снова стало хорошо, пока совсем не закончилось.

– Допустим, здесь летом можно прятаться от всех, – сказал Никита. – Да и то не каждый день, в дождь особенно не рассидишься. Ну, ранней осенью еще ничего. А зимой? А в марте-апреле? Весь смысл убежища теряется.

– Ничего и не теряется, – обиделась Зоя. – К тому же у нас с дядей Борей есть гараж. Там хоть круглый год можно торчать.

«Господи, он ее еще и в гараж с собой таскал».

– Минуточку, – вслух подумал Никита. – В этом районе нет гаражей… Новые дома, везде подземные автостоянки.

– А вот и есть! – Зоя торжествующе взглянула на него. – Один-единственный! У Марселя!

Из дальнейших расспросов стало ясно, что Марсель – Игорь Иванович Марселин – автомеханик. Местный колледж выделил ему помещение, в котором тот на радость студентам вот уже третий год реставрировал какой-то старый автомобиль.

– Советский олдтаймер, – авторитетно сказала Зоя.

– Чего?

– Олдтаймеры – это ретроавтомобили, которым больше сорока лет. А янгтаймеры – те, которым меньше. – Она явно наслаждалась своей ролью просветителя. – У Марселя там настоящий «НАМИ-один», между прочим. Их знаете сколько всего было? Триста штук. Ну, триста шестьдесят девять. А у нас – один из первых. Он еще из Крыма в Москву ездил! В тысяча девятьсот двадцать седьмом. – Зоя старательно выговаривала цифры. – Почти сто лет назад, офигеть, да?

– Как это он из Крыма в Москву ездил, на поезде? – поддел ее Никита.

Она взглянула на него свысока, как человек, понимающий, что глупо обижаться на невежд.

– По дорогам вообще-то. В Москву и обратно. Две экспериментальные модели так гоняли, и у них нигде ничего не отвалилось. Вы в машинах-то понимаете?

– Я когда-то работал водителем, – слегка приврал Маевский. – Но про «НАМИ-один» только слышал, своими глазами ни разу не видел.

Она вскочила, широко расставив руки, словно балансируя, хотя упасть с широченного конька крыши было невозможно.

– А хотите, я вам покажу? Марселю будет приятно. Он любит рассказывать про наш «Номик».

Маевский, без сомнения, хотел.

Следуя за девочкой, он прикидывал, что нужно сделать поправку на ее возраст. Фантазирует наверняка. Возможно, как-то раз Игнатов захватил ее с собой в автомастерскую. Скорее всего, он и сам отдавал туда машину в ремонт. Но и только.

Они вышли к ограде, за которой был сад с корявыми яблонями. Зоя обернулась и окинула Маевского придирчивым взглядом, каким обычно смотрят продавщицы на клиента перед примеркой.

– Не уверена, что вы пролезете… Но обходить замумукаемся! Если что, я вас вытолкаю.

Никите стало смешно. Такой она была трогательный страшненький лягушонок – белобрысый, скуластый, с большущим ртом, безбровая и с челкой этой дурацкой, которая шла по лбу кривой лесенкой… Наверняка ведь сама выстригала. Непросто ей будет с такой внешностью – дети беспощадны, да и взрослые не лучше…

Его отвлек возглас Зои:

– Ну вы идете или как?

Она без труда пролезла в щель между двумя прутьями, раздвинутыми в стороны, и ждала, засунув руки в карманы платья.

Маевский полез за ней и предсказуемо застрял. Вместо того чтобы помогать, Зоя повалилась на траву в приступе хохота и валялась, брыкая ногами, как молодая коза, пока он продирался через ограду.

– А вы точно следователь? – неожиданно спросила она.

– А что, не похож? – сказал Никита. – Кстати, подслушивать нехорошо. Я тебя под дверью видел.

– Через забор пролезать тоже нехорошо. – Длинные ноги Зои мелькали в высокой траве. – На вас могли собаку спустить!

– Нету здесь никакой собаки, – отозвался Маевский.

К торцу двухэтажного здания прилепился белый куб с синими воротами. Девочка уверенно подошла к ним, и внутри ворот обнаружилась дополнительная маленькая дверца. Она сначала постучала. Затем, не дожидаясь ответа, потянула дверцу на себя.

Вслед за ней Маевский пробрался внутрь. «Только и делаю, что лезу в какие-то отверстия для маленьких жучков».

– Игорь Иванович! – звонко крикнула Зоя. – Можно в гости? Я друга привела!

– Можно, проходи! – отозвался негромкий мужской голос откуда-то из глубины помещения. – Другу воды предложи. И ворота открой, а то сижу с утра, как сыч…

«Ишь ты, уже друга», – насмешливо подумал Никита. Но ему было приятно, хотя он понимал, что бедная дурнушка просто хвастается знакомством со взрослым парнем.

Зоя отодвинула два огромных засова и принялась с усилием толкать ворота наружу. Никита помог бы ей, если бы всё его внимание не было поглощено машиной, стоявшей посреди освещенного гаража.

Темно-синий автомобиль с брезентовым верхом выглядел так, словно выехал прямиком из ворот киностудии. Сходство усиливали две круглые фары, похожие на прожекторы.

– А почему праворульная? – вслух удивился Маевский.

– У нее чехословацкая «Татра» в основе, хоть и адаптированная для наших дорог…

Никита обернулся на сипловатый голос. Перед ним стоял приземистый бородатый человек в сером комбинезоне, краснолицый, с прищуренными голубыми глазами. Волосы его были спрятаны под банданой.

– Марсель. – Он выставил правый локоть. – Но можно без церемоний: Игорь Иванович. Извини, перчатки лень снимать.

– Никита. – Маевский потряс его за локоть и мысленно чертыхнулся, сообразив, что опять назвал настоящее имя.

«Господи, я идиот!» Он попытался вспомнить фамилию, которую Гройс записал в удостоверении. Белозубов? Зубодеров? Башибузуков?

– Какой раритет! Зоя рассказала, что автомобиль аж двадцать седьмого года… Я на выставке в Сокольниках был, но похожих там не видел.

– Знаю я эту выставку! – Механик пренебрежительно взмахнул рукой. – Там в основном псевдораритеты. Свалка ржавого железа, перекрашенные советские малолитражки… Интересуешься олдтаймерами?

– Я, скорее, из любопытствующих.

– Ну, скажу так: наша Матильда – жемчужина! Это ее Зоя так назвала, уж и не помню почему.

Никита обошел автомобиль по кругу.

– Четыре места, а кажется довольно узкой… И длинной!

– Что ты хочешь! – Игорь Иванович как-то естественно перешел на «ты». – У нее база – две тысячи восемьсот миллиметров, а колея – всего тысяча двести. Даже у какой-нибудь «Лады Калины» – тысяча четыреста, на двадцать сантиметров шире. Наша Матильда – нечто среднее между мотоколяской и легковой автомашиной. Но красавица же, а?

Зоя справилась с воротами, и внутрь хлынул вечерний свет. Заасфальтированная площадка перед гаражом стала похожа на гудроновую лужу.

Марсель увлеченно рассказывал о хребтовой раме. Он ни секунды не сомневался, что его гостю хочется знать о преимуществах независимой подвески. «Спереди – на продольных рессорах, а сзади – на поперечной», – гудел он. Поглаживал синий кузов, щурился, посмеивался.

Маевского лекция увлекла.

– От вас студенты, наверное, не вылезают, – сказал он.

– Да в основном не из-за меня, – усмехнулся механик. – А вон из-за нее. Гоняю их, шалопаев, но без толку: липнут как мухи.

Никита догадался, что Игорь Иванович говорит это с таким расчетом, чтобы девочка услышала. «Подбадривает. Самооценку ей повышает».

– Игорь Иванович, я ведь по делу… – Он действительно на время отвлекся от того, зачем пришел. – Жаль прерывать вас, но мне бы кое-что выяснить у вас о Борисе Игнатове…

Он ухитрился так взмахнуть удостоверением, чтобы оно не раскрылось. Что-то подсказывало ему, что автомеханик не пропустит разницу между именами «Никита» и «Андрей».

Мастер нахмурился, бросил взгляд на Зою, устроившуюся с телефоном на скамеечке, и предостерегающе качнул головой. Маевский отошел за ним в глубь гаража.

– Неделю рыдала, – глуховато сказал он, стягивая перчатки. – А еще бабы игнатовские, когда узнали, что она в завещании упомянута, подняли визг. Боря во многом был безалаберный человек, но вот за что ему спасибо, так это за Зою.

– Игорь Иванович, извините, а она ему, собственно, кем приходится? – спросил Никита. – Я ведь наведывался в квартиру Игнатова уточнить кое-какие детали, и с Зоей познакомился случайно…

– Она Нины Кочергиной дочка, – сказал механик так, будто это все объясняло. – Живут в двадцать третьем доме. Мать ее на почте работает, она инвалид. Получает – ну, сам понимаешь. Небогато живут. Отца нету, как водится. А у меня тут, знаешь, желающих помогать полно, но как только выясняется, что автомобиль пока не на ходу и неизвестно когда поедет, желание у них потихоньку рассасывается. Пацанам результат нужен, это я понимаю, обиды никакой у меня нету. А Зоя как прибилась ко мне года три назад, так всё время на подхвате. Она в нашей Матильде знает каждую деталь. Школу только прогуливает часто… Они с Борисом тут и познакомились. Ты только не подумай, что он к ней с какими-то нехорошими намерениями…

Механик покосился на Маевского.

– Да в мыслях не было, – поклялся Никита. – Я вообще решил сначала, что она его внебрачная дочь.

– Возился он с ней немало и старался держать это в тайне, потому что журналисты, если бы пронюхали, устроили бы Зое счастливую жизнь. Тему педофилии раскрутили бы, как пить дать. Ему сорок, ей пятнадцать… А на момент знакомства и вовсе было тринадцать. Сам понимаешь, мимо не прошли бы. Я читал, у Бориса была младшая сестра… Погибла в аварии. Фотографий не видел, врать не буду, но сдается мне, Зоя похожа на нее.

– Игнатов участвовал в реставрации машины?

Мастер замахал на него обеими руками:

– В машинах Боря ничего не понимал. Он меценатствовал. Помогал деньгами. От души помогал, светлая ему память, ни разу я у него ни в чем не получал отказа. Понемногу он стал сюда захаживать. Придет, на скамеечке устроится – и смотрит перед собой в стену, как в телевизор. Ну, я его не дергал: вижу, человек хочет в себя прийти, не буду же я на него наседать. Потом он потихоньку начал подключаться к нашей возне. В своем шоу он разговорчивый такой, напористый, а здесь был тише воды, ниже травы.

– Когда он заходил в последний раз, не вспомните?

– За день до смерти, утром. Очень задумчивый был поначалу: сидел там, где Зоя сейчас сидит, чертил чего-то прутиком. А потом разговорился.

– И о чем он говорил? – напряженно спросил Никита.

– Я ему сдуру брякнул, что когда доведем Матильду до ума, сможем отправиться в путешествие. Когда-то она проехала из Крыма в Москву и обратно, это была тестовая поездка. А я предложил из Москвы в Крым и снова в Москву. Честно говоря, я это не всерьез, больше в шутку… Ну куда он поедет, у него съемки, гастроли, он у нас звезда… Но Бориса словно прорвало. Он высказался в том духе, что ничего у него не получится, никто ему не позволит. Говорил с такой горечью, что я даже растерялся, признаться.

– Игорь Иванович, вспомните, пожалуйста, что именно он сказал. В каких выражениях?

– Что-то про кукольный театр… А! «Я – кукла на чужой руке, перчаточная кукла». Бабы, сказал, им крутят как хотят, если б могли, залезли бы ему в кишки голыми руками и там искали бы, не припрятал ли он чего. Хотят его наизнанку вывернуть, чтобы ни одного потайного уголочка, ни единой секретной мысли у него не осталось… Потом про начальника своего начал: и этот, говорит, только распоряжения отдает, а чего я сам хочу – это никого не интересует.

– Фамилию начальника он назвал?

– На П какая-то…

– Пономарев?

– Да, он самый. Пономарев, говорит, мною вертит. Меня, говорит, кастрировали, лишили мужской силы, а я должен изображать мачо и брутала, иначе заменят новым мясом. Транслирую, говорит, чужие слова, передаю чужую волю, нигде ничего не решаю, от меня скоро ни хрена не останется, кроме оболочки, как целлофан у сосиски… И деньги разлетаются быстрее, чем пыль на ветру. Я словно в центре тайфуна швыряюсь банкнотами: не успел в договоре расписаться – уже стою без трусов, хоть в жопе заначку ныкай. В общем, разошелся так, что я уши прижал, – закончил механик.

– Вы его не расспрашивали ни о чем?

– Я ему что, психолог? Сорвался человек. Зачем его на этом клинить? Да он и сам как-то смутился, понял, что лишнего наговорил. Зоя в это время с телефоном крутилась, рилсы записывала… Она много себя снимает, ей для дела нужно. Борис сделал вид, что очень заинтересовался, и пошел ее расспрашивать.

«Рилсы записывала, ну надо же». Никита мимоходом удивился, что механик о Зоином кривлянии говорит без всякого осуждения.

– Больше он не приходил?

– В тот же вечер заглянул, но ненадолго. И больше я его не видел.

– Если что-нибудь вспомните… – Никита спохватился, что визитки, как в фильмах, у него нет. – Позвоните, пожалуйста, по этому номеру… – Он вырвал листок из блокнота и записал свой телефон. Подумал и добавил: – Спасибо, Игорь Иванович, вы очень помогли.

На стене висел плакат. «Странный выбор для такого места», – подумал Никита. Это была реклама магазина одежды. Высокая светловолосая модель демонстрировала расклешенные джинсы и джинсовую курточку, короткую, но с широченными плечами. Костюм этот никого не мог украсить, и все же девушка смотрелась в нем стильно. Маевскому ее лицо показалось смутно знакомым. Он где-то видел эти острые скулы, крупный рот и прямой дерзкий взгляд.

– Джинсы ну такое, – сказал за его спиной механик, угадав его мысли. – А Зоя наша красотка. Фотографий много было, я эту выбрал.

– Зоя? – переспросил Маевский.

И тут до него дошло.

– Зоя?! – ошарашенно повторил он.

– Ну а кто же, по-твоему! Она у нас модель. Год назад контракт заключила, снимается для компаний, которые выпускают молодежную одежду. Может, в Китай поедет, если сложится, там школа жесткая, но ей будет полезно.

Никита перевел взгляд на нескладную девчонку. «И челку не она себе кривыми руками выстригала, – заметил язвительный внутренний голос, очень похожий на гройсовский. – Уж можешь не сомневаться».

Глава седьмая

В квартире Гройса пахло умопомрачительно. И бараниной, и чесноком, и травами, которые долго томятся с мясом, и помидорами, пустившими сок, и в эти насыщенные запахи вплеталась яблочная кислинка. Маевский догадался, что Айнур готовила басму. Она освоила диетическую кухню и адаптировала под Гройса те блюда, которые любила сама.

Он собирался отчитаться перед Гройсом – и точка. Всё. Ей он рассказывать ничего не обязан. Захочет – пусть сама выпытывает у старикана подробности.

Но в последнюю минуту отчего-то передумал и пошел звать Айнур.

Все собрались в гостиной.

Маевский заметил, что количество бумаг за время его отсутствия увеличилось взрывоподобно. Весь стол Гройса был завален вырванными тетрадными страницами. Старикан исчеркал десятки листов. Некоторые были отмечены единственной закорючкой, другие исписаны сверху донизу его размашистым летящим почерком. Никита почему-то ожидал, что старикан будет выводить ровненькие бисерные буковки, и был удивлен, обнаружив, что тот пишет, как врач: стремительно и неразборчиво.

– Давай-ка, сударь мой, начнем с меня, – сказал Гройс.

Маевский притащил табуретку, Айнур сидела на стуле прямая, словно аршин проглотила. Попугая из клетки не выпустили, и он в бессильной ярости возмущенно стучал поилкой о прутья.

– Вы что-то выяснили? – живо спросил Никита.

– Я пытался навести справки о человеке по прозвищу Католик – это во-первых, и о том, что происходит в телекомпании «Гроза», – во-вторых, – размеренно начал Гройс. – На этом пути я потерпел фиаско. Сокрушительное, я бы сказал. Про Католика либо никто ничего не знает, либо не желает со мной откровенничать. Это еще куда ни шло… Но и насчет телекомпании мне не удалось ничего выведать. Католик оберегает свое инкогнито, в чужие дела не лезет, занимается исключительно своими. Выстроенная им система, о которой, как я полагал, станут болтать на каждом углу, в действительности совершенно непроницаема. Впервые вижу, чтобы столько человек было задействовано – и не просачивалась бы наружу информация. Это большая редкость, дети мои. И говорит о том, что среди подчиненных Католика всё держится на дисциплине и на страхе. На армейской дисциплине и очень сильном страхе.

– Практически мафия, – подал голос Маевский.

– Не совсем. Не вижу я охвата, присущего мафии. Очень узкая сфера деятельности. Управляет ею один-единственный человек. Это своего рода частное предприятие. Но люди за ним стоят решительные и рисковые. Осторожности особой они не соблюдают – по крайней мере, прежде не соблюдали. Возможно, сейчас что-то изменится.

– Что вы имеете в виду? – спросила Айнур.

– Встречи Пономарева с его подопечными. Тебе, несомненно, известно, что наниматели время от времени проверяют персонал с помощью своей службы безопасности. Вот, допустим, возьмем господина Савельева. – Гройс сверился со своими записями. – Крупного производителя медицинской техники. Его водитель регулярно видится с Пономаревым. Как он должен объяснить своему работодателю эти встречи? А таролог, который посещает Савельева дважды в неделю и тоже получает от Пономарева конверты? Нет, братцы мои, это вопиющая неаккуратность! В наше время всё можно делать дистанционно, чтобы личные пути не пересекались. И поступление денег наладить, и руководить, и получать отчеты.

Маевский поднялся, прошел по коридору и закрыл дверь к попугаю. Тот выкрикнул вслед свое любимое ругательство, но затих.

– Но для чего-то же Пономарев встречается с ними, – сказал он, вернувшись. – Невзирая на риски. Зачем? У вас есть версии?

– Есть две, и обе мне не нравятся.

– Поделитесь?

Гройс помолчал.

– Версия первая: Пономарев их запугивает. Каждая личная встреча – это инъекция страха. По телефону так не запугаешь.

– А вторая?

На этот раз молчание Гройса тянулось намного дольше. Он словно взвешивал, стоит ли делиться с помощниками.

– В лице Католика и его помощников мы имеем дело с безумцами, – наконец ответил он. – Это одиночки, которые притянулись друг к другу, словно атомы кислорода, и образовали молекулу озона. Между прочим, ядовитого.

– Вы уверены, что их трое?

– Я ни в чем, сударь мой, не уверен, и про молекулу сказал наобум. Но многое в их поступках не укладывается в логику нормального человека. Демонстративное убийство Желтухина – зачем? Айнур атаковали среди бела дня, хотя можно было заблокировать ее машину на обратном пути. При должной сноровке это дело двух минут. Тройное убийство в один день: Светлова, Воденникова, Игнатов… Католик устроил акцию устрашения, не побоявшись, что поднимется шум. Ты как хочешь, а я чувствую в этом нечто патологическое.

– Отморозки, значит, – вслух подумал Маевский.

– Но не такие, к которым мы привыкли. Не озверевшие юнцы, бешено выгрызающие свое, а люди совсем другого склада. Взрослые, обеспеченные, современные… У меня такое чувство, будто они попросту развлекаются.

Никита усмехнулся и покачал головой:

– Ну, зашибись. В порядке развлечения они и нас перебьют!

Айнур подалась вперед:

– А давайте мы их первые убьем! Что? Они нас уже пытались! Значит, это будет самозащита, правильно?

– Так в суде и объяснишь, – пробормотал Никита.

– Никакого суда не будет. Мы же не глупые. Мы их убьем, а трупы спрячем.

– Труп, голуба моя, спрятать не так-то просто, – заметил Гройс. – Особенно в наше время, когда куда ни плюнь, попадешь в камеру на фонарном столбе. Человеческая тушка – довольно неудобный объект. И места много занимает, и требует усилий, чтобы от него избавиться.

– Значит, надо эти тела распилить!

– Чем, хлебным ножом? – поинтересовался Маевский.

– Например, бензопилой…

– Бензопилой разделывать мясо неэффективно, – кротко сказал Гройс. – Цепь вязнет.

После этой реплики повисла тишина. Айнур и Маевский посмотрели на старикана, который сидел трогательный и лучистый, словно маргаритка на весеннем лугу, затем – друг на друга… «Должно быть какое-то специальное слово, – подумал Никита, – которое обозначает острое желание задать вопрос и одновременно острое нежелание его задавать».

– Ладно, убивать и расчленять не будем, – пробормотала Айнур.

Гройс откинулся на спинку кресла и переплел пальцы на животе.

– Никитушка, расскажи, что ты разузнал. Или сначала добра молодца накормить-напоить?

– Не, спасибо, я сухомятки по дороге нахватался. В общем, так: Ангелина Светлова, по словам ее матери, строила планы на собственный бизнес. Маленький маникюрный салон. Маленький-то маленький, но деньги для него требуются, а денег у Светловой не водилось. Не думаю, что салон совмещается с гаданиями. Получается, что она свою предыдущую деятельность собиралась оставить.

– Улизнуть из-под крыла Пономарева? – задумчиво проговорил Гройс. – Вот так затея.

– У Светловой кишка была тонка провернуть это в одиночку. Но вы еще главного не слышали…

Маевский пересказал то, что узнал от вдовы Бориса Игнатова.

– Петя, Петя, что ж ты за дурень… – Гройс крякнул с досады. – Теперь мы точно знаем, что эти четверо были в сговоре.

– Или Селиванов их шантажировал.

Айнур, которая сидела, уставившись в стену, вдруг поднялась и подошла к столу. Движения ее казались механическими.

– Душа моя, что такое? – удивился Гройс.

Не отвечая, она вытащила одну из нижних фотографий; тетрадные листы, плавно кружась, полетели на ковер.

Это был один из тех снимков, которые Маевский унес из комнаты Селиванова. Юный Петр Алексеевич был снят в окружении институтских товарищей.

Айнур кивнула сама себе, перегнулась через Гройса и взяла еще одну фотографию.

– Ну что такое? – ворчливо спросил тот.

– Это одна и та же женщина, – невозмутимо заявила Айнур.

– Где?!

Маевский и Гройс так быстро склонились над снимками, что едва не стукнулись лбами. На общем фото в середине первого ряда широко улыбалась светловолосая девушка. На второй фотографии Ольга Воденникова стояла рядом с Пономаревым.

– Вы что, не видите? – Айнур начала сердиться.

Но они уже увидели.

– И как же мы, интересно, ухитрились это пропустить… – Гройс выпрямился и с кряхтением потер поясницу. – М-да… Грош цена нам как сыщикам. Айнур нас обставила.

– Я раньше должна была заметить. Она мало изменилась.

Ольга Воденникова, стоявшая неподалеку от Пети Селиванова, действительно мало изменилась за почти тридцать лет. Теперь Маевский не мог понять, как не разглядел ее сразу.

Гройс уже звонил Мите, расспрашивал, знает ли тот что-нибудь про папину однокурсницу Ольгу Воденникову, и Митя, разумеется, отвечал, что впервые о ней слышит… «Это надо выяснить, Митя», – настойчиво повторял старик и в конце концов отпустил несчастного математика, взяв с него обещание, что тот всё узнает и перезвонит.

Звонок раздался так быстро, что не успел закипеть чайник.

Гройс включил громкую связь.

– У папы в записной книжке хранились все телефоны его однокашников, – начал Митя. Голос у него был почему-то виноватый. – Я позвонил одному, Сергею Михайловичу, он меня даже вспомнил и с пониманием отнесся к моему желанию как можно больше узнать про Ольгу Воденникову…

– Митя, ближе к делу!

– Да-да, извините… Просто меня эта новость выбила из колеи, я никак не могу соотнести ее с тем образом отца, который…

– Митя!

– Ольга Воденникова – папина первая жена, – упавшим голосом закончил Митя.

Глава восьмая

По многолюдному переулку в направлении улицы Студеной шел пожилой мужчина лет восьмидесяти. Вид он имел потрепанный, но интеллигентный: очки, длинный бежевый плащ, ботинки, шарф… Ночью похолодало, и утром было зябко.

По художественно завязанному шарфу в мужчине можно было определить представителя творческой профессии. Но ограниченно творческой: не художника, допустим, а преподавателя гуманитарной дисциплины, написавшего несколько книг. Наблюдательный человек предположил бы, что мужчина не женат. Жены пожилых преподавателей не позволяют им ходить с отросшими космами. Мужчина не выглядел живчиком и бодряком, напротив, двигался он с некоторым усилием.

При этом он загадочным образом ухитрялся не отставать от парня лет тридцати. Они вместе шли от метро. Парень шлепал себе в кроссовках и джинсовой куртке нараспашку, на интеллигентного деда внимания не обращал и вообще головой по сторонам не крутил. Свернув к офисному зданию, он прошел через парковку и задержался перед входом, роясь по карманам. Наконец вытащил карточку и вошел.

Пожилой последовал за ним.

На проходной выстроилась очередь. Мужчина, похожий на преподавателя, заранее достал пропуск и паспорт и приготовился объяснять, куда направляется.

Если бы он вынужден был говорить правду, то сказал бы охраннику, что имя в паспорте не имеет ничего общего с его собственным, а пропуск ему заранее оформили через пятые руки. Пропуск – вещь опасная: спалиться на подделке легче легкого, проще раздобыть настоящий. Он мог бы добавить, что его образ «срисован» с некоего историка, который регулярно давал многословные комментарии на телеканале «Гроза». Однако повторен не в точности, а в общих чертах, чтобы издалека глаз обманывался, подсказывая мозгу, что этого человека здесь уже видели, а вблизи не застревал на несоответствиях.

«Знаешь, что обеспечивает главное сходство разных лиц? – спросил бы старик у охранника. – Не общий абрис физиономии, не разрез глаз и даже не форма носа, хотя носы у всех сугубо индивидуальны. Сходство обеспечивают брови. Это тебе скажет любой хороший скульптор. Только учти, брови должны совпадать во всех проекциях. Мало кто нынче затрудняет себя кропотливой работой. Надо ведь не только контур повторить, но и форму! Создать объем! А это в разы сложнее».

Но старик в шарфе был профессиональный лжец. Он положил пропуск и паспорт перед охранником и, дожидаясь, пока его проверят, оглядел вестибюль.

Парень в куртке уже прошел к лифтам и разговаривал по телефону. Он раздраженно взмахивал свободной рукой, морщился и явно был недоволен.

Гройс впервые видел Пономарева в непосредственной близости. «Занятный ты человечек. Личико удобное, этого не отнять. Рисуй что хочешь. Мимической маски, считай, что нет, надевай любое выражение – и готов характер».

Дожидаясь, пока его оформят, Гройс как-то съежился, ссутулился; глаз его, и без того сонный, заволокла птичья пленка, и он окончательно превратился в незаметного, хоть и упорного старичка – из тех, что десятками осаждают любую телестудию. На лбу у него были написаны альтернативные теории происхождения Вселенной и исчезновения группы Дятлова.

Наконец ему отдали документы. Гройс прошаркал к лифту, опустив голову.

Лифт набился полный. На четвертом Пономарев протиснулся к выходу и быстро пошел по коридору. На старичка, который двинулся за ним, крутя по сторонам головой, он не обернулся.

Задача у Гройса была такая: проследить за Пономаревым в естественной среде.

Никита и Айнур, услышав о его идее, встали на дыбы. Кто бы ожидал иного! Одна таракана не способна прихлопнуть, а рассуждает, как будет расчленять трупы. Другой чуть что лезет в драку, но для них с Айнур предложил побег. Нет, Гройс не собирался слушать молодняк. Однако расшумелись они знатно! И бессмысленная, видите ли, его идейка, и опасная, и он подставляет себя под удар с неизвестной целью, просто потому, что хочет удовлетворить любопытство… Но на его прямой вопрос, как они предлагают установить личность Католика, отмолчались. Ответить им было нечего. «Вы его таким образом и сами не установите!» – пытался возражать Никита. «Только покажете им себя, непонятно зачем», – поддакнула Айнур.

Гройс даже растрогался, хотя виду, конечно, не показал. Обычно-то эти двое цапались, как кошка с собакой, но едва речь заходила о его безопасности, тут же объединялись в общий фронт. Хотя поди найди более разные характеры! Одна ничего не понимает в людях, зато каждая вещь ей открывается. Второму до предметов нет никакого дела, зато он умеет определить главного в компании из пяти человек еще до того, как кто-нибудь откроет рот. Гройс взял к себе Маевского не за эту способность. Парень поразил его во время случая с попыткой ограбления тем, что подхватил его игру молниеносно, без единого взгляда и намека… А ведь ничем не был Гройсу обязан. «Ты мог пулю поймать, – сказал ему потом Михаил Степанович. – Почему вмешался?» «Вы кофе купили и на себя, и на меня, – подумав, ответил Никита. – Хотя я вас не просил. Считайте, что я оценил бескорыстную заботу».

Вот так всегда: самую большую прибыль дадут двести рублей вложений. Кажется, дрянной кофеек стоил даже дешевле.

Что он мог им объяснить? «Я должен посмотреть, с кем общаются Пономарев и Бурова». Так он сказал, и это была правда. Но не вся. Кроме правды фактов, существует правда интуиции. Гройсу требовалось своими глазами увидеть людей, работающих в «Грозе».

Хотя бы одного человека: Виктора Домбровского.

Вот так живешь, думаешь, что всё про людей понимаешь… А они между тем преподносят сюрпризы. Петя Селиванов, сделавший из себя человека в футляре, был женат на Ольге Воденниковой. Шалой девке, уже тогда любившей выпить. Непутевой, ветреной… Одним словом, полной противоположности солидному угрюмому Пете. Он, кажется, лет с пяти был взрослым. Скучным и добросовестным.

И как выясняется, не совсем честным.

«Лихо тебя, Петя, жизнь потрепала. Но ты ее сам себе такую организовал. Айнур – существо юное, но в одном она права: нельзя работать с теми, кого ненавидишь. Это и душу разъедает, и ум. Твои прекрасные мозги тебя подвели, и ты уцепился за Пономарева, решив, что он – главная фигура. Возможно, это тебя и погубило».

Бывший однокашник Селиванова, которому дозвонился Митя, рассказал, что брак был студенческий, недолгий. Продлился всего два года. «Всего? – поразился Гройс. – Ничего себе – всего! Странно, что не два месяца». Как-то эти двое ухитрились продержаться друг с другом. Что могло Воденникову привлечь в скучном головастике? Усы, галстучек под шейкой, брючки со стрелками… Петя даже не пил!

Но память о Воденниковой Селиванов вымел из жизни подчистую. Даже сыну ни словом не обмолвился о первом браке. Не оставил ни одной Ольгиной фотографии, не говоря уже о совместных. Только общую институтскую не выкинул.

Должно быть, он и думать забыл о Воденниковой.

И вдруг она появилась на пороге Левашовых: с колодой карт и под чужим именем.

«Надо полагать, ты взбесился. Уж кому-кому, а тебе была известна цена ее “дара”. Но ты понимал, что сама она не смогла бы пробиться к Левашовым. За “Марианной” кто-то стоял. Как только подвернулась возможность, ты ею воспользовался: привел бывшую жену в свою келью – а жена, разумеется, была поражена не меньше тебя, – и даже пошел на немыслимый поступок: утащил у хозяина бутылку вермута, чтобы ее подпоить. Молодец! Пьяная, она выложила тебе всё как на духу.

Тебе нужны были деньги. Ты сходил с ума, живя среди чужого богатства и не имея к нему доступа. Тебе всего-то и требовалось, что на маленький уютный домик. Ну, и еще немного, чтобы сын мог спокойно заниматься своей наукой.

Ты сложил из Ольгиных рассказов полную картину происходящего. Другой бы на твоем месте отправился к тем людям, к которым втерлись в доверие эзотерики всех мастей, и предложил информацию в обмен на деньги. Даже Левашовы согласились бы тебе заплатить. Но ты был слишком амбициозен, Петя. Ты решил замахнуться на большее.

Ольга привела к тебе еще двоих таких же, как она: работающих на Пономарева и недовольных своим положением. Всем вам хотелось денег. Воденникова сидела по уши в долгах. Светлова мечтала о собственном бизнесе. Игнатову, самому известному из всех, осточертело работать на Пономарева. Настолько осточертело, что он делился своими мыслями со случайными людьми… Крепко же его всё достало.

Воденникова собрала всех, и ты изложил им свой план. Произошло это девятого мая, в безымянном районном кафе в Химках.

А потом всех вас убили, одного за другим.

Что произошло в эти два дня? Знал ли ты, когда пришли за тобой, что твои подельники мертвы? Или ты крепко спал, когда тебе выстрелили в голову?

А главное, каким образом Католик вас вычислил?»

Гройс хотел своими глазами посмотреть на человека, отдавшего распоряжение убить четверых. Пятерых, считая частного детектива Желтухина. Вместе с Маевским – шестерых, и не их вина, что последнего не случилось.

Исполнителя он уже видел. По крайней мере, одного из двух. Собственно, видит и прямо сейчас: узкая спина Пономарева маячила перед ним в двадцати шагах.

План Гройса был простой: он собирался понаблюдать, как Пономарев взаимодействует с начальством. «Он в кабинет зайдет – и дверь закроется! – возмущался Никита. – И что вы увидите? Секретаршу?» «Возможно, и секретаршу, – невозмутимо отвечал Михаил Степанович. – А может быть, мне и дальше удастся пройти». «Да вы просто хотите на съемки поглазеть!»

Нет, Гройс точно знал, что передачу записывали где-то в Подмосковье, в хорошо охраняемом месте. Но ему непременно нужно было попасть в здание на Студеной, где располагалась телекомпания, и посмотреть на фигурантов в естественной среде обитания.

По его просьбе Пономарева несколько дней «вели». Человек, который это делал, не имел отношения к частному сыску, зато обладал навыками слежки и был кое-чем обязан Михаилу Степановичу. Что не помешало Гройсу щедро расплатиться с временным помощником. Утром, когда стало ясно, что Пономарев направляется на Студеную, Гройс перехватил объект на станции метро. Отпустив своего человека, он выдохнул с облегчением. Пономарев с его талантами мог заметить наблюдателя.

Вокруг было оживленно. Здесь или носились со всех ног, или шли быстро, но деловито… Хлопали двери, шумели голоса, воздух был как будто наэлектризован… За одной распахнутой дверью перед зеркалами две женщины почти синхронно обмахивали кистями двоих представительных мужчин в костюмах, замерших как манекены. За другой обнаружился полутемный зал с огромным, как айсберг, куском прозрачного пластика; вокруг айсберга были расставлены вперемешку стулья и фигуры пингвинов. Здесь кипела повседневная жизнь телестудии. Мимо Гройса тащили по коридору стулья, толкали вешалки с одеждой…

– Саша, привет!

– Александр, здорово! Тебя Домбровский спрашивал…

– Ну тебя где носит-то, я с утра дозвониться не могу…

Последняя реплика принадлежала Марине Буровой. Она вывалилась из-за очередной двери, как мешок, и сразу прицепилась к Пономареву. Гройс притерся к ним почти вплотную и шел, уткнувшись в телефон, словно искал чей-то номер. Бурову он узнал сразу. Но смотреть ей в спину опасался. Черт ее знает, какие у нее еще есть способности, кроме гипноза. Так что он бросил лишь один взгляд на багровый загривок, на толстые мочки ушей, проколотые, но без сережек, и больше глаз не поднимал.

– А что такое? – недовольно спросил Пономарев.

– Может, я не буду тебе на ходу объяснять? Пошли в павильон, там все собрались… Через полчаса у них мотор.

Пономарев с кем-то здоровался, на ходу пожимал руки… Он был бодр, оживлен и прекрасно вписывался во всеобщее равномерное бурление. Марина молча топала рядом. Спину ее плотно, как патронташ, обхватывал узкий черный рюкзак на одной лямке.

Коридор влился в просторный зал, и в каждом углу этого зала велась кипучая деятельность; пчелиное жужжание голосов заполняло пространство. Двое парней тянули куда-то толстые черные провода, третий нес за ними осветительный прибор на длинной ноге; вокруг двух камер, разнесенных метров на двадцать, толпились люди, а за узким горизонтальным окном, обнаружившимся в боковой стене, беззвучно жестикулировала женщина.

На Гройса вдруг навалилась усталость. Чувствовалась лишняя чашка кофе в желудке, трепыхалось сердечко, часто-часто, как у кошки, и острота зрения снизилась… Минуту назад он отчетливо различал каждый стул на зеленом подиуме в дальнем углу зала, а теперь видел только серые пятна. Он стащил очки, отошел в сторону, чтобы не стоять на проходе, и перевел дух.

Никому здесь не было до него никакого дела. Свались он с сердечным приступом, его бы, конечно, заметили. Но на старичка, который забрел сюда явно по ошибке, никто не обращал внимания.

«Это и к лучшему», – сказал себе Гройс.

– Играй, рассвет-чародей… – донесся из коридора красивый баритон.

В зал вошел Виктор Домбровский. Он был в точности такой, как на фото: грива жгуче-черных волос, большая вытянутая голова, на которой очень много места занимали лоб и нос, мощная шея… Поступь у него была тяжелая, как у ожившего памятника. Генеральный директор «Грозы» и сам напоминал памятник. Было в нем что-то монументальное.

– На флейтах ветров! – пропел он. – На струнах дождей!

При виде начальства среди телевизионных людей возникло оживление. Домбровский прошел мимо старика, не обратив на него внимания, и навстречу ему выдвинулся Пономарев.

– Хорошо, что ты здесь, – раскатисто сказал Домбровский. – Пойдем-ка, надо обсудить кое-что…

Рука легла на плечо Пономарева. На безымянном пальце сверкнул золотой перстень с бледно-лиловой вставкой. «Инталия аметистовая», – всплыло в памяти Гройса: упоминание о передающейся в их роду по наследству драгоценности попадалось ему в двух интервью Домбровского. Даже на расстоянии он видел, что наследственная драгоценность – шняга полная, бижутерия. Полуобняв Пономарева, директор повел его в дальний неосвещенный угол, где какие-то люди копошились среди штор. Они шли, прильнув друг к другу, как любовники или как отец сыном, встретившиеся после долгой разлуки.

Домбровский остановился, покрутил головой, выискивая кого-то.

– А Марина моя где? – громко спросил он.

– Тут я, Виктор Андреевич…

Бурова присоединилась к ним.

Появление генерального, похоже, застало его сотрудников врасплох. Гройс на такую удачу не рассчитывал, но шанс свой упускать не собирался. Он прикинул, что ему нужно пройти через весь зал… Сделать это, не привлекая к себе внимания, было непросто. Зато в полутемном углу за шторами, где был навален кучей какой-то хлам, он мог укрыться. Судя по вектору движения Домбровского и его помощников, они нацелились секретничать именно там.

– Простите, вы хорошо себя чувствуете?

Невысокий круглолицый толстяк явно намеревался пробежать мимо. Но в последний момент, приглядевшись, остановился.

На этот случай у Михаила Степановича было заготовлено объяснение.

– Я к одной даме пришел… – продребезжал он. – Марине… Одну секунду… Фамилию забыл…

Рука его нырнула в карман, и он тщательно расправил сложенную вчетверо бумажку.

– Вот, прочитайте, будьте добры… Чтобы мне за вторыми очками не лезть…

Трясущаяся старческая лапка сунула бумажку в пухлую ладонь толстяка.

– Марина Корнеева, – прочитал тот вслух. – А, вы этажом ошиблись. Вам надо на пятый.

– Как же это я так…

– Да ничего страшного, сейчас за вами кого-нибудь пришлют, я позвоню… Одну минуточку… – Толстяк ухватил пробегавшую мимо девушку за локоть. – Танечка, принеси, пожалуйста, стул.

– Конечно, Ян Владимирович!

Мгновенно появился стул, на который усадили Гройса. Толстяк вытащил телефон и принялся тыкать в экран.

Это в планы старика не входило. Корнеева была редактором передачи «АльтИст», название которой расшифровывалось как «Альтернативная История», и о визитере, разумеется, знать не знала. Гройс решил положиться на обычную в таких случаях суматоху и неразбериху.

Толстяк, к его облегчению, не смог дозвониться. Со своего стульчика Михаил Степанович наблюдал, как Домбровский медленно движется, словно ледокол, втолковывая что-то по пути на ухо Пономареву.

От группы возле камеры отделилась бледная коротко стриженная женщина и направилась наперерез Домбровскому.

Толстяк тут же позабыл о Гройсе.

– Ида Семеновна! – закудахтал он. – Ида Семеновна!

Он перехватил ее на полпути и забубнил, суматошно размахивая короткими ручками. До Гройса доносилось: «Но фактуры же никакой, как его одобрили?» – «А я здесь при чем, Ян, дорогой мой? Ты так говоришь, как будто это от меня зависит…»

Воспользовавшись тем, что его благодетель отвлекся, Гройс попытался было вдоль стеночки добраться до цели. Но на этот раз его перехватила девушка, приносившая стул.

– Я вас к Корнеевой отведу, пойдемте…

Гройс притворился ослабшим, попросил разрешения минутку отдохнуть и вернулся на свой стульчик. Домбровский на противоположном конце зала стоял перед Буровой и Пономаревым, будто ксендз перед прихожанами. Гройсу даже померещилась на его шее узкая белая колоратка. Эти трое образовали замкнутую, объединенную неведомой внутренней связью группу, и никто не решался подойти к гендиректору.

Девица мельтешила вокруг: всучила Гройсу пластиковый стаканчик с водой, которая немедленно расплескалась ему на колени, спросила, не нужно ли ему какое-нибудь лекарство, здесь внизу есть аптека, она может сбегать… Гройс, не выходя из роли, с кроткой улыбкой принимал эту суету. Воду выпил. От лекарств отказался. И не переставал наблюдать за троицей.

Кто-то окликнул девушку. Оставшись один, Гройс привстал… Но в ту же секунду группа распалась. Домбровский похлопал по плечу Пономарева, кивнул Буровой, стремительным шагом наискось пересек зал и исчез так же неожиданно, как появился.

Толстяк побежал за ним следом, но возле Гройса замедлил шаг. В глазах его читалось мучительное умственное усилие: он явно пытался вспомнить, что это за старикан и какие дела их объединяют. Наблюдая за его потугами, Михаил Степанович вспомнил, что антилопа гну способна удержать в памяти события последних пятнадцати минут, и ни минуты дольше.

Наконец толстяк просветлел и хлопнул себя по лбу:

– Марина! Корнеева!

– Увы, я перепутал день, – покаялся Гройс. – Сегодня, оказывается, среда! Ошибся…

– А это и неудивительно! – охотно подхватил толстяк. – Ритм безумный, мчимся бесконечно, а зачем? Куда? Кто ответит?

С этими словами он унесся в неизвестном направлении.

«Мир не без добрых людей, – пробормотал про себя Гройс. – Черт бы их побрал».

* * *

– Ну хорошо: теперь мы знаем, кто такой Католик. И что нам это дает? – спросил Маевский.

Пока Гройс отсутствовал, они с Айнур снова ухитрились поссориться. Никита уже не мог вспомнить, что послужило предлогом. Слово за слово – и вот они обвиняют друг друга в смерти Михаила Степановича. Склока зашла так далеко, что даже когда Гройс возник на пороге, живой и невредимый, они по инерции продолжали собачиться.

– Дает то, что мы знаем врага в лицо, – возразил старик. – И можем действовать не вслепую и не наобум.

Гройс вспомнил, как Домбровский, выходя, полоснул его взглядом.

– Айнур!

Девушка возникла в дверях.

– Распоряжение такое: ночуешь по-прежнему у меня. В магазин не выходишь, заказываем доставку. Никита тебе поможет с тяжелыми пакетами, сама не таскай. Всё ли ясно? И есть ли возражения?

– Ясно всё, возражений нет, вопрос есть.

– Излагай.

– Как долго это продлится? У меня в конце месяца квартирная хозяйка сама за деньгами приезжает. Заодно проверяет, всё ли в порядке.

– Хозяйке позвони, предупреди, что уехала к подруге и заболела, деньги ей переведешь на карту.

– Она только наличные хочет…

– Тогда пусть дожидается, когда ты выздоровеешь. Скажи: кишечный грипп.

Девушка кивнула и исчезла.

Гройс вошел в маленькую комнату к Прохору и некоторое время стоял возле клетки, почесывая попугая. Маевский послонялся неприкаянно по квартире, проверил замки… Но делать ему, в отличие от Айнур, было совершенно нечего, и он тоже пошел к попугаю.

Прохор ластился, точно кот. Клетка у него была здоровенная – больше шкафа, и вокруг нее были разбросаны опилки. Гройс приучил своего любимца испражняться в специально отведенном месте (до встречи с Прохором Никита полагал, что это невозможно). Но вот уговорить попугая не мусорить оказалось Гройсу не под силу.

– Стар-р-р-рый развр-р-р-ратник, – нежно проворковал попугай.

– Это он о себе, – пояснил Гройс. – Не принимай, Никитушка, на свой счет.

Любуясь переливами цвета на груди птицы, Маевский спросил:

– А откуда у него такой словарный запас с уклоном в распутство? Вы научили, да?

– Если бы! – Гройс рассмеялся и прикрыл дверцу клетки. – Нет, это один мой бывший сотрудник… Веселый был человек… Да почему был! Он и сейчас есть. Мы с Прохором вернулись в Москву, а он остался. Может быть, даже в том же месте и работает. Правда, «Чайку» мою снесли и что-то новое отгрохали на ее месте…

– Это ваша гостиница, которую вы продали?

Маевский краем уха слышал упоминание о тех временах, когда Гройс был владельцем отеля, но не придавал этому значения. И с удивлением увидел, как болезненно дернулось лицо старика.

– Если бы продал… Мы с Прохором прожили там несколько лет. Я вложился в «Чайку», хотя понимал, что отбиваться это все будет долго. Чудесное место, и с постояльцами нам на удивление везло… Прохор и вовсе расцвел. Вокруг всё время люди, все его обожают, болтают с ним… Купался во внимании. Попугаи – они по большей части существа нарциссические, им только дай покрасоваться. Да, жили мы славно. А в один прекрасный день постучался в мой кабинет человечек из местных и предложил продать «Чайку».

– Ему?

– Что ты! Нет, он представлял интересы некоего предпринимателя. Предприниматель этот сам знакомиться со мной не пожелал, я для него был мелкая сошка, не стоящая внимания… И уж, конечно, желал он приобрести не гостиницу – в ней особой ценности нет… Земля там дорогая, Никита. Место отличное. Хотел он себе мой участок, с гостиницей, парком, автомобильной стоянкой и всем сопутствующим. О чем и пытался со мной договориться нанятый им шакал.

– Вы его послали, – утвердительно сказал Никита.

– К чертовой матери, – с мрачным удовлетворением кивнул Гройс. – Документы у меня были оформлены так, что не подкопаешься, сделка чистая… Ты вот спрашиваешь себя сейчас, как я мог быть таким кретином на восьмом десятке…

– В мыслях не было!

– А напрасно. Я себе не раз задавал этот вопрос. Сначала на меня натравили налоговую. Затем пожарная инспекция стала ездить, как на работу. Но это всё было несерьезно – так, мелкие укусы, чтобы заставить меня подергаться. А следом прокуратура начала проверять обоснованность приватизации, проведенной много лет назад. Как ты считаешь, мой собственный юрист в свое время при оформлении сделки проверил документы по приватизации?

Маевский кивнул. Он отлично понял, к чему всё идет.

– Правильно считаешь. Но в суде, который состоялся очень скоро, было доказано, что приватизацию провели незаконно. Вжух – и готово решение по делу. Меня из собственников мигом выкинули. Провели все нужные суды, оформили изъятие, вернули «Чайку» в казну, а казна тотчас провела конкурс, чтобы найти, в чьи заботливые руки пристроить имущество. И чьи же, ты думаешь, это оказались руки? Верно, – вкрадчиво сказал Гройс, хотя Никита не произнес ни слова. – Того самого предпринимателя, который даже не удосужился со мной лично побеседовать. Сделать, так сказать, предложение, от которого я не смог бы отказаться. Смешное существо человек! Столько времени уже прошло… Я и по «Чайке» отгоревал, и к Москве привык заново. А самолюбие мое по-прежнему царапает именно пренебрежение этого заезжего жлоба.

– Что он построил на месте вашей гостиницы?

– Да то же самое и построил. Только гораздо шире, выше и современнее. Вот так бесславно завершилась моя карьера владельца гостиничного бизнеса.

Маевский дважды обошел вокруг клетки, думая, чем бы отвлечь старикана от грустных мыслей. И тут его осенило:

– Михаил Степанович, а ведь у нас есть способ обезвредить Домбровского.

– Это какой же?

– Рассказать тем, чей персонал он подкупал, что происходит. – Маевский даже удивился, что эта очевидная идея не пришла им в голову раньше. – Объяснить, кто за этим стоит. В общем, раскрыть им глаза.

– А доказательства? – осведомился Гройс.

– Фотографии Желтухина!

– Все эти водители, горничные и массажисты на голубом глазу заявят, что покупали у Пономарева наркотики. Дурь он им толкал! Проверенную, отличного качества. Лучше их за такое уволят, чем открутят голову за продажу хозяйских секретов. Поверь, наверняка у всех заготовлена легенда на случай, если их спалят. Я об этом первым делом подумал.

Маевский помрачнел.

– Никита, ты не расстраивайся, – мягко сказал Гройс. – Это и в самом деле лучшее, что мы можем сделать. Перевести, как раньше выражались, стрелки. Пусть Домбровский разбирается не с нами, а с теми, кого он обманывает. Если мы его переключим, он про нас и думать забудет. У него возникнут совсем другого уровня проблемы, куда серьезнее. Но для этого нам надо иметь неопровержимые доказательства. На одних снимках мы далеко не уедем.

Старик закрыл клетку и вернулся в гостиную. Никита поплелся за ним.

– Айнур, сделай нам кофе, пожалуйста! – крикнул Гройс.

– Вы сегодня уже выпили свою порцию! Даже двойную.

– Что за девчонка… – под нос пробормотал старик и повысил голос: – Я тебе за что плачу?! За то, чтобы ты со мной препиралась?!

Айнур появилась в дверях.

– За то, чтобы с вами препираться, я бы с вас брала в два раза больше. Чай могу заварить. Некрепкий, с лимоном.

– Третируешь ты меня. Ладно, давай чай. Будем чаевничать с Никитой…

Маевский представил, что они с Гройсом будут сидеть, а Айнур – хлопотать вокруг, и немедленно метнулся за девушкой на кухню. В четыре руки быстро накрыли в гостиной, и обеденное солнце сверкнуло, отражаясь в розетках, наполненных вареньем.

Айнур всегда расставляла предметы так, что они образовывали законченную и совершенную в своем роде композицию. Однажды на глазах Никиты из трех колосков и драной ветки она за секунду создала икебану, на которую он потом пялился, как дурак, минут десять.

Сам он до знакомства с Гройсом имел одну-единственную здоровенную керамическую кружку грязно-желтого цвета с надписью «Душа компании». Кружку много лет назад подарили родители. К тому времени его лучший друг погиб, невеста сбежала, а двое приятелей разбились в аварии. Единственной его компанией была пищевая моль.

Вкладывала ли мать в подарок какой-то смысл? Или попросту забыла, что случилось с сыном? Никита боялся даже задумываться об этом. Они с кружкой кочевали с одной съемной квартиры на другую.

А потом он оказался в доме Гройса. Посуды здесь было, с его точки зрения, человек на двадцать. И всеми этими тарелками, блюдцами, чашками – невесомыми, прозрачными, как стрекозиные крылья, – старикан пользовался каждый день. «Вещи, которые ты постоянно берешь в руки, не обязательно должны быть красивыми, – уронил он однажды, – но они должны тебе нравиться». Никита похмыкал про себя, а по дороге домой неожиданно завернул в промтовары и купил здоровенную эмалированную чашку, белую, с питерскими домами, нарисованными синим контуром, и надписью «Иди дворами».

Айнур разлила чай и сказала:

– Я буду сливовый пирог печь на полдник. Вам в доставке что-нибудь нужно, Михаил Степанович?

– Вроде бы всё есть.

Гройс положил перед собой тетрадь и ручку. Нарисовал четыре овала, один над тремя другими.

– Значит, ты утверждаешь, что Петя собирался с помощью этой братии шантажировать Домбровского.

Ничего подобного Маевский не утверждал. Но вслух сказал, что это единственное логичное объяснение.

– Согласен. – Гройс подписал в верхнем облаке «Селиванов». – И вероятнее всего, грозили они ему разоблачением. Тогда понятно, зачем понадобилось завербовать троих участников этого, скажем так, синдиката. Преступный синдикат – как звучит! Если с заявлением выступила бы одна Воденникова, ничего бы не произошло. Даже и вдвоем со Светловой они не привлекли бы внимания. А вот трое, с Игнатовым, – совсем другое дело. Он – фигура известная, в своем роде знаменитость. Игнатов – во главе треугольника, две гадалки – по основаниям. И вот тебе, Никитушка, устойчивая фигура… Заявление из такого источника имело бы вес. Надо полагать, именно этим Петя и напугал Пономарева, которого он считал за главного.

– Или собирался напугать, – вставил Маевский. – Может быть, Католик их разоблачил раньше, чем они что-то успели.

– Думаешь, кто-то из этих троих сдал их собственному руководству с потрохами? Нашлось в телеге гнилое колесо?

Никита не был в этом уверен.

– Убили-то всех, Михаил Степанович.

– Ну, для острастки, например. Предателей никто не любит. Но вот каким образом Католик вышел на нашего Петю… Селиванов не настолько был глуп, чтобы по телефону связаться с кем-то из этой троицы. Нет, Никита, Петя как раз был человек исключительно осторожный. И всё же его нашли. На сутки позже, чем остальных, однако отыскали. И прикончили в его собственной комнате. Вот что не укладывается у меня в голове! Если бы Светлову, Воденникову или Игнатова пытали, это бы всё объясняло. Мучили, значит, люди Домбровского свою жертву, пока она не назвала имя. Но убили их всех быстро, без всяких измывательств.

– Знаете, Михаил Степанович, если человеку ствол показать или нож прижать к горлу, он и без всяких пыток всё выложит, – сказал Никита.

– Прав ты, сударь мой, безусловно прав. Что ж, выходит, кто-то из бедолаг от страха выдал Селиванова. Этот поступок, однако, его от смерти не спас. Даже не знаю, отчего я не могу перестать об этом думать, – признался Гройс. – Нам-то, собственно, какое дело до того, каким образом Домбровский нашел шантажистов? О своих шкурах надо беспокоиться… Моя-то, положим, штопаная-перештопаная. Меня не жалко. А вот вы с Айнур молодые.

– А вы как будто старый! – искренне возмутился Маевский.

Гройс невесело улыбнулся.

– Относительно недавно я доказывал одному своему знакомому, что никакой старости не существует… Судьба меня быстро наказала за самодовольство. Ткнула носом, так сказать. Видишь ли, это юности никакой нет. А старость как раз таки есть.

– Как это – юности нету? – рассмеялся Маевский.

– А вот так. Осознает ли человек себя юным? Практически никогда. Юные люди никогда не чувствуют себя так, как должны: в расцвете сил, биения жизни, сияния красоты… Молодость существует только в воспоминаниях. А молодые переживают что угодно – комплексы, безденежье, неразделенную любовь, – кроме осознания, что они юны, прекрасно и восхитительно юны… Вспомни себя! Разве ты наслаждался молодостью?

– Время было не самое подходящее, чтобы наслаждаться, – уклончиво сказал Маевский.

– Брось! Не во времени дело. Говорю тебе, юности в субъективном восприятии не существует. А вот старым человек начинает себя чувствовать довольно рано. В шестьдесят уже что-нибудь да болит. В шестьдесят пять остро осознаешь, что каждый год что-то у тебя отнимает. Смотришь вокруг и думаешь: бог ты мой, да я давно старик… Чертовски несправедливо, что так много лет мы обречены существовать, теряя силы, память и самое ценное – любопытство к жизни.

Никита хотел сказать старику что-то утешительное, но понял, что сейчас самое время промолчать.

– Человек должен жить сто лет, здоровым и полным сил, и умирать по собственному желанию, – подытожил Гройс. – Вот о каком будущем я мечтал бы. Но мы отвлеклись от темы… О чем мы?

– О том, что на вас начхать, а вот нас с Айнур жалко, – ехидно ответил Никита.

– Именно так… Где она, кстати?

Гройс взглянул на стол, и по лицу его пробежала тень.

– Айнур! – позвал он.

Никто не откликнулся.

– Я помогу убрать…

Никита встал, принялся собирать чашки, однако Гройс остановил его, схватив за запястье. Маевский хотел спросить, в чем дело, но старик приложил палец к губам. Встал, опираясь на Никиту, и выхватил из-за шкафа свою трость.

– Айнур, милая… – громко сказал он.

– Дайте-ка мне вашу клюку, – шепнул Никита.

Отобрав у старикана палку, Маевский быстро прошел на кухню. Он был почти уверен, что Айнур или в туалете, или в ванной, и недоразумение вот-вот разрешится… Но по мере того как он обходил квартиру, беспокойство старика передавалось и ему.

Айнур нигде не было. Ни в библиотеке, ни у клетки Прохора, ни в ее комнате.

В конце концов Никита догадался сделать то, что следовало проверить в первую очередь. Он толкнул входную дверь, которая оказалась не заперта, и выбежал на лестничную клетку.

Возле фикуса сквозняк шевелил пустой пакет. По полу были рассыпаны желтые сливы.

* * *

Заказ должны были привезти за пятнадцать минут, но и через двадцать пять Айнур сидела без слив. Только полчаса спустя пискнул телефон: «Ваш заказ доставлен. Вы можете оставить чаевые курьеру».

Айнур вышла в прихожую и посмотрела в глазок. На площадке было пусто.

Доставщик перепутал этажи. Такое уже бывало – и Айнур, чертыхаясь, бегала вверх и вниз по лестнице в поисках своего пакета.

Из гостиной доносились два голоса. Что-то хрипло вещал Гройс, ему возражал баском Маевский. Айнур на мгновение задумалась, не позвать ли Никиту. Сливы не слишком тяжелые, но она добавила в заказ молоко и муку… Однако прерывать мужчин, когда они беседуют?

Она отперла дверь и вышла.

Пакета не оказалось ни на шестом, ни на седьмом. Айнур спустилась на четвертый – и вот пожалуйста: висит на ручке двери.

На лифте она поднялась на свой пятый. Лифт открылся, она вышла, и навстречу ей шагнула Марина Бурова.

– Забираю твой голос, – с улыбкой сказала она и быстро дотронулась до горла Айнур. – Ключик в замочек, замочек на дверцу, язычок за дверцей, заперли язычок на замок…

Айнур оцепенела. В горле встал твердый шершавый ком. Эта скороговорка лишила ее голоса.

– Вороны летели, крылья задубели, – напевно сказала Бурова, – ноженьки у девоньки занемели, перышки девоньку не держат. Иди сюда, милая, иди…

Бурова улыбалась, кивала, а глаза ее были холодны, глаза ощупывали девушку, словно курицу на рынке. Айнур повело вправо, она прислонилась к стене и разжала пальцы. Сливы покатились под ноги.

Она с силой втянула носом воздух. Ругательства, надо вспомнить ругательства… Но в голове шумело, плыло, качалась волна, желтые сливы подпрыгивали вверх-вниз, как теннисные мячи, и среди этого мельтешения все слова, которые были ей нужны, расплылись и потерялись… Гройс и Никита были совсем рядом, в двадцати метрах! И они ничем не могли ей помочь.

И вдруг слово выскочило, как рубль из монетницы.

– Канджук! – прохрипела Айнур.

Этим словом ругался дед. Она едва его помнила.

У Буровой обвисли щеки. Только что лицо ее было толстым, круглым, как луна, и вдруг превратилось в сдувшийся мешок.

– Канджук! – повторила Айнур в яростном упоении от того, что голос к ней вернулся. – Шлюха!

Короткое словцо, которым некогда ее дед наградил вороватую соседку, вытолкнуло ком из горла и прочистило ей мозги. Она покрыла Бурову матом. Та попятилась – и тут за спиной девушки раздался тихий свист.

От этого звука по затылку у нее пробежала ледяная волна. Слова застряли в горле.

Спину справа чуть повыше поясницы кольнула острая ледяная сосулька.

– Ну все, проверка закончена? – спросил вежливый мужской голос из-за ее плеча. От его дыхания шевелились волоски на шее. – Можем ее забирать?

– Забирай, – процедила Бурова. – Только не пырни ненароком.

– Обещать ничего не могу. В лифт иди, зая, – шепнул тот же голос на ухо Айнур. – Ножками топ-топ. Глазками хлоп-хлоп. Смотри-ка, Марин, у меня не хуже получается, чем у тебя…

Когда десять минут спустя Гройс и Маевский выскочили на улицу, они обнаружили возле подъезда велосипед. Велосипед лежал на тротуаре, а на бордюре рядом сидел растерянный курьер и тер виски. Расспросы оказались бесполезны. Последнее и единственное, что он запомнил, – пожилую женщину, которая подошла к нему и сказала, что он хороший мальчик, весь год работал, пора и отдохнуть.

Глава девятая

Звонок раздался через два часа.

За эти два часа Гройс постарел лет на десять. Маевский, в ужасе глядя на одряхлевшего старика, предложил вызвать скорую. Наградой ему был полоснувший, как бритва, ледяной взгляд.

Когда раздался звонок с неизвестного номера, старик как-то подтянулся, глубоко втянул воздух носом и церемонно сказал в трубку: «Гройс на проводе, слушаю вас внимательно», – и включил громкую связь.

– Разве вы на проводе, Михаил Степанович? – укоризненно произнес мужской голос. – Разве свисаете с потолка, тихо ботами качая?

– Так я, драгоценный мой, и не электрик, – проскрипел в ответ Гройс.

– Справедливо. Итак, мы знаем, кем вы не являетесь. Но это не прибавляет ясности в вопросе, кто же вы такой.

– Я всего лишь человек, который хочет вернуть себе свою помощницу, – смиренно проговорил Гройс. – Она заботится обо мне, я к ней привык…

– В шестнадцать двадцать, на углу напротив церкви, – сказал голос. – Темно-красная маркиза.

В трубке раздались гудки.

– Он что, кукушечкой поехал? – У Никиты даже голос осип от волнения. – Что еще за маркиза? Это он про кровь?

– Это навес над входом в кафе, в двухстах метрах отсюда. Ткань темно-красная. Он встречу нам назначил и дал приметы. В шестнадцать двадцать? У нас четверть часа на сборы.

Маевский не ожидал, что старикан станет вооружаться. Но увидев, что он не берет даже трость, почувствовал разочарование. Гройс надел неброский светло-серый костюм, зачесал назад волосы, телефон положил в карман.

– Не вздумай с собой никаких игрушек тащить. Это тебе не войнушка.

– У меня и нету ничего, – пробормотал обиженно Никита.

Зашел в свою комнату и выложил из кармана складной нож.

За столиком кафе в углу сидел Пономарев. На Маевского он взглянул безо всякого интереса, будто не он собирался пырнуть Никиту отверткой. На Гройсе задержал взгляд.

– Кофейку? Или уже поздно для кофе? – Он спрашивал так, словно был здесь радушным хозяином.

Гройс стоял молча, и Никита тоже молчал, встав за его спиной.

– Да вы присаживайтесь, Михаил Степанович, – удивленно сказал Пономарев. – Что вы, в самом деле…

Он кивком поблагодарил официантку, которая поставила перед ним эспрессо. Гройс отрицательно покачал головой:

– Спасибо, ничего не надо.

– Это вы зря, здесь и чай весьма неплох.

Пономарев вытащил из кармана телефон и пластиковую коробочку. Внутри оказались наушники. Телефон он положил в центр круглого столика, наушники раздал Маевскому и Гройсу, сам нацепил гарнитуру.

– Наши друзья вас внимательно слушают, – сказал он, и Никита не сразу понял, что Пономарев говорит уже не с ними.

– Приветствую сердечно, – сказал в ухе Маевского мужской голос, искаженный программой. – Время ограничено, перейду сразу к делу. Михаил Степанович, вы мне доставили массу неудобств. Сегодняшний ваш визит не лезет уже ни в какие ворота. Эти неудобства вы должны будете мне компенсировать. Ваша помощница пока поживет у меня. Это, так сказать, залог наших добрых отношений. Затем я вам ее верну целой и невредимой. Принимаете ли вы мое предложение? Мы можем разойтись прямо сейчас и остаться в натянутых отношениях. Но я вас не неволю.

Гройс негромко засмеялся.

– Я вам – некую компенсацию, а вы мне – труп моей помощницы? Вы держите меня за идиота.

– Вовсе не некую. Компенсация вполне конкретная.

– Сколько вы хотите?

– Кто кого еще за идиота держит! – укоризненно сказал его собеседник.

Голосовой фильтр был качественный и передавал нюансы интонации. Маевский, в свое время запойно игравший в «Доту», тоже пользовался такими программами, но те были намного примитивнее.

– Неужели вы полагаете, мы опустимся до вульгарного вымогательства? Никакими деньгами, Михаил Степанович, не искупить нанесенного мне ущерба. Я вынужден был отвлечься! – Последнее слово он произнес веско, с ударением. – Отвлечься на вас, на вашу мелкую мышиную возню, и потратить ресурс, необходимый в другом месте.

– Ерунда какая-то и кривляние, – спокойно сказал Гройс. – Ну хорошо, и чего же вы хотите?

– Это вам мой помощник объяснит.

По губам Пономарева скользнула ухмылка.

– Я здесь, собственно, только для верификации его полномочий. Ну, и в качестве жеста уважения.

– Хороша верификация! – засмеялся Гройс. – Голос из розетки.

– Другой нету, – без всякого сожаления сказал его собеседник. – Но что-то мне подсказывает, что вы в моей личности не сомневаетесь. Мы виделись не далее как сегодня утром, и скажу начистоту, именно ваше появление вынудило нас искать… новые способы взаимодействия с вами.

– А старые способы – зарезать нас, как Желтухина?

В ухе помолчали.

– Не имею представления, о чем вы. Желтухин? Впервые слышу.

– Да уж конечно…

– У меня нет времени на препирательства. Отношения будут чисто деловые. Вы выполните задание, получите свою помощницу, и на этом мы расстанемся, надеюсь, навсегда.

– Гарантии? – спросил Гройс.

– Ну какие гарантии, бог с вами! – явно развеселившись, сказал его собеседник. – Милость моя да божеская – вот и все ваши гарантии.

– В таком случае, какой смысл мне выполнять ваше задание? – Гройс даже руками развел, хотя собеседник не мог его видеть. – Что так вы избавитесь от Айнур, что эдак… Зачем? Трупов за вами – как грибов после дождя: одним больше, одним меньше, это для вас принципиального значения не имеет.

– Что бы вы обо мне ни думали, я человек чести.

Маевскому почудилось, что при этих словах голос в трубке не удержался от смешка.

– Так что даю вам слово, что в случае отказа вашу красавицу ждут испытания, к которым она не готова. Да и мало кто готов, тем более юная девушка…

Гройс ощутимо дернулся. «Сволочь, тварюга, – в бессильной злобе подумал Никита. – Прямым текстом говорит, что замучают до смерти. Старик был прав. Они психи».

– Если же вы согласитесь, мне попросту нет смысла лишать вас помощницы. Ведь ваша исполнительность может стать залогом долгого плодотворного сотрудничества… В общем, подумайте, Михаил Степанович. Я вас не тороплю. Время у вас есть до восемнадцати тридцати. Все подробности, как я уже сказал, – у Александра. Будьте здоровы!

Пономарев с издевательской тщательностью протер каждый наушник дезинфицирующим средством, сложил в коробочку, гарнитуру свою упаковал отдельно. И принялся пить кофе.

Гройс размышлял, глядя на него. Маевский тоже стал смотреть на Пономарева, пытаясь найти в его морде хоть какие-то признаки, что перед ним психопат.

Но никаких признаков не было. Расслабленный тип, на вид немногим старше самого Никиты. В плечах поуже, ростом чуть выше… Глаза у него были невнятного цвета, то ли серые, то ли голубые. Почему-то Никиту задело, что своей несостоявшейся жертвой Пономарев не интересовался. Поглядывал на них с Гройсом выжидательно, но без всякого любопытства.

Он был настолько не страшный, этот человек, на глазах Маевского с улыбочкой убивший частного детектива, что от этого противоречия Никиту мутило. Не должен упырь выглядеть до такой степени нормально.

За свои тридцать лет Никита повидал самых разных людей. Пришел к убеждению, что выражение «Бог шельму метит» почти всегда справедливо; что после пятидесяти на лицах – особенно у мужчин – застывает мимическая маска, по которой можно многое понять о характере; что по внешности не судят только идиоты… Ему встречались убийцы с лицами убийц и воры с повадками воров. И это было правильно. Так же, как правильно было и то, что он видел воров с манерами аристократов и убийц, выглядевших как артист Леонов в роли укротителя тигров.

Но этот маятник всегда останавливался на крайних значениях.

Пономарев выбивался из общего правила.

– Я готов выслушать ваше поручение, – проскрипел Гройс. – Но выслушать – не значит согласиться.

– На ваше усмотрение, – любезно ответил Пономарев.

Он выдернул салфетку и небрежно начеркал на ней какое-то имя. Придвинул салфетку к старику.

– Этого человека надо убрать.

Гройс сначала засмеялся, потом взглянул на Пономарева, и улыбка сползла с его лица.

– Вы шутите? Я вам что, киллер? Из меня песок по утрам сыплется…

– Избавьте меня от физиологических подробностей, – весело сказал Пономарев. – И обратите внимание, нанять никого нельзя. Это отработка вашего долга.

Маевский вытянул шею, пытаясь рассмотреть написанное на листке. «Калинников». Это еще кто?

– Бессмысленным издевательством выглядит ваше предложение, – отрезал Гройс.

– Но это вовсе не оно.

Пономарев сказал это таким тоном, что Маевский ему поверил.

– Добраться до него затруднительно, требует больших усилий, – продолжал тот. – Мы попытались действовать по обкатанной схеме и не преуспели. Нам сейчас совершенно не до этого, мы заняты. Что же удивительного в том, что мы хотим передать задачу на аутсорс? А у вас для этого есть все возможности. Вы для нас в этой операции – царь и бог, Михаил Степанович. Мы даже рабочее название для нее придумали. Хотите знать какое?

– Не хочу.

– «Королевский аркан», – с улыбкой сообщил Пономарев.

– Аркан – это петля? Остроумно.

– Ну, не совсем. Но ваша трактовка тоже имеет право на существование.

– И какие же условия? – помолчав, спросил Гройс.

Маевский чуть не подскочил на стуле. Эти двое всерьез обсуждали убийство!

– Михаил Степанович…

– Молчи! – отрезал старик таким тоном, каким никогда раньше с Никитой не говорил.

И Маевский заткнулся.

Таким он Гройса еще не видел. От дряхлости его не осталось и следа. Он стал похож на старого матерого лиса, который прикидывает, как выбраться из капкана, не отгрызая себе лапу.

– Нам требуется только одно: чтобы он нас больше не беспокоил. Решить этот вопрос надо за два дня.

Гройс вскинул голову и прищурился на Пономарева:

– Два дня?!

– Да.

– Все-таки бессмысленное издевательство, как я и предположил.

– Вовсе нет.

– Такие задачи разрабатываются месяцами.

– Мы запасом времени не располагаем, – с сожалением признал Пономарев. – Со своей стороны готовы помочь. Но содействие будет чисто информационным.

– Всего хорошего.

Гройс поднялся, и Никита тут же вскочил.

– Я совершенно точно знаю, что вы способны это сделать, – с излишней торопливостью сказал ему вслед Пономарев.

Именно из-за этой торопливости Гройс замешкался. Она не вязалась с самоуверенностью убийцы.

– Не издевательство и не шутка, – прибавил тот. – Этот человек осложняет нам жизнь. Задача перед вами поставлена поздно, не спорю, и сроки варварские. Но они продиктованы вовсе не желанием унизить вас. Наоборот. Если кто-то и может с этим справиться, то только вы.

«Он же не купится на эту дешевую лесть?» – Никита с надеждой посмотрел на старика.

Гройс задумался, постукивая невесть откуда взявшимся карандашом по столу. Официантка исчезла. В кафе они остались втроем, и Никите вдруг показалось, что этот равномерный стук отсчитывает секунды до какого-то момента.

А потом Гройс с хрустом переломил карандаш, и стало понятно, что это всё игра воображения.

– Мне понадобятся все сведения, которыми вы располагаете, – хрипловато сказал Гройс.

* * *

– Поверить не могу, что мы заключили с ними сделку.

Маевский изгрыз сотню зубочисток, пока Гройс сидел над листками с чертежами и заметками. Вокруг него, как вокруг клетки с Прохором, образовался мусорный круг.

К вечеру заморосил дождь. Размытые пятна фонарей плавали в серо-зеленой мути.

– Нам в полицию нужно идти, – умоляюще сказал Никита.

Старик поднял голову, взглянул на него невидяще и снова уткнулся в бумаги.

– Никакой полиции, – минуту спустя сказал он. – Никогда Айнур не найдем, даже в виде фрагментов.

– Слушайте, на подъезде камеры, на этаже… Хотя бы Пономарева с Буровой возьмут за хребет! А вы еще и невинного человека от смерти спасете.

Гройс вдруг широко зевнул, точно кот.

– Это Григорий Калинников тебе невинный? Господь с тобой, Никитушка. Кого я точно не собираюсь спасать, так это его, вурдалака. Сам справится.

– Да кто он такой-то?

– Генерал-майор в отставке. Род войск не помню. Заклятый друг Домбровского. Когда-то у них был совместный бизнес, но со временем они, как многие компаньоны, вдребезги рассорились, бизнес приказал долго жить, а Домбровский с Калинниковым превратились в конкурентов. У них там еще и что-то личное – кажется, женщину не поделили. Григорий – человек не военного, а криминального склада мышления. Или стал таким с возрастом.

– А сколько ему? – спросил Никита.

– Около пятидесяти. На, ознакомься…

Крепкий плечистый мужик в меховой шапке и дорогой спортивной куртке, сутулый, небритый, смотрел в камеру волчьим взглядом. Никита оценил его и сказал:

– На сидельца похож.

– Сидеть он не сидел, но на урку смахивает, твоя правда. Раньше у него было прозвище Полушубок. Тоже не вполне генеральское, согласись.

– Почему полушубок?

– Из-за волосатой спины, – невозмутимо ответил Гройс. – Однако Григория уже очень давно никто так не называет. Если побреется – я не имею в виду спину, – протрезвеет и сбросит двадцать кило, получится вполне себе представительный генерал. Человек он неглупый, смекалистый, с чрезвычайно широким кругом связей. Еще с девяностых, когда коммерция у него, как водится, велась на полукриминальной основе, у Калинникова случился сдвиг по фазе. Он пережил покушение и с тех пор параноидально относится к собственной безопасности. Живет в доме в Подмосковье, который стерегут сотрудники его же охранного агентства. Сидит там, как сыч в дупле. Наружу выбирается крайне редко и всегда с охраной. Это тебе не Домбровский! У него полдюжины бизнесов. Самый крупный предмет его интереса – мусороперерабатывающий завод, который два года назад построили в Наро-Фоминске.

– Мусор? – недоверчиво переспросил Маевский.

– Золотая жила, сударь мой. Неужели ты не знал? В Москве весь мусор сжигается. А там объединили сжигание и пиролиз. На выходе после переработки имеем потенциально безотходное производство… Ну, это не существенно. Поверь, направление перспективное и исключительно прибыльное. Один этот заводик обеспечит безбедную старость не только Калинникову, но и его потомкам до третьего колена. Которых у него, впрочем, не имеется… Я про потомков, а не колени. За этот завод сейчас ведутся нешуточные бои. И кто бы, ты думал, собирается наложить на него лапу?

– Домбровский, – утвердительно сказал Никита.

– В том числе. Он и Калинников – основные претенденты. Очень много личного, очень мало бизнеса, перефразируя старое выражение.

Маевский помолчал, обдумывая сказанное.

– Михаил Степанович, – осторожно начал он, – а почему Пономарев с Домбровским убеждены, что вы способны убить Калинникова? Откуда у них вообще такая уверенность, а?

Старик блеснул на него стеклами очков.

– Вот уж чего не знаю, того не знаю. Возможно, они над нами попросту глумятся. Но имеет ли это значение? Давай исходить из фактов. Факты таковы: Григорий Калинников обитает в собственной охраняемой крепости. Сформулируем мою задачу: проникнуть в эту цитадель и найти владельца.

Маевский засмеялся. Он поймал недоуменный взгляд Гройса, но ничего не мог с собой поделать. Его трясло от смеха.

– И только-то? – наконец выговорил он. – Проникнуть, найти, убить и выбраться живым? – Смех его оборвался так же неожиданно, как начался. – Это что, по-вашему, какой-то долбаный квест?

Гройс укоризненно покачал головой:

– Ты, сударь мой, невнимательно меня слушаешь, иначе заметил бы, что я об убийстве не говорил ни слова.

– А как же тогда…

– Повторю задачу еще раз. Мне нужно проникнуть внутрь и найти владельца. Видишь ли, это единственный способ заполучить Калинникова в союзники.

* * *

Маевский перепробовал всё. Он спорил, ругался, просил, умолял и обещал сдать Гройса полиции. Старикан в ответ только успокаивающе похлопывал его по плечу и приговаривал: «Ничего, Никитушка, даст бог, всё образуется». «Вы же Айнур подставите», – сказал Маевский, когда стало ясно, что он не способен переубедить старого упрямца. «Это будет твоя забота», – пожал плечами Гройс.

И тем самым окончательно выбил почву у Маевского из-под ног.

Он всё это время старался не представлять, что сейчас происходит с Айнур. А если задумывался, то сразу вспоминал, как она шипит на него в полутемном коридоре и маленький злой рот ее кривится на одну сторону. Но стоило Гройсу произнести «твоя забота», у Никиты перед глазами встала залитая солнцем кухня и Айнур, которая ловко сворачивает косу в узел под затылком. Тонкие руки подняты вверх, а голова чуть-чуть наклонена вперед, и этот наклон, словно в безмолвной жалобной просьбе…

Он вышел на балкон и стоял, крутя в пальцах сигарету, не замечая дождя. Только когда очередная переломилась пополам, он спохватился, что провел здесь черт знает сколько времени.

Дверь за его спиной приоткрылась. Изнутри дохнуло теплом и домом.

– Никита, всё получится, – просто сказал Гройс. – Только боюсь, мальчик мой, мне потребуется твоя помощь. Без тебя я не справлюсь.

Когда Маевский переоделся в сухое, старик задумчиво сказал:

– Подумывал я привлечь кое-кого… Есть у меня двое знакомых. Но там второй откажется, его чугунные принципы не сдвинешь с места, мне этот типаж, ныне почти исчезнувший, хорошо известен…

– А первый – не исчезающий? Он согласится?

Старик зябко поежился.

– Первый в своем роде исключителен, – почему-то очень мрачно сказал он. – Ум, звериное чутье, парадоксальное мышление и полное равнодушие к чужим жизням, за одним исключением. Плюс авантюризм, на который я и сделал бы ставку.

– Он мне даже по вашему описанию не нравится! – запротестовал Никита.

– Я и сам осознал, что идея никудышная. Забудем, как ни жаль. Смотри, что сообщил нам Пономарев…

Оба склонились над чертежами.

– Это план дома, который отгрохал Калинников…

– Всего один этаж?

– Да. Настоящая русская изба, только очень просторная. У меня есть подозрение, что под ней находится бункер, в котором хозяин может отсидеться даже во время ядерной войны. Но это так, догадки. В нашей задаче они ничего не меняют. Вокруг, как видишь, довольно небольшая территория, всего семьдесят соток. Пункты охраны: раз, два и три. – Гройс ткнул карандашом. – Периметр утыкан камерами, между постройками можно перемещаться, ни разу не оказавшись под открытым небом. Ты что так смотришь?

– Пытаюсь понять, как Пономарев с Домбровским представляли ваше вторжение в этот форт Бойяр, – начистоту сказал Маевский.

– Ну, я на черном парашюте в ночи, как артист заграничный, запамятовал фамилию, слетаю с соседнего небоскреба, приземляюсь на крышу избы, доползаю до края, просачиваюсь в окно – и, считай, полдела сделано. Сползает по крыше старик Козлодоев…

– Невозможно туда попасть, – твердо сказал Никита.

– Нет, конечно, – согласился Гройс. – Домбровский потому и не грохнул соперника. И еще потому, что их обычная тактика – подкупить кого-то из персонала – дала осечку.

– Тогда как же мы…

– Придется задействовать интеллект, – с некоторой язвительностью сообщил старик. – Давай для начала посмотрим, кого допускают в эту обитель снаружи.

Кроме охранников, которые работали вахтовым методом и были отброшены Гройсом сразу же, к Калинникову каждую неделю приходили: повар, медсестра, две подруги его пожилой матери, массажистка, уборщица и специалист по иглоукалыванию. Последним Гройс заинтересовался больше всего. Но увидев фотографию, помрачнел. Китаец оказался румяным сорокалетним толстяком. Повариха и уборщица были крепкими тетками в летах. Кроме них, к отставному генералу трижды в неделю привозили юных девушек с восточными лицами. Одного типажа: тонкие, плоскогрудые и с короткими стрижками. Калинников был в своих предпочтениях однообразен.

– И почему я не Айнур, – с сожалением пробормотал Гройс. – Постригся бы ради такого случая… Однако неужели это все? Он что, совсем затворником живет?

Как оказалось, друзья Калинникова навещали его редко, а все деловые переговоры он вел в закрытом клубе в центре Москвы. Гройс прощупал клуб и заключил, что пробраться туда можно, но это место не годится.

– Мне нужно к Калинникову не просто явиться из ниоткуда; я должен его ошеломить. В противном случае он не станет меня слушать.

«Выстрелит он тебе в седую башку от ошеломления, и чего?» – с тоской подумал Никита.

Гройс разложил на столе фотографии всех, кто регулярно посещал дом-крепость.

– Черт, даже китайца повторить не смогу! Ни рост, ни телосложение… – Он раздраженно смахнул снимки, и они разлетелись по полу. – Ни одного врача в списке! Здоровый, собака. Дьявол его раздери! Я был уверен, что к нему и с капельницами приезжают, и стоматологи его пасть мерзкую лечат…

– Стоматологи на выезде?

– А как же, по-твоему, обходятся инвалиды? Лежачие пациенты? Что ж им, зубов не лечить? Но именно Калинников, похоже, не боится ездить в клинику. Куда ни кинь, всюду клин.

Гройс потер лоб.

– Никитушка, посмотри, что в холодильнике осталось…

Маевский только теперь сообразил, что старик последние семь часов ничего не ел. Проклиная себя, он быстро прошел на кухню и остановился. Айнур собиралась печь пирог, и на стол были выставлены сахар, мука, лежало размякшее сливочное масло, которое никто из них, конечно, не удосужился убрать в холодильник. Никита порылся в лотках.

– Котлетки паровые будете?! – крикнул он. – На гарнир есть гречка или фасоль.

– Гречку разогрей, будь любезен. – Гройс и сам возник в дверном проеме. – Масло выкинуть надо, с обеда лежит…

Никита потянулся за пачкой и замер. Гройс смотрел на желтую размазню так, словно на ней были выведены невидимые письмена.

– Михаил Степанович?..

Старик оторвал взгляд от масла.

– А почему, собственно говоря, мы изучаем тех, кто заявляется в цитадель снаружи?

– Не понял…

Гройс широко улыбнулся:

– Очевидно же, что изучать нужно тех, кто живет внутри.

* * *

Охрану жилища отставного генерал-майора обеспечивали ежедневно восемь человек. «Взвод», – сказал Маевский. Кроме них, в доме, который с легкой руки Гройса они стали называть цитаделью, постоянно проживали: сам Григорий Иванович, его семидесятипятилетняя мать, два персональных водителя и помощница по хозяйству.

– Зачем им помощница, когда дважды в неделю приезжают повариха и уборщица? – не понял Маевский.

– А ужин Калинников, по-твоему, сам себе будет разогревать? Или пролитое подтирать? У него и так практически пустыня вокруг. Видимо, он чужих в доме не любит. Даже повариха у него приходящая.

Помощница была тихая пожилая женщина, почти неотличимая от матери.

Гройс позвонил Пономареву и спросил, менялся ли в последнее время персонал в доме Калинникова.

– Один из водителей – новый, взят две недели назад, – тут же сказал Пономарев. – Пока на испытательном сроке.

– А старый куда делся?

– Возможно, мы были слишком активны в попытках найти к нему подход, – признался тот.

Гройс негромко закудахтал.

– Вот так история… Не удалось вам завербовать своего человека, чтобы докладывал обо всем, что происходит у Калинникова? Не заслать к нему теперь тарологов с экстрасенсами, да? Не отбить желание приобрести себе маленький свечной заводик в Наро-Фоминске?

– Не понимаю, о чем вы, Михаил Степанович. Загадками изъясняетесь.

– Лучше скажи, чью задницу возит этот новый водитель? Калинникова?

– В основном, его мать.

– Куда и откуда?

– По магазинам, к подругам, к врачам, в парк, где она собачку выгуливает…

Никита, внимательно слушавший их разговор, увидел, как Гройс весь подобрался. Глаза его хищно блеснули, крылья носа дрогнули.

– И что же это за парк? – вкрадчиво поинтересовался он.

Парк находился на территории закрытого коттеджного поселка, но Гройс сказал, что это ничего не меняет. Никита не мог понять, как старику вообще такое взбрело в голову.

– Вы не сможете утащить ее шпица! – был его последний аргумент.

Старик фыркнул и заявил, что не готов на старости лет заниматься воровством собак.

Он всё время подшучивал над Никитой, а сам планомерно готовился к реализации своей безумной идеи. Звонил кому-то, договаривался, и никого не удивляли его просьбы, как будто в том, чтобы добыть послушного белого шпица в три часа ночи, нет ничего необычного… Никита поймал себя на том, что наблюдает за стариком с завистью. Существовали люди, которым тот мог позвонить в любое время суток, попросить немного лунного грунта, желательно свежего, прямо с Луны, и выслушать в ответ, что в ближайшие сутки выполнить его просьбу затруднительно, но в течение недели они постараются.

Группа Домбровского пришла к выводу, что самого Калинникова никакие гадалки не заинтересуют, единственная возможность – это действовать через его мать. («Еще бы, – буркнул Гройс. – Полушубок закопал бы этих тарологов прямо в бункере. Спорим, там предусмотрено место под могилу-другую».) Так что у Пономарева нашлись видеозаписи. Гройс два часа сидел, прокручивая пятиминутный ролик: пожилая женщина в ажурном платке садится в машину, выходит из нее, неторопливо идет среди деревьев. Рядом с ней семенит пушистый померанский шпиц на тонких ножках.

Никита зачарованно наблюдал, как Гройс «снимает» жестикуляцию и язык тела. Он нещадно гонял Маевского, требуя то другую обувь, то зонтик, заставляя записывать себя на камеру телефона, добиваясь правильной постановки головы, верного темпа ходьбы. «Женщин копировать очень сложно. Центр тяжести у них расположен ниже, чем у мужчин, – это диктует особенности походки. Точка опоры, то есть размер стоп, тоже играет роль. Представь, каково шагать на ластах сорок третьего размера, а каково – на лапках тридцать шестого. Даже стойку на сноуборде женщины и мужчины формируют по-разному, и хороший тренер это учитывает».

Гройс узнал прогноз погоды. Гройс скрупулезно подобрал каждую деталь своего костюма. В одной из комнат, которую Маевский считал складом ностальгического барахла, обнаружился полноценный костюмерный цех. Гройс перемерил полтора десятка париков, прежде чем нашел тот, который его устроил.

– Наше счастье, что она хрупкой комплекции, – сказал он и выдвинул ящик стола. Внутри оказалось не меньше сотни разнообразных оправ для очков. – Подай мне те стекла… Нет, затемненные. Слушай меня внимательно. Григорий Калинников – уголовник. Он мстителен и непредсказуем. Как только я позвоню, и ты выполнишь всё, о чем мы договорились, больше здесь не показывайся. Если я выберусь, то сам с тобой свяжусь.

– Если, – повторил Никита.

– Когда, – исправился старик. – Со старушкой лишнего не трепли. Всё, что ты скажешь, она доложит сыну.

Он говорил отрывисто и Никиту больше сударем не называл.

– Пономарев считает, что ты подвязан на всех этапах. Вряд ли за тобой будет слежка. Но все-таки осторожнее. А теперь ложись, нам выспаться надо. Завтра подъем в восемь.

Никита смотрел на его согбенную фигурку, казавшуюся совсем маленькой, и не мог избавиться от предчувствия, что видит старика в последний раз. Он хотел что-то сказать напоследок… Что он благодарен. Что он терпеть не может обращение «Никитушка». Что у него есть чашка с надписью «Ходи дворами». Что эти восемь месяцев были самым хорошим временем за много лет.

Вместо этого он спросил:

– А Прохора кто без нас будет кормить?

– Я с соседкой договорился, – отозвался Гройс. – Спокойной ночи, Никита.

15 ЧАСОВ СПУСТЯ

В шесть вечера отставной генерал-майор Калинников вошел в свой кабинет и остолбенел.

За его столом сидел незнакомец.

Это был чисто выбритый старик. Выглядел он совершенно похабно, потому что брови у него были подрисованы, а губы подведены бледно-розовой помадой. Старик был одет в спортивный костюм самого Калинникова, который болтался на нем, как на огородном пугале. Рядом на столе, аккуратно сложенные, лежали сорочка, бюстгальтер, блузка с рюшами – какая-то кружевная женская белиберда.

Калинников не столько испугался, сколько испытал омерзение. В первое мгновение у него мелькнуло подозрение, что всё это – чей-то тупейший розыгрыш, и в голове быстрее прочих сформировалась мысль «уволю нахрен» – беспредметная, потому что было непонятно, кого именно увольнять.

В следующую секунду Калинников увидел в руке старика пистолет. Это был его собственный наградной ТТ образца тысяча девятьсот тридцать третьего года с гравировкой на корпусе. Пистолет Калинников хранил в сейфе, который, впрочем, никогда не запирал.

– Войдите, Григорий Иванович, и прикройте дверь, – сказал старик.

Калинников молча подчинился. Со стороны могло показаться, что он просчитывает ситуацию. В действительности его почти парализовала мысль о том, что кто-то смог проникнуть в его святая святых. Он привык думать о своем доме как о неприступной крепости; он много усилий положил, чтобы сделать его таковым. Будь перед ним молодой подтянутый человек – сотрудник спецслужб или наемный убийца, – Калинникову, как ни парадоксально, было бы легче. Но размалеванный старый урод?!

Это что, предательство? Его охрана подкуплена, и в качестве последней издевки ему подсунули – это?!

При мысли о предательстве к нему вернулось хладнокровие. По крайней мере, это всё объясняло.

Генерал-майор хотел попросить, чтобы не трогали мать, но не успел.

– Сожалею, что разговор приходится начинать в такой обстановке, – сказал старик. – Меня наняли, чтобы вас убить. Это сделал Виктор Домбровский. Я не имел возможности предупредить вас как-то иначе, потому что за мной постоянно следили. Мне пришлось выполнить поручение. Кроме его заключительной части. – Он толкнул по столешнице пистолет по направлению к Калинникову. – Понимаю, как оскорбительно мое вторжение. И способ, которым я воспользовался. Примите мои извинения.

Калинников схватил пистолет и убедился, что тот разряжен.

– Заверяю вас, Марии Семеновне не причинят никакого вреда, – добавил старик.

Генерал-майор поднял на него взгляд, от которого стало не по себе даже Гройсу.

– Где моя мать?

– В безопасном месте. Это не шантаж и не похищение. Как только я дам сигнал, ее посадят в такси и отправят домой.

– Что я для этого должен сделать?

– Ничего, – коротко сказал старик. – Вы присядьте, Григорий Иванович. Только, если позволите, рокировка небольшая…

Он выбрался из-за стола, протиснулся мимо Калинникова и сел на стул. Поколебавшись, Калинников прошел на свое место и опустился в кресло. Бабские шмотки брезгливо смахнул на пол.

Теперь, заняв место, которое ему принадлежало, он несколько успокоился.

– Где моя охрана?

– Все на своих постах, насколько мне известно, – отозвался старик.

– Кто еще есть внутри, кроме тебя?

– Я один.

Калинников сверлил его взглядом.

– Как ты проник в дом?

– Это стало возможным благодаря стечению обстоятельств.

Стечению обстоятельств – и ловкости фокусника.

Гройс так и сказал Никите: «Мальчик мой, это всего лишь очередной фокус, просто очень масштабный. К нему применимы все правила фокусников. Отвлекаем внимание, подменяем объекты».

Парк располагался в западной части поселка на берегу реки. Большой, ухоженный, весь прошитый дорожками и тропинками, вдоль которых стояли скамьи и навесы от дождя. От дома Калинниковых его отделяло около километра. Если позволяла погода, Мария Семеновна Калинникова приезжала в парк, выпускала своего шпица и около сорока минут бродила по дорожкам. «Движение в моем возрасте – это не прихоть, а необходимость». Да и приятно пройтись под соснами, любуясь извилистой рекой. Охрана здесь, разумеется, не требовалась. Водитель ждал ее в парковочном кармане и дремал. Иногда Мария Семеновна вступала в разговоры со знакомыми. Рафаэль обнюхивался с другими собаками и метил кусты.

Машина с поддельными номерами въехала на территорию поселка, обогнула парк и встала в стороне.

– Почему нас охрана пропустила? – шепотом спросил Маевский, пока они ползли по территории поселка.

– Потому что проезд автоматизированный… – с заднего сиденья ответил Гройс. – Камера считывает данные со специального микрочипа, который служит меткой. Это технология радиочастотной автоматической идентификации.

– И что? – напряженно спросил Никита, который каждую секунду ждал, что в зеркале заднего вида появится машина охраны.

– А то, что на каждую продвинутую технологию всегда найдется не менее продвинутая отмычка. Универсальный транспондер, например. Всё, не мешай.

Из «мерседеса» вышли сын с пожилой мамой. Почтительно поддерживая маму под руку, сын вел на поводке собачку – белого шпица. Мама, в светлом летнем плаще и свободно повязанной косынке, шла медленно, чуть прихрамывая.

В дальнем конце парка, на аллее, выходившей к реке, пути владельцев белых шпицев пересеклись.

На то, что произошло потом, Гройсу потребовалось двенадцать секунд.

Под пыльником были надеты длинная юбка и блуза – не в точности такие же, как у Марии Семеновны, но похожие. «Глаз всегда цепляется за самый яркий цвет в одежде, – учил Гройс. – У тебя может быть пальто другого фасона, но если ты подобрал шарф точь-в-точь такого же оттенка фуксии, как у объекта, считай, добился сходства. Запоминай: главное – попасть в типаж. Ты можешь ошибиться в мелочах, но если ты правильно держишь голову, тебе всё простят».

Увидев точно такого же белого шпица, почтительный сын вместе с мамой приблизились к Марии Семеновне. Собачники всегда заводят разговоры – это так естественно! К удивлению Марии Семеновны, пожилая дама молчала, говорил только ее сын. Когда прогуливавшаяся мимо пара с коляской отдалилась на приличное расстояние, Гройс сбросил свой длинный легкий плащ.

Это был вполне непринужденный жест. Он не привлек ничьего внимания. Следующим движением Гройс заботливо набросил плащ на плечи Марии Семеновны.

И это тоже выглядело естественно. Две пожилые подруги, одну из них продуло на ветру… У воды всегда сильный ветер.

Полуобняв опешившую женщину, Гройс сказал несколько слов. Та, словно загипнотизированная, позволила Маевскому взять ее под руку.

Всё это время они стояли очень тесно, как давние знакомые. Шпицы крутились под ногами. Двенадцать секунд – и две женщины разошлись. Одна, в легком длинном плаще, двинулась обратно к машине вместе со своим заботливым сыном. Вторая продолжала гулять по аллее. Ей оставалось еще двадцать минут, чтобы водитель ничего не заподозрил. Белый шпиц семенил рядом.

Отвернувшись к реке, Гройс проделал три вещи: заменил очки, сдернул с головы косынку и повязал ее вокруг шеи. Предыдущие очки, прозрачные, с толстыми линзами, отправились в карман юбки. Из другого кармана были извлечены солнцезащитные, в точности такие же, как у Калинниковой. Грим он нанес еще дома, перед самым выходом, чтобы сквозь слой тонального крема не успела проклюнуться щетина. Можно было взять специальный плотный состав, но вблизи он бросался в глаза. Гройсу важна была естественность.

Первая часть была выполнена. Двадцать минут спустя он перешел ко второй.

– Постоянного водителя этим нехитрым маскарадом нам не обмануть, – сказал он дома Никите. – Но парень, который работает всего две недели, – это наш шанс.

– Почему?

– Он не знает привычек хозяйки и боится что-нибудь сделать не так. Ты слышал, что сказал Пономарев? Он на испытательном сроке.

Мужчина может подделать облик женщины, походку, мимику… Но практически никогда не способен подделать голос.

Ведя шпица у ноги, Гройс пошел к машине с водителем. Не доходя двадцати шагов, прижал к уху телефон.

Несколько секунд он постоял, жестикулируя рукой, в которой был зажат поводок. Не слишком долго, чтобы сторонний взгляд не начал фиксировать различия с реальной Калинниковой, но достаточно, чтобы водитель понял, что бабка увлечена разговором. В его сознании должен хорошенько уложиться этот образ. Затем, не отнимая телефона от уха, Гройс быстро пошел к пассажирской двери.

В этой точке Михаил Степанович предвидел проблемы. Они не знали, где обычно ездит шпиц. Сажает ли хозяйка собачку на колени, рискуя запачкать юбку? Или внутри лежит подстилка? Но самое сложное заключалось в том, чтобы правильно сесть в салон. Водитель-новичок, скорее всего, выскочит, чтобы открыть дверь. Это лишнее. На расстоянии вытянутой руки и при взгляде в упор будут заметны все несовпадения.

– Вся надежда – на шпица, – говорил Гройс, нанося грим.

Маевского он уже обработал: приклеил ему усы с бородкой и увеличил нос. Два этих простых действия изменили Никиту так разительно, что тот перестал узнавать себя в зеркале.

– Повторю: люди обращают внимание на детали. Белый шпиц – это деталь, как фиолетовые волосы или бородавка на носу. Прямого взгляда мой маскарад не выдержит. Но зеркало заднего вида оставляет нам лазейку.

Гройс так быстро оказался возле машины, что водитель не успел среагировать. Он только нажал кнопку разблокировки, и Мария Семеновна тяжело плюхнулась на сиденье, шпица посадила рядом.

– Мг-м, – утвердительно говорила она, не размыкая губ. – Угу.

Из трубки лился заполошный женский голос. Мария Семеновна сделала жест рукой: поезжай, что стоим? Подбородок ее закрывал газовый шарфик, глаза были спрятаны под очками. Шпиц послушно сидел рядом.

– Водитель вас разоблачит, – сказал Маевский, когда они на четырех стульях, поставленных посреди гостиной, отрабатывали эту сцену.

Гройс оскалил в улыбке зубы.

– Ему деньги платят не за это. А за то, чтобы он старушку-мать хозяина перевозил с места на место. Ты пойми: люди свои-то рабочие обязанности выполняют с трудом. А ты ждешь, чтобы они на себя навешали еще и чужие. В его задачи не входит правильная идентификация мамаши. К тому же он пока не привык ни к хозяйке, ни к ее манерам. Его терзает страх ошибиться. Он себя чувствует довольно неуверенно. Идеальный клиент для мошенника!

А если нет, сказал Маевский. А если там наблюдательный глазастый парень, который только и мечтает выслужиться перед начальством?

Тогда нам кранты, ответил Гройс.

* * *

– Ты сел в машину, помахал рукой, и Володя привез тебя сюда? – раздельно повторил Калинников. – Я правильно понял?

– Да. – Гройсу было не до того, чтобы выгораживать бедного Володю.

– У матери в кармане тревожная кнопка. Почему она ее не нажала?

– Я ее вытащил, когда она отвлеклась на собак.

– Почему она не позвала на помощь?

Гройс не стал юлить:

– Потому что я сказал, что мой помощник застрелит ее пса, если она не подчинится.

– Где сейчас моя мать?

– Вы позволите? – Гройс не двигался с места, пока Калинников тяжелым кивком не подтвердил, что он может достать телефон. – Всё ли в порядке? – спросил Гройс, когда Никита ответил. – Будь любезен, передай трубку Марии Семеновне. – Он протянул сотовый Калинникову.

– Мама?

– Ой, Гриша…

– Мама, ты цела?

– Мы с молодым человеком, Вадимом, играем в нарды, – с достоинством сказала Мария Семеновна.

Гройс мысленно похвалил Никиту за то, что тот не лопухнулся с именем.

– У меня всё благополучно. Хотя я предпочла бы как можно скорее вернуться домой.

– А Рафаэль? Он с тобой?

– Да, с ним всё хорошо. – Она говорила неторопливо и спокойно. – Не беспокойся, Гриша. Молодой человек очень любезен, он обещал вызвать мне такси, когда вы договоритесь.

– Мама, тебя не обижали?

– Они угрожали убить Рафаэля, – сказала женщина и, поколебавшись, добавила: – Мне кажется, это был обман. Прости, Гриша, но я им поверила.

Калинников отнял трубку от уха и вопросительно посмотрел на Гройса.

Тот покачал головой:

– Никаких договоренностей. Мария Семеновна в любую минуту может быть свободна.

– Мама, верни телефончик этому молодому человеку…

Получив обратно сотовый, Гройс сказал:

– Вадим, вызови такси Марии Семеновне.

– Понял. Всё нормально? – не удержался Никита.

– Насколько это возможно в нынешних обстоятельствах.

Гройс сунул телефон в карман и взглянул на Калинникова.

– Где собака? – неожиданно сказал тот.

– Простите?

– Я спрашиваю, где твоя собака. Если все так, как ты рассказываешь, в доме должен быть белый шпиц.

– А-а, Беляшик. Да, он здесь. Простите, нам пришлось использовать ваше полотенце…

Гройс встал и вытащил из-за шкафа подстилку из махрового полотенца. В ней, свернувшись пушистым кольцом, дремал белый шпиц. Когда его потревожили, он поднял голову, сонно взглянул на Калинникова и вновь зарылся носом в хвост.

Несколько секунд Калинников, не мигая, смотрел на пса.

Гройс положил подстилку на место.

– Где доказательства, что тебя нанял Домбровский? – спросил Калинников.

– Всю операцию курировал его помощник, Александр Пономарев. От него я получил информацию о количестве охраны, план дома, видеозаписи всех членов семьи, фотографии и так далее. Всё это хранится в моей квартире. Пономарев – правая рука Домбровского.

– Почему они наняли именно тебя? Ты не похож на киллера.

Гройс развел руками:

– Ну, как видите, в дом мне проникнуть удалось. У них моя помощница. Они полагали, что могут диктовать условия…

– Про твою помощницу не интересно, – оборвал его Калинников. – Ты должен был застрелить меня и выйти? Машина ждет снаружи?

– План – на мое усмотрение. Домбровский в разработке не участвовал.

– Ты должен был выйти, чтобы тебя подобрала машина? – упорствовал Калинников.

– Я не должен был выйти. Мой план заканчивался на нашем разговоре.

– Пройти наружу мимо охраны? – Отставной генерал-майор словно не слышал его. – Как ты это собирался сделать?

Гройс наконец понял. Калинникова больше тревожила не безопасность матери, а то, что он проворонил предательство собственных охранников. Поверить, что план не подразумевал выхода из здания, он не мог. Если киллер намеревался уйти, кто-то из охраны должен быть с ним в сговоре.

Гройса кольнуло жуткое подозрение, что он неправильно оценил Калинникова. Десять лет назад, пожалуй, с бывшим генерал-майором можно было о чем-то договориться. Но с тех пор тот крепко пророс корнями, одеревенел и потерял даже ту небольшую гибкость ума, которая у него имелась. Глубоко посаженные кабаньи глазки светились недоверием и злобой. Гройс всем нутром ощутил, как хрустит под ним тонкий лед.

– Я же объяснил, как проник в дом, – взвешивая каждое слово, сказал он. – Ваши люди не задействованы. У меня не было плана отхода. Он не был мне нужен. Я с самого начала собирался рассказать вам о Домбровском.

– Мог бы по телефону позвонить. – Генерал осклабился, впервые обнаруживая подобие чувства юмора.

– Я решил, что вам потребуются доказательства. Мое присутствие здесь – самое красноречивое подтверждение, что вас хотели убить.

Калинников молчал. Его короткая шея, похожая на обрубок полена, медленно наливалась краснотой. Лицо было неподвижно, но под глазом бешено пульсировала синяя жилка.

Он не задавал Гройсу тех вопросов, которые должен был. Не спрашивал, кто он такой. Не интересовался, отчего Гройс решил не выполнять поручения. Он не проявлял даже простого человеческого любопытства, такого естественного в ситуации, когда опасаться больше нечего.

Патроны лежали в верхнем ящике стола. Калинников выдвинул его, покатал патрон пальцем и задвинул ящик обратно.

– Почему именно сейчас?

– Полагаю, из-за мусороперерабатывающего завода в Наро-Фоминске, – сказал Гройс. – Со мной это не обсуждали. – Он подумал и решился: – Вы не хотите сказать мне спасибо, Григорий Иванович?

Оскал генерала напоминал собачий.

– За что же?

– Я вас не убил, – спокойно ответил Гройс.

– Ты и не смог бы. Выстрел услышали бы мои люди. Тебя бы взяли. У тебя просто не было выбора.

– Но вы к этому моменту были бы уже мертвы, – возразил Гройс.

– У тебя не было выбора, – безразлично повторил Калинников.

Челюсти его двигались, будто пережевывая кусок мяса, но больше он не произнес ни слова.

«Вот и весь разговор, – сказал себе Гройс. – Это была не моя добрая воля, не попытка заключить договор с врагом моего врага, а отсутствие выбора. На этом генерал-майор стоит и стоять будет прочно. М-да… Надо же было так осрамиться».

Он все-таки предпринял еще одну попытку.

– Вы можете мне не верить, но я пытался всего лишь переиграть Домбровского. Он мною управлял, как перчаточной куклой…

Гройс вдруг поймал себя на том, что говорит теми же словами, что и покойный Игнатов. Это выражение Бориса – о перчаточной кукле, натянутой на чужую руку! Об этом ему успел рассказать Никита.

Открытие это почему-то так поразило его, что он сбился с мысли и замолчал.

Калинников подождал, не последует ли продолжения. Он, кажется, уже принял решение, и это делало все объяснения бессмысленными. С ним нельзя было договориться.

Достав из ящика рацию, Калинников сказал:

– Двигайте ко мне в кабинет. Сейчас же.

* * *

Гройс был уверен, что его станут бить. Однако начальник охраны лишь провел подобие допроса: спросил у Гройса имя, потребовал заново рассказать, как тот проник в дом, и попытался выяснить, кто ему помогал. Старик усмехнулся и покачал головой.

Его отвели в подвал – под конвоем, что заставило его рассмеяться уже в открытую. Он проиграл – и теперь мог позволить себе смех. Хохотать в полный голос могут только обреченные.

Парень-конвойный не удержался и пихнул его в спину. Гройсу хватило и легонького тычка: он пролетел до стены и ударился об нее, как мотылек о лампу. С его четвероногим помощником обошлись куда мягче.

– Топай, предатель!

С этими словами парень выпустил в комнату сонного шпица.

«Они так и не поняли, что это другая собака», – подумал Гройс и снова усмехнулся.

Дверь захлопнулась, он остался один.

Комната была без единого окна, с тусклой встроенной лампочкой в потолке. «Спасибо, что спортивный костюм Калинникова не отобрали. Могли бы в одном исподнем сюда запустить. С без пяти минут трупом зачем церемониться…» Гройс сообразил, что эта одежда Калинникову была уже ни к чему. Костюм был испоганен Гройсом, позаимствовавшим его взамен женской одежды. Калинников не надел бы его даже после стерилизации в больничном автоклаве инфекционного стационара.

Гройс уселся на пол, прислонился к стене. Беляшик угнездился рядом с ним и засопел.

– Белый шпиц, белый шпиц, белый шпиц стучит в стекло, – надтреснутым голосом пропел старик, – приглашая нас с тобою на прогулку…

Он бы с большим желанием завыл, а не запел, но не хотел доставлять удовольствия своим тюремщикам, если здесь была прослушка.

Впрочем, в этом он сомневался.

Он никого всерьез не интересовал. Вот что обескураживало. Он просчитался. Ему не удалось заинтриговать Калинникова и привлечь на свою сторону. Он его всего лишь взбесил.

Похитил его мать, пробрался в его дом, засел в его кабинете с подложной собакой и хотел, чтобы тот в итоге ему помог?

Гройс негромко засмеялся. Старый дурак! Он догадывался, что с годами теряет хватку. Но не представлял насколько.

Ладно, еще не всё потеряно, сказал он себе. Возможно, Калинников проверяет информацию, вот и запер пленника, чтобы тот еще чего-нибудь не выкинул… Но он всё проверит и вернется с благой вестью, что с несостоявшимся убийцей можно иметь дело…

«Ты сам-то веришь в такой исход?» – спросил себя Гройс.

Взгляд его упал на собаку. Пес по-прежнему дремал – дряхлый обленившийся шпиц, три четверти времени жизни проводящий во сне.

«Собаку жалко», – подумал Гройс.

Ну разве не смешно! Он сам рассказывал Никите о местечке для двух-трех могил в бункере отставного генерал-майора. Калинникову даже не придется возиться с перевозкой трупа. Гройса завалят прямо тут, закопают в песок и сверху зальют цементом. А бедный, ни в чем не повинный пес ляжет рядом.

Идиот, какой же идиот… На что он обрек двоих молодых балбесов? Эгоизмом своим, непременным желанием реванша – он ведь погубил их обоих. Собирался заключить сделку – с кем? С человеком, который выходит из дома четыре раза в году?

Дверь открылась, и он увидел Марию Семеновну. Губы ее были поджаты. Она окинула Гройса негодующим взглядом, просеменила к нему. Гройс приготовился получить пощечину. Вместо этого она сгребла в охапку шпица и вышла. Охранник закрыл за ней дверь.

«Ну слава богу! Хоть Беляшику повезло». Мария Семеновна, конечно, не могла допустить, чтобы песик погиб.

Будет жить Беляшик у бандита и убийцы Григория Калинникова.

Гройс задремал, а когда проснулся, была ночь. Он определил это шестым чувством. В его подвал сверху не доносилось ни звука. Но он понимал, что отпущенное ему время стремительно истекает. Чем бы ни занимался сейчас Калинников, он занят не судьбой своего пленника. Его игра куда серьезнее. Гройс – песчинка. И не песчинка даже, а мусор, попавший под обод колеса.

Немного бы удачи…

– Языческое божество Фортуна – для тех, кому не на что надеяться, – вслух сказал Гройс и облизнул пересохшие губы. – Последнее прибежище бессильных. Слышишь, Никита?

Никита не отозвался, только усмехнулся – непонятно, соглашаясь или споря.

– Айнур? – позвал Гройс.

Девушка смотрела на него из темного угла, скрестив руки на груди.

– Не молчи! – взмолился старик. – Скажи что-нибудь на прощание.

– Вы не тревожьтесь. – В голосе Айнур не было укора. – Они меня не очень мучили.

Она выступила из тени, и он увидел трупные пятна на ее шее. Гройс пытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Ее маленькие босые ноги и колени были испачканы черным. После смерти ее тащили лицом вниз, ноги волочились по земле…

Никита закрывал ладонью рану на шее.

– У Пономарева поставленный удар. – Он через силу улыбнулся. – Глупо это было, с самого начала глупо.

«Прости», – пытался сказать Гройс, но Никита отнял руку, и кровь хлынула потоком, словно прорвало плотину. Черная и тусклая, она поднималась всё выше, и в ней где-то вдалеке тонул, как в мазуте, бедный брошенный попугай.

– Проша! – отчаянно крикнул старик.

Что-то щелкнуло, и он очнулся.

Трясло его так, что стучали зубы. Шея онемела. Гройс с трудом выпрямился, вытер испарину со лба. «Сам сдохну раньше, чем они меня прикончат».

Дверь распахнулась.

На пороге стояла Марина Бурова.

Глава десятая

Обстановка была такая: надувной матрас, средство для биотуалета в трехлитровой бутыли, стул в центре комнаты. У боковой стены – стеллаж от пола до потолка. Полки были пусты. Длинная узкая лампа светила мертвенно-белым.

Всё это Айнур увидела, когда пришла в себя.

Она не знала, сколько времени здесь провалялась. Казалось, пока она была без сознания, в ней заменили все кости на старые шарниры и ржавую арматуру. Айнур с трудом смогла привстать.

Стукнула дверь, и вошли Пономарев и Бурова.

– Пить, – попросила Айнур.

Горло и язык тоже были чужие и ржавые.

Некоторое время эти двое смотрели на нее без всякого выражения. Затем Бурова, усмехнувшись, сказала:

– Смотри-ка, живая! А ты говорил…

Пономарев исчез и вернулся с бутылкой воды. Айнур с трудом открутила крышку.

Она выпила всю воду до капли, и ей стало легче.

– Какой сейчас день?

На левом предплечье включилась боль. Они укололи ее в машине, вспомнила Айнур, ее мутило, стошнило, а потом она уплыла в темноту, пока ее тащили из гаража.

Пономарев, не отвечая, сел рядом на корточки, перевернул ее, словно куклу, и стянул ей руки за спиной пластиковым хомутиком. Задержал взгляд на бутыли, поморщился, ушел и спустя некоторое время вернулся, неся биотуалет. Поставил его возле матраса, не обращая внимания на Айнур, и вышел.

– Ты всё поняла? – донеслось из коридора.

– Да что ты гоношишься? – Ленивый голос Буровой. – Нормально всё будет.

– Я не гоношусь, как ты выразилась, а предупреждаю заранее, чтобы не было эксцессов, как в прошлый раз.

– Не эксцесс, а недосмотр…

– Демагогию не будем разводить.

Шаги в коридоре, тишина… Пономарев поднимался по ступенькам. На лестнице ковролин, материал гасит звук. Айнур прислушивалась, опустив веки. Хлопнула дверь: Пономарев теперь был наверху, в доме. До нее не доносилось ни единого шороха. Звукоизоляция здесь была сделана на совесть. «Вот почему они мне рот не заткнули. Кричать бесполезно».

Она открыла глаза и увидела, что Бурова стоит в дверях, прислонившись к косяку, и с усмешкой рассматривает ее.

– Как ты меня назвала, повтори-ка это словцо?

Айнур молчала.

– Невоспитанная ты девушка. – Марина покачала головой. – С тобой разговаривают, а ты не отвечаешь. Откуда вы такие беретесь? В школе тебя не учили, что ли? Ладно, пить хочешь? Водички тебе принести или, может, морса? Или покушать хочешь? Ты вообще как, голодная?

Айнур не знала, голодная она или нет. Она не успела даже обдумать свои ощущения: ее тревожило несоответствие между заботливыми вопросами Буровой и выражением ее глаз. Во взгляде Марины искрилось веселье.

– Что, не можешь вспомнить, как ты меня обозвала? Долго была без сознания. Я слышала, после такого даже амнезия случается. Я тебе помогу…

Она подошла к Айнур и отвесила ей оплеуху.

У Айнур как будто граната в голове взорвалась. Она выпала из реальности, а когда пришла в себя, оказалось, что лежит на опрокинувшемся биотуалете.

– Ой, твое счастье, что я туда ничего залить не успела, – с какой-то деревенской интонацией сказала Бурова.

Она обогнула Айнур, поставила туалет вертикально, оглядела лежащую пленницу и вышла. Щелкнул выключатель. Айнур осталась в темноте.

Она переползла на матрас и некоторое время лежала неподвижно, дожидаясь, когда утихнет болезненная пульсация. Голова превратилась в два отдельных сосуда, не связанных друг с другом. Левое ухо, по которому пришелся удар, было жарким и вздувшимся. Внутри гудел и бился пчелиный рой.

В правом стояла тихая прохладная вода.

Усилием воли Айнур принялась мысленно переливать воду из правого сосуда в левый. Для этого пришлось зажмуриться. Странное дело: даже когда вокруг сплошное чернильное пятно, представить что-то можно, лишь закрыв глаза. «Почему так? – думала она. – Опустил веки – и видишь воду, серебряную тоненькую струйку, подпрыгивающие капли. Поднял – одна темнота. Темнота всегда пустая. Она не порождает ни теней, ни образов… Откуда люди берут чудовищ, выползающих из тьмы?»

Когда пульсация утихла, Айнур еще полежала тихонько, стараясь не плакать.

Овца… Какая же она овца! Права Бурова. Больше всего Айнур угнетало не то, что она оказалась в руках врагов, а то, что оставила открытой дверь. Бросила Михаила Степановича и Никиту беззащитными перед вторжением. Бурова и Пономарев занялись ею. А кто-то другой вошел в квартиру и убил обоих. Они были заняты разговором, не готовы сопротивляться.

Это она во всем виновата.

И отец умер из-за нее. Она не сумела убедить его, что надо лечиться. А теперь погиб или вот-вот погибнет человек, который заменил ей отца. Единственный, кто был к ней по-настоящему добр!

Нет, не единственный, сказала она себе, нельзя так ни говорить, ни думать, это бесстыдство. Помнишь Наташу? Волосы – как овечьи кудряшки, а челка прямая.

Этому ее тоже научил Гройс. Сказал: когда тебе тяжело, вспоминай или хорошее место, или добрых людей. Встречались в твоей жизни добрые люди?

Это как посмотреть. Взять Сулужан. Сулужан была к ней добра. Поселила ее в своем доме, разрешила целые сутки после похорон отца отсыпаться, ничего не делать. У Айнур была собственная койка за занавеской. И похороны они с мужем оплатили… Вернее, оплатил дядя Малик. Но Сулужан позволила. Без ее разрешения ничего не вышло бы.

Они научили Айнур водить машину, объяснили, как делать уборку.

И пристроили ее на первую серьезную работу.

Повезла ее Сулужан.

По дороге объясняла девушке, чем придется заниматься. Ничего особенного: сначала всё отмыть, затем приготовить еду. Ездить за покупками она будет сама, ей дадут карту, она станет расплачиваться и отчитываться с чеками. «Добрый человек, – говорила Сулужан, – тебе очень повезло».

Добрым человеком оказался старый толстый казах. Жил он один в кирпичном коттедже. Три этажа! Казах и Сулужан договорились, что Айнур поселится у него.

Окна ее комнаты выходили на соседский участок. Там носились трое детей, мал-мала меньше, и за ними бегала девчонка-нянька. Тощая, курчавая как баран. Ловила их, широко расставив руки, и тащила по одному в гамак. Время от времени из дома выходила мать. Высокая, грудастая, в переливчатом палантине. Сразу видно – хозяйка. До малышей ни разу не дотронулась. А нянька тискалась с ними постоянно, как с котятами. И на машине их куда-то возила, и пакеты таскала с продуктами, и успевала вычесывать собаку, похожую на разжиревшую приплюснутую лису.

Времени наблюдать за соседскими детьми у Айнур не было. Она мыла и готовила с утра до ночи.

Старый казах оказался невообразимым неряхой. Айнур выросла с чистоплотным отцом и не могла даже представить, что мужчина способен тушить сигаретные окурки в тарелке с остатками еды и пачкать нижнее белье, как младенец. Пачкал он, положим, и кое-чем похуже… Зато Айнур быстро приучилась брать все его вещи только в перчатках.

Хозяин вскоре понял, что она стеснительна, и принялся развлекаться. Тихо войдя в кухню, он громко портил воздух за ее спиной и заливался хохотом, глядя как у нее поварешка валится из рук. «Человек в возрасте, уважаемый, много денег своим трудом заработал, а такой чепухой занимается», – недоумевала Айнур.

Выходных у нее не было. В конце первого месяца заехала Сулужан, спросила, всё ли в порядке, и получила от хозяина деньги. Айнур она похвалила:

– Молодец. Стараешься, Темиртан говорит. Через год уже станешь на себя работать, мне будешь только пятую часть отдавать. Ну, рада ты, что такое место тебе нашли? – Она игриво толкнула Айнур в бок. – Живешь по-царски! Комната своя. В еде тебя не ограничивают. Фрукты можешь есть, рыбу. Знаешь, сколько рыба сейчас стоит?

Айнур знала, сколько стоит рыба, потому что сама же ее и покупала. Никакой рыбы ей не доставалось, но она была не в претензии. Темиртан никогда не морил ее голодом, только угрожал в шутку.

– Руки хозяин стал распускать… – Ей было нелегко выговорить это. – Попроси, чтобы не делал так.

– Сама попроси, – отмахнулась Сулужан. – Но я бы на твоем месте дурой-то не была… – Она подмигнула. – Человек при деньгах и не противный. Другая бы радовалась, что ее такой мужчина приглядел. Ох, вскоре обскачешь ты меня, чувствую! Хозяйкой усядешься! Будешь мне звонить, просить, чтобы я подыскала тебе помощницу. Проси старую и уродливую!

Сулужан рассмеялась и уехала.

По кое-каким ее обмолвкам Айнур догадалась, что жена у Темиртана была, но сбежала. Позже она сопоставила его слова с фотографиями, которые нашла при уборке, и сообразила, что не одна жена, а вся семья: жена, две дочери и сын. Казах жаловался, что баба с собственными деньгами – как взбесившаяся кобыла: несет куда хочет, хозяина не слышит. Иногда, выпив больше обычного, он начинал ругаться по-казахски. Айнур в такие минуты старалась забиться подальше. Хозяин мог и бутылкой в нее запустить. У него была странная привычка: он приходил на кухню, загребал рукой свежий плов из казана и принимался швырять во все стороны. Айнур наутро приходилось отдирать прилипший к стене жирный рис. Однажды Темиртан поднялся рано и застал ее за этим занятием. «Выкидываешь, что ли? – изумленно спросил он. – Жри давай. Ты тощая, тебе надо отъедаться».

Но это всё была чепуха. А вот то, что он стал, проходя мимо, оглаживать ее то по заднице, то по бедру, будто мимоходом, у Айнур вызывало настоящий ужас. У хозяина были короткопалые кисти с толстыми, будто надутыми ладошками, и совершенно безволосые. Они напоминали ручки младенца.

Эти руки начали ей сниться. В ее кошмарах ладони с тыльной стороны всегда были густо покрытыми мухами. Насекомые копошились на коже, но не взлетали. Каждый раз Айнур просыпалась от их жужжания, которое усиливалось, становилось оглушительным, взрывоподобным…

Взрывом всё и закончилось.

Темиртан утром поговорил по телефону с женой и полдня ходил мрачнее тучи. Айнур слышала, как шаркают его подошвы. Он ступал тяжело, медленно. Мерил шагами дом. Курил внутри, курил во дворе, окурки не затаптывал… Наконец вошел в кухню, где Айнур резала лапшу для кеспе.

– Выключи плиту.

На плите булькал бульон.

– Делай как сказано! – Хозяин повысил голос, видя, что она колеблется.

Не дожидаясь, пока она исполнит его приказ, сам выключил нагрев. Айнур хотела сказать, что можно просто убавить до минимума, но он схватил ее за руку и потащил за собой. «Что-то разбилось? – прикидывала она. – Разлилось?»

Она начала догадываться, что происходит, только когда он распахнул дверь спальни. Запястье ее хозяин отпустил, и теперь они стояли в дверном проеме, словно зажатые стенами. Айнур притиснуло его телом к косяку.

Темиртан что-то хрипло пробормотал и вдруг схватил ее за грудь. Он лапал ее настойчиво и жадно, сопел и сжимал пальцы с такой силой, что Айнур вскрикнула.

До этого она стояла оцепенев. Ее словно выключили из розетки.

Боль привела ее в чувство.

Айнур вцепилась обеими руками ему в лицо и успела почувствовать, как оно просело под руками, точно резиновая маска. Темиртан взвизгнул тонко, по-бабьи. Не издавая ни звука, Айнур расцарапала ему щеки, попыталась ударить в пах, но расстояние между ними было слишком мало: ей не хватило размаха. Они возились в дверном проеме, он наконец изловчился и ударил ее в грудь кулаком – казалось, несильно, но у нее пресеклось дыхание. Айнур извернулась, как змея, хозяин попытался схватить ее за волосы, но он был слишком толст и медлителен: пальцы поймали только воздух.

В коридоре стояла паровая швабра, которую девушка приготовила для уборки. Оказавшись рядом, Айнур не раздумывала ни секунды. Она схватила тяжелую швабру, не чувствуя ее веса, словно это был веник, и накинулась на Темиртана. Она тыкала его, шипела и успела огреть по спине, прежде чем он перехватил у Айнур ее оружие и выдернул из рук. Даже старый и неповоротливый, он всё равно оставался сильнее. Швабра полетела в нее и ударила по ноге.

Лишь тогда Айнур осознала, что натворила. Грязно ругаясь и подробно рассказывая, что он сделает с Айнур, хозяин пошел на нее.

Она сбежала вниз по лестнице. Сердце колотилось в горле. На то, чтобы возиться с обувью, не было времени. Ноги сами вынесли ее на улицу.

По дороге медленно, как утюг, полз черный внедорожник. Айнур ринулась наперерез и чуть не попала под колеса.

С водительского места выскочила соседская нянька.

– Ты бухая, что ли, не дожидаясь вечера? – выкрикнула она. – Идиотка!

С пассажирского сиденья таращились сквозь стекло детские мордашки.

«Детей испугала», – подумала Айнур, и к ней вернулась способность соображать.

– Извини, – сказала она, тяжело дыша. – Не пьяная, нет. Не пью совсем.

– Ну а чего тогда несешься как оглашенная?

На крыльцо выскочил хозяин и застыл. Напоминал он багрового колобка, и это было бы смешно, если бы не было так страшно. Айнур замолчала, не сводя с него глаз, и медленно отошла, чтобы их разделял капот машины.

Нянька уставилась на Темиртана.

– А-а-а, вот оно что… – медленно протянула она. – А кто у нас тупит с утра? Наташа у нас тупит с утра. Наташа без кофе, вот и тупит…

«Странная она какая-то», – мелькнуло у Айнур.

Странная девушка обернулась к ней и приказала:

– В машину садись. Да куда?.. Там дети! На переднее!

Внедорожник прополз сто метров и свернул в гараж. Хозяин провожал их взглядом.

Даже когда нянька заглушила двигатель, дети сидели тихо.

– Можно! – скомандовала она, и малявки горохом посыпались наружу.

Айнур машинально последовала за ними в дом. Девчонка отвела детей в комнату и приволокла Айнур в кухню.

– Устройся пока где-нибудь! Пока не выпью кофе, со мной говорить бесполезно, я дерево дуб. Дуб – дерево. Роза – цветок. Россия – наше отечество. Смерть неизбежна. Читала Набокова? Да шучу я! Сядь, не маячь, ради бога.

Кухня напоминала инопланетный корабль. Ни одной открытой полки, только серебристые панели, кое-где светящиеся голубоватым. Айнур ощущала себя тараканом на совке. Она была грязная, чужая и выставленная на всеобщее обозрение. Ныла грудь, за которую ухватил ее Темиртан, и еще она успела где-то поранить пятку: то ли на стекло наступила, то ли на камешек.

Айнур поджала под себя перепачканные босые ноги. Ярость сменилась тоскливым страхом.

Куда она теперь денется? Все ее вещи остались у хозяина. Айнур успела достаточно хорошо изучить его, чтобы понимать: он, конечно, примет ее обратно. Но с некоторыми условиями.

Айнур представила эти условия, и ее замутило.

– Ты чего позеленела? – спросила девчонка. – Не беременная часом?

Айнур помотала головой.

Нянька распоряжалась по-хозяйски. Сварила кофе, поставила две чашки: себе и Айнур.

– Омлет будешь? Нет? А я перекушу. Давай, рассказывай всё сначала.

Айнур молчала, и та добавила:

– Ты имей в виду, я тебя не неволю. Если хочешь, кофе выпей и топай обратно. А то я тебя увезла, понимаешь, как пират – туземную красавицу… Я, кстати, Наташа.

«Рассказывай всё сначала…» А где у ее рассказа начало?

Айнур решила, что всё началось этим утром, и коротко изложила, что происходило с самого утра.

У Наташи возникли вопросы.

Пришлось рассказать, что произошло за последние два месяца.

Вопросов у Наташи возникло еще больше.

Тогда Айнур вкратце, без подробностей, рассказала про отца. У Наташи сделалось такое лицо, словно она увидела сбитую машиной собаку. Айнур испугалась, что про папу было совсем лишнее, кому понравится слушать про чужих мертвых отцов, и она решила срочно исправиться и стала говорить, как хорошо было у них в селе, как там невозможно, неописуемо красиво: выбегаешь из дома – и неба столько, что оно в глазах не помещается, а еще степь умеет говорить человеческими голосами, и когда идешь сквозь траву, слышишь, как мама зовет: «Где моя звездочка? Где мой ласковый верблюжонок?»

Айнур спохватилась, что у Наташи уже давно такое лицо, словно вся обочина выложена сбитыми собаками, и подумала, что про маму она, наверное, тоже зря начала…

– Ах ты, детка… – медленно сказала Наташа. – Ах ты, бедная, бедная детка.

И от того, как она это сказала, и как смотрела на нее, и как протянула к ней руку, с Айнур что-то сделалось. Это был первый человек, который ее пожалел. Она почувствовала, как в горле набухает даже не плач, а вой. Айнур протянула руку, взяла вилку, которой Наташа ела омлет, и воткнула себе в ладонь.

– Ты что?! – вскрикнула Наташа.

– Иначе зареву, – объяснила Айнур.

– Сдурела?!

– Реветь нельзя. Детей испугаю, тебя испугаю…

– Ты меня, блин, уже испугала! Ты вилку себе в руку воткнула, ты нормальная вообще?

– У меня в этом месте чувствительность снижена, – объяснила Айнур. – Я в детстве мышцу порвала, вот эту, между большим и указательным. Шрам остался, только его не видно. Боль есть. Но не ужасная. Как раз чтобы не рыдать.

– Господи, господи, дай мне сил! – скороговоркой сказала Наташа. – Тьфу, я теперь на эту вилку смотреть не смогу! Выкинь ее нахрен с глаз моих.

У нее зазвонил телефон, она схватила трубку и сказала, не слушая:

– Привет. Ты уже домой? У нас тут гостья. Девочка одна поживет, я тебе потом расскажу. Чего? Красивая, да. И несовершеннолетняя. Вот именно, подведу под статью, недвижимость мне останется… Вас только моя красота должна интересовать. – Ухмыльнулась и отодвинула телефон.

– Красивая? – переспросила Айнур.

Смысл остального разговора она никак не могла уложить в голове.

– Красивая, конечно. Очень.

– Пьинцесса Васмин, – добавили сзади.

Айнур обернулась и увидела старшую девочку.

– Мама, моёзеное мовно?

– Можно, но после еды. Веди братиков, будем обедать.

Айнур перевела взгляд на Наташу.

– Мама? – недоверчиво повторила она.

* * *

Айнур прожила у них почти шесть месяцев. Полгода с Наташей, детьми, с Лешей, то есть с Алексеем Борисовичем, его мамой Анной Сергеевной и собакой со странным именем «товарищ Кулебякин».

Документы ее остались у Малика. Через три дня после ее побега перед домом остановилась машина, из нее вышла Сулужан и начала кричать. Она стояла, уперев руки в бока, и чихвостила Айнур на чем свет стоит.

Леша перехватил жену, рвущуюся в бой, и вышел на улицу к визжащей бабе. Айнур хотела последовать за ним, рассказать Сулужан, что произошло… Наташа ее не пустила.

– Ты думаешь, она без тебя не понимает, что случилось? Сиди! Не о чем тебе говорить с этой хабалкой.

Тем временем Леша сфотографировал Сулужан и номер ее машины и стал кому-то звонить.

– Что это он делает? – напряженно спросила Айнур, следившая из-за шторы. – Он сказал, чтобы ему денег привезли? Выкупать меня будет?

Она понимала, что должна Сулужан и Малику. Если она не отработала долг, значит, за нее должен заплатить кто-то другой.

– Выкупать? Нет, он ей по рогам даст, – флегматично отозвалась Наташа.

Сулужан внезапно полезла в сумку и швырнула паспорт под ноги Алексею.

– Ну надо же! Даже не стала полиции дожидаться… Жаль, жаль. Устроили бы славное шоу.

Айнур не поняла, какое шоу собирались устроить Наташа с мужем. Сулужан уехала и больше никогда не появлялась в ее жизни. О Темиртане Айнур услышала через несколько дней от мамы Алексея.

– Ссориться с соседями – это безумие, – выговаривала она, не догадываясь, что Айнур слышит каждое слово. – Вам и дом могут поджечь, и что угодно сделать… Неужели оно того стоило? Он теперь со мной не здоровается…

– Не, Анна Сергеевна! Безумие – это детей трахать, – звонко сообщила Наташа.

Айнур в ужасе прижала ладонь к губам. Было ясно как день, что за такое неуважение к его матери Алексей выставит жену из дома.

– Неужели ты всерьез считаешь, что мы должны были отправить девочку обратно? – Рассудительный голос Леши звучал холодно. – И это ты мне рассказывала об идеалах, на которых воспитывалась в советское время? Пятнадцатилетний подросток находился на положении полурабыни, а ты предлагаешь вернуть ее хозяину. Чтобы рабовладелец снова начал с тобой здороваться и уважил твое самолюбие. Так, получается?

Некоторое время в комнате было тихо.

– Ай, да делайте что хотите, мне-то что! – наконец сказала Анна Сергеевна. – Почему вы взяли ее слова на веру, вот чего я не понимаю. А если она ваших детей ночью прирежет? Бывали прецеденты.

Но даже она спустя некоторое время вынуждена была признать, что вряд ли девушка придет ночью с ножом к Ване, Полине или Ефиму. Айнур, по выражению Анны Сергеевны, пласталась. Если она не ползала с тряпкой, то чистила обувь. Она учила Наташу готовить плов, часами готова была играть с детьми и носилась за собакой с таким энтузиазмом, что товарищ Кулебякин похудел на два кило. Наташа требовала, чтобы Айнур прекратила вести себя, как спятивший енот-полоскун. Та смотрела преданными глазами и клялась отдыхать. Час спустя ее обнаруживали за прополкой сорняков в теплице, где ничего, кроме сорняков, и не росло.

Айнур не умела по-другому показывать свою благодарность. Она бы жизнь отдала за любого из членов семьи, включая Анну Сергеевну. Но ее жизнь никто не просил.

Что остается, если не можешь поделиться с благодетелем своей почкой?

Почисть ему кроссовки.

Через полгода Алексея отправили в длительную командировку за границу. Вместе с ним уехали Наташа, Полина, Ефим, Ваня и товарищ Кулебякин.

Но Айнур они взять с собой не могли.

Наташа пристроила ее в знакомую семью. Проработав там полгода, Айнур нашла другого работодателя. Затем – еще одного. И следующего…

Она умела превратить любой хлев в интерьер для выставочного каталога. Когда она своими руками из грязного и беспорядочного делала чистое и разложенное по местам, душа ее пела. Это была ее собственная победа над энтропией и хаосом. Айнур не знала таких слов. Но голоса благодарных вещей она слышала ясно.

Однажды ей пришло на ум, что Золушка была очень странной особой. Она могла остаться дома, одна в тишине, и методично отделять горох от чечевицы под тихий треск огня в камине. А вместо этого отправилась на бал, где люди, запахи, музыка, голоса!

Ну разве не безумие?

Ей попадались и приличные работодатели, и плохие, и такие, что лучше не вспоминать. Дважды она вынуждена была удирать, бросив вещи. В последний раз всё обернулось скверно. Пришли люди, убили главу дома. Сразу за ними появились другие. «Эта сука в него выстрелила! – билась в истерике хозяйка. – Он всегда казашек нанимал, а я ему говорила, что она бешеная, что у нее глаза больные… Она и меня обещала порезать, да сделайте же вы что-нибудь, не стойте, она где-то в доме прячется».

«Я уйгурка», – шепотом сказала Айнур. И она не пряталась, а спускалась по простыне со второго этажа.

Бежать ей было некуда. Она кинулась к одному из бывших нанимателей, человеку молчаливому, странному, но никогда ее не обижавшему. Тот отправил ее к Гройсу.

Первое время Айнур не раскрывала рта. Михаил Степанович пальцем ее не трогал. Но она привыкла, что старики – самые гадкие в этом отношении. Он не был похож ни на кого из встреченных ею прежде. «Может быть, и извращенец», – размышляла Айнур.

Она прислушивалась к его вещам, но вещи подноготную Гройса не раскрывали.

Однажды Айнур увидела, как он читает на планшете статью об убийстве предпринимателя Фархада Рамиева. В статье были фото Фархада, его жены и самой Айнур. Правда, с камер наблюдения, и она с того времени поправилась… Но Айнур понимала уже достаточно, чтобы твердо знать: Гройс ее узнал.

Она ждала с колотящимся сердцем, что он сделает или скажет. Старик поднял на нее взгляд и сказал:

– Завари мне чайку некрепкого, будь так добра…

– Хорошо…

Айнур пошла к дверям – и замерла на полпути. Воздуха было мало, пришлось дышать ртом. Она постояла, вернулась к Гройсу и опустилась на колени рядом с его креслом.

– Я этого не делала, клянусь, – задыхаясь, сказала Айнур. – Я его никогда… Я даже не думала… Я спряталась, потому что боялась, что они всех нас постреляют… А она кричала, что я взбесилась и ее хотела тоже… Но я не хотела. Я не убивала, поверьте мне, пожалуйста…

Старик приподнял очки на лоб.

– Конечно, не убивала, – удивленно отозвался он. – Ну что ты, карлыгаш… У меня и в мыслях не было.

Это неожиданное обращение на казахском – «ласточка» – скрутило ей душу узлом. А вилки под рукой не оказалось. Поэтому она зарыдала, уткнувшись Гройсу в колени, и пока он бережно гладил ее по волосам, выплакивала и страх, и гнев, и всё, что произошло за эти годы после отъезда Наташиной семьи.

Потом они некоторое время делали вид, что ничего не случилось.

А через два месяца Гройс вернулся домой и выложил на стол паспорт. Который был оформлен на Касимову Айнур, гражданку Российской Федерации.

– Жена Рамиева заказала его убийство, – сказал он. – Сверхъестественная идиотка.

Айнур дрожащими руками взяла паспорт.

– Я отработаю… Михаил Степанович, я у вас без денег буду… сколько потребуется…

– Да ты, бесценная моя, ополоумела, что ли? – Старик уставился на нее с изумлением и высоко задрал брови. – Осталось только от тебя услышать, что ты натурой расплатишься – было такое выражение в конце восьмидесятых – начале девяностых… А ведь ушло безвозвратно. Сколько слов ушло! Да и вещей, которые они обозначали. Таксофоны, например. Ты, надо полагать, их уже и не застала. С улицы можно было позвонить куда угодно.

– Я знаю, что такое таксофоны, – пробормотала Айнур.

– Или «оказия»! Прекрасное слово, но его почти не услышишь. А «вчуже»! Утрачено. И что мы получили вместо них? Коворкинг и каршеринг. Будто вороны разговаривают.

Он заболтал ее, отвлек, как ребенка. Он о ней заботился.

И чем она ему отплатила?

Наташа и ее семья стали для Айнур проявлением чуда. Чудо воплотилось в женщине, выглядевшей как девчонка, ее бородатом муже-здоровяке и троих детях. До этого Айнур не встречалась с чудесами.

Она поняла важную вещь. Чудо никогда не бывает там, где ты его ждешь.

Наташа изменила ее судьбу. Дальше Айнур предстояло действовать самой.

Она не знала толком, во что верит. Но каждый вечер перед сном вызывала в памяти образы Наташиной семьи и каждого мысленно обводила золотым защитным кругом. Это была ее молитва без слов.

А потом на ее пути попался Гройс.

Это рушило всю систему, выстроенную Айнур. Таких людей, как Наташа, она считала даже не исключением, а чем-то вроде воплощения ангелов на земле.

Но чудеса никогда не случаются дважды. А значит, Михаил Степанович считаться за чудо не мог.

Между тем среди обитателей рая он был бы архангелом, не меньше. Айнур плохо разбиралась в ангельских чинах, иначе повысила бы Гройса еще на одну ступень.

Получалось, что ей, Айнур, уже дважды за ее недлинную жизнь встретились люди, которые обладали неким удивительным свойством. Это была не доброта. Гройса никто не назвал бы добрым. Она обдумывала, как назвать это качество и зачем именно ей были предъявлены его носители.

Потому что ничего не случается просто так. Из всего нужно делать выводы. Это Айнур усвоила годам к шестнадцати.

Жизнь похожа на бег с эстафетной палочкой. Только к тебе мчится не один бегун, а множество, с разных сторон, и каждый тянет руку, в которой что-то зажато. Ты должен выбрать, у кого схватить его предмет, и понять, куда нести его дальше. Как приспособить, каким образом использовать?

Боль не исчезла, но растеклась. Была сосулька, которой ей проткнули голову, – стала лужа. Айнур лежала щекой в луже и напряженно думала.

Именно в испытаниях человек понимает, зачем ему была дана предыдущая жизнь. Какие эстафетные палочки он несет с собой. Но для нее испытание закончилось. Гройса убили, и всё бессмысленно.

В эту секунду кто-то невидимый дал ей оплеуху с другой стороны. Оплеуха имела форму неожиданного соображения:

«Если Гройс мертв, на кой черт им нужна я?»

Эта мысль привела ее в чувство.

Пономарев и Бурова не завязали ей глаза. Она видела их лица и помнила название переулка, в который свернула машина. Собственно, она помнила название всех улиц, которыми они ехали. Нарисовать дом с подземным гаражом Айнур не смогла бы. Но описать в деталях – запросто.

Выходит, они планируют ее убить, но не сразу.

«Может, они хотят заполучить Михаила Степановича? Или заставить его что-то сделать…»

Айнур села на своем матрасе.

«Они меня используют для шантажа. Как я сразу не сообразила!»

Она все-таки загнала Гройса в ловушку!

Нет, этого допустить нельзя. Надо выбраться отсюда…

Айнур с трудом заглушила панический тоненький голосок. «А ну тихо!» Она уже поторопилась один раз, собираясь всего лишь испечь сливовый пирог. Это должно было ее чему-то научить.

Действуй обдуманно.

Она встала и двинулась в полной темноте, мелкими шажками, с руками, сведенными за спиной.

Но нос-то ей никто не затыкал! А люди обычно недооценивают силу обоняния.

Она нащупала ногой средство для биотуалета. Опустилась на колени и обнюхала его. Ни на секунду не задумавшись, обнюхала и сам пластиковый туалет. Айнур действовала, как охотничья собака, вся превратившись в огромный нос, не обращая внимания на боль. Поднялась, притерлась плечом к стене и стала так же медленно обходить свою камеру.

Полки она исследовала особенно тщательно. Втянула носом запах, повернулась к ним спиной и изогнулась так, что в позвоночнике хрустнуло. Но ей необходимо было их потрогать. Кончики пальцев очень чувствительны.

Когда Айнур вернулась на свой матрас, она знала одну важную подробность. Почему эта деталь имеет значение, Айнур пока не понимала. Но мир говорит с тобой через предметы. Просто слушай. Поймешь потом.

В этой подвальной комнате было очень чисто.

Никакой вони от биотуалета. Его явно использовали для тех, кого заталкивали в подвал до нее. Останься на нем хоть капля мочи, Айнур учуяла бы ее. Но пластик пах пластиком и чуть-чуть – яблочной отдушкой. Само по себе это еще ничего не значило.

Но на полках не было пыли.

Пыль имеет свой запах. Об этом знает любая хорошая уборщица. Книжная пыль суховата и напоминает специю. Пыль в санузлах жирная, влажная, она отдает чем-то землистым. Пыль на подоконнике пахнет не так, как под столом.

Полки пахли древесным шпоном и больше ничем. Это раз.

На ощупь они были чистые. Это два.

Пономарев распоряжался здесь как хозяин. Или это его дом, и тогда он сам делает уборку, вылизывает свою маленькую тюрьму сверху донизу. Или они его снимают, и тогда есть кто-то третий, кто содержит убежище в порядке.

В любом случае, этот факт следовало запомнить. Кто-то здесь помешан на чистоте. Протереть полки в подвале, где содержат пленников, – это почти мания. Айнур сама бы так сделала. Но она не знала больше никого, кто поступил бы так же.

Мягко включился свет, подрагивая. Грохнул засов, и вошла Бурова. На ней были те же растянутые штаны и серая кофта в катышках, в которых Айнур увидела ее в подъезде дома Гройса. На ногах – тапочки.

Марина подмигнула Айнур, поправила рюкзак на спине и затащила в комнату большую картонную коробку. Из которой, к изумлению Айнур, начала извлекать игрушки.

Это было помоечное барахло. Одноглазые медведи, сплющенные зайцы… Всё вытершееся, потерявшее цвет. Копеечная китайская дрянь. Бурова принялась рассаживать игрушки вдоль стены. Она трудилась, покряхтывая, и изредка бросала взгляд в сторону Айнур. Девушка сидела смирно.

Бурова закончила, выпрямилась и удовлетворенно оглядела результат своей работы.

– Наслаждайся, лапочка.

И ушла.

Комната, до этого почти безмолвная, заорала истерзанными голосами. Игрушки были брошены вповалку. Кто сидел, кто завалился набок. Айнур была так поражена тем, что сделала Бурова, что некоторое время впитывала эту какофонию.

«Она это специально».

Айнур закрыла глаза. Естественно, не помогло. Она продолжала видеть перед собой увечных плюшевых страдальцев.

«У тебя дар, моя милая, а ты воспринимаешь его как проклятие», – сказал далекий Гройс.

– У меня дар, – прошептала Айнур.

Это прозвучало неубедительно.

Она всю жизнь ненавидела свою особенность. Чтобы избавиться от нее, согласилась бы на что угодно.

Но сейчас, в эту минуту, когда она сидит связанная в подвале, у нее больше ничего нет, кроме этих уродцев.

«И еще примерно тысячи насекомых», – добавила она и усмехнулась.

Бурова, как многие нечистоплотные люди, понятия не имела, что именно притащила с помойки. Даже если ящик с игрушками пробыл там недолго, вероятно, зайцы и медведи уже населены живностью. Однажды женщина, у которой работала Айнур, с радостным видом предъявила помощнице старую книгу в истрепанной обложке. «На мусорном баке лежала! Кто-то же выкидывает такое сокровище!» Айнур выхватила у нее книгу, едва заметив шевеление между страницами, выскочила на балкон и швырнула в окно. Был скандал. Который закончился, когда они вместе с хозяйкой спустились вниз и Айнур предъявила побледневшей женщине крошечных светло-желтых жучков. «Это личинка клопа. Вы когда-нибудь пытались избавиться от клопов?»

Вот почему никто не должен выносить книги на помойку. Хочешь отдать случайным людям – выложи в подъезде на батарею.

«Забудь про клопов. Если выпадет шанс, скажешь о них Пономареву».

Намного интереснее, чем клопы, был запах кофе, который она учуяла через открытую дверь.

По расчетам Айнур, сейчас было не меньше девяти вечера. Бурова варит себе на ночь глядя крепкий кофе.

Это факт номер один.

Факт номер два: носки, которые Бурова поменяла на компрессионные чулки. По рисунку на чулках Айнур могла даже марку назвать.

Она полная, одышливая. У нее отекают ноги. Ее оставили здесь на ночь, чтобы стеречь Айнур. Мало ли что произойдет… Хотя, судя по игрушкам, Бурова вызвалась сама. Добавим к этому оплеуху, которую Бурова влепила ей со всей силы.

Такое не сымитировать. Это было сделано от души.

«Я ее чем-то взбесила. Она осталась в доме, пьет кофе, надела специальные чулки… Что это может означать? Бурова готовится к бессонной ночи.

Она вернется».

* * *

– Надеюсь, у вас всё будет в порядке, – скучным голосом сказал Пономарев. – Да, Марина Яковлевна?

Конечно, обмануть его не удалось. Сашечка – очень умный, даже слишком умный. Умник – так правильно. Никто не любит умников. Хотя она вот не умник, а ее тоже никто не любит. Кроме Католика, конечно. Но Католик умел видеть в людях то, что взглядам других было недоступно. Взять хоть старикашку. Жидконогую козявочку-букашечку. Гнида гнидой! Раздавить – и не думать. Мир без него только чище станет. А Католик что-то в нем углядел. Стал доказывать, что Гройс принесет им большую пользу.

Ну, ему виднее.

Пономарев отправился обратно, он был нужен шефу. А Марина умоляюще сказала: «Слушай, два часа тащиться до дома… Можно, я у тебя переночую? Заодно за девкой пригляжу».

Он и согласился.

Занятно, что Марина никогда не пробовала на нем гипноз. Ни на нем, ни на шефе. А почему, собственно?

Она решила, что о причинах подумает как-нибудь потом. Сейчас у нее имелось развлечение получше.

Марина Бурова не ценила в себе почти ничего. Кроме одного качества, которое было дано ей кем-то сверху. Она была носителем уникального таланта, это и шеф ей говорил, и сама она понимала. Талант этот был – ее голос. Слово «гипноз» ей не нравилось: оно и звучало глупо, и давно утратило настоящий смысл.

Кто-то прекрасно поет, кто-то читает вслух книги так, что каждое слово отпечатывается в памяти. А она голосом передает свою волю. Вкладывает прямо в голову собеседника, словно посылочку, только эта посылочка уже приоткрыта, и захлопнуть крышку нельзя.

Действие ее приказов было очень сильным, но краткосрочным. Они с Католиком проводили эксперименты, и выяснилось, что Марина может эффективно работать около двадцати минут. Если взбодрит себя кофе – двадцать две. Любая выпивка снижает воздействие голоса.

Она не научилась ни создавать иллюзии, ни заставить жертву поверить в события, которых не было. Они пытались, самыми разными способами. От мелких убеждений вроде: «Ты сидел на этом стуле» до крупных внушений: «Ты позавчера вернулся из Египта, где утопил женщину». Ничего не работало. Она подчиняла на время чужую волю – и только.

Эксперименты всё равно не прошли даром. Марина неожиданно для себя освоила «продление» воздействия. «Маршируй вдоль стены», – приказывала она и выходила из комнаты. Куколка продолжала маршировать от одной до пяти минут – в зависимости от устойчивости к голосу. Простую команду, например «Оставайся на месте», люди выполняли охотнее.

Куколками она называла свои жертвы, потому что они вызывали в ней умиление. Человеческое в них гасилось, оставалась оболочка. Глаза теряли выражение. Ротики обвисали. И движения у всех становились одинаковыми: вялыми, расслабленными, как у пьяных.

Шеф всё хотел попробовать ее силы на группе. Но не подворачивалось подходящего случая. Однажды ей удалось подчинить четверых, но то были люди служивые, у которых и так в башке прописано, что нужно слушаться приказов, и к тому же всем было скомандовано одно и то же.

Так вот, голос. Голос был сокровищем. Не просто ее персональным, а общечеловеческим. Как «Мона Лиза», например. И оттого что Марину не выставляли в Лувре, ничего не менялось. Этот огромный дар не мог выпасть Марине просто так, ее выбрали за что-то, но она пока не знала причину, хотя кое-какие догадки у нее имелись.

Тот, кто не подчинялся голосу, оскорблял не саму Марину. Он плевал в ее дар.

Эта девка дважды не послушалась. Допустим, первый раз ей помогла случайность. Но на второй она каким-то образом справилась сама. Случилось всё на глазах Пономарева, что было особенно противно. Как только он увидится с шефом, выложит ему всё в подробностях. И как Марина пыхтела, пытаясь подчинить себе девку, и как та поливала ее бранью, и как унять ее смог только Пономарев.

Можно исправить положение, если все-таки ее подчинить. Разобраться, почему она выскальзывала. Шеф каждый раз повторяет, что если из ошибки был извлечен урок, значит, это был урок, а не ошибка. Марину раньше забавляла эта фраза. Казалась чепухой. Теперь она наконец поняла, что имел в виду шеф.

В подвале валяется ошибка. От Марины зависит превратить ее в урок.

Во время тренировок ей не удавалось добиться от куколок, чтобы они причиняли себе физическую боль. Максимум – щипок. Легкая пощечина. Всерьез навредить себе куколки не могли. Они только изображали попытку.

Девка нужна живой. Но никто не сказал, что она нужна целой.

В Марине было столько ярости, что, казалось, именно сейчас она без труда могла бы подчинить человек десять. «Встаньте и идите!» Или: «Упадите и умрите!»

Сложность состояла еще и в том, что она не представляла, как с полной силой использовать голос. Открыв в себе дар, Бурова пользовалась им, конечно, по необходимости. Но, кроме самого первого раза, эти случаи были мелкие, незначительные.

Заставить провизора отдать лекарство без рецепта. Намусорить – и приказать соседке отмыть грязный пол. Пройти без очереди.

Всё это, по совести говоря, ей быстро приелось.

Именно тогда появился шеф, который придал всему происходящему смысл.

«Всё это не ради меня, – сказала себе Марина, – а ради нашего дела».

Ее охватило радостное предвкушение. Вся ночь впереди, и девка в полном ее распоряжении. Завтра она предъявит шефу сделанный урок. Надо только немного потренироваться.

Сначала она взяла нож, но, подумав, убрала его и заменила на обычную ручку.

Она приплясывала и тихонько напевала, спускаясь по лестнице в подвал. Рюкзачок похлопывал ее по спине. В Марине стремительно вызревала и разбухала ее сила.

Когда она ввалилась внутрь, разве что не пыхтя, девка подняла на нее испуганный взгляд.

К куколкам надо было испытывать ненависть и любовь. Любви могло быть совсем немного, только один ванильный ломтик в большом мясном пироге. Но без нее ничего не получалось. Ненависти в Марине хватило бы на все человечество. Любовь приходилось откуда-то извлекать. Имитация в виде временной симпатии не годилась. Ей обязательно требовалось хоть за что-то полюбить свою жертву.

Касимову она возненавидела еще до того, как увидела своими глазами. Сотни подобных ей непромытых телок тянулись в Москву со всех окраин, готовые ложиться под кого угодно, лишь бы платили. Эта еще и рано начала. Потом они покупали себе квартиры, выходили замуж, рожали детей и стояли в одних очередях с Мариной, как будто имели на это право. Бурова испытывала к ним такое же омерзение, как если бы перед ней были многоножки в человеческом облике.

Когда она встретилась с Касимовой, отвращение только усугубилось.

Подстилка стариковская!

За что можно полюбить девку?

В ней ничего хорошего не было. Но Бурова представила, что, когда шеф закончит свои дела с Гройсом, он разрешит убить эту дрянь. И доверит сделать это ей, Марине. Она ощутила тяжесть камня в своей руке – потому что шлюх во все времена побивали камнями и нет оснований делать для них исключение в наши дни, – а затем вообразила, как бьет камнем в остроносое лицо, так, чтобы первым же ударом сломать этот птичий клюв.

Марина с нежностью улыбнулась Айнур и начала говорить.

Первые слова всегда рождались сами. Ей нужно было только выхватить ниточку из воздуха и свить в предложение. Иногда оно было лишено смысла – как сейчас. Так ей даже легче работалось.

– Ходила-ходила, встала, пошла, – певуче говорила Марина. – Крылья обломила, спалила, золу черной водой залила, сварила, выпила. Встала, пошла, давай садись.

Девка сопротивлялась первые полминуты, не больше. А затем глаза ее остекленели, плечи опустились. Лицо приобрело типичное для куколок туповато-сонное выражение.

– Наклонись вперед, покачайся, свались вбок, – сказала Марина.

Куколка упала со стула, не меняясь в лице. Подняться сама не смогла, Марине пришлось ей помочь. Вдохновленная своим успехом, она даже не стала ее бить.

Бурова вытащила ножницы и перерезала пластиковый хомутик. Руки куколки упали вдоль тела. Марина сосредоточилась, собираясь перейти к главному. Слова наезжали друг на друга, словно камни, ползущие с горы. Но голос не терпел суетливости, и Марина начала неторопливо:

– Возьми ручку, возьми, сожми крепко, держи в кулаке, держи как нож, крепко сожми. – Слова были простыми, значение имел порядок, в котором она их выстраивала. – Держи крепко, покачай туда-сюда, туда-сюда… – Глаза Касимовой были такими же сонными, на ручку в кулаке она не смотрела. – Вонзи ее в свою руку, ударь с размаха, не на месте она сейчас, пусть растет из руки…

Касимова с силой воткнула ручку себе в ладонь. Брызнула кровь. Бурова впилась взглядом в лицо куколки, но у той в глазах отразилось лишь нечто вроде удивления. Ручка выпала и покатилась по полу.

Марина перевела дыхание. У нее получилось!

Она судорожно обдумывала следующую часть эксперимента. Остается около пятнадцати минут. Дать куколке не нож, а шило. Пусть воткнет себе в щеку. Если это получится, то следующий этап – в глаз. Мозг повреждение щеки и руки не считает серьезным, а вот проколоть глазное яблоко – задача со звездочкой.

Ликование Марины нарушила неприятная мысль. Пономарев обязательно скажет, что она сама ранила куколку.

Бурова подобрала ручку с пола, машинально сунула в карман. Прежде чем переходить к новым пробам, нужно повторить то, что сделала девка, на камеру.

Телефон остался наверху. Да, записать, как куколка втыкает ручку… Будет забавно, если она попадет в ту же дырку. Как Робин Гуд, стреляющий так, чтобы одна стрела торчала из хвоста другой.

Марина отвернулась, сделала шаг к двери и спохватилась, что не связала Касимову. Не хватало еще, чтобы девка накинулась на нее, когда она вернется с телефоном. Сунув ладонь в карман за хомутиком, Бурова краем глаза уловила движение и начала поворачиваться, но не успела. У нее никогда не возникало необходимости драться или уходить от удара. Она умела бить пленников и пользоваться голосом. Этого было достаточно.

Но она не успела и рта раскрыть, чтобы сказать «стой», когда ей на голову обрушилась трехлитровая пластиковая бутыль с жидкостью для туалета.

* * *

Первым делом Айнур всерьез вознесла молитву богу вещей. Тот надоумил какого-то изобретателя создать бутыли с широкой боковой ручкой. Казалось бы, ничего особенного. Но врезать Буровой обычной канистрой она бы так не смогла.

Сначала Айнур испугалась, что жуткая каменная бабища мертва. Звук был такой, словно голова у Буровой лопнула. Из-под оттянутого века выкатился несвежим яйцом белый глаз. Но жилка на шее пульсировала под ее пальцами. Она обыскала карманы Буровой и нашла стяжку. Длины хомутика едва хватило на толстые запястья.

Айнур заперла подвальную дверь, подумала – и выключила свет.

Постояла, прислушиваясь.

Ее шатало и мутило. Пришлось прислониться к стене и переждать, когда пройдет приступ слабости. Босыми ногами она ощущала холод, поднимающийся от цементного пола. Болела шея и очень хотелось в туалет.

«Сначала мне нужна обувь».

В подъезд из квартиры она вышла в домашних тапочках, и те свалились, когда ее тащили в подвал. Ступня у Буровой в полтора раза больше, но та носила ортопедические ботинки на шнуровке, так что Айнур надеялась затянуть их покрепче.

Она поднялась по лестнице. Снова замерла, приложив ухо к двери. В глубине дома трещало то ли радио, то ли телевизор, но звуков, которые выдавали бы человеческое присутствие, Айнур не улавливала. Люди шаркают, дышат, сопят, кашляют, помешивают чай в стакане. Мужчины за пятьдесят постоянно издают глубокие страдальческие вздохи, сами того не замечая. Как старые кони в стойле. Айнур каждый раз, слыша эти вздохи от хозяев, едва удерживала смешок. Гройс, к ее облегчению, в этом отношении был существом почти беззвучным.

Вряд ли в компании с Буровой оставили другую женщину, но исключать ничего нельзя. Женщины куда тише мужчин. Они не почесываются, не рыгают, не храпят и не хрустят пальцами.

Айнур толкнула скрипнувшую дверь и прокралась в коридор.

Двадцать минут спустя она, пошатываясь, вошла на кухню и выпила залпом кружку холодной воды. Часы показывали половину десятого. За окном изредка шумели машины, но чаще доносился собачий лай.

Айнур сходила в туалет, нашла аптечку, промыла и заклеила пластырем рану на ладони. Ее беспокоило, что она повсюду оставляет за собой кровавые следы, но представив, как перекосит Пономарева, Айнур повеселела. В холодильнике нашелся шоколад, и она съела половину плитки, хотя не любила сладкое. Надо восстановить силы. На столе валялся телефон Буровой. Он был заблокирован, и когда Айнур взяла его в руки, экран включился. Она остолбенело уставилась на дату и день недели под часами.

Пятница?!

Из квартиры Гройса она вышла в среду.

Это на время лишило ее самообладания. Двое суток выпало из жизни. Неудивительно, что ее шатает.

Как ни странно, именно слабость привела ее в чувство. Айнур встала и ощутила, что ноги подгибаются. «Тело меня подводит, – подумала она. – Если и разум будет подводить, что от меня останется? Надо успокоиться».

В любую секунду может вернуться Пономарев. Или кто-то из помощников Католика – Гройс говорил, их много. Он обнаружит, что Буровой нет, и пойдет в подвал, чтобы проверить, не с пленницей ли она. Ну и что? Это даст Айнур время, чтобы удрать.

Успокоиться здесь, среди гомонящей толпы чужих вещей, было непросто. Но Айнур уже видела, что в доме не живут: это временное убежище и место, где можно спрятать таких, как она. Всего две комнаты и низкая душная мансарда. Зато крытый утепленный гараж на три машины, соединенный с домом прямым проходом. Из мансарды она рассмотрела, что от ближайших построек ее отделяют, кроме высоких заборов, по сто метров земли с каждой стороны. Участок был так густо засажен деревьями, что казалось, дом стоит в лесу.

В шкафу нашлись кроссовки. Больше на три размера, но Айнур запихала в носок скомканную газету и хорошенько затянула шнурки. Осмотрев столовые приборы, она выбрала два ножа. Один – вроде грибного, с лезвием-коротышом. Второй чуть побольше, длинный и тонкий. Она понимала, что в драке второй бесполезен: легко сломается. Но в драке и она сама бесполезна.

Ножи ей нужны были для другого.

Чтобы разблокировать телефон Буровой, нужно было ввести четыре цифры. С отпечатком пальца было бы куда проще… Но без телефона не обойтись. Айнур не собиралась уходить отсюда, не дозвонившись до Гройса.

На первый взгляд это решение казалось безрассудным. Надо смываться… Но это решение диктовал страх. «Тебя здесь убьют! Здесь опасно!»

«А где не опасно? – стиснув зубы, спросила Айнур. – У Гройса, которого я оставила с открытой дверью? Или в каморке моей не опасно? Сейчас мне худо везде. Надо хотя бы что-то выяснить, прежде чем ломиться вслепую».

Телефон старика она помнила наизусть. Узнать у Буровой код, позвонить Гройсу и выяснить, что произошло за эти два дня, – вот что нужно сделать.

Она очень старалась действовать хладнокровно. Но при мысли о крови, которая попадет на нее, Айнур замутило. А кровь будет обязательно, потому что Бурова не скажет ничего добровольно. Возможно, она вообще лежит без сознания, и тогда вся затея с ножами изначально обречена.

«С пытками, – поправила себя Айнур. – Затея с пытками, а не с ножами». Очень важно называть вещи своими именами – так учил ее Гройс.

По-настоящему пытать Бурову она не собиралась. По ее замыслу, несколько порезов должны были убедить страшную каменную бабу, что Айнур, озверев в заключении, пойдет на всё. Бурова испугается и назовет цифры кода.

Ничего сложного, верно?

Если бы не кровь…

«Тряпка нужна, – трезво сказала она себе. – И лучше побольше».

Вернувшись на кухню, Айнур поискала полотенца, но нашла только рулон бумажных. В шкафчиках полотенец не оказалось, и она уже решила, что стащит с постели простыню, когда вспомнила про кладовку. Мимо неприметной дверцы в коридоре она прошла, не заглянув внутрь. «Может, хоть там найдется пара тряпок?»

Айнур отдавала себе отчет в том, что оттягивает встречу с Буровой. Ищет ненужную тряпку, притворяется, что занята делом.

«Я только посмотрю».

Тряпка вдруг стала очень важна, без нее нельзя было уходить из кухни. Это было важнее ножей, важнее даже телефона, и Айнур сдалась перед этим настойчивым голосом.

Она открыла дверь, заложенную на тонкую задвижку толщиной не шире ее заколки.

В кладовке на полу лежал Маевский.

Никита был связан, причем безжалостно: руки притянуты к щиколоткам. Лицо пересекала полоса черного скотча, закрывавшая рот. Под правым глазом вздулась кожа, словно в нижнее веко из шприца закачали десять кубиков воды, и вокруг разливался багровый кровоподтек.

Айнур вытащила его в кухню, разрезала веревки, поискала пульс на шее, но не нашла. Чуть не закричала от ужаса, но тот же внутренний голос, который призывал к хладнокровию, заметил, что трупу не стали бы ни заклеивать рот, ни связывать руки. Можно было возразить, что, когда Маевского связывали, тот еще не был трупом. Стать им он мог потом. Но Айнур просто кинулась к крану и принялась поливать Никиту холодной водой.

На десятом стакане тот застонал и пошевелился. На двенадцатом открыл глаза.

Айнур дала ему напиться и притащила всё обезболивающее, какое нашлось в аптечке.

– Сколько времени? – с трудом выговорил Маевский.

– Одиннадцать вечера. Пятница, – уточнила она.

– Что с Гройсом?

Она молча покачала головой. Под ярким светом стало заметно, что левое ухо у Маевского похоже на лепесток мака, слепленный ребенком из пластилина: толстое, красное, причудливой формы.

– Врезал мне по черепу, пока я пялился на него, как баран, – выдавил Никита, поняв, на что она смотрит. Он дотронулся до уха и поморщился. – Пономарев. Хорошо я тебя спас, а?

Айнур решила, что он бредит.

Ей неоткуда было знать, что Маевский с Гройсом среди списка недвижимого имущества, записанного на Пономарева, нашли небольшой частный дом в ближнем Подмосковье. Изучив его на картах, они согласились, что Айнур, скорее всего, держат именно там. «Ты должен отсидеться, дождаться меня, и потом мы будем решать, что делать, – сказал Гройс. – Если мне удастся договориться с Калинниковым, он нам посодействует с Айнур. Если нет, справимся сами, с божьей милостью и человеческой помощью. Но пока туда нельзя соваться. Пономарев отлично понимает, что мы станем ее искать. Он там посадит взвод обученных людей».

Взвода не понадобилось. Никита перемахнул в сумерках через забор, подбежал к коттеджу, радуясь, что весь путь проделал под прикрытием деревьев, и прижался к стене возле освещенного окна. Из оружия у него была только крошка-«Оса» с четырьмя патронами. Еще восемь были распиханы по карманам.

Он все рассчитал. Чтобы выманить из дома тех, кто там засел, Никита собирался поджечь коробку, которую установил между деревьев. В частном секторе худшее бедствие – это пожар. Кто-то да выскочит на запах дыма, а там он разберется.

Когда коробка задымила, из дома вышла полная женщина, обернулась к нему и сказала:

– А кто это у нас такой хорошенький маленький рычливый медвежонок, принес игрушечку, отдай, отдай дяде игрушку…

Маевский успел подумать, что нет такого слова – «рычливый», и удивиться, что с ним разговаривают, как с пуделем. А потом рядом с женщиной появился Пономарев, замахнулся – и на этом всё кончилось.

– Гройс пробрался в дом Калинникова. Это было в половине третьего. После этого на связь не выходил. Я ждал до восьми, потом поехал сюда.

– Калинникова?

– Долго рассказывать. – Никита прикрыл глаза.

Он два часа провалялся связанный в кладовке. Болели мышцы, трещала голова, но хуже всего было то, что он всё провалил. Не только никого не спас, еще и сам попался – глупо, как и предсказывал Гройс.

Маевский постарался сосредоточиться.

– Гройс не позвонил. Он должен был, мы договорились. Я отпустил старушонку, в такси посадил своими руками, еще дверь ей подержал… Но он не проявился. Его этот волосатый бурдюк либо держит у себя, либо уже убил.

Айнур встряхнула его за плечи с силой, которой он в ней не ожидал.

– Какой бурдюк? Ты можешь толком объяснить?

Никита несколькими фразами описал всё, что случилось после ее похищения, и она некоторое время смотрела на него молча. Маевский решил, что ее потряс его рассказ. На самом деле Айнур вспоминала все, что слышала о последствиях ударов по голове. Говорят, боксеры тупеют. Может, Маевский очень быстро отупел, вот и выдумывает всякую чушь?

– Гройс пробрался к генерал-губернатору, чтобы его убить?

Вслух звучало еще бредовее, чем в мыслях.

Маевский вдруг разозлился.

– Какой, к бесам, генерал-губернатор? Отставной генерал-майор. И не убить, а договориться с ним.

– Зачем?

«Чтобы тебя, дуру, вытащить», – чуть не заорал Маевский, потому что она сидела перед ним бледненькая, собранная, очень спокойная и задавала идиотские вопросы со снисходительным видом, на который не имела никакого права.

– Чтобы Калинников помог освободить тебя, – сдержанно сказал он. – Если ты не поняла, в этом заключалась основная цель… всего.

– Ну, я уже освободилась.

Никита дотронулся до головы. Его не оставляло ощущение, что Пономарев проломил ему кость и пальцы вот-вот нащупают вмятину.

– Не похоже, что тебе как-то сильно пришлось потрудиться в процессе. У тебя тут вполне уютно, я смотрю. Чаек, холодильничек…

Бац!

Айнур влепила ему затрещину.

– За что? – изумленно спросил Маевский, держась за щеку.

Айнур швырнула в него коробку с лекарствами и вскочила. Она ничего не говорила, только скалила зубы. В лице, которое всегда казалось Никите настолько удивительным, что он даже не понимал, красиво оно или нет, вдруг проявилось что-то странное, отчего оно утратило всю привлекательность. Перед Маевским, тяжело дыша, стояла не Айнур, а незнакомая измученная женщина.

Этим преображением ему словно второй раз двинули в голову. Внутри что-то сместилось, и он наконец-то по-настоящему ее увидел.

– Айнур, прости, – быстро сказал он, понимая, что еще секунда – и все окончательно покатится к черту. – Прости меня, я идиот! Можешь мне врезать чем хочешь, я заслужил. Прости, пожалуйста. Айнур, прости, я чушь какую-то молол, мне стыдно было, что я вроде как пришел тебя спасать, а в итоге ты всех спасаешь, а я валяюсь как свинья зарезанная, и тупой, и нахрен ни на что не нужен.

Несколько мгновений он был уверен, что она развернется и исчезнет навсегда. Наконец губы ее шевельнулись.

– Вкололи какую-то дрянь, – свистящим шепотом сказала Айнур, – отключилась совсем… воды не давали… Бурова ударила… пришла… заставила ручку воткнуть себе в ладонь…

– Какую ручку? – оторопело спросил Никита.

– …придумала, как выбраться… ходила здесь возле, пытать ее хотела… не могла собраться с духом…

– Подожди, кого хотела пытать?!

– Бурову! – выкрикнула она в полный голос. – Она внизу, в подвале!

– Тише, тише, Айнур! Не сердись, пожалуйста, или нет, сердись, только не кричи. Лучше двинь мне еще раз, я тебе только спасибо скажу… Когда всё закончится, букет роз тебе куплю с надписью «Драгоценной Айнур от благодарного кретина»… – Он молол всякую чушь, лишь бы она не ушла. Поднялся и крошечными шажочками, как к напуганному зверьку, стал приближаться к ней. – Прямо вот рукой этой возьмешь и врежешь… – бормотал он. – Дай я тебе покажу…

Он наконец взял ее за руку. Пальцы сжались в кулак, но Маевский по одному мягко отогнул их и приложил ее ладонь к своей щеке. Оба застыли, глядя на друг на друга.

И тут со щелчком перегорела лампочка. Они остались в темноте.

Поэтому Никита поднес ее ладонь к губам и поцеловал. Потому что вокруг была темнота и можно было притвориться, что это не они, только что ненавидевшие друг друга, а кто-то другой.

Айнур не шелохнулась, не отняла руку. Когда Никита выпустил ее, она шагнула в коридор и включила свет.

Темнота рассеялась.

Пока Маевский молчал, собираясь с мыслями, она сказала:

– Надо выяснить, что с Михаилом Степановичем.

– Ты говоришь, Бурова внизу?

Они переглянулись, и Никита с невыразимым облегчением увидел, что перед ним прежняя Айнур. У него рвались с губ вопросы, все как один продиктованные тревогой за нее – запоздалой, как он сам отлично понимал. Тебя изнасиловали? Они издевались над тобой? Как тебе удалось выбраться? Что с твоей рукой?

Однако он откуда-то твердо знал, что спрашивать всего этого не следует.

– Надо поговорить с ней, выяснить, что ей известно.

– А потом?

– А потом будем решать, – сказал он с уверенностью, которой не чувствовал.

Маевский мог бы поверить в то, что все испытания зачем-то даются человеку… Если бы не знал наверняка, что всё это – полная чушь. А правда в том, что дерьмо случается. Без всякого смысла и цели. Просто случается, и всё, и надо как-то жить с этим дальше. Друзья умирают. Любимые уходят. Родители дарят кружки с надписью «Душа компании». Всё, что ты можешь сделать, – это тянуть свою лямку добросовестно, стараясь не скурвиться.

Тех, кто скурвился, Никита не осуждал. Ни в какие кармические бумеранги он не верил, как и в посмертное наказание грешников. Но сам старался не быть скотом по очень простой причине: ему в собственной компании жить еще много лет. Конечно, своим поступкам всегда найдешь оправдание. Но Маевский знал, что голос совести – не отвлеченное понятие. Он существует. Слушать день за днем попреки этого голоса – удовольствие ниже среднего.

Именно по этой причине восемь месяцев назад Никита Маевский, увидев наведенный на старика ствол, не стал пятиться, садиться в машину и уезжать. Хотя мог бы. Дверь была прямо за спиной, и его никто не видел.

И еще потому, что старикан купил два кофе, а не один.

Пожалуй, больше всего тогда, на заправке, Никиту поразило, что он в каком-то смысле был готов к случившемуся. В Казани с ним учился парень, любивший показывать фокусы. Странноватый необщительный чувак. Отчего-то он позволял Маевскому – единственному из всех – присутствовать на тренировках. Ему никак не давался один из фокусов, и Никита сочувственно наблюдал, как тот раз за разом сдергивает с небольшого чемоданчика тканую оболочку и расправляет, молниеносно вставляя в нее каркас и добиваясь полной иллюзии, что в руках у него второй чемодан.

Трюк не получался. Оболочка обвисала, как сброшенная змеиная шкурка. Каркас разваливался на отдельные спицы. Рассыпалось, а не выстреливало конфетти.

Товарищ Маевского так и не освоил этот фокус. Никита увидел его в самом неожиданном месте: на заправке, в исполнении элегантного старика с «дипломатом».

Теперь Гройс, живой или мертвый, был у Калинникова. Его могли уже вывезти и закопать, пока Никита валялся без сознания. Маевскому с самого начала не нравился план, и время показало, что он был прав. Но старик уверил себя, что без союзника им не обойтись.

Хорош союзничек! Вурдалак в погонах.

– Ты не будешь пытать Бурову, – сказал Никита Айнур, прежде чем спуститься в подвал. – Я сам.

– Тебя она не била, – возразила та.

– Всё равно. Ты не должна этого делать.

Они забаррикадировали дверь и окна, обыскали дом и нашли «Осу» Маевского. Пономарев ее даже не разрядил.

Когда Айнур включила свет и толкнула подвальную дверь, он шагнул вперед с оружием наготове на тот случай, если Бурова сумела освободиться. Но та сидела в углу, на матрасе, который недавно занимала Айнур. Расставленные вдоль стены игрушки выглядели, как поистрепавшееся войско, которое выстроилось перед своей предводительницей. Плюшевый сброд.

Изо рта у Буровой свисал мокрый чулок. Она задвигала щеками, пытаясь выплюнуть его.

Маевский восхитился предусмотрительностью Айнур.

– Ну как, вкусно? – спросил он.

Бурова что-то замычала.

– Когда дожуешь, получишь новый.

Наступила заминка. Нужно было допросить ее, но Маевский только сейчас понял, что кое-чего они не учли. Допустим, Айнур устойчива к воздействию гипноза. А он сам?

Если Бурова отдаст ему приказ задушить Айнур, что произойдет?

В глубине души Маевскому казалось, что ничего. Одно дело приморозить человека к месту, а другое – заставить кого-то убить. Однако он уже один раз поплатился за свою самоуверенность. Четыре слова – и его разум превратился во что-то вроде канарейки в клетке. Чирикает себе внутри, прыгает, крылышками машет, но на происходящее вокруг не оказывает никакого воздействия.

У Айнур, видимо, мелькнула та же мысль. Она испытующе смотрела на Никиту.

За прошедшие несколько часов Маевский приобрел еще и долю смирения.

– Я выйду, – сказал он. – Ты с ней поговоришь. На меня рассчитывать нельзя. Извини, но резать ее придется все-таки тебе. – Он положил на пол пакет с ножами.

Бурова всё пыталась выплюнуть кляп и мычала. Челка прилипла ко лбу, от нее разило потом.

В дверях Никита остановился.

– Подожди-ка… – Он прищурился, разглядывая Бурову. – Постой…

– Что такое? – спросила Айнур.

– Рюкзак, – сказал Маевский.

Мычание оборвалось. Бурова резко подалась назад, словно пыталась вдавить рюкзак в стену. Маевскому показалось, что он расслышал хруст.

– Рюкзак?

– Она его постоянно носит с собой. Почему?

Они стояли рядом, плечом к плечу, не сводя глаз с Буровой. Под их взглядами она забилась, и было странно видеть, как толстуха дергается, словно они уже начали прижигать ее калеными ножами, – чего никто не собирался делать.

Руки у Буровой были связаны за спиной (Маевский снова вознес хвалу хладнокровию Айнур), и всё равно у него ушло не меньше пяти минут – пяти минут возни, пыхтения, ее отчаянного мычания и попыток отбиться. Бурова была неповоротлива, но очень сильна, и от отчаяния или ярости сопротивлялась так, что Никита весь изматерился. Она лягнула его в лодыжку и сбросила Айнур, пытавшуюся сесть ей на ноги.

– Я ж тебя порежу, дура! – рявкнул Маевский.

Стоя над ней с ножницами, он пытался извернуться, чтобы разрезать лямку рюкзака. Бурова извивалась, как червяк на крючке. Ножницы пару раз прихватили ее кожу вместе с футболкой. Никита просто отстегнул бы ремень, но чертов рюкзак на стропе не имел ни пряжек, ни застежек. А снять его через голову было невозможно, потому что руки у Буровой оставались связанными за спиной, и ни он, ни Айнур не горели желанием ее освобождать.

Чем больше сопротивлялась Бурова, тем яснее Маевский понимал, что открыть рюкзак необходимо. Если бы не присутствие Айнур, он огрел бы эту стерву чем-нибудь тяжелым. Человеческого в ней было очень мало, а женского – и того меньше. Даже Пономарев вызывал в нем меньшее отвращение.

Он навалился на нее, просунул лезвие под плотно прилегающей к телу лямкой и с силой свел пальцы. Они возились, как бойцы в грязи. Матрас давно уполз в сторону, словно пытаясь избежать этой нелепой потасовки.

Наконец Маевский даже не перерезал, а пережевал ножницами стропу. Рванул рюкзак и быстро отскочил. У него было ощущение, что он сумел вырвать кусок сырого мяса из пасти льва.

Бурова тяжело перевалилась на спину и попыталась встать. Он толкнул ее на матрас и протянул рюкзак Айнур.

– Посмотри!

Девушка извлекла из рюкзака предмет, который Никите показался на первый взгляд мягким чехлом для термоса.

Это и был чехол. Черный, на молнии. Раскрыв его, Айнур издала невнятное восклицание.

– Что там? – нервно спросил Маевский.

Бурова поднялась на колени. От нее исходила физически ощутимая волна ненависти, так что он вытащил «Осу» и нацелил в нее. Казалось, еще одно небольшое усилие – и она сможет расплющить их, сдвинув стены. Глаза у нее выкатились, лицо побагровело, и нелепый свисающий изо рта чулок делал всю картину не смешной, а еще более жуткой.

– Ну ее нахрен, давай выйдем отсюда, снаружи посмотрим! – не выдержал Никита.

– Это матрешка, – странным голосом сказала Айнур.

Он обернулся.

Девушка держала в руках большую матрешку высотой сантиметров в тридцать. Традиционная деревянная кукла, он даже роспись эту узнал – семеновская, им рассказывала о ней учительница рисования в школе и приносила образцы. Три пышных красно-розовых цветка на переднике, желтый платочек, узел с хвостиками. Щеки румяные. Если бы не размеры, это была бы самая обычная матрешка.

Бурова на корточках побежала к ним, страшная, как гигантский таракан. Никита пнул ее в плечо, и она повалилась набок.

– Это, мать ее, матрешка? – Ответ был очевиден, но Айнур кивнула. – А внутри что?

Никто не таскает с собой игрушек просто так.

Айнур разломила первую куклу и вытащила из нее вторую. Из второй – третью. Очень большие матрешки, но всего лишь матрешки.

– Да кокаин там, – сказал Никита, которому очень захотелось, чтобы внутри на самом деле был кокаин, потому что это было бы очень глупо, но вполне естественно. – Она долбаная наркоманка. Видишь, как бесится без дозы?

Половинки матрешек стояли вокруг Айнур на полу и безмятежно улыбались. Вдоль стены сидели вповалку грязные игрушки, пуча искристые глазки. От фантасмагоричности этой картины на Маевского напал нехороший смех, который он задавил усилием воли.

Айнур раскрыла третью и вытащила, к изумлению Никиты, термос. Металлический, не совсем стандартной формы: с небольшим расширением кверху.

– Ты реально с собой горячее молоко, что ли, носишь? – спросил он Бурову. – Айнур, поосторожнее с этой дрянью. Мало ли, вдруг там змея. Или мясо человеческое. С нее станется. Давай лучше я открою.

Айнур покачала головой, открутила крышку и подошла ближе к лампе. Слегка потрясла содержимое термоса. А затем перевела взгляд на Бурову, расширив глаза.

– Да что там такое?! – Маевский сунул ей свою «Осу» и выхватил термос.

Внутри был серый порошок, заполнявший термос на три четверти.

– Только не трогай, – быстро сказала Айнур.

Никита отдернул руку: его первым побуждением и в самом деле было потереть между пальцами содержимое контейнера.

– Это, мать вашу, что за хрень?

Подвал содрогнулся от низкого звука. Маевский не сразу понял, что это такое.

Бурова ухитрилась наконец выплюнуть кляп. Изо рта у нее вырвался мучительный душераздирающий вой. В первую секунду Никита решил, что таким образом она пытается их загипнотизировать. Но Бурова продолжала выть, всем телом подавшись к термосу, не спуская с него глаз, и он догадался, что она сошла с ума.

– Перестань, – сказала Айнур, но Бурова продолжала выть, и она крикнула: – Прекрати! Мы ничего с ним не сделаем!

Вой оборвался. Наступившая тишина ударила Маевского по ушам.

– В каком смысле – с ним? – спросил он. – С кем это – с ним?

Айнур бросила взгляд на термос и снова на Бурову.

– Айнур?!

– Я думаю, это человек.

* * *

Его звали Паша. Пашенька, Павлуша. Павел Буров. Отчество ему не требовалось, потому что отец его ничего не значил, и даже положенной благодарности к нему Марина не испытывала. Хотя, как тот считал, стоило бы. Марина, в отличие от других женщин, была тусклая, серая, злая. Так он позже ей сказал, и когда Марина спросила, зачем же он тогда с ней связался, тот ответил с простодушным удивлением: «Бабу хотелось. Не к проституткам же мне идти. Я, извини, человек порядочный».

Услышав про порядочного человека, Марина вдруг представила, как откусывает ему голову. Хап – и нету. Хрустит ею, точно кочерыжкой, пока его тощее тельце конвульсивно дергается на полу.

Порядочный человек, видимо, что-то такое углядел в ее глазах, потому что вдруг замолчал и как-то мгновенно растворился. Исчез. И из ее квартиры, и вообще. Марина даже не могла вспомнить, откуда он, собственно, взялся.

Да и пес бы с ним. Главное – она заполучила свое. Мальчик зрел у нее в животе. Ее ягодка, вишенка, котик. Врач поставил срок в конце сентября. «И роди богатыря мне к исходу сентября», – так он сказал и засмеялся густым здоровым смехом человека, которого всю жизнь любили. И мама, и папа, и жена, и обе любовницы.

Марина тоже засмеялась. Но у нее смех вышел другой. Слабый, глуховатый. Как предсмертное уханье издыхающей совы.

По тому, как люди смеются, она безошибочно могла определить, любили их или нет. Это не сложнее, чем отличить хромую собаку от здоровой.

Ее собственный смех всегда ее выдавал. И он людям никогда не нравился. Они сами как-то сразу мрачнели, услышав его. Это случалось нечасто, потому что поводов для веселья у Марины не было.

Но услышав про конец сентября, она обрадовалась.

Осень. Счастливое время! Всё вокруг в золоте, еще тепло, она будет гулять с коляской, повесит веревочку с погремушками: красной, зеленой и желтой. Чистые цвета. Пусть Павлуша сразу смотрит на красивое.

Марина не пропускала ни одного приема в женской консультации. Не выкурила ни одной сигареты за время беременности. Ходила в музеи, хотя не понимала искусства. Слушала классическую музыку, хотя не отличала Чайковского от Вагнера. Ее предпочтения не имели значения. Она осознанно превратила себя в инкубатор, в котором созревало ее сокровище. Ее счастье, ее любовь.

Павлушенька.

Она купила гору детских книжек и читала вслух стихи. Подобные звуки мог бы издавать брошенный на необитаемом острове матрос после десяти лет молчания. «Идет… бычок… качается… – выдавливала из себя Марина. – Уронили… мишку… на пол…» Она была похожа на корову, которая доится камнями. Слова падали в подставленное ведро: бдзынь! бдзынь! Смысл стихов, вообще поэзии не давался ей – так же, как и музыка. Но в умных книгах писали, что читать малышу вслух – полезно и хорошо, это способствует развитию детского мозга. И Марина тренировалась. Готовила себя к материнству.

Она могла часами сидеть, уставившись в стену и обхватив живот. Со стороны ее неподвижность показалась бы нездоровой, но Марина всего лишь грезила.

Родится мальчик. Будет расти богатырь. Волосики станут виться на макушке. Он будет говорить: «Мамытька, я тибя юбью».

Он правда будет ее любить.

Вымоленный, выпрошенный у безучастного мироздания, намечтанный сын, чудо маленькое, для которого она будет – целый мир. Мама. Ее никто никогда не любил, никто за всю ее жизнь не пожалел, не приголубил; для всех она была хоть чем-то да нехороша. А для него она будет самая красивая и добрая. Думая об этом, Марина приходила в состояние, для которого у нее, как и для многого другого, не было слов. Она удивилась бы, если бы ей сказали, что это религиозный экстаз.

«Я к нему поднимусь в небо, – повторяла она за случайно услышанной певицей. – Я за ним упаду в пропасть». И видела себя птицей, которая падает и взмывает за своим птенцом, страхуя от падений.

Она расцвела. Ее внутренняя жизнь настолько перестала быть связана с внешней, что она бросила работу незаметно для себя. Просто как-то утром отключила будильник и никуда не пошла. Какие-то деньги у нее были отложены. Впервые в жизни ее доверие к миру достигло такого уровня, что она сказала себе: «Да не пропаду».

Воображаемая жизнь рядом с мальчиком, ее сыном, в какой-то момент стала ярче реальной. В конце концов, происходящее было только подготовкой. Чем-то вроде анабиоза в космическом корабле. Марине предстояло очнуться уже на новой планете, в новом мире.

В этом мире она будет любима.

Она сможет летать.

Сердце ее мальчика перестало биться, когда она была на шестом месяце. Переход от женской консультации до больничной палаты случился так быстро, что Марина не успела ничего осознать.

У нее вызвали роды, и через некоторое время она осталась одна.

Павлушу почему-то никак не несли. Придя в себя, Марина спросила медсестру, где он, но та начала бормотать что-то утешительно-бессмысленное, и Бурова отмахнулась от нее.

Где ее мальчик?

Где ее сын?

Он уже был с ней. Ее непутевая жизнь с ним преобразилась. Допустим, плод умер, как они говорят. Но тогда его должны ей отдать. Почему ее разлучили с сыном?

Марина добралась до заведующей. Горя в ней не было, только тупое непонимание, почему ей никак не отдадут ребенка.

– Женщина, я вам в четвертый раз повторяю: плод был нежизнеспособен. – Пожилая заведующая очень тщательно артикулировала каждое слово и особенно четко, по слогам выговорила «нежизнеспособен». – Вы нас так обвиняете, словно мы врачи-убийцы. Мы вообще-то жизнь вам спасли. Вы нам должны спасибо сказать. Нервная система у вас, я вижу, не ахти. Вы себе хотите психику сломать?

Марина сквозь слой окутавшей ее ваты чувствовала и отвращение заведующей, и ее усталую брезгливость. Никакой жалости эта старая высушенная сука не испытывала к таким, как она.

– Из меня кусок вырвали, – сказала Бурова, пытаясь косноязычно объяснить, что от нее с исчезновением сына осталась где-то одна десятая прежней Марины.

Пустой улей без пчел. Раковина не просто без жемчужины, но и без моллюска.

– Прекратите истерику! Никто из вас куска, как вы выразились, не вырывал. Обычная процедура. Что вы блажите…

– Я хочу, чтобы отдали мне моего ребенка, – проговорила Марина. – Павлушу.

Она надеялась, что, выдав имя, сумеет вызвать в заведующей хоть немного жалости. Но у той перекосило лицо.

– По российским законам человеком считается плод, родившийся не раньше двадцать второй недели беременности, весом не менее пятисот грамм и ростом не менее двадцати пяти сантиметров. Всё остальное – биологические отходы. Вы меня слышите, женщина? Это не я это слово придумала, оно в инструкциях записано. Абортивный материал, например, – это отходы. И подлежит утилизации.

– Вы моего сына… утилизировали? – недоверчиво спросила Марина.

Всё это время ей казалось, что она никак не может подобрать правильные слова. Надо еще немного постараться, приложить усилия – и ее поймут. Заведующая наконец-то осознает, что они наделали, и вернет ей Павлушу.

И вдруг она сама услышала, что ее слова не имеют смысла. Слабые капли, едва шелестящие по стеклу. Чтобы что-то изменить, они должны звучать иначе.

Значение имели не сами слова и не порядок, в котором она их расставляла, а заряд каждого из них. Всё это время она швырялась стрелами вместо того, чтобы наконец натянуть тетиву.

Ненавистью, которая захлестнула Марину, можно было выжечь город дотла. И одновременно она с изумлением осознала в себе нечто вроде вспышки любви к старухе, брезгливо цедившей про утилизацию и отходы. Благодаря ей она прозрела.

Руки налились тяжестью. В голове ударил глухой колокол: бам-м-м-м-м-м! Звук растекся по ее телу черной волной, опалил изнутри, разъел ее плоть. А затем что-то произошло, и она, вернувшись к жизни, стала едина в трех ипостасях: лава, пепел и дым. Из самой себя, из лавы, дыма и пепла Марина сформировала стрелу, больше похожую на заостренный таран.

– Слушай меня, – сказала Марина, и стрела вспорола сухой воздух. – Слушай внимательно, надо меня послушать, послушать и послушаться, так будет лучше, будет хорошо.

Заведующая начала кривить губы, и тогда таран с размаху ударил в нее.

Глаза заведующей остекленели.

– Поднимайся, – сказала Марина, и старуха покачнулась. – Поднимайся, старая тварь.

Она сказала заведующей, что нужно сделать. Та звонила, отдавала распоряжения, подписывала документы… В конце концов Марина получила Павлушу. И кроме того, свидетельство, в котором удостоверялось, что ее ребенок после рождения прожил семь суток.

Это давало Марине возможность кремировать сына и похоронить.

Первый пункт она выполнила. Второй и не собиралась.

Павлуша остался с ней. Марина уже позже догадалась, что заведующая была ни при чем: ее дар прорезался благодаря Павлуше. Это он помог ей – солнечный мальчик, ее прекрасный сын.

С тех пор Павлуша сопровождал ее повсюду. Ее ангел помогал ей с небес и одновременно был всегда рядом. Без него Марина оказывалась беспомощна. Она обрела голос, когда пыталась вернуть Павлушу, и голос оставался с ней только до тех пор, пока мальчик дремал у нее за спиной.

* * *

Первый час Маевский дергался. Ему казалось, это какая-то военная хитрость. Бурова их заманивает, усыпляет бдительность. Вот-вот обернется, откроет рот – и случится с ними то же, что с моряками, зачарованными сиреной.

Хотя на сирену-то она походила меньше всего. Брось ее в воду – пойдет ко дну, как обломок скальной глыбы.

Но ничего не происходило. Она сидела, шла на кухню, пила воду, и всё это механически, как неживая. Только глаза – припухшие, мутные – не сводила с рюкзака за спиной Айнур.

Никита не сомневался, что Бурова и без всякого гипноза способна зарезать их обоих. Или навалиться всей тушей и просто задавить. Она его пугала больше, чем Пономарев. Тот был нормальный псих, а эта – необъяснимое явление. В голове не укладывалось, что еще день назад он считал ее безобидной. Так что стяжку он проверял каждые полчаса, в туалет ее водил под конвоем, и бутылку, из которой они ее поили, сам держал в руках. Причем каждую секунду был настороже, чтобы она его не цапнула.

Маевский ждал подвоха.

А вот Айнур выглядела… нет, не расслабленной. Расслабленной она не выглядела никогда. Но она как будто обрела цель и четкое понимание, как к ней идти. И этот путь ее ничуть не пугал. Чего не скажешь о Маевском, который не мог поверить, что они собираются сделать это.

В контейнере находился Павлуша. Это тоже выяснила Айнур. Ей по какой-то причине казалось важным узнать, как звали несчастного ребенка, прах которого эта полоумная бабища таскала за собой, и Никита сначала пытался вмешаться, а потом понял, что только на Айнур с ее вопросами Бурова и реагирует. Страшное было это зрелище: сумасшедший человек, который на их глазах проваливался в еще большее сумасшествие. Пробивал дно безумия и нырял еще глубже.

– Павлушу отдай, – низким невыразительным голосом говорила Бурова.

– Павлуша рядом, – отвечала ей Айнур, не оборачиваясь. – С ним ничего не случится.

– Отдай.

– Замолчи. Иначе я его в раковину высыплю.

Бурова на некоторое время затыкалась, а затем этот диалог повторялся снова. Каждый раз Айнур изобретала для Павлуши новую жестокую участь. Бедному праху поочередно грозило быть смытым в унитаз, высыпанным в миски соседских собак, развеянным над пожарным прудом и – этот вариант больше всего ужаснул Маевского – быть замешанным в тесто и испеченным на сковороде. «И учти, что съешь эти блины не ты», – очень жестко закончила Айнур. Никита чудом удержался, чтобы не спросить: «А кто?»

Но пока это работало. Бурова назвала им код телефона. Заверила, что Пономарев не появится до утра. А самое главное, рассказала, о чем они с ним говорили, когда тот звонил в последний раз – всего час назад.

– Ваш старик не вышел из дома. Машина Калинникова выехала куда-то, кто внутри – неизвестно. Сам он, скорее всего. Куда поехал, не знаем. Рук у Саши не полторы тысячи. Он обеспечил слежку за домом. Машина – другое дело. Ее не брали в расчет.

Маевский отвел девушку в сторону и, поглядывая из коридора за Буровой, тихо сказал:

– В принципе, ничего нового мы от нее пока не услышали. Если бы Калинников отпустил Гройса, он бы со мной связался. Мы с ним даже обговорили условный код, чтобы коротко обозначить, что происходит. Но он не позвонил. Либо его сразу убили, еще до того, как он слово успел сказать… Либо он пытался договориться, но ничего не получилось.

– Может быть, это его на машине вывезли?

– Может, – мрачно согласился Маевский. – Это было бы логично. Чтобы при обыске не обнаружили в доме тело…

Оба помолчали.

– Машину может патруль остановить, – проговорила Айнур.

– В смысле?

– Гибэдэдэ. За нарушение. Или просто так, для проверки.

– Да никто его не будет проверять, ты чего… Эти номера на всех постах до Москвы давно выучили наизусть.

– Но что-то могло пойти не так, – упорствовала Айнур. – Прикажут открыть багажник, а там труп. Выйдет нехорошо.

– Ты фильмов пересмотрела, прости, – устало сказал Никита. – Никто ничего не прикажет. Сунут пятеру в рыло, если попадется слишком ретивый гибэдэдэшник, – и дальше поедут, на мусорный полигон.

– Ладно, – согласилась Айнур после недолгого молчания. – Если убили, проще вывезти. А если живой, проще держать внутри.

Только тут Маевский понял, что у нее что-то есть на уме. Он внимательно посмотрел на девушку. Бурова пошевелилась, и Никита чуть не подпрыгнул.

– Она нас не тронет, пока урна с прахом у меня, – тихо сказала Айнур.

– Откуда ты знаешь? А если она просто набирается сил?

Вместо ответа девушка потрясла перед ним рюкзак, точно погремушку. Маевскому, у которого нервы были на пределе, почудился стук костей внутри, и его передернуло:

– Прекрати, бога ради!

– Вот ее сила!

– Как ты поняла, что это прах?

Айнур смерила Маевского удивленным взглядом:

– Ты праха, что ли, раньше не видел?

Не видел, хотел сказать Никита, как бы я мог его видеть, когда и бабушку, и дедушку, и Саню с Лехой хоронили в земле, а от Макса даже тела не осталось. А вот откуда у тебя такие познания – это вопрос. Он подумал о Веронике, которая написала: «Давай считать, что я умерла», и ему долгое время не давала покоя эта фраза. «Давай считать…» Нет, давай не будем так считать, давай поговорим как взрослые люди, неужели я хотя бы этого не заслужил, сказал бы он, если б было кому.

– Никита, ты чего?

Он поразился, какое юное у нее личико. Перед глазами еще стояло лицо Вероники, взрослое и прекрасное, он в жизни не видел бабы красивее… Айнур рядом с ней выглядела бы замарашкой. Замарашка смотрела на Никиту: обветренные губы сомкнуты, лицо серое то ли от усталости, то ли от той дряни, которую ей вкололи… Но держалась она стойко, как солдат.

– У тебя ведь есть какая-то мысль, – сказал он. – Я же вижу. Не хочешь поделиться?

Айнур помолчала, собираясь с силами, а потом рассказала, что она придумала.

Маевский решил было после всего увиденного, что утратил способность удивляться. Она лопнула с тихим звоном, когда Айнур извлекла из чехла первую матрешку. Простодушные розовые бутоны, нарумяненные щечки и завитки на платке – вот что доконало Маевского.

Между прочим, Айнур вернула урну внутрь этих трех хранительниц. Могла бы просто так засунуть ее в рюкзак. Но она под тяжелым взглядом Буровой закрывала матрешек одну за другой, причем еще и следила, чтобы рисунок совпал.

Оказалось, что удивление никуда не делось. Маевский так изумился, что у него даже слов не нашлось.

– Айнур, это невозможно, – сказал он наконец.

– Почему?

– Потому что… – Он бессильно помахал в воздухе рукой и спохватился, что в ней по-прежнему зажата «Оса». – Да блин… Потому что она не может действовать без своего Павлуши, – нашелся он. – А вернуть ей Павлушу мы не можем! Она сразу нас положит мордой в пол.

Айнур сосредоточенно покивала. Он буквально чувствовал, как ее маленькие острые мысли ищут выход из лабиринта. Эти стены для нее не были непреодолимыми. А если бы и были, она прогрызла бы себе путь.

– Ты осознаешь вообще, что нас там грохнуть могут как нефиг делать? – тихо спросил Маевский.

Она кивнула и отмахнулась, как от чего-то малозначимого. Какую-то новую идею Айнур явно нащупала, потому что вернулась в кухню и придвинула табуретку к Буровой.

– Михаил Степанович у Калинникова. – Айнур не стала тратить времени и сразу перешла к делу. – Мы его оттуда вытащим. Ты нам для этого нужна.

Бурова смотрела на нее не мигая.

– Надо загипнотизировать охрану. Войти внутрь. Отыскать Гройса. Вывести наружу. И чтобы мы уехали. Все. Тогда получишь Павлушу обратно.

Глаза Буровой по-прежнему напоминали два тухлых болота, но теперь в них мелькнуло подобие жизни. Словно под слоем ряски сверкнул малек, серебристая иголочка.

– Я без сына не могу… – начала она.

– Придется, – прервала Айнур. – Рюкзак останется у меня. Если ты не сможешь сделать того, что нам нужно, Павла больше не увидишь.

Бурова осела еще сильнее, расплылась, как куча подтаявшего грязного снега.

– Невозможно.

– Ты раньше не пробовала, – уверенно сказала Айнур.

Еще одна рыбка в илистой грязной воде. Мгновенный росчерк чешуи.

Маевский осознавал, что если Айнур права, они своими руками вручают Буровой оружие против самих себя. Никакого Павлушу они, естественно, не отдадут, но если та научится вводить в гипноз и без него, участь их незавидна. «Да она по-любому незавидна, – оборвал себя Никита. – Что ты разнылся».

Один черт кто-нибудь доберется до них, не Католик, так Калинников.

* * *

Когда шлагбаум отъехал вбок, Маевский удивился. В глубине души он был уверен, что транспондер не сработает. Это была магия Гройса, и действовала она только рядом с ним. Но Гройс неизвестно где, а они – тут, в «мерседесе», медленно катятся по дороге, и даже сонный охранник на въезде не провожает их взглядом.

Бурова сидела рядом с Никитой. Айнур с Павлушей – сзади. Он так и подумал: «Айнур с Павлушей», и, поймав себя на этой мысли, вздрогнул.

Бурова больше не единственный псих тут.

Они все чокнутые.

Им пришлось, само собой, развязать ей руки. Была бы воля Маевского, он бы ее посадил на строгач, как алабая. И током бы еще шарашил время от времени. Вместо этого они ее освободили, и всю дорогу Бурова растирала запястья. Медленные однообразные движения нервировали Никиту.

Но Бурова вела себя спокойно. Смотрела в окно. Как-то проявила себя только раз, когда Маевский включил радио, чтобы не ехать в давящей тишине, и она без единого слова его выключила.

Ну и ладно, покладисто сказал он себе, тишина так тишина.

Рассвело только час назад. В поселке пели птицы, солнце било прицельно Маевскому в глаз, в загоне для лошадей никого не было. Прекрасная утренняя пустота. В такие часы хорошо сидеть с удочкой над затуманенной водой. Выкуривать первую сигарету на балконе. По лесу идти, помахивая пустой корзиной. Что угодно хорошо делать, кроме того, что делали они.

– Ты из этого парка ее увез? – неожиданно спросила Айнур.

Никита встрепенулся.

– Ага… Только мы выходили с другой стороны, чтобы…

Он взглянул на Бурову и прикусил язык. Та выглядела погруженной в свои мысли, но трепать лишнего перед ней незачем.

Калинникова оказалась хладнокровной старушкой. Может, привыкла черт знает к чему за столько лет жизни с сынком-бандитом. «Нет, Калинников мать оберегал, – возразил себе Маевский. – Его разборки ее никак не затрагивали. Она, поди, до сих пор убеждена, что мальчик занимается благотворительностью. А девки-азиатки – это подопечные его фонда “Рука дающая”».

За себя она не беспокоилась, а вот песика прижимала к груди тревожно, точно малое дитя. Гройс в очередной раз оказался прав. В том, что Никита не причинит им вреда, ее окончательно убедили не его многословные заверения, а две пластиковые миски: одна для сухого корма, другая для воды. От корма Калинникова отказалась: «У Рафаэля специальное диетическое питание». А вот попить шпица отпустила. «Две миски за сто пятьдесят рублей – лучшая психотерапия для жертв похищения», – про себя сказал Маевский, наблюдая, как старушка понемногу расслабляется.

Он свернул в переулок. При виде сказочной избушки-терема сердце у него заколотилось. Они всё поставили на то, что Калинников не вернулся из ночной поездки.

А если он и не уезжал?

Самоубийственная их затея.

– Приготовились, – сдавленно скомандовал он.

Айнур что-то сказала на уйгурском – он не разобрал ни слова. Бурова, когда машина остановилась, полезла наружу медленно, как тесто из кастрюли. Она выбиралась так долго, что Никита заподозрил уловку. Но Бурова наконец выпрямилась, вытерла пот со лба и кивнула на ворота.

«Избушка-избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом», – про себя сказал Никита. Его отчетливо потряхивало – возможно, от утренней прохлады.

Он насчитал в пределах видимости восемь камер над забором. Они были похожи на змеиные головки.

Бурова враскачку подошла к воротам и нажала на кнопку переговорного устройства. Айнур и Маевский замерли у нее за спиной.

– Слушаю вас, – отозвался мужской голос в динамике.

Маевский догадывался, что уже на этом этапе они потерпят поражение. Это был не худший вариант. Однако он не ожидал, что всё произойдет так быстро.

– Поговорить бы мне с тобой, – сказала Бурова. – Поговорить бы, солдатик, посмотреть на тебя, себя показать…

– Женщина, еще раз побеспокоите – вызову поселковую охрану, – равнодушно сказали в ответ.

Какой бы силой Бурова ни обладала, через домофон ее голос не мог воздействовать. Маевский ощутил странное удовлетворение. Хоть что-то у этой бабы не получается.

Не надо было возвращать Калинникову его мать. Он сразу предложил это Гройсу. «Я ее на вас обменяю, вы понимаете или нет?» – «Я-то понимаю, а вот ты, сударь мой, не представляешь, что сделает с тобой Калинников. Он подобного шантажа не позволит и обменивать на меня свою мамашу не станет, уж поверь. А тебя найдут в два счета и выпотрошат. Наша единственная возможность – показать, на что мы способны, но не использовать его мать как оружие».

«Ну как, Михаил Степанович, показали?» – мысленно спросил Никита.

Над теремом, от которого в глубине участка виднелась только крыша, покачивались березы. В ветках кто-то оживленно трещал и насвистывал. «Дрон, стопудово», – зло подумал Маевский.

– Валим, – коротко сказал он.

Бурова сделала два шага к машине, припаркованной на обочине, обернулась к теремку и громко нараспев заговорила, почти запела:

– Идет мальчик золотой, идет за водой, не оступается, прямо идет, по дороженьке, по реченьке, по реченьке, по теплой водичке.

«Как Иисус, что ли?» – мелькнуло у Никиты.

Он открыл дверцу, но Бурова продолжала блажить, обернув лицо к березам:

– Несет водичка Петеньку, несет-несет и вынесет… Идет мой голубчик, идет моя радость, ко мне идет, к мамоньке своей родной…

Маевского шатнуло вперед. В голову вплыла страшная, как шаровая молния, мысль, что он очень давно не видел маму, так давно, что она могла умереть за это время. Никита был у родителей месяц назад, и какая-то часть его сознания это понимала, но это было абстрактное понимание, рассудочное. Чувства говорили другое.

– Сердечко мое, – громко позвала Марина, – кровушка моя, течет ко мне кровушка, прямо в сердечко мое, чтобы билось мое сердечко, не умирало…

Что-то щелкнуло. Дверца слева от ворот открылась. В проеме показался парень возраста Маевского, белобрысый, конопатый, и уставился на Марину круглыми, как пуговицы, голубыми глазами.

Как только Никита увидел его, шаровая молния рассосалась. Он подошел к Буровой. Отвлекать ее нельзя, и он надеялся только, что она помнит его предупреждение: охранник будет не один. Второй либо отдыхает в будке, либо пасет периметр.

Белобрысый замер в прострации, и они втроем приблизились к калитке: Никита и Айнур прятались за широкую спину Буровой, как дети за воспитательницей. Маевский сразу увидел, что был прав насчет второго охранника. Этот второй, зевая, стоял на пороге будки, заложив большие пальцы за пояс. Он был старше, мордастее и, на взгляд Никиты, вчетверо опаснее первого. Того-то салагу Бурова позвала через забор – и он потянулся на голос, как ребенок за дудочкой Крысолова. А этот явно спал, но проснулся и выполз проверить, что происходит.

– Солдатик, мне бы старшого твоего, – мягко сказала Бурова, – поговорить бы с ним, словечко ему сказать, золотое слово, ласковое, теплое, он обрадуется и наградит тебя, денег даст и отпустит в дорогу дальнюю, ты ведь хочешь в дороженьку, так хочешь, что ножки чешутся…

Маевский помнил, что у них двадцать минут. Если очень повезет. Если все пойдет как надо. Если Бурова нигде не собьется и в них не пальнут из-за угла, разглядев по камерам, что за безобразие тут творится.

Шея у Буровой покрылась каплями пота, а волосы на затылке взмокли. Никита не знал, трудно ли удерживать под гипнозом двоих сразу, они с Айнур ни о чем ее особо не расспрашивали, просто обозначили задание – и Бурова его выполняла.

– Серега, подойди, ты нужен, – сказал в рацию мордастый.

Рация не стала задавать вопросов, хотя голос у мордастого был так себе: медлительный и сонный. Он тянул слова, как обкуренный, и будь Маевский Серегой, он прибежал бы рысью, чтобы разобраться с подчиненными.

Но Серега вывернул из-за угла и пошел к ним ровно, бодро, однако без малейшей спешки.

Он прошел мимо дома, и Маевского поразила толщина бревен, из которых был сложен терем. Он помнил, что эти бревна везли черт знает откуда… Но когда рядом оказался человек и стало видно, что если подвесить его горизонтально, он будет вдвое тоньше каждого бревна, – а ведь это был довольно крепкий плечистый мужик, – так вот, когда Маевский отчетливо это увидел, он вдруг разозлился. «Срань какая, – подумал он в адрес отставного генерал-майора, – лес ему везли, суке, через всю страну…» Было что-то оскорбительное в том, что березы шелестели над головой, заливалась какая-то пичужка и белоснежные наличники выглядели как глазурь на свежем прянике. Сказочное это было место. А обосновался в нем мерзкий паук Калинников. И где-то в глубине своего убежища держал Гройса.

Гройс представился Никите обмотанным, точно Фродо, липкой паутиной, подвешенным за ноги к потолку и с белым мертвым лицом. Поэтому, когда плечистый Серега, увидев их троицу возле будки, замедлил шаг, Никита выступил навстречу. Он шестым чувством понял, что расстояния между Серегой и Буровой недостаточно; что Бурова устала, что силы ее на исходе, и еще она, кажется, намылилась в обморок. Всё это Маевский обострившимся чутьем распознал в какую-то долю секунды и, подстегнутый злобой, сказал в полный голос:

– Ты, ептыть, может, еще приляжешь? А мы тебя подождем. И Григорий Иванович подождет! У него ж времени-то вагон.

На Серегу упоминание имени начальства вкупе с раздраженной интонацией гостя произвело то впечатление, на которое Маевский и рассчитывал. Никита был сыном военного, учился на военного и год добросовестно отслужил. Он знал этих людей. В драке против Сереги он не выстоял бы и минуты. Но рот Маевский успел открыть первым, и начальственные нотки, сыгранные им очень точно, сложились в правильную музыкальную фразу.

Теперь он был не мутным чуваком с двумя непонятными бабами в довесок, а посланником воли Григория Ивановича.

За распахнутой калиткой стоял белобрысый салага. Второй охранник сидел в будке возле окна. Видимых признаков опасности не было, и Серега ускорил шаг.

За эти десять шагов Айнур встала ближе к Буровой, буквально подпирая ее, и повернулась так, чтобы рюкзак прижимался к Марининому плечу. Маевский стоял перед ними, не сводя с Сереги немигающего взгляда.

Старший смены начал подозревать неладное, когда до их троицы оставалось восемь шагов. Еще три он прошел по инерции, отмечая странную неподвижность обоих охранников. Они должны были обернуться к нему. Собственно, и доложить тоже должны были они…

Рука его скользнула в кобуру, и тогда Бурова отодвинула Маевского и заговорила.

В доме оказалось много людей. Вот уж чего Никита никак не ожидал. Он думал, что самое сложное – убедить старшего смены. Но теперь это стало похоже на долбаный квест. Они шли уже вчетвером, охранник – первым, они – выстроившись за ним в цепочку, и ловили взгляды встречных.

Восемь человек охраны, сказал им Пономарев.

Здесь было вдвое больше.

«Господи, старуху бы не встретить», – с ужасом подумал Никита. Он совсем забыл, что где-то в теремке обитает мамаша Калинникова со своим шпицем. У нее очки с диоптриями, между прочим. Она его опознает враз. И Бурова им не поможет, потому что Бурова была занята Серегой, не переставая что-то бормотать ему всю дорогу. Если первых двоих охранников она словно огрела дубиной, то третьего ей приходилось постоянно тыкать острой палочкой, чтобы он шевелился.

Они шли быстро, и Никита ловил на себе взгляды встречных – подтянутых мужиков в черной форме. Что будет, если хозяин берлоги вернется, он старался не представлять.

Серега открыл какую-то дверь, за ней оказалась лестница, и они стали спускаться вниз, все четверо. Айнур держалась возле Буровой как приклеенная. Маевский буравил взглядом кобуру на поясе охранника. Он бы вытащил его ствол от греха подальше, но боялся, что даже это движение порвет нить заунывного бормотания, на которой Бурова подвесила Серегу.

Они шли долго. По прикидкам Маевского, они уже находились где-то в районе парка. «Мы кругами ходим», – толкнула его жутковатая мысль. Под этой берлогой кротовые норы, змеиные ходы, и ведут они их спиралью, все глубже и глубже…

Старший остановился перед металлической дверью.

– Открывай, миленький, – устало попросила Бурова.

Как только охранник отпер дверь, Маевский втолкнул Марину внутрь. Включил свет – и увидел на полу маленького, как ежик, Гройса. Волосы у старикана натурально стояли торчком. Но он был живой. Живой! И не отрывал взгляда от Буровой.

Айнур подпрыгнула и собиралась что-то крикнуть, но шестое чувство, которое всё это время вело Маевского, заставило его схватить ее мертвой хваткой чуть повыше локтя. Нельзя сейчас кричать. Нельзя издавать ни звука.

Охранник стоял у двери, покачиваясь. Взгляд у него был направлен внутрь, как будто он слушал в наушниках любимую музыку. Никита понимал, что это состояние у него ненадолго.

Но главное – Бурова выдохлась. Совсем, безнадежно. Маевский видел, что она на грани обморока. Жилки на висках у нее посинели и пульсировали, как сигнальные лампочки. Она еле шевелила губами и то и дело заваливалась вперед. Он уже трижды ее ловил.

Если она бухнется в обморок на обратном пути – их накроют.

– Скажи охраннику, чтобы вывел нас, – шепнул он Буровой.

Та не двинулась, и он повторил с нажимом:

– Говори…

Марина заворковала про обратный путь-дороженьку, и Маевский метнулся к старику, поднял его. Гройс был легкий, как сухая ветка.

– Живо, – едва слышным шепотом приказал Никита.

Охранник стоял у двери, и он вытолкал сначала Гройса, затем Айнур и обернулся к Буровой. В руке у него была «Оса».

– Назад, к стене.

Она послушалась, и он закрыл дверь снаружи.

Айнур и Гройс ждали его в коридоре.

– Уходим, – одними губами сказал Маевский.

Айнур сняла со спины рюкзак и взялась за ручку двери. Никита схватил ее за плечо и развернул к себе, всем лицом сигнализируя: «Ты с ума сошла?!» Молчаливая их возня продолжалась недолго. Охранник пошевелился, и стало ясно, что время вышло.

Айнур открыла дверь, швырнула рюкзак с Павлушей внутрь, точно гранату, и задвинула засов.

– Идем, – сказал Никита охраннику.

Несколько секунд тот стоял, точно робот, не принимающий команд от посторонних. А затем включился.

Шли быстро, и всё равно Маевскому казалось, что они еле плетутся. По лестнице он просто затащил Гройса на себе, как альпинист переломавшего ноги товарища. В одном из коридоров старик вдруг метнулся в сторону, проворно, как мышь. Был Гройс – и нету.

Никита не успел испугаться. Старикан очень быстро возник снова, и стало ясно, что метнулся он не мышью, а коршуном. В когтях он тащил, как украденного из стада ягненка, белого померанского шпица.

Им вслед оборачивались, но авторитет старшего смены, похоже, был непререкаем. Они рассчитали правильно. Вот только действие волшебного порошка, как в сказке, вот-вот должно было закончиться. Охранник двигался, но Маевский помнил об ограничении в двадцать минут. С той секунды, как Бурова завела свою песню перед забором, прошло девятнадцать.

Гройс споткнулся и чуть не выронил пса. Представив, как тот завизжит, переломав лапы, Никита выхватил у него собаку и зажал под мышкой. Он предпочел бы иметь руки свободными. «В крайнем случае шпицем буду отмахиваться».

Они пересекали двор. Он уже видел перед собой открытую калитку и силуэт второго охранника, так и торчавшего в будке… Простые приказы застревают в памяти дольше, как объясняла Бурова. Им оставалось пройти совсем немного, как вдруг сопровождающий сбился с шага. Его понесло не к калитке, а наискось. Охранник споткнулся о ступеньку, вздрогнул и выпрямился.

– А ну бегом! – зашипел Никита.

Он чуть не зарядил шпицем в морду Сереге, который так не вовремя очухался. В последний миг передумал: на ходу сунув пса Айнур, подхватил старика под локоть и потащил его, загребающего ногами, к спасительному проему. Белобрысый так и стоял, где они его бросили, но при виде их троих, вывалившихся наружу, замигал.

– Чего стоишь, в подвале горит! – заорал Маевский ему в лицо. – Тащи аптечку! Там стекло взорвалось!

Три секунды замешательства. Никите больше и не требовалось. Он уже слышал перекличку встревоженных голосов из-за забора. Айнур толкала дверцу вбок и никак не могла справиться: ей мешал пес. Маевский забросил Гройса, точно куль с сеном, на переднее сиденье, вслед за ним запихал туда же Айнур, бросился к водительской дверце и рванул с места. Несчастного шпица отбросило в салон. У Гройса, прижатого сверху девушкой, голова мотнулась, как у подстреленного, и несколько жутких мгновений Маевский был убежден, что старика только что убили на его глазах. Но когда он промчался по лежачим полицейским, подпрыгивая, Гройс неожиданно закряхтел.

– Всю задницу отбил… Где там моя собачка?

Айнур переползла назад. Глаза у нее были такие же, как у шпица: черные и круглые.

– К черту… вашу… собачку… – Никита чуть язык не прикусил на очередном подскоке. – Нас на выезде возьмут за жопу!

Шлагбаум поехал в сторону, но на полпути остановился. Охранник замельтешил в дверном проеме, второй что-то орал из окна… Вильнув, Маевский обогнул шлагбаум, чиркнув по нему бортом, и вырвался на шоссе.

Десять минут ехали в тишине.

– А если вы хозяйского пса утащили? – сказал наконец Никита, когда выровнялись дыхание и сердце.

– Беляшик это, – отозвался старикан. – Что я, Беляшика не узнаю?

– А как вы их различаете?

– Сам подумай: Беляш и Рафаэль.

– Один с котятами, другой с орешками? – пробормотал Маевский.

– Один – простодушный трудяга, другой – эстет и сибарит, – невозмутимо пояснил старик. – Айнур, подай мне его, голубчика, будь так добра…

Он пристроил шпица на коленях, устроился поудобнее и задремал.

* * *

Утро московское, раннее майское утро было прекрасно. По переулку катился церковный звон, глаза слепило от сверкания стекол, и крыши лежали чистенькие, как свежие носовые платки.

Михаил Гройс выполз на балкон с чашкой кофе, но был согнан оттуда взбешенным Маевским. «Мы вас не для того тащили от Калинникова, чтобы вас снайпер отсюда снял!» – «Ну какой снайпер, Никитушка, побойся бога…» – вяло отбивался Гройс. Кончилось тем, что он неловко двинулся и локтем смахнул чашку. Осколки лежали на полу, прозрачные, как кусочки слюды. У Гройса кольнуло сердце. Повернувшись к Маевскому боком, чтобы не перепугать его, Михаил Степанович проковылял в гостиную и растянулся на диване.

В соседней комнате Айнур чистила клетку Прохора. Маевский на балконе сметал бывшую чашку в совок.

Гройс на секунду закрыл глаза, подумал: «Живые», – и провалился в солнечный омут, заполненный светом.

Когда он очнулся, часы показывали двенадцать. В кресле, безжизненно свесив руку, спал Маевский. Из-за игры тени и света на его лице он казался взрослым и уставшим, как солдат, вернувшийся с войны. Возле книжного шкафа на полу лежала на коврике Айнур. Гройс перепугался бы за нее до полусмерти, если бы не видел, что коврик принесен из ее комнаты и расстелен обдуманно, в тени, и спит она, вытянувшись, как кошка, а в ногах у нее свернулся белый шпиц.

Вместо того чтобы разбрестись по своим комнатам, они притянулись сюда, к нему. Маленький отряд, который в отчаянной вылазке спас командира.

«Ты не командир, а мерзавец, – сказал себе Гройс. – Мститель недоделанный».

Телефон его остался у Калинникова. Гройс осторожно сел. Каждая косточка в теле ощущалась не на своем месте. Возле изголовья на стуле стояла бутылка с водой, и он напился, чувствуя, что расправляется изнутри, как надувной матрас.

Итак, его план не сработал. Он не сумел перетащить Калинникова на свою сторону. Не сумел заручиться его поддержкой и освободить Айнур. «Это – в минусах, – сказал себе Гройс. – Что в плюсах?»

Все живы. Никто серьезно не ранен. Все на свободе.

Ночь в подвале все-таки не прошла даром: стоило ему встать, стены комнаты пришли в движение.

– Когда состав на скользком склоне, – пробормотал Гройс, плюхнувшись обратно на диван.

В конце концов он на негнущихся ногах доковылял до стола и включил ноутбук.

«УБИТ ВИКТОР ДОМБРОВСКИЙ»

Эта новость шла второй в списке после сообщения о жертвах землетрясения в Таиланде.

Гройс издал невнятный звук и щелкнул мышью.

«Известный предприниматель и медиамагнат застрелен на пороге своего дома сегодня утром».

Гройс принялся листать новостные сайты, выуживая крохи информации.

в семь сорок девять

четыре пули

умер в машине скорой помощи

нападавший скрылся

Калинников не стал образовывать коалицию с Гройсом. Он просто прикончил своего врага.

Словно почувствовав его состояние, Маевский поднял голову. В следующий миг он уже, кажется, был готов бежать и драться.

– Что? Что такое?

– Домбровский мертв. – Гройс глубоко вздохнул и зачиркал зажигалкой над трубкой, пока не сообразил, что в ней нет табака. – Застрелен возле собственного подъезда.

– Вот черт, – выдохнул Маевский. – Елки, поверить не могу… Сдох, гад!

– «Генеральный директор телекомпании “Гроза” каждую среду и субботу посещал спортивный центр неподалеку от своего дома. В специально разработанный для него комплекс входило три часа плавания, час занятий с тренером и час детокс-процедур. Пятидесятипятилетний Виктор Домбровский, по свидетельствам очевидцев, этого распорядка придерживался неукоснительно, и поэтому находился в лучшей своей спортивной форме. Убийца расстрелял его в упор по пути в спортивный центр и прервал на взлете жизнь…» Что они пишут – это уму непостижимо! На взлете! В лучшей спортивной форме! Ты подумай…

– Он точно помер?

– Фотографиями завален весь Интернет, и все новостные агентства уже сообщили.

– А вдруг воскреснет?

Гройс глубоко вздохнул.

– Маловероятно. Однако преждевременно, голубчик мой, радоваться. Раньше мы собирались бегать от Домбровского, теперь придется от Калинникова.

Их голоса разбудили Айнур. Узнав о том, что произошло, она сначала испугалась, а затем на нее навалилось безмерное облегчение. Хозяйской руки, управлявшей Буровой и Пономаревым, больше нет.

Айнур не обольщалась тем, что гипнотизершу они оставили запертой в подвале у Калинникова. Она своими руками бросила ей контейнер с Павлушей. Конечно, Никита был прав. Стоило бы оставить урну себе. Получили бы кнопку прямого управления Мариной.

Но в последний момент Айнур поняла, что не может этого сделать. Она помнила жуткий вой и захлебывающиеся рыдания. Видела чертовых матрешек. Запереть Бурову в подвале, а Павлушу забрать с собой было разумно. И совершенно бесчеловечно.

Но теперь можно выдохнуть. Буровой будет не до них.

– Завтрак сделаю, – решила Айнур. – Или уже суп разогревать, Михаил Степанович?

Маевский, когда схлынул первый приступ эйфории, осознал, что старикан прав. Гройс для Калинникова – опасный свидетель.

– Везет же вам на отмороженных, – в сердцах сказал он. – Короче, вас надо прятать и вывозить отсюда. Калинников рассусоливать не станет.

– Михаилу Степановичу нельзя ехать голодным!

– Айнур, не обедать надо, а вещи собирать.

– Да подожди ты с вещами, – отмахнулся Гройс.

– Омлет или суп? – терпеливо повторила Айнур.

– Вы понимаете или нет, что Калинников сейчас начнет избавляться от свидетелей? Единственная ниточка от Домбровского к нему – это вы. Он поэтому вас и держал у себя в подвале. Валить надо, срочно.

– Без обеда никто никуда не поедет! Щи будут через три минуты готовы. Их только разогреть.

– Жопы ваши разогреют! – взвился потерявший терпение Маевский. – Кто-нибудь слышит вообще, о чем я тут толкую? Или я перед глухими и голодными распинаюсь?

Айнур поджала губы. Она снова превратилась в злючку, которой лучше всех известно, что делать. Невозможно было поверить, что это ей он целовал в темноте прохладную узкую ладонь.

– Никита, ты подожди… – негромко сказал Гройс.

Голос у него был странный, и в другое время Маевский заметил бы это. Но его уже несло.

– Мы всю ночь просидели с Буровой. Сидя дремали, как верблюды! – Он сам не знал, откуда взял этих спящих сидя верблюдов. – Поехали к Калинникову и чудом каким-то вас освободили! Я до сих пор поверить не могу, что мы это провернули. Вы бы видели, как Бурова их гипнотизировала одного за другим. И это всё – чтобы вас пристрелили, как Домбровского? Если вы себя не жалеете, может, хоть о нас подумаете? Нам-то не семьдесят с лишним! Нам еще жить, между прочим, хочется!

Упоминание о возрасте было лишним. И зря он объединил себя и Айнур, это Никита сразу понял, как только закрыл рот. Но у проклятого старика был такой отстраненный вид, что надо было хоть чем-то его пронять. Сидит, взгляд не может оторвать от ноутбука!

– Да вы слышите меня или нет?

– Никитушка, тут новости обновляются каждые две минуты, – сказал старик, как будто мотивирующая речь Маевского прошла мимо его сознания. – Киллер, стрелявший в Домбровского, уже задержан.

– Что?!

Никита повернул к себе экран. Новостные порталы наперебой писали о слаженной работе сотрудников правоохранительных органов, выследивших убийцу.

– Обалдеть… – выдохнул он.

– Подождите, так это же хорошо? – заволновалась Айнур. – Или плохо?

– Это очень хорошо, – хором сказали Никита и Гройс.

Маевский схватил телефон и стал листать телеграм-каналы.

– Все пишут, что его взяли по горячим следам. Он стрелял из машины, ее отследили по камерам и схватили его в пяти километрах от места убийства. Тачку он бросил, но ушел не слишком далеко. Сел позавтракать – и его накрыли в кафе. Слушайте, да это же дилетант какой-то…

Гройс потер лоб.

– Должен признаться, давненько я не испытывал такого облегчения. Калинникову, драгоценные мои, теперь долго будет не до нас.

– Почему вы думаете, что киллер его выдаст? – напряженно спросила Айнур.

– Калинников, как мы видим, нанял не профессионала, а первого, кто подвернулся под руку. Что и неудивительно. Он торопился, ему хотелось побыстрее расправиться с Домбровским. Ярость – плохой советчик, прости за трюизм. А Калинников был взбешен. Вы говорите, он уехал из дома на всю ночь? Готов прозакладывать Прохора: Калинников лично встречался с киллером. Да и не киллер это, а какой-то случайный тип, умеющий обращаться с оружием и позарившийся на большие деньги. Думаешь, он станет выгораживать нанимателя? Ни за что. Он пойдет на сделку и скостит себе срок. Калинников понимает это не хуже нас. Вот кому сейчас надо бежать, и желательно подальше из страны. Следующая новость будет о его задержании.

– Сплюньте и по дереву постучите, – тут же сказал Маевский.

– Ребятки, мы их переиграли. – Глаза старика заискрились. – Ей-богу, переиграли! «Мы» здесь не вполне уместно, Следственный комитет тоже постарался… Но осознаете ли вы, орлы мои, что панические настроения можно отставить? Айнур, необходимо устроить сабантуй. Небольшой, но выразительный. Омлет и щи не годятся, давай изобретем что-нибудь другое.

Он разом скинул десять лет, и Маевский, который после прошедших суток чувствовал себя на девяносто, посмотрел на старика с завистью.

Но и его понемногу отпускало. Морок этой безумной ночи таял под яркими лучами. Свет изгоняет страх. И Маевский подставлял лицо солнцу, чтобы ужас последних дней выветрился из него, вышел, как яд из организма.

– Долма? – предложила Айнур. – Суп тыквенный с креветками?

Они уже вовсю обсуждали с Гройсом рецепт праздничного обеда.

– Водочки бы, – вдруг сказал Никита. – И картошкой с селедкой закусить.

Гройс сцепил руки на животе:

– Блестящая идея, коллега!

Никита немедленно поднялся и сообщил, что к чистке картошки готов. Он бы черта лысого почистил и ошкурил, чтобы окончательно прийти в себя. Гройс вернулся к ноутбуку, сообщив, что это решение он отдает на откуп Айнур, и Маевский с девушкой начали препираться. Айнур, разумеется, твердила, что помощь ей не требуется. Никита возражал, что это не помощь, а его долг как порядочного человека. К их перепалке присоединился попугай, заорав из клетки что-то непотребное, и некоторое время Никита всерьез пытался переубедить Айнур, пока не заметил выражение лица Гройса.

– Михаил Степанович, что такое?

Старикан снова уткнулся в ноутбук. Даже очки нацепил. Открыта была одна из многочисленных статей про убийство Домбровского. Фото с места преступления слили в сеть почти сразу, и Гройс как раз рассматривал один из снимков. Домбровский лежал на животе, одну руку подвернув под себя, как спящий, а другую вытянув вперед.

– Нет, ничего особенного, – медленно сказал он. – Вы занимайтесь, ребятки, своими делами, на меня внимания не обращайте…

Айнур бросила взгляд на монитор и отвернулась.

– Разве можно такое публиковать?

– Оперативники сливают фотографии, – сказал Маевский. – Или сотрудники медицинской бригады. Желающих хватает. Это ж живые деньги. На такой контент всегда находятся любители. Ладно, у нас картошка-то есть?

– У меня всё есть.

– Кроме слив.

– Вот только не начинай!

Они ушли на кухню, препираясь, и Гройс остался один.

На полу сопела собака. Под окнами звякал велосипедный звонок.

«Слишком много потрясений для моего возраста». За последние сутки его столько раз швыряло от отчаяния к надежде и обратно… Должно быть, игла беспокойства, засевшая внутри, связана именно с этим.

«Или с тем, что Калинников все-таки начнет подчищать хвосты. Он сглупил один раз, поторопился… Крепко же я его разозлил своим рассказом о Домбровском, а еще сильнее – тем, что встретил Григория Степаныча в его же кабинете. Щелкнул по его самолюбию. Такие люди унижения не прощают».

Гройс растянулся на диване. «Значит – что же? Все-таки бежать, как советует Никита?»

Из кухни доносились голоса, шумела вода. Наверху школьник принялся разучивать гаммы на пианино. Играл он плохо, спотыкаясь на одних и тех же местах.

Гройс закрыл глаза. Тревога не исчезала.

«Или я по инерции беспокоюсь за Никиту и Айнур?»

Он так и не узнал толком, что им пришлось пережить. Где держали Айнур? Почему Бурова им помогала? Откуда у Никиты кровоподтек в половину лица? Подрался с Пономаревым? Запросто. Но сойдись они в драке, Маевский сейчас не картошку бы чистил, а лежал в морге с биркой на ноге.

«Я что-то упустил».

Гройс снова перебрал известные им факты.

Виктор Домбровский создал преступную сеть. Петр Селиванов понял, как она работает, когда случайно встретился в доме Левашовых со своей бывшей женой, выдававшей себя за таролога. Вместе с Борисом Игнатовым и Ангелиной Светловой они решили шантажировать Пономарева, которого ошибочно сочли главой этой группы. Всех четверых убили. Игнатова, Воденникову и Светлову в один день, Селиванова – на следующий. Как их разоблачили? Кто-то один выдал остальных?

«Мы это вряд ли узнаем».

Как бы там ни было, Митя Селиванов попросил разыскать гадалку. То, что последовало за этой невинной просьбой, буквально в считаные часы засосало их, как непроходимое болото.

И все же они здесь. В его квартире, относительно невредимые. Домбровский мертв. Калинникова вот-вот прищучат.

Так значит, всё в порядке?

«Кроме того, что мне нечего ответить Мите на вопрос, кто убил его отца. Но Митя мне такого вопроса и не задавал».

Домбровский не боялся покушений. Нагловатый, дерзкий. Убежденный, что схватил бога за бороду. В среду и субботу у него тренировки в бассейне. Об этом знали все, включая сотрудников. Между зданием спортивного клуба и домом Домбровского – пятьдесят восемь метров. Он даже упоминал в каком-то интервью, что лучше бы клуб был дальше: можно с чистой совестью сесть в теплую машину и доехать. А пятьдесят восемь метров волей-неволей пойдешь пешком. Всего лишь дорогу перейти, верно?

Тело на тротуаре. Одна рука поджата под себя, другая вытянута. Рядом валяется спортивная сумка.

«И всё же это странно. Домбровский – человек большого ума и осторожности. Хвосты за собой он подчищал безжалостно. Однако отправил меня убить соперника, не опасаясь, что я могу его сдать».

– Нет, он обязан был это предусмотреть, – вслух проговорил Гройс.

Он поднялся и возбужденно зашагал по комнате. Наконец-то заболела спина – он встретил эту боль с подобием удовлетворения, как старого приятеля-зануду: радости от разговора с ним не испытываешь, но когда его долго не видно, начинаешь беспокоиться. Боль в его возрасте – это нормально. А вот Домбровский, бесстрашно отправивший его убрать Калинникова, – это не нормально, и Гройс теперь отчетливо это понимал.

– Он, конечно, псих. Но не самоубийца же, черт возьми…

Почему он раньше об этом не подумал? Потому что попал в срежиссированный цейтнот. Их загнали в ловушку и показали единственный выход. Воспользоваться лазейкой нужно было быстро, и он гордился тем, что внутри этого хода за двое суток разыграл свою собственную партию.

Гройс вернулся к ноутбуку и увеличил фотографию тела.

На вытянутой руке отчетливо виден перстень. Инталия аметистовая, та самая, якобы наследственная… Он нашел более детализированные снимки и вывел их на экран.

На фотографиях перстень выглядел убедительнее, чем вживую. И вставка казалась аметистом, а не стекляшкой, и шинка была куда больше похожа на золото. Вещи, как и люди, тоже бывают фотогеничными и нет.

Гройс не сводил взгляда с перстня.

Наследственное украшение… Перешло Домбровскому от прабабушки… В интервью он говорил, что никогда с ним не расстается.

Гройс вытянул вверх правую руку, повторяя позу убитого.

И вдруг наконец-то вспомнил.

Пыльные окна во всю стену. Парни тащат провод, вокруг шум, духота. Бегают девчонки в кедах. Возле камеры толпится народ… Домбровский проходит мимо, не смотрит на Гройса, кладет руку по-хозяйски на плечо Пономарева…

– Левая, – вслух сказал он. – Это была левая рука.

Домбровский поднялся, лунной походкой двинулся назад, издевательски помахивая Гройсу издалека. Что-то громко щелкнуло рядом – кажется, попугай сломал клювом ветку, – и женщина басовито произнесла: «Стоп! Снято».

– Среда. Это была среда…

«Главное – попасть в типаж. Ты можешь ошибиться в мелочах, но если ты правильно держишь голову, тебе все простят».

Это его собственные слова.

В дверях возник Маевский.

– Михаил Степанович, картошка варится, даже селедка нашлась! А что это вы тут зигуете, как фашист недобитый?

Гройс медленно опустил руку и недоуменно посмотрел на собственную ладонь.

– Никитушка, да ведь я слабоумный, – с бесконечным изумлением проговорил он.

Маевский мгновенно подобрался.

– Так-так-так… Ну-ка присядьте, Михаил Степанович. На диван вот сюда… Голова кружится? Или что?

Голова у Гройса действительно кружилась, но вслух он сказал, что все в порядке.

– Я же вижу, что не в порядке. Где лекарства? Айнур, где у него лекарства?

– Не у него, а у Михаила Степановича, – машинально поправил Гройс.

Айнур уже была рядом: тонкая швейная игла, беспокойно прошивающая воздух. Аптечка, тонометр, стакан, в котором она мгновенно что-то размешала… Гройс ощутил себя спеленутым этой быстрой неумолимой заботой.

Он отодвинул стакан. Манжета хрустнула, когда он стаскивал ее с руки.

– Убили не Католика, – сказал Гройс.

Они поняли не сразу. Сначала еще по инерции суетились, пытаясь что-то ему измерить и что-то в него влить. Маевский спохватился первый.

– В каком смысле – не Католика?

– Сядьте оба.

Они послушались не сразу. Временами у Гройса возникало ощущение, что он завел двух собак с разными характерами, но одинаково неуемных. Допустим, боксера и левретку. Один скачет за мячиком и рычит, другая, не успел обернуться, уже затравила зайца, обглодала кости и оплакала его судьбу.

– Почему нам позволили беспрепятственно попасть в офис Желтухина? – спросил Гройс. – Киллер ждал его возле дома, где он жил. Не проще ли было ловить на рабочем месте?

– Не проще, – возразил Маевский. – Частный детектив не штаны просиживает в конторе, а носится по городу.

– Поначалу я тоже так решил. Но когда мы обыскивали офис, меня не оставляло ощущение, что кто-то побывал там до нас.

Маевский вспомнил, что такое же чувство было у него в комнате Петра Селиванова.

– К чему вы клоните? – спросила Айнур.

– Католик – человек редкой предусмотрительности. Умный. Склонный к нестандартным ходам. Его идея с тарологами и экстрасенсами говорит сама за себя, не правда ли? Жестокий, быстрый, хладнокровный. Раз он отправил Пономарева убить Желтухина, значит, ему было известно о собранных уликах. Так?

– Ну допустим…

– И всё равно он оставил те, которые относились к его помощникам? Неужели вам не кажется это странным? Мы получили в наследство от Желтухина чуть ли не полное досье на Бурову и Пономарева. И даже рисунок с обведенными этажами, чтобы мы точно знали, где искать!

– Вы что, думаете, этот рисунок Католик нарисовал? – засмеялась Айнур.

Гройс взглянул на нее, и улыбка исчезла с ее лица.

– Я полагал, это я – старый хитрый лис, – с расстановкой сказал он. – Но кое-кто оказался похитрее меня. Он оставил нам те улики, которые гарантированно должны были привести нас в «Грозу». Выпустил гулять Пономарева, чтобы тот зацепил, как репей на хвост, слежку, то есть меня. И с репейником на хвосте Пономарев притащился в «Грозу». Как я сейчас понимаю, терпеливо останавливаясь на каждом углу, чтобы я мог отдышаться. Дети мои, они прекрасно знали, что я приду. И не только знали, но сами же это и подстроили.

– Зачем? – коротко спросил Никита.

– Чтобы показать мне Католика. – Гройс испустил тяжелый вздох. – Вот зачем всё это было организовано! Чтобы я своими собственными глазами увидел Домбровского, не замечающего никого, кроме Пономарева и Буровой!

– Они что, по-вашему, убедили Домбровского, чтобы он изобразил… – после паузы начала Айнур.

– Господи, да очнитесь же вы наконец! Не было никакого Домбровского! И не могло быть, потому что среда и суббота – это дни, когда он тренируется! Плавает по три часа туда-обратно, качается, в бочке отмокает – это всем известно! Кроме меня, седого пня, потому что я попросту позабыл об этом, увлеченный нашей чингачгуковщиной.

– Среда… – ошеломленно повторил Маевский.

– Именно что среда! Домбровского никак не могло быть в офисе! Его там никто и не ждал!

– А кого же вы видели?

– Понятия не имею! Очевидно, актера. Я сам, старый идиот, учил, что главное – попасть в типаж. Фактурный мужчина с крупной головой и гривой черных волос – это несложный образ. Я и сам мог бы его сыграть, было бы мне на двадцать лет меньше! Шумный, энергичный, самодовольный. Он появился как раз тогда, когда я оказался внутри, пробыл десять минут, чтобы я успел его запомнить, и так же стремительно удалился. Но перстень, с которым не расставался настоящий Домбровский, они скопировали грубо – еще бы, времени у них было в обрез! И нацепили его не на ту руку. Я видел, что визит Домбровского вызвал всеобщее недоумение, но списал это на страх перед начальством. А его не должно было там быть! Вот почему все выглядели удивленными!

– Михаил Степанович, это совершенно безумная схема… – осторожно начал Маевский.

Гройс взмахнул рукой:

– Это элементарная схема! Актера гримируют прямо там, этажом ниже, он красуется десяток минут перед публикой и исчезает, унося внушительный гонорар. Всех остальных сотрудников потом извещают, что это был спор. «Я заключил пари, Витя, что эти олухи тебя не узнают! И что ты думаешь? Выиграл!» Если не знаешь, как оправдаться в каком-то идиотском поступке, ври, что участвовал в пари. Очень старый фокус.

– Вы хотите сказать, это был спектакль, который разыграли только для вас? – Айнур не сводила взгляда с Гройса.

– Разумеется! Я был единственным зрителем.

– Но зачем?

Старик скривил губы и молча покачал головой.

– После этого спектакля нас отправили к Калинникову, – медленно сказал Маевский.

– Не нас, а меня! Прекрасно зная, каким будет мой следующий ход. – В голосе его звучала острая горечь. – Потому что я, старый кретин, предсказуем! М-да, мало приятного в том, чтобы послужить дудочкой в чужих руках, даже умелых. Я сыграл ту мелодию, которой от меня и добивались. И поскольку я был искренен, Калинников мне поверил.

Айнур ахнула:

– Это всё для того, чтобы убрать Домбровского?

– Догадалась наконец-то? – усмехнулся Гройс. – Да. Глава телекомпании чем-то помешал Католику. Он обнаружил нашу мышиную возню вокруг Пети Селиванова и решил нас использовать. Вот почему оставили улики в офисе Желтухина. Вот почему не убили Никиту. Да его и не собирались убивать, только пугануть и зацепить меня через него. Как Пономарев оказался у дома Желтухина именно тогда, когда Никита к нему подъехал? Зачем взял две приметных отвертки? Кто-то отирался возле офиса детектива и подал сигнал: мол, Красная Шапка пошла к бабке. В общем, нашими руками Католик расчистил себе путь. Калинников грохнул своего друга-соперника. А мы с вами поспособствовали убийству невинного человека.

Никита обхватил голову двумя руками и замер, как вратарь, пропустивший гол. Точно! Старая тетка, представившаяся уборщицей! Она могла сообщить Пономареву, что он заглотил наживку и отправился к Желтухину домой… А уж рассчитать время, когда они все сойдутся в одной точке, – пара пустяков!

– Подождите… – начала Айнур. – А кто такой тогда Католик? Вы его видели?

Гройс начал тихо смеяться. Видел ли он? О да. Хотя и не сумел распознать в неуемном доброхоте, суетившемся со стаканом воды. Круглолицый толстяк, забавный комедийный персонаж…

– Ох, красавец… – пробормотал он. – Когда редакторша направилась к его актеру, как он ее ловко перехватил! Изящно, непринужденно! А главное – до чего естественно! Идеальный дирижер – тот, которого не заметно на фоне оркестра.

– Кто это, Михаил Степанович? Кто?

Гройс опустил веки и некоторое время молчал. Потом заговорил, не открывая глаз:

– Я был уверен, что Домбровского прозвали Католиком из-за фамилии. Всё совпадало: у него же польские корни. Но известно ли вам, дорогие мои, как иногда называют руководителя хора певчих в католическом храме? Его называют «кантор». Цепочка чуть посложнее, чем от католицизма до фамилии «Домбровский», но догадаться можно было. Католик – это заместитель Домбровского, Ян Канторович.

Глава одиннадцатая

Дождь зарядил с самого утра. Стекла умылись до голубизны, по фасадам потекли струи воды. Воздух запах взбитой пылью и одновременно чистотой.

Он вышел на четвертом, отряхиваясь, как охотничий пес после заплыва. Хорошее было время, когда мужчины носили шляпы! А теперь что? Либо кепка, либо зонтик – самое милое и неудобное изобретение человечества. В кепке он выглядел как продавец арбузов. А зонтики любил и регулярно привозил из заграничных поездок. Обитали они в круглой подставке – яркие, точно бабочки, сложившие крылья.

Он вообще любил использовать вещи не по назначению. Зонты, например, были чем-то вроде магнитиков на холодильник. Приятный сувенир на память. Только магнитики – это дрянь. А зонтик – вещь!

По коридорам телестудии разносились всхлипы и сдавленный плач. Он вынул платок, прижал к глазам.

Навстречу ему попалась помощница Иды, зареванная и несчастная.

– Ян Владимирович, как же так? – Девушка пыталась сдержаться, но снова заплакала.

Он обнял ее, отечески погладил по спине.

– Дианочка, невозможно. Не-воз-мож-но! – Он прерывисто вздохнул. – Но нам осталось его детище. Витя хотел, чтобы мы позаботились о нем.

– Да-да, правда… Не могу, постоянно слезы льются…

Он отстранился и отечески взял ее за плечи.

– Надо плакать, Дианочка. Надо. Мы же люди, а не роботы. – Словно в доказательство, что он тоже человек, глаза его увлажнились. – Мы имеем право плакать. Имеем полное право плохо работать в эти дни, болеть, страдать, совершать ошибки. Не упрекай себя ни в коем случае. Я же знаю, ты у нас известный перфекционист…

– Спасибо! – всхлипнула она. – Вы всегда утешаете, Ян Владимирович…

Визажисты в гримерке ревели не скрываясь. Стояли кружком, как три грации, переплетя руки, и тихонько подвывали. А на столе гора коробок из-под пирожных. Сладким утешались, плакальщицы…

– Девочки мои, девочки… – мягко сказал он, постучавшись в открытую дверь. – Милые вы мои, хорошие.

Грации тут же повернулись к нему губами. Тьфу, черт! Рот Фронт какой-то… Пора бы уже привыкнуть к этой моде.

Он нес понимание и жалость, и грации тоже приникли к нему.

– Всё время кажется, что он вот-вот появится здесь, – сказала одна.

– Я буквально голос его слышу, – добавила вторая.

– Это вообще пройдет когда-нибудь? – со страданием в голосе спросила третья.

Он с трудом удержался от смеха. Люди ужасно забавны в своих крайних проявлениях: в ненависти, скорби, любви… У этих троих скорбь была старательная, ученическая, и если бы никто не смотрел, каждая из них с облегчением вернулась бы к своим делам.

– Писатель Джон Грин сказал: «Горе нас не меняет, оно раскрывает нашу суть». А еще он сказал, что только труд излечивает скорбь. И сладкое, – добавил он неожиданно. – Закажите торт, девчонки, и съешьте в память о Вите. Он бы одобрил. Любые траты утверждаю – ну, в пределах разумного, конечно. Но в вашей разумности я никогда не сомневался.

Так он продвигался по коридору, притормаживая на каждом шагу. Мужчинам молча пожимал руку, задерживая рукопожатие на две секунды дольше обычного, – это символизировало общую утрату и заодно преодоление. С женщинами позволял себе теплые объятия. Когда он вошел в свой кабинет, по щекам его текли крупные слезы.

– Ну наконец-то, – сказал Пономарев.

– Здрасьте, – буркнула Марина.

Он повернул ключ, тщательно вытер лицо и сунул платок в карман.

– Плачь и смотри! Со стороны! – вполголоса пропел он, пританцовывая в сторону своего стола.

Двигался он, несмотря на полноту, изумительно грациозно и легко.

– Вообще из другой оперы, – заметил Пономарев.

– Ну-ну, покритикуй меня еще!

– Песня реально о другом…

– Сначала гони должок, Сашенька! – Он плюхнулся в кресло и просиял им навстречу широкой улыбкой. – Я же говорил, что никто разницы не заметит! Талант! Как он запел еще из коридора, а? Это, между прочим, его находка! «Голос входит прежде лица и подготавливает почву для его появления». Прямо птица-пересмешник. Игра-а-ай, рассвет-чародей, на флейтах ветров, на струнах дождей! А вы еще спорили…

– Был один момент, когда всё чуть не накрылось медным тазом, – заметила Марина.

– А-а-а, это когда Ида к нам рванула? У нее глаз-алмаз, да. Но не разоблачили же? Не разоблачили!

– Вы вмешались, – сказал Пономарев, отсчитывая купюры.

– А не было такого уговора, чтобы я не вмешивался!

Кантор деловито спрятал выигрыш в портмоне и крутанулся в кресле.

– Ладно, Мариночка Яковлевна, дай-ка я на тебя посмотрю поближе.

Она не двинулась с места, но света из окна было достаточно. Кантор, прищурившись, разглядывал обвисшее лицо, провалившиеся серые подглазья и запавшие губы.

– Краше в гроб кладут, – резюмировал он. – Твое счастье, что Домбровский сыграл в ящик. Сейчас всё можно списать на душевные страдания. А то зарядили бы тебя на полный чекап, потому что выглядишь ты, извини, как после группового изнасилования. Как выбралась от Калинникова?

Марина плотнее обхватила рюкзак: новый, темно-синий.

– Вам подробностей очень хочется? Может, потом как-нибудь? Вроде бы есть что обсудить…

– Ну, как скажешь, – помолчав, согласился Кантор. – Чирикни только мне на ушко, подчищать надо ли за тобой?

Бурова подумала и коротко мотнула головой.

– Ба! Все живы? – удивился он. – Это что-то новенькое!

– Ну так Саши-то со мной не было… – проговорила она.

Секунду Кантор таращился на нее, а потом зашелся в тихом повизгивающем хохоте.

– Миленькая моя, я тебя не узнаю! Чувство юмора! Жалящая ирония! Как она тебя поддела, а, Сашур? Благородный дон поражен в пятку, ну?

– Поражен, – кивнул Пономарев. – Кого вы хотите на место Домбровского?

– А не решил пока, – легкомысленно отозвался Кантор. – Главное, что Витя закончился. – Его круглое личико посуровело. – Знали бы вы, как он меня задолбал…

Он поднял потемневший взгляд на помощников.

– Знаем, – скупо уронила Марина.

Пономарев только кивнул.

В последний год Домбровский стал невыносим. К советам заместителя он прислушивался всё меньше, лез рулить тем, в чем ни черта не понимал… Но главное – им овладела навязчивая мысль свернуть шоу.

Формальной причиной было падение рейтингов. Однако созданная Кантором машина работала исправно, и было только вопросом времени, когда они выкарабкаются из этого провала.

И всё же Домбровский собирался уничтожить их детище. В кризис среднего возраста он вошел, как в пике, и вынес из него убежденность, что не желает видеть свое имя связанным с «Магическим боем». О том, кто в действительности создатель шоу, мало кому было известно. Для широкой публики лицом и канала, и шоу оставался Домбровский. Он сам приложил к этому руку.

И вдруг передумал. Его, видите ли, тошнит от мудаков, изображающих пассы на камеру. Он, видите ли, понял, что они развращают зрителей. «Витя, голубчик, зрителей развращает зарплата размером с прожиточный минимум и ставка по ипотечному кредиту, – убеждал его Кантор. – А мы даем им надежду и веру в чудо. Мне письма несут ящиками, бумажные, со всей страны. Не веришь – в кабинет мой зайди».

«Яник, я верю, – отбивался Домбровский. – Это ничего не меняет. Потакание низменным инстинктам – так это раньше называлось». – «А вот не надо! Не надо лишать зрителей субъектности и решать за них, что они хотят смотреть!» – «Брось, Яник! В этом смысл телевидения: кто-то решает за толпу, чего она хочет, и потом убеждает ее, что именно этого она и хотела. Мы зрителям объясняем, что это они – сборище жадных тупых уродов». – «Витя, но ведь это правда, – кротко сказал Кантор. – Они такие и есть».

«Это правда, – ответил ему тогда Домбровский. – Но это не вся правда».

Витя вбил в голову, что они несут дурное. Сажают гнилое семя, которое со временем даст ядовитые плоды. С этой догадкой он слишком близко подошел к истине. Да и Ян каждый день ожидал подвоха. Домбровский имел привычку рубить сплеча. Черт его знает, что ему наутро взбредет на ум! Закроет передачу – они и пискнуть не успеют.

Но, слава Гройсу, всё устроилось лучшим образом.

– Есть новости насчет Черткова, – бесцветно уронил Пономарев.

По лицу его было понятно, что ничего хорошего он сообщить не собирается, и Кантор обиженно выпятил нижнюю губу.

– Что ты, Саша, за человек! Миг триумфа моего оборвал на взлете. Может, у нас тут дюжина Домбровских и их отстреливают по осени, как уток? Витя был такой один. Дай насладиться успехом. А ты еще ванговал, что Гройс скопытится… Нет, он молодчага! Вот что значит насыщенная сексуальная жизнь в его-то возрасте…

– Потенцию Гройса с Мариной обсуждайте, мне это малоинтересно, – непочтительно отозвался Пономарев. – Вы, конечно, не в курсе, что на юго-западе вспышка сальмонеллеза в школах? Новости читаете?

– Только те, где мне рассказывают про мой успех. Что еще за вспышка?

– Двести детей по больницам. Чертков под следствием. По неофициальным данным, сальмонеллу нашли в курятине. Мест в больницах не хватает, школьников распихали по всем инфекционным в Москве, родители надрываются и требуют наказания виновных.

Кантор распустил губы и утомленно прикрыл глаза.

– О-о-ох, ну дела. Как же так, стоило отвернуться – и заполыхало! Знаешь, что надо сделать для начала? – Он наконец открыл глаза, и по лицу его расползлась лукавая улыбка: – Для начала, Сашура, подкинь СМИ фамилию человека, ответственного за назначение Черткова.

Пономарев вскинул брови:

– Софья заходила через жену Чиновника, – напомнил он. – Мы его довольно долго обрабатывали.

– И он выполнил всё, что от него требовалось. Мы его, клеща, два года сковырнуть не могли. А теперь, когда Чертков жидко обосрался, полетят все вышестоящие бошки.

– А дети как же? – вдруг спросила Бурова.

Кантор склонил голову набок:

– А что дети? Скажи, Мариночка, не держи в себе. Любую точку зрения приму. Где неправ – постараюсь исправить.

– Они тоже жидко обосрались, – невозмутимо пояснила Марина.

Пономарев поперхнулся водой и закашлялся. Кантор изумленно покрутил головой, восхищенно округлив глаза.

– Медведица моя, второй раз меня поражаешь за это утро! Ведь не было у тебя раньше юмора, ну не было же! Откуда взялся? Да еще и душевный такой…

– Испытания Марину закалили, – отозвался Пономарев. – Ян, мы точно сдаем Чиновника?

– Абсолютно. У меня три кандидата на его место, один лучше другого. И никаких плясок с ними не понадобится. Чертков, милый мой, это пешка, нечистоплотная и тупая. Но пешкой мы сшибли с доски целого слона. Ладно, что по расследованию тройного убийства?

– Для Светловой и Воденниковой предполагают съехавшего на религиозной почве фанатика. Фанатичку, точнее. Я нашел годную кандидатуру, баба там отбитая наглухо, но действовать нужно аккуратно.

– Мы никуда и не торопимся…

– По поводу убийства Игнатова шерстят его соперников. В его любовных делах черт ногу сломит, там полгода можно разбираться…

Пономарев продолжал говорить. Кантор кивал и думал, что простые заблаговременные действия всегда себя оправдывают. Как негодовал Саша, когда он распорядился на все сотовые своим оккультистам поставить программы слежения! «Как мы это сделаем, скажите на милость? А главное, какой смысл? Они через полгода новый телефон купят – и что?»

Ну, во-первых, сделать-то оказалось проще простого. Собрали всех вместе, сообщили, что кто-то сливает информацию о съемках: фоточки, записи разговоров… Так что либо служба безопасности прямо сейчас проверит у всех телефоны, либо считайте, что контракт с вами разорван.

Выдали аппаратики как миленькие. И своими руками разблокировали. Даже не пискнул никто о праве на защиту информации. Дальнейшее было делом техники. На то, чтобы оснастить все айфоны, самсунги, и прочие ксяоми червячком-шпионом, понадобился какой-то час.

Во-вторых, люди все оказались сознательные. Ну, по большей части. За избыточным потреблением не гнались, модели телефонов меняли редко.

Но главное-то в другом.

Десятого мая ровно в десять утра в ватсап Пономареву упало голосовое сообщение. Механический голос с расстановкой прочитал: «Ильичев. Кумякин. Бельченко. Кобзарев. Нутрихин. Хайретдинов. Троянов. Ямских. Поскребышев. Гордиенко. Зелихова. Сорокина. Всё это люди, с которыми работают нанятые тобой экстрасенсы и тарологи. В списке еще пятнадцать человек. Через три дня ты должен перевести деньги на номер счета. Мы не настаиваем. На эту информацию в любом случае найдутся покупатели. Не вы, так кто-то другой. Если вдруг этого не случится, мы выйдем с публичным разоблачением. Денег будет меньше, морального удовлетворения – больше. Ты сейчас говоришь себе, что слова одного человека ничего не значат. Нас – много. Правда выйдет наружу с большим грохотом и шумом. Трое суток. Время пошло».

И сумму прислал отдельно прописью, тварь.

Полчаса спустя Саша уже был в его кабинете. Сонная Марина приползла часом позже.

– Допустим, насчет пятнадцати фамилий – это блеф, – задумчиво сказал Кантор.

– Нам и названных хватит. – Пономарев зубами не скрипел, но был к этому близок. – В этом списке есть те, с кем наши давно не работают. Как их вычислили?

– Саша, давай без нервов…

Но Кантора послание тоже поразило. Чего-то такого он ожидал, но был уверен, что случится единичное выступление. Крик дятла, а не стрелецкий бунт. Хотя насчет «нас много» этот хитрован тоже подвирает. Раздувается, как африканская лягушка, хочет значимости себе придать.

– Максимум двое-трое, – рассудительно сказал он. – Обрабатывали остальных потихоньку, выведывали, куда те ездят, заносили тайком в блокнотик, собирали компромат… Это как раз дело нехитрое.

– Бельченко нас просто перемолотит, – отчужденно сказала Марина. – Когда свиньи трупы сжирают, после них тазобедренные кости хотя бы остаются. После Бельченко ничего не останется. Да и Кумякин…

– Поистери мне еще! – прикрикнул Кантор. – Ладно, к делу. Ты список подозреваемых составил, Саша?

– Я вам его уже даже отправил. Пятнадцать человек.

Кантор прищелкнул языком:

– Многовато. Мы не можем себе позволить вырезать столько народу. Повторяю, реально их двое-трое, не больше… Много – это уже мятеж, а на осмысленный мятеж наши оккультисты не способны. Мы имеем дело с аутсайдерами, которые сбились в кучу. Ну кто там может быть? Воденникова, например. Смутьянка вечная. – Он с силой потер уши. – Что же с ними делать? Может, всех где-нибудь запереть? Марина, сколько человек ты успеешь обработать за трое суток? Чтобы каждый перед нами как перед боженькой отчитался.

Бурова задумалась.

– Десятерых. Максимум. Без гарантий. Вам проще сыворотку правды им вколоть.

– Нет, не вариант. – Он легонько постучался лбом о столешницу, повернул башку набок и уставился на них, словно приговоренный, ждущий лезвия гильотины. – А вот если я вам напомню, что мы им ставили крота?

– Ну и что? – отозвался Пономарев.

– А то! Думаешь, они в закрытом чате обсуждали вероломные свои замыслы? Или все-таки им понадобилась встреча с глазу на глаз?

После этого всё закрутилось очень быстро. Сашура проверил программу, и хотя кого-то в ней уже не было – тех, кто успел обновить телефоны, – хвостики троих сходились девятого мая. Прежде эти трое не встречались, за совместным досугом замечены не были, и повод для того, чтобы собраться в одном месте, должен был у них быть очень веский. Воденникова, Светлова и Игнатов. Игнатов! С баб спрос небольшой, но Борька, неблагодарная сволота! «Вонзил кинжал убийца нечестивый в грудь Деларю»!

Кантор, как всегда, решил использовать мерзавцев с толком. Прикончить так, чтобы остальным неповадно было. Что именно неповадно – им знать не обязательно, но чтоб точно знали: выступать против него вредно, от этого умирают. Он бы еще и головы предателей расставил на пиках вокруг здания на Студеной, будь его воля.

Но одно смущало его. Никто из троих не мог ни придумать, ни воплотить такой план.

– Саша, они тебя боятся как огня, а тут вдруг – целый шантаж! Суммами-то какими оперировали, ты оценил?

– Хватило бы каждому на безбедную жизнь в Каталонии.

– Почему именно в Каталонии? Нет, не объясняй, не до этого сейчас. Кто-то их организовал. До меня не добрался, поверил этим остолопам, что ты всем заправляешь. Потому и письмецо отправили тебе. – Его осенило. – Да ведь они следили за тобой! Вот откуда фамилии! А я тебе сто раз говорил: ты со своим помешательством на личных встречах подведешь нас под монастырь!

Пономарев подвигал челюстью.

– Мое помешательство, как вы выражаетесь, обеспечивало нам до сих пор полную лояльность ваших оккультистов.

– Вижу я эту лояльность! В прямом эфире наблюдаю! Ты не сатана, чтобы лично грешникам являться. Впрочем, уверенности в твоей человеческой природе тоже нету никакой. – Он вдруг хихикнул. – Оккультисты, говоришь… Заправлял ими не оккультист. Вытащить бы из-под лавки ту гниду, которая за тобой следила… Ты хоть раз заметил что-то? Сердечко ничего не подсказало? Не шепнуло – мол, ведут тебя, Сашенька?

Пономарев отрицательно покачал головой.

– Значит, профессионалов наняли. Расстарались. Обыскать надо как следует вещи Игнатова, Воденниковой и Светловой. Может, там хоть какая-то ниточка отыщется… Найдем частного детектива – найдем того, кто нам ультиматумы выдвигал.

Всё вышло совсем не так, как планировал Кантор. Но в итоге сложилось лучше некуда, так что он был не в обиде.

* * *

Полина Кравцова пыталась сунуть деньги, но в реанимацию к дочери ее все равно не пустили. Замученный врач коротко поговорил с ней, и все эти пять минут телефон его разрывался от звонков других родителей. «Воспаление оболочек головного мозга, попросту – менингит… Делаем что можем».

Она бы заплакала, но у нее только зубы постукивали в сухой истерике.

Младший, Тимофей, остался в инфекционном отделении. И радоваться бы, что не в реанимации… Но его постоянно рвало, несмотря на капельницы, губы обметало лихорадкой, а кожа, к ее ужасу, посинела. «Воспаление, интоксикация», – отвечали на ее расспросы врачи. Как будто это объясняло, почему у нее ребенок синий.

И посещения запрещены. Слава богу, телефон у ребенка не отняли. Тимофей слал ей селфи и в подробностях описывал, сколько раз его сегодня тошнило, а сколько – поносило.

Полина добрела до скамейки, где ждал ее муж, рухнула рядом с ним и вытащила сигаретную пачку.

– Они мне ребенка угробят, – сказала она, глубоко затянувшись.

Полина сама не знала точно, о ком из двоих детей говорит.

– Передачу приняли, всё нормально? – спросил Гена.

– Ты меня слышишь вообще? У Милены менингит. Она может дурой остаться навсегда. Мы ее с ложечки кормить будем! Она там лежит… без сознания… голая, под простыней, вокруг врачи ходят, а они почти все мужики… Я читала, как это всё в реанимациях устроено! Лежат, как трупы после боя, вповалку… А это дети наши, понимаешь, дети!

Муж поерзал на скамейке и положил руку ей на плечо.

– Поль, ну чего ты, не психуй. Всё обойдется. Сейчас, знаешь как научились лечить!

– Они только взятки научились брать! – выпалила Полина, хотя как раз с этим у нее ничего не вышло.

– Даже рак сейчас лечат, – бубнил Гена. – Раньше это вроде как был приговор. А теперь – нет. Ну чего ты, Поль, ну ничего, как-нибудь выберутся, они у нас котята могучие, вспомни, даже гриппом не болели ни разу, иммунитет у них нормальный, а ты Миленку грудью кормила, считай, до года, это ж такой заряд на всё детство… Ты ее своей сиськой, можно сказать, вооружила, как щитом. Ну, в смысле, не самой сиськой… Ты поняла, короче.

Полина хотела злобно ответить, что ему-то, конечно, всё пофигу, потому что он может себе еще детей настругать хоть дюжину, а вот у нее других уже не будет!.. Но вдруг вспомнила, как держала маленькую Милену на руках. При виде груди девочка начинала смешно причмокивать и закатывать глаза, словно гурман перед столом, уставленным яствами… Они с Геной хохотали до слез и даже, кажется, видео снимали, куда-то оно потом запропастилось, найти бы.

Сигарета обожгла ей пальцы, она вздрогнула и выронила окурок. Гена подхватил ее руку, подул на пальцы. Полина смотрела сбоку на его небритое красное лицо… И вдруг ее поразила простая мысль, что он тоже переживает за детей. Что ему тоже плохо.

Прежде она об этом не задумывалась. В своем воображении втроем с детьми она образовывала непроницаемую ячейку, наполненную страданием, физическим и моральным. А Гена болтался где-то поодаль. Вспомогательный элемент, не основной.

Весь ее обличительный драматизм растаял. Страх за Милену и Тиму никуда не делся. Но она крепко сжала ладонь мужа, и ей стало легче.

– Ну чего ты, Полинка, чего… – Он прижал ее к себе, трясущуюся, мокрую от слез.

– Гена, я вот что не понимаю, – выговорила она наконец. – Разве мы такое заслужили? Чтобы сразу двое детей отравились, и как сильно!

– Да при чем здесь заслужили… Разве такое заслуживают? Ерунду говоришь. Не надо было вообще готовую еду им покупать. Лучше бы мы контейнеры в школу собирали, как раньше.

– Нет, ну правда, Ген! Мы же с тобой родители хорошие и люди вроде неплохие, живем честно, работаем, не воруем… Почему именно с нами такое произошло?! Несправедливо это – то, что с нами произошло! Несправедливо!

Во дворе больницы стояла часовня, похожая на маленький пасхальный кулич. Старуха в черном платке сметала веником мусор с крыльца.

– Хочется, знаешь, зайти туда и прямо у Бога спросить: ну зачем ты так с нами? – Полина махнула в сторону часовни. – Вот каждую икону обойти и головой в нее побиться: за что?! Мы же ни в чем не виноваты. Дети не виноваты! Я ни в чем не виновата!

Муж бормотал что-то утешительное. Грязно-сизые ели неприветливо помахивали ветками у больничного корпуса. Старуха в платке закончила подметать, выпрямилась и кинула стае голубей то ли пшено, то ли хлебные крошки, – но недобросила, и они мелко рассыпались по только что вычищенным ступенькам часовни.

Глава двенадцатая

Плыл запах отварной картошки по квартире. Грелась водка в графине, которую Айнур выставила из холодильника. Селедка распласталась на разделочной доске.

Никто из них не притронулся к еде. Гройс только пил воду и заставлял пить Никиту с Айнур.

– Вода есть топливо для работы мозга.

У Никиты было что ответить, но он проглотил колкость и проворчал:

– Вода в меня уже не лезет…

– Вода, значит, в тебя не лезет, зато пиво – как в сухую землю, – язвительно заметил Гройс.

– Безалкогольное же!

– Михаил Степанович, что теперь с нами будет? – спросила Айнур.

Гройс откликнулся не сразу. Он полулежал на диване, укрывшись пледом. По спинке дивана широко вышагивал Прохор, точно медицинское светило у постели сложного пациента, и время от времени категорично щелкал клювом.

Их победное собрание превратилось в тризну.

– Я не знаю, – сказал наконец старик. – Хотелось бы надеяться, что они оставят нас в покое. Мавр сделал свое дело: натравил Калинникова на Домбровского. Мы отлично послужили Канторовичу. На его месте я бы выдал нам медали, но вряд ли он в курсе, что мы обо всем догадались. Именно это нас и защищает до поры до времени. А я-то думал – почему Пономарев так гонит с убийством Калинникова…

– Двое суток, – сказал Маевский, думая о своем. – Как под пресс поместили.

– Или чучело бы из нас набил и поставил в офисе на входе. Как ежедневное напоминание о его гении…

– Да хватит вам себя грызть, – сердито сказала Айнур. – Ну, обманули! Вам, Михаил Степанович, просто обидно, что вас мошенник облапошил. Но он вообще-то не просто мошенник. Он страшный человек. А вы совершили ошибку. Сами же меня учили, что такое случается.

Гройс тяжело вздохнул:

– Это не тривиальный обман. Мы всё время плясали под его музыку. Он только пальцами водил над сценой, а мы дергались в такт его движениям, полагая при этом, что оказываем сопротивление. И гордились собой! Гордился ты, а, Никитушка?

– После того как меня в доме Пономарева упаковали, уже не очень.

Старик не стал щадить его самолюбия:

– Если бы не Айнур, сейчас бы уже в мешке лежал, в землице сырой.

– Если бы не Айнур, мы бы оба лежали, – в тон ему пробормотал Никита.

Он взглянул на девушку. Айнур сидела на своем коврике возле книжного шкафа, и лицо ее было сосредоточенным. «Мы тут как дети, которые устраивают себе убежище под столом, – подумал Маевский. – Палатка из простыни и маминой шубы».

– Айнур, а ты о чем задумалась? – позвал старик.

– Пр-р-равду говори! – выкрикнул Прохор.

Часто он промахивался со своими репликами, но иногда попадал так точно, что это вгоняло в оторопь. Айнур вздрогнула и посмотрела на птицу.

– Мне кажется, я должна вернуться к Левашовым.

Маевский и Гройс уставились на нее. Попугай запрокинул голову назад, словно пытался затылком побиться о собственную спину.

– Проша, что ты об этом думаешь? – хмуро поинтересовался старик.

Попугай молчал.

– Тогда спрошу я. Зачем ты хочешь вернуться?

Айнур задумалась, подбирая слова. Нужно объяснить так, чтобы они поняли. Всё расставлено по своим местам, безумный сумбур последних дней наконец-то упорядочен, и только в одном месте, если взглянуть пристально, – клубящаяся туча хаоса. Казалось бы: не смотри! Но Айнур не могла не смотреть.

– Селиванова убили, да? – начала она. – Мы все в этом уверены?

– Ну допустим…

– Единственное, чего мы не знаем, – кто это сделал. Все повторяют, как заведенные, что в доме никого не было, кроме Лиды и дворецкого. Но это неправда. На кухне оставался повар, в будке – охранник…

– Лида прибежала после выстрела к охраннику, и тот был на месте, – тут же сказал Никита.

– Бурдонов. Да. Но есть еще второй: Кривец. А если они были вдвоем? Кривец мог войти с черного хода, там есть слепая зона. Кто знает о таких пробелах в безопасности лучше, чем охрана! Или его впустил Бурдонов. Записи с камер можно перезаписать?

Попугай вытянул шею и вопросительно уставился на старика.

– Перезаписать можно. – Гройс вздохнул и уселся. – Но дверь в Петину комнату каким образом закрыли изнутри? Код от сейфа с оружием как выяснили?

– Левашов мог сообщить код охране…

– Сомневаюсь.

– Значит, Ирина Мукосеева разузнала, подглядела, например, и передала повару. – Айнур изобрела эту версию на ходу, но она выглядела правдоподобной. – Они же любовники. А Мукосеева отвечает за кабинеты и спальни хозяев. Горничные вообще-то всё знают.

– А вторая горничная, как ее… Романенко? – Оказалось, что Маевский запомнил фамилию Валентины. – Почему ты ее исключаешь?

Айнур развела руками:

– Я не исключаю. Просто она, ну, добрая. И к тому же любила Петра Алексеевича.

– О доброте человека после пары дней знакомства судить опрометчиво, – заметил Гройс. – А что касается любви… Петя в своих планах Романенко не учитывал. Сильный удар для влюбленной женщины.

– Откуда вы знаете?

– Дом рассчитан только на него и сына.

– И кровать-полуторка, – добавил Никита. – Кто для двоих выберет полуторку? Селиванов собирался ее заказать для себя одного.

– И еще он был с Валентиной откровенен, Айнур, а быть откровенным с влюбленной женщиной – это ненужная жестокость, и мужчину она не красит.

– Что вы имеете в виду?

– Петя мог выложить начистоту, что не рассматривает ее в качестве спутницы жизни. Романенко устраивала его как любовница, но он не хотел делать ее частью своей семьи. Семья состояла из него и сына, не уверен, что в нее был доступ кому-то еще. Во всяком случае, не его подругам.

– Она вся серая от горя! – Айнур пыталась защитить Валентину.

– Как многие женщины, убившие своих мужей. И мужья, расправившиеся с женами. Знала бы ты, сколько я видел людей, которые… – Гройс оборвал фразу на полуслове. – Похоже, мы перешли к обсуждению кандидатур потенциального Петиного убийцы.

– Потому что он в доме, Михаил Степанович! Я не знаю, каким образом он выяснил код от сейфа и запер дверь изнутри! Но это кто-то из них! В сговоре с горничными или сам по себе!

– Тише, тише, не горячись… Ну допустим. Но как ты собираешься это выяснить?

– Вы позвоните Левашовой и скажете, что нужен еще один… – Она пощелкала пальцами. – Сеанс! Еще один сеанс, чтобы окончательно изгнать плохую энергию самоубийцы. Пока я нахожусь там, попробую разговорить повара. И всех остальных тоже… попробую. Мукосееву. Романенко. Если получится, и охранников.

Никита хлопнул ладонью по полу и с сарказмом сказал:

– Огонь, а не план! «Попробую разговорить!» Михаил Степанович, Христом-богом прошу: не поддавайтесь! Повар ее там же на месте разделает и подаст Левашовым на обед. Он кореец, у них с этим запросто.

Айнур враждебно уставилась на него.

– Ты считаешь, я безмозглая? Не смогу поговорить с человеком и что-то у него выяснить? Потому что слишком тупая, да?

– Я за тебя беспокоюсь! При чем здесь тупая?!

– Ты заранее уверен, что я не справлюсь!

– Ты даже позвонить не сможешь из дома, если что-то пойдет не так.

– Не надо было тебя развязывать! Лежал бы в кладовке у Пономарева, горя бы не знал!

– В следующий раз сделай милость! Лучше уж в кладовке, чем выслушивать вот это твое все!

Оба спохватились, что свалились в склоку на глазах Гройса, и одновременно замолчали. Айнур поджала губы. Маевский отвернулся.

Гройс замер, что-то прикидывая. Смотрел он в сторону, и лицо у него стало такое, словно он позабыл и про обоих помощников, и про всё, что случилось. Никита уже собирался окликнуть его, когда старик очнулся.

– Я позвоню Левашовой. Если энергопрактик ей больше не требуется, значит, так тому и быть. Настаивать не стану. Помянем Петра Селиванова и забудем.

* * *

Возвращаешься на старое место. Туда, где без тебя все шло по накатанной, тихо и неспешно. Туда, где ничего не изменилось.

Но ты изменился, и потому первые часы после возвращения всегда странны. Ты – фигурка из «Тетриса», которая должна была точно заполнить паз, но в полете отрастила дополнительные фрагменты и теперь никуда не вмещается. Сбоку торчит угол треугольника, снизу – отросток из двух клеточек.

Именно так ощущала себя Айнур.

Для обитателей дома Левашовых прошло несколько дней. Наполненных тем же, чем и всегда: монотонной работой, обыденными разговорами. Даже макароны в холодильнике остались в том же контейнере, в который она сама переложила их из кастрюли.

Айнур, глядя на календарь, готова была согласиться на три дня. Но по внутренним часам для нее миновали месяцы, в течение которых ее запирали в подвале, били по лицу, Маевский прижимал ее ладонь в темноте к своим губам, они шли за Гройсом, рюкзак с чужим прахом колотил ее по спине.

– Айнур, вот так сюрприз! – Валентина заулыбалась, увидев ее. – Анастасия Геннадьевна предупредила, что ты приедешь, но я отчего-то всё равно не верила… Ты в прошлый раз исчезла, как Золушка с бала. Что случилось?

– Дома были проблемы, – соврала Айнур и тотчас спохватилась: в каком доме, она же рассказывала, что сирота…

Улыбка Вали померкла. Но ловить Айнур на вранье она не стала.

– Сегодня хозяев не будет до вечера, в такие дни мы всегда генералим. Ну, без перебора, не по полной программе, сама понимаешь. Вычищаем то, что в повседневной уборке обычно не успеваем. Столовую после тебя можно месяц не мыть, Ирина занимается кухней, я с парогенератором ползаю: шторы, диваны, всё такое. Раз приехала, займешься коридорами. У картин разрешается протирать только рамы, ты в курсе? До полотна не дотрагиваешься, боже упаси!

Айнур кивнула.

– А почему Ирина на кухне? Как же Коля готовит?

– Коля уехал, что-то у него случилось дома, – прямо как у тебя. Наготовил столько, как будто мы полгода будем выдерживать осаду.

Айнур отвернулась, чтоб не выдать охвативших ее чувств.

– А когда вернется? – как можно равнодушнее спросила она.

– Три дня его не будет. А что?

– Да просто… Интересно.

Она была переполнена намерением вытрясти всё из повара, разве что не плевалась кипятком. Уверенность, что ей под силу добиться от него правды, никуда не делась. Вот только повара нет.

Айнур почувствовала себя как человек, притащивший к стойлу выбранного скакуна всю амуницию от седла до мундштука и обнаруживший, что лошадь ушла.

Она вытирала пыль с рам, чистила сухоцветы, отмывала подоконники, терла плинтусы – и всё это время над ней стоял маленький надменный дворецкий с распушенными усами. Смешной и пугающий. Преданно служащий своим хозяевам и ненавидящий их. Не прикарманивший ни рубля – и шантажирующий самого опасного человека из всех, что ему встречались. Умный, недобрый, хладнокровный.

Мертвый.

Айнур умела слышать мертвецов. Она знала, что старый казах, от которого ее спасла Наталья, умер год назад. Никто ей об этом не говорил, но он стал появляться в ее снах: нелепый и растерянный, он следовал за ней, словно Безликий за Тихиро в мультфильме Миядзаки. Родители тоже приходили, но Айнур всегда видела их издалека – молодых, веселых… Им не было дела до нее.

А вот дворецкому было. Он стоял над душой, точно надсмотрщик, и презрительно морщил нос, когда она оставляла подтеки воды на плитках.

– Ну что я могу, что? – шепотом спросила Айнур.

Она избегала смотреть на него: мертвые не любят прямых взглядов.

– Ты же знаешь: повар уехал. Почему ты меня выбрал? Иди вон к Валентине.

Дворецкий молчал, неотступно двигаясь за ней. Закончив на втором этаже, Айнур собрала приспособления для уборки в корзину и нащупала в кармане униформы ключ.

В его комнате всё осталось, как было в ее последний визит. В узкое окно стучался ветер, и Айнур распахнула створку. На ветке яблони сидела галка и смотрела на девушку голубыми, как у хаски, глазами.

«Ты поселился в кладовке, подальше от всех, как монах-отшельник. Подсказка – здесь, в твоем укрытии?»

Дворецкий стоял в углу, сливаясь с тенью. «Ты что, двоечница у доски, чтобы ждать подсказок? Ты или способна справиться сама, или нет».

Айнур села на его кровать и задумалась. Она пыталась представить кого-то из обитателей дома возле тела Селиванова, но провалилась в подобие дремоты. Перед глазами проносились расплывчатые образы, и только один выступал из этой туманной очереди: Митя, сын Селиванова, будущее светило математики. Он смотрел куда-то в сторону, и лицо у него было озабоченное.

«Я и так знаю, что ты переживаешь за сына», – сказала дворецкому Айнур.

Она потеряла счет времени и очнулась, когда часы показывали почти час дня. Поднялась и закрыла окно. Бессмысленно ожидать помощи от мертвых, не стоило и пытаться.

Айнур обошла второй этаж. Валентины здесь не было, и она спустилась вниз, пытаясь отогнать растерянность. Когда выяснится, что она ничего не узнала, Маевский ухмыльнется и выдаст что-нибудь неприятное. «Ну, зато полы Левашовым помыла». Что-нибудь такое. А Михаил Степанович вздохнет, погладит ее по плечу и скажет, что она молодец, хорошо, что попыталась, и это будет хуже, чем если бы он ругался и обзывал ее дурой.

Он очень хотел выяснить, что случилось с дворецким. Айнур не понимала, отчего это так важно. Другом Селиванов ему не был. И все же она чувствовала, что Гройс охотно сам занял бы ее место в доме Левашовых, будь у него хоть малейшая возможность.

Она его подвела.

И его, и отца.

В этих тяжелых мыслях Айнур, задумавшись, свернула в левое крыло вместо того, чтобы пройти в гостиную, машинально открыла тяжелую дверь и столкнулась нос к носу с Мукосеевой.

В первую секунду та опешила.

– Здрасьте-мордасти! И кого это к нам занесло?

Щеки у Ирины блестели, как масляные, а в глазах при виде Айнур вспыхнул недобрый огонек.

– Ты с какой стати здесь отираешься? Хозяева в отъезде, повара нету – значит, можно по дому шариться? Сегодня мы в кухне тебя нашли, а завтра откуда вытащим? Из постели Алексанываныча? – Она поправила косынку на голове и вдруг несильно пихнула девушку в грудь. – Отвечай давай! Морда твоя бесстыжая…

Мукосеева подступала к Айнур всё ближе, и девушка уловила запах спиртного. Она пыталась понять, как лучше себя вести. Уйти? Вывести горничную на разговор?

– Молчишь? Я Олегу скажу, чтобы карманы твои проверял после смены отдельно. Зря Анастасия Геннадьевна тебя в дом взяла. Но ты учти, я с тебя глаз не спущу. Шкуру с тебя спущу, а глаз не спущу!

Она захихикала, довольная своим каламбуром, и Айнур задержала дыхание: вблизи от нее разило крепко.

– Ладно, я сегодня добрая. – Мукосеева отступила на шаг. – Сгоняешь кой-куда и, считай, свободна. Другая бы на твоем месте до утра корячилась…

Злоба ее отхлынула так же быстро, как появилась. Она снова поправила платок двумя руками, будто корону, и неожиданно подмигнула девушке.

«Сгоняешь кой-куда и, считай, свободна».

Только сейчас Айнур сопоставила требование старшей горничной немедленно отправиться за мороженым для Лиды – и Бурову, которая встретила ее на парковке. До этого Айнур не приходило в голову, что это события взаимосвязанные. Ей смутно чудилось, что Бурова явилась прямиком из Нижнего мира, как демон албасты; прорезалась снизу сквозь асфальт сразу вместе с машиной. «Надо доехать до супермаркета, купить кое-что по списку», – сказала тогда Мукосеева.

Это она сдала ее Пономареву. Сдала в первый же день, когда Айнур появилась у Левашовых. Это из-за нее она шла на чужих ногах к машине, испытывая такой ужас, которого никогда раньше не переживала. Мукосеева своими руками подтолкнула ее к краю помоста и накинула петлю ей на шею.

Сутки назад это открытие выбило бы Айнур из колеи. Но с тех пор произошло многое.

Лицо ее изменилось так, что старшая горничная попятилась. Айнур со свистом втянула воздух сквозь стиснутые зубы и на выходе, на хриплом горле зарычала, как зверь.

Ее охватило бешенство, какого она в жизни не испытывала. Айнур испугалась бы самой себя, если бы к этому мгновению не осознала, какую восхитительную свободу дает исступление.

Она двинулась на Мукосееву. Губы ее выплевывали ругательства, русские и уйгурские вперемешку. Мукосеева была крупнее и сильнее, но перед этим диким напором спасовал бы и более храбрый человек.

– Ты очумела, что ли… – начала Ирина, пятясь в центр кухни.

Айнур краем глаза заметила металлический блеск справа. Одно быстрое движение – и в руках у нее оказался нож.

– А-а-а-а-а! – в полный голос закричала Мукосеева. – Помогите! Валя, убивают!

Она кинулась к выходу, но Айнур бросилась ей наперерез, повалила и уселась верхом. Мукосеева извивалась отчаянно, пыталась сбросить ее, но, почувствовав острие возле горла, замерла.

– Ты что, ты что, – забормотала она, вжимаясь затылком в пол. – Ну ты чего, Айнур, не дури…

– Имя мое вспомнила, сука продажная? – прошипела Айнур. – Когда Пономареву меня продала, тоже имя называла?

– П-п-пономареву?

Айнур сдернула с нее платок, схватила Мукосееву за волосы, приподняла ее голову и опустила на каменную плиту.

– Саше! – обрадованно выдохнула та, словно это действие что-то крепко поправило в содержимом ее черепной коробки. – Господи, вон ты про что!

– Сволочь ты лживая, – шипела Айнур.

Нож врезался в шею Мукосеевой тупой стороной, но Ирина хрипела так, словно горло ей уже перерезали.

– Меня опять снаружи машина дожидается, так? Так или нет?

Она снова вцепилась ей в волосы свободной рукой, но на этот раз Мукосеева ее опередила.

– Айнур, какая машина? Ты что? – Она посерела от страха. – Богом клянусь, не знаю ни про какую машину!

– Ты, может, и не знаешь! Пономарев зато знал! Ты прямо к нему меня за мороженым своим поганым отправила!

У Мукосеевой отвисла челюсть.

– Айнурочка, ты что, ты что такое говоришь, – забормотала она, – я про тебя Пономареву… Ни слова, клянусь! Богом клянусь! Мамой клянусь, Колей, могилой своей, чем хочешь!

– Я тебе язык вырежу, – прошипела Айнур. – Что ты ему натрепала?

– Я вообще про тебя не говорила! – Женщина было задергалась под ней, но прекратила так же резко, как начала. – Я с ним уже не встречалась, когда ты появилась! Мы виделись-то с ним только в марте-апреле, когда он просил про Анастасию Геннадьевну ему кое-что сообщать! Мелочи всякие, ерунду! Ну там что она покушать особенно любит или что в последний год происходило у нее… Как в детстве ее родители растили… Ничего серьезного!

– Врешь ты всё. Прекрасно ты понимала, что это вполне себе серьезно. Это же вы Селиванова грохнули.

– Сдурела? – То ли от возмущения, то ли от страха у Мукосеевой прорезался голос. – Я-то тут с какого боку?! Он себе в голову выстрелил, это все знают! У Вали спроси, если мне не веришь! Я к этому времени с твоим Пономаревым уже и не виделась! Я, может, пожалела двадцать раз, что на легкие деньги соблазнилась!

Айнур отстранилась, не сводя с нее глаз, и ослабила давление лезвия. Ирина перевела дух.

– Я не знаю, что у тебя там с ним произошло… – Она тяжело дышала, но говорить стала спокойнее. – Только имей в виду: я здесь ни при чем. И никуда я тебя не посылала, ни за каким мороженым! Лида захотела, я тебе передала. Ты же сама слышала, говорила с ней!

– Это ты ее убедила меня послать, – сказала Айнур.

– Нет! Не убеждала! – Мукосеева снова брыкнулась. – Кто я ей, по-твоему, подружка, что ли?

– Когда Пономарев с тобой первый раз говорил?

– Не знаю, не помню… А, в марте еще. В самом начале.

– Почему повар уехал?

– Что? – Она растерялась. – А-а-а, Коля… Жена у него рожает. Уже родила.

Стало понятно, почему горничная прикладывалась к бутылке.

Айнур встала, но Мукосеева осталась лежать. Наконец она подняла голову, осторожно ощупала затылок. Села, отползла на карачках к шкафам и прислонилась, тяжело дыша. Волосы у нее торчали во все стороны.

– Хозяйке доложишь обо мне? – негромко спросила она. – Слушай, я про нее ничего такого не растрепала. Что я, не понимаю, что ли… Я к ней так-то со всей душой. Она мне, считай, как дочь…

– Рот закрой, – раздельно сказала Айнур.

Мукосеева замолчала.

Нож Айнур положила на столешницу и замерла, постукивая пальцем по лезвию. Она готова была поклясться, что Ирина ей не врет. Так перепугалась, что выложила правду… В другое время Айнур ужаснулась бы собственной вспышке, но только не сейчас.

– Давай знаешь что? Вообще забудем это всё, – примирительно бормотала за ее спиной Мукосеева. – С чистого листа, так советуют обычно. Погорячились обе! Бывает. Я тебя толкнула, ты уж меня извини. Но ты, знаешь, тоже хороша! На людей с ножом кидаться…

Айнур кинула на нее невыразительный взгляд, и та осеклась. Девушка оторвала бумажное полотенце, намочила и тщательно протерла нож: и ручку, и лезвие.

Она вышла из кухни и быстро направилась к выходу. Навстречу ей попалась Валентина.

– А я тебя ищу… Куда пропала, на кухне, что ли, помогала?

– Потом, – жестко отрезала Айнур и вышла из дома, оставив недоумевающую Валентину таращиться ей вслед.

Она спустилась по вымощенной дорожке к будке охраны и постучала в стекло. Высокий бледный парень с запавшими щеками вышел наружу. Айнур спохватилась, что даже не знает, кто перед ней. Половина Бурдонова и Кривца… Но какая именно, бурдоновская или кривецкая? «Я Олегу скажу, чтобы карманы твои проверял после смены отдельно!» – орала Мукосеева.

– Олег, мне нужно знать точное время смерти Селиванова, – сказала Айнур.

– Чего? – Он вылупился на нее.

С крыльца донесся голос: ее окликала Валентина. У Айнур оставалось не больше минуты – горничная не поленится спуститься сюда и выяснить, что происходит. «Решила, что меня Мукосеева обидела».

– Во сколько был выстрел? Давай соображай быстрее, – поторопила она.

– Да с фига ли…

За спиной послышались торопливые шаги. Нет, минуты у нее не было: Валя уже подбежала и встала у нее за спиной, готовая возмущаться.

Времени на раздумья не оставалось, и Айнур пошла ва-банк.

– Анастасия Геннадьевна меня наняла, чтобы я притянула на себя плохую энергию после самоубийства Петра Алексеевича. Для этого мне нужно знать время его смерти. Молчи! – резко остановила она Валентину, открывшую было рот. – Сейчас я не тебя спрашиваю, а Олега. Если не узнаю времени, все бесполезно. Тогда сами объясняйтесь с Анастасией Геннадьевной.

– А ей ты позвонить не можешь? – мрачно спросил охранник.

Бурдонов, вспомнила Айнур, это точно Бурдонов. Он дежурил в день смерти Селиванова.

– Я ей в концертный зал должна позвонить? – Она понятия не имела, где сейчас находятся Левашовы. – Потому что ты четыре цифры назвать не хочешь?

– Да не помню я точное время, что ты пристала!

– Во сколько Лидия Александровна к тебе прибежала?

– Кто? А, Лида!

– Быстрее соображай! – В голосе Айнур прозвучали властные ноты.

Валентина притихла и пыталась понять, что происходит. Охранник тупо смотрел на Айнур, сунув пальцы за ремень.

Она пожала плечами:

– Ну, я попробовала. Дальше сами.

Отвернулась и пошла к дому.

– Без одной минуты час, – догнал ее гундосый голос на третьем шаге.

– Спасибо, – бросила Айнур, не оборачиваясь.

На развилке дорожек она свернула к Синему дому. Валентина бегом поравнялась с ней и схватила за локоть:

– Что случилось, может, объяснишь?

Девушка остановилась и взглянула ей в лицо.

– Бурдонову можно верить? Или он совсем дурачок?

Под ее жестким взглядом Валентина растерялась:

– Откуда там взяться особому уму? Но всех охранников обучают засекать точное время происшествия. Только зачем тебе Лида понадобилась? Я же знаю, когда Петя умер, даже говорила тебе, ты просто забыла… В двенадцать пятьдесят две прозвучал выстрел, сосед его слышал. А потом Лида прибежала к Бурдонову. Всё сходится.

Не сводя с нее темных глаз, Айнур медленно покачала головой:

– Нет, Валя. Не сходится.

Глава тринадцатая

Михаил Степанович Гройс умел скрывать свои чувства. Однако, когда Анастасия Левашова сунула пятитысячную купюру со словами: «Передайте это девушке», ему потребовалось сделать над собой усилие, чтобы ответить спокойно.

– Я бы могла и сама… – Она все-таки уловила флюиды осуждения, исходящие от него. – Но признаюсь откровенно: боюсь! Деньги – это мостик, по которому от нас друг к другу идет энергия.

– Вы опасаетесь принять на себя ту ее часть, которую аккумулировала Айнур, – подхватил Гройс. – Это вполне естественно. Не упрекайте себя. – Он двумя прямыми пальцами, точно пинцетом, сунул купюру в нагрудный карман.

– Как приятно, что вы меня понимаете. – В голосе ее звучало облегчение. – Но вы уверены, что ваша работа здесь закончена? Если вы считаете, что нужно перестраховаться, провести еще несколько сеансов, я обеими руками «за».

– Всё в порядке. Если что-то будет беспокоить, у вас есть мой номер.

Левашова заговорила о том, как она ему благодарна, и Гройс видел, что это не притворство. А впрочем, подумал он, любой человек, которого избавили от страха, будет от души признателен – какое-то время.

– Вы уже нашли нового батлера на место Петра Алексеевича?

– Это как-то нехорошо… Надо выдержать хотя бы сорок дней, да? Иначе Петруше это не понравится.

«Вот так и возникают байки о призраках в старых поместьях. Я могу станцевать нагишом с бубном, но даже это не убедит ее, что Петин дух убрался отсюда».

– Я написала картину в память о Петруше, – сказала Левашова и поднялась. – Хочу показать вам… Конечно, вы его не знали, но вы приняли участие в его… посмертной судьбе. – Она поставила на мольберт прямоугольный холст.

Пожалуй, перед ним было наивное искусство. Круглое желтое лицо без теней, вместо одежды – черный плащ, похожий на пеньюар в парикмахерской… Нарисованный Селиванов выглядел злым карликом. Левашовой каким-то образом удалось создать образ смешной и в то же время зловещий.

Гройс решил, что это самая удачная из всех ее работ.

– По-моему, замечательно.

– В самом деле? А я вот не уверена… Хотела повесить его в кабинете мужа, но он отказался. Придется отнести в Петрушину комнату, что же поделать.

«Петя после смерти наконец-то начал обживаться в доме, – подумал Гройс. – Портретик завел. Нового дворецкого будет гонять в хвост и в гриву».

Он попрощался с Левашовой и вышел, думая о том, как странно складывались отношения между всеми этими людьми.

Лида, предупрежденная о его визите, ждала на лестнице возле окна.

– Быстро вы с мамой расправились! – Она улыбнулась и восхищенно покачала головой. – Я время засекала: двадцать две минуты! Обычно мама ни с кем разговоров меньше, чем по часу, не ведет.

Гройс смотрел на нее, такую хорошенькую, свежую, взволнованную… И с печалью думал, что ей совсем, нисколечко не страшно. Было бы проще, если бы она его боялась. Но она была само воплощение лучезарной юности, той юности, которая приходит и берет свое. Или то, что считает своим.

«Хорошая девочка Лида…»

Он встал рядом и стал смотреть на домик персонала. Где-то там дожидалась его Айнур.

– При нашей первой встрече, Лида, вы рассказали мне интересную историю.

– Я уже не помню… О чем?

– О здании, выкрашенном в зеленый цвет. Вам так хотелось, чтобы оно было синим, что вы стали называть его по-своему. И понемногу все остальные подстроились под вас.

– Если бы здание перекрасили, я бы с вами согласилась. Но оно осталось зеленым.

– В этом-то всё и дело… – Гройс повернулся к ней. – Любопытно, что вы заговорили о времени. Выстрел из комнаты вашего дворецкого прозвучал в двенадцать пятьдесят две. Вам не повезло с соседом: он по профессиональной привычке взглянул на часы. А к будке охранника вы подбежали в двенадцать пятьдесят девять. Семь минут – это очень много. Моя помощница вчера засекла время. Путь от вашей комнаты до ворот занимает сорок секунд бегом, две минуты – спокойным шагом. Вряд ли вы хладнокровно шествовали вниз. Но предположим, что так. На что ушло еще пять минут?

Ничего невозможно было прочесть на этом хорошеньком умном личике. Наконец Лида озадаченно свела брови – с задержкой секунд на десять, отметил про себя Гройс. Удивление должно было появиться раньше.

– Вы же это не серьезно? – Она вопросительно наклонила голову. – У соседа часы, наверное, опаздывали. Или, наоборот, торопились? Постоянно путаю!

– Это в наше-то время электронных девайсов? – усомнился Гройс.

Лида пожала плечами:

– Тогда не знаю. Это важно?

– Ну перестаньте, моя дорогая. Вы не можете позволить себе образ дурочки. Поделюсь с вами, уж простите старику его желание поучать молодежь… Представьте, что вы на сцене. Актриса в амплуа глупышки может поумнеть на глазах зрителя. А вот умная девушка может поглупеть только локально: например, удариться в сыроедение. Это, так сказать, азы. А вы сейчас пытаетесь изобразить всеобъемлющую дурость, словно и впрямь не понимаете, отчего так важны пропавшие пять минут. Скажу вслед за Станиславским: не ве-рю. Вы должны изобрести что-то другое.

Лида задумчиво изучала его.

– Знаете, мне кажется, у вас есть свое объяснение, – сказала она.

– Мудро! – одобрил Гройс. – Выяснить, что известно мне, не открывая своих собственных карт. Это хороший ход, поэтому я отвечу. Вы убили Петра Алексеевича, Лида. Вот в чем состоит мое объяснение.

Она удивленно округлила глаза.

– Я бы рассмеялась, но это даже не смешно! Вы просто… просто старый пранкер какой-то! Если что, это не комплимент.

– Ни одно словосочетание, где есть характеристика «старый», не является комплиментом, – со вздохом заметил Гройс. – А между тем в последнее время я слышу их всё чаще. Вы убили его, Лида, чужими руками.

– Он Митин папа, если вы не забыли!

– Именно поэтому. Вы хотели за Митю замуж. Жить с ним общим домом, рожать ему детей, летать в Италию на майские… Петр же вас не то что на дух не выносил, поймите правильно: вы все для него были отбросами. Он был сноб в исключительной степени, и он прекрасно понимал, чего стоит его сын. Митя стоил дорого. А вы… Вы – дешевка. Я сейчас говорю не от своего имени, вы же понимаете, я надеюсь?..

– И вы не говорите ничего, чего я бы не знала… Петр Алексеевич всё это мне высказывал и сам. Ну, немного смягчал выражения….

Тон ее был спокойным, но по щекам пошли красные пятна.

– Это «лахудру»-то он смягчал? – расхохотался Гройс. – Он вас ненавидел, Лида, и, на свою беду, несколько раз дал вам это понять. Вы для него были хуже пьющего лимитчика, пытающегося обрюхатить профессорскую дочку. И это при том, что вы, Левашовы, – потомственные москвичи, а Петр Алексеич понаехал из Барнаула. Но у него была своя внутренняя кастовая система. Вы понимаете, к чему я веду? Он не позволил бы вам выйти замуж за Митю.

– Кто бы его спросил!

– О нет, моя дорогая! Он оказывал огромное влияние на жизнь сына! Митя был предан отцу не меньше, чем тот ему. Петр собственную жизнь стелил под ноги сыну, чтобы Митя мог идти по красной ковровой дорожке, и мальчик это понимал… Митя мог спорить с отцом, отстаивать свою влюбленность… Но поверьте, Петр Алексеич встал бы насмерть, когда дело дошло до брака. Он не допустил бы вашей свадьбы. Нашлись бы отговорки. «Сначала нам нужно встать на ноги…», «Подождем до тридцати, как это делается во всем цивилизованном мире…» А там возникла бы подходящая девушка Митиного круга. Но вы это всё прекрасно понимали, не правда ли? Вы же умница, Лида. И вы действительно влюблены в Митю.

– Я не влюблена, я его люблю, – поправила она.

– Это не помешало вам убить его отца.

– Вы это уже говорили. А я вам ответила, что это чушь.

– Вам очень повезло. Вы подслушали разговор вашего дворецкого с Ольгой Воденниковой. Не самый первый, когда он узнал в ней свою бывшую жену, а тот, в котором они договорились шантажировать некоего Пономарева.

– Граф узнает жену в графине… – пробормотала Лида.

– Или вы сообразили поставить прослушку в его комнату? – Гройс задумался. – А знаете, Лида, с вас бы сталось. Вы были на войне, тут все средства хороши. Тогда вы слышали все его разговоры с Воденниковой, от первого до последнего слова. Поняли, в чем состоит его замысел. Ваш дворецкий хотел шантажировать Пономарева, и для этого завербовал, так сказать, сразу троих его ассистентов. И вот тут-то вы, прелестное дитя, оказались умнее всех. Вы догадались, что исполнитель не может быть организатором. Что за Пономаревым стоит кто-то еще.

В ее глазах мелькнуло удовлетворение. Все-таки похвала была ей приятна. Но Лида покачала головой:

– Это всё неправда.

– На мне нет звукозаписывающей аппаратуры, – развел руками Гройс. – Убедить вас в этом я не смогу, но я не пытаюсь подстроить вам ловушку. Это означало бы, что я вас недооцениваю. А я не собираюсь повторять Петину ошибку.

– Да, он меня недооценивал. Я буду Мите хорошей женой.

– Не будете. Я расскажу ему то же, что и вам. Что вы догадались, кто из персонала шпионит для Пономарева, прижали к стенке Мукосееву и заполучили его телефон. А когда поняли, что операция началась, позвонили ему, сказали, что знаете, кто его шантажирует, и у вас есть деловое предложение. Ваше появление оказалось исключительно своевременным! С остальными участниками они расправились без вас… Но главу, организатора – его сдали им вы. В обмен на то, что они его убьют.

– Вы с ума сошли, – без выражения сказала Лида.

– Семь минут зазора между выстрелом и тем моментом, когда вы подняли тревогу. Что вы делали в это время?

– Ладно, я вам скажу. – Девушка долго смотрела на него и наконец решилась: – Вы правы. Часы у соседа не врут, выстрел действительно раздался в двенадцать пятьдесят две. Но я же говорила вам, что сразу поняла, где стреляли. Сначала я побежала к комнате Петра Алексеевича… Любой бы так поступил! Он лежал мертвый на кровати. Вокруг всё в крови. И я… Я просто застыла на месте. Я никогда прежде не видела трупы. Меня буквально к полу пригвоздило. Наверное, со мной случилось что-то вроде шока, не знаю… Я стояла и глаз не могла отвести. А потом, когда пришла в себя, мне стало так стыдно… Вот почему я соврала.

Гройс понимающе покивал.

– Через запертую изнутри дверь стояли и смотрели? – кротко спросил он.

Секунду или две ему казалось, она его ударит. Но Лида только испуганным детским жестом завела прядь волос за ухо, словно он сказал что-то очень обидное.

– Репетируете для Мити объяснение?

Она молчала.

– Ну что же вы, Лида! Как неосмотрительно. Ведь ваши семь минут потерялись именно в этом месте. Вы потратили время на то, чтобы запереть дверь снаружи. Это мог сделать только специалист узкого профиля, и он у вас имелся. Человек, которому вы рассказали, как пройти под камерами в слепой зоне, которому вы открыли заднюю дверь, вручили оружие вашего отца и провели к комнате дворецкого. Вряд ли даже ваша мать знает код от сейфа Александра Ивановича. А вот вы – любимица отца, от вас он ничего не скрывает. Да… Так на чем я остановился? Вы открыли сейф заранее и передали пистолет человеку, которого вам прислали. Вместе поднялись наверх, зашли в комнату – Петр Алексеич никогда не запирался, а о гибели троих подельников он не знал, потому что не читал новостей. Убийца подошел к спящему, вложил ствол в его ладонь и выстрелил ему в голову. – Голос Гройса стал тише. – А вы стояли и смотрели, как по вашей воле убивают Петиного отца. Вам понравилось, Лида?

Она молчала и не двигалась, только под глазом дрожала синяя жилка.

– Вы оставили на столе записку, якобы написанную Петиной рукой – догадываюсь я, кто ее написал! – и вышли. Но затем вам потребовалось время. Всё должно было выглядеть как самоубийство. Человек, которого вы своими руками впустили в дом, долго возился с отмычкой, дольше, чем договаривались… Вы, наверное, были в ужасе. Горничные и родители уехали, но внизу оставался повар. Да и охрана могла прибежать… Но все обошлось. С замком следовало обращаться очень бережно, чтобы ни у кого и подозрений не возникло, что над ним поработали. Киллер не торопился. Когда он закончил, вы проводили его вниз, заперли за ним дверь, а потом кинулись к Бурдонову. Вот так всё было, Лида. Я расскажу об этом Мите, потому что он заслуживает знать, кто стоит за смертью его отца.

– У вас нет доказательств. – Она лишь слегка побледнела, и дыхание стало учащенным. – Ни одного. Только ваши старческие бредни.

– Идущий за мною сильнее меня, – задумчиво проговорил Гройс.

– Это вы сейчас к чему?

– Да так… Пришло на ум. Между прочим, это вы сдали мою помощницу Пономареву. Не Мукосеева позвонила ему, когда она появилась, а вы. И это дало ему время подготовиться. Однако это неважно.

Внизу раздались шаги, горничная прошла через холл, не заметив их.

– Если вы станете разносить этот бред, я вас засужу, – сказала Лида, переведя взгляд с нее на Гройса.

Тот усмехнулся.

– Зря вы скалитесь. Вы просто не понимаете, с кем связались. У папы есть отличные юристы. Мы докажем, что вы своей клеветой причинили существенный вред моему здоровью. Я вообще-то вены могу порезать, если Митя меня бросит. Будете потом оплачивать счет из клиники неврозов до конца жизни с вашей пенсии.

– Откуда у меня пенсия, дорогая, – вздохнул старик. – Живу на милостыню и пожертвования.

– И маме скажу, что я соврала насчет энергопрактика. – Лида ткнула в него маленьким белым пальчиком. – Вы меня ввели в заблуждение. Я-то считала, что вы действительно хотите Мите помочь… А вы его просто придерживали для своей этой, как ее… Айнур. Мама вас возненавидит. Знаете, двое Левашовых, которые хотят вас уничтожить… – Она покачала головой. – Если я передам родителям, как вы меня оскорбляли… Они вас просто раздавят. Вы всю жизнь врали и обманывали людей, мне Митя о вас рассказывал. А теперь вдруг заделались праведником? Вам никто не поверит.

Разговаривать больше было не о чем, и Гройс молчал, глядя в окно.

– Ну и чего вы ждете? – с вызовом спросила Лида.

– Пока вы первая покинете меня, моя дорогая. Мне вовсе не хочется получить тычок в спину. Собирай потом старые кости с ваших мраморных ступеней…

Лида изменилась в лице, и стало ясно, что его догадка была близка к истине. Несколько секунд она боролась с собой, чтобы не наговорить лишнего, но воспитание и хладнокровие взяли верх.

– Всего хорошего, берегите себя!

Она взбежала по лестнице и исчезла, оставив на прощанье воздушное облако своего парфюма, легкого и невинного, с нотой зеленых листьев, растертых в пальцах.

* * *

– Это она убила Петю, – сказал Гройс.

Хотели обосноваться, как обычно, в гостиной, но Айнур, едва переступив порог, бросилась на кухню. Пальцы ее пробежались по банкам со специями, как по клавишам фортепиано, задержались на керамической ручке шкафа, погладили тюлений бок холодильника. Гройс посмотрел на это и решил, что ужинать, в порядке исключения, будут здесь.

Прохор возмущенно заорал. Но его заперли и накинули покрывало на клетку. Он притих и только изредка гремел клювом по прутьям, точно каторжник – своими кандалами.

– Неужели призналась? – спросил Маевский.

– Лида опасалась, что я записываю каждое ее слово, и была осторожна. Взгляды и интонацию к делу не пришьешь. Она ошиблась только раз – поведала трогательную историю о том, что пять минут не могла отвести взгляда от тела самоубийцы… Жаль, Митя не присутствовал при нашем разговоре. Теперь она изобретет что-нибудь другое.

– Не так-то это просто, – заметил Никита.

– Напротив, легче легкого. Я бы на ее месте сказал, что, услышав выстрел, не сразу осознал, что это было. Вот такая у меня замедленная реакция. Это ничем не опровергнуть, а подтверждений моей версии нет никаких. Айнур, дорогая моя, присядь.

– Может, хотя бы запеченные овощи, Михаил Степанович?

– Ничего не хочу. Эта хорошая девочка испортила мне аппетит. – Он оглядел помощников и негромко хохотнул: – Вид у нас, конечно… Побитые, но несломленные. Впору снимать художественное кино.

Маевский непроизвольно дотронулся до скулы. Гройс за эти дни пожелтел, как осенний лист, Айнур выглядела изможденной.

– Получается, она будет жить как ни в чем не бывало? – хрипловато спросил Никита. – Заказала человека – и всё в порядке?

– Никто и не говорит, что всё в порядке, – отозвалась Айнур.

– Этот Пономарев по Москве ходит, отверткой размахивает безнаказанно…

– Вот ты бы пошел и написал заявление, – ласково предложил Гройс. – Мол, так и так, был свидетелем убийства, опознал в курьере гражданина Пономарева…

Маевский возразил серьезно:

– Вы не хуже моего знаете, что ни к чему это не приведет. У Пономарева окажется алиби, а также деньги на лучшего адвоката. Я буду очень удивлен, если в итоге не меня закроют за убийство Желтухина.

– Не думаю, что Канторович прислал к Лиде Левашовой именно Пономарева. Слишком ценный кадр, чтобы рисковать им… Нет, отправили человечка попроще. Чутье нашептывает, что убийство Игнатова – тоже его рук дело. Любит огнестрельное оружие, умеет обращаться с замками… Но ты прав насчет того, что наши выкладки никого не интересуют.

– Но вы хотя бы Мите расскажете? – сердито спросила Айнур.

– Мите – расскажу. Но в остальном, дорогие мои, нам придется признать: справедливость не восторжествует. Не отольются кошке ни мышкины слезки, ни мышкины синяки. – Гройс покосился на Маевского. – И еще вопрос, кому больше поверит Митя: своей возлюбленной или старому дурню, который выдумывает россказни о наемном убийце. Дедушка уже в маразме, то-се… – Он покрутил пальцем у виска. – Резюмируем! Домбровский, который чем-то мешал Канторовичу, – в морге. Сам Канторович – на коне. Пономарев по-прежнему при нем. А Лида Левашова избавилась от единственного препятствия на пути к браку с Митей и выйдет за него замуж, предсказываю, ровно через год.

– А нам что остается? – обозлившись, но стараясь этого не показывать, спросил Маевский.

– Бога благодарить за то, что живы остались, – без тени улыбки ответил Гройс. – Отделались синяками, ушибами и попранным самолюбием. Смирение, Никита, – один из самых полезных скиллов, как вы, молодежь, выражаетесь.

– Уже лет пять так никто не выражается.

– Напрасно. Емкое слово, хорошее. В общем, надо уметь с достоинством принимать поражение. – Гройс поднялся. – А теперь я на боковую, чего и вам желаю.

Маевский понял наконец, что не дает ему покоя.

– Получается, хорошая девочка Лида посвистела – и Католик тут же прислал киллера? Просто так? Не слишком ли это рискованно? Почему она не попросила пристрелить его где-нибудь на улице? Дать ему поручение, как Айнур, чтобы выманить из дома, – и грохнуть. Или в его собственной квартире…

– А правда, Михаил Степанович, – неожиданно поддержала его Айнур, – зачем такие сложности?

Маевский почему-то обрадовался, обнаружив, что не в одиночку атакует старика расспросами.

– Очевидно, идея принадлежала Канторовичу. Лиду устроил бы любой исход, лишь бы Петя исчез с ее пути. Католик почему-то настоял на том, чтобы имитировать самоубийство. На улице это сделать сложно, в метро человека можно на рельсы столкнуть, но останутся записи… Они выбрали лучший вариант. Если бы не мы, всё получилось бы.

– У них и так всё получилось, – с горечью заметил Никита.

– Ну, не совсем. Мы-то всё же докопались до правды.

– А что толку? Даже, может, и лучше, если б мы ничего не узнали. Не осталось бы такого противного привкуса.

– Ложитесь спать, – помолчав, сказал Гройс. – Слишком мы все устали, чтобы продолжать этот разговор.

Айнур на ночь уехала к себе. На прощанье неожиданно сказала Маевскому: «Помнишь, в доме у Калинникова… Ты здорово отвлек охранников. Я бы ни за что не сообразила, растерялась. Это было красиво. Ты к ним ко всем находишь подход, я так не умею».

Маевский хотел ответить, что она умеет намного больше, но это звучало как-то по-дурацки, и он застеснялся. Пока обдумывал, как избежать двусмысленности, Айнур собралась и исчезла.

Никита лег, но сон не шел. Он ворочался, пытаясь отвлечься, но в голову лезли воспоминания: гибель Желтухина, безумная вылазка за Гройсом, лакающий из миски шпиц, Зоя, сидящая на крыше… Они сменяли друг друга, словно карусель, неслись всё быстрее и быстрее: Желтухин, Бурова, шпиц, Зоя, Пономарев, матрешка… Маевского уже тошнило от них.

И вдруг он представил Айнур.

Казалось, кто-то провел по его воспаленным мыслям прохладной ладонью. Мельтешение карусели унялось. Остались только ее слова: «Это было красиво».

«Маевский, твоя одаренность работает вхолостую», – говорила Вероника. Ей почему-то нравилось называть его по фамилии. А он, болван, тащился от этого, потому что считал, что таким образом она примеряет ее звучание на себя. Вероника Маевская! «Ты не используешь свой потенциал. Всю жизнь собираешься тачки гонять из Китая?» – «А ты хочешь, чтобы я пошел получать высшее образование?» – «Было бы неплохо. Иначе останешься на всю жизнь солдафоном».

Он не мог представить себя рядом со студентами. И потом, работа отнимала столько времени… Он спать не успевал, какое учиться!

Со временем до него дошло, что Вероника называла его по фамилии, потому что ей не нравилось имя «Никита».

Он начал проваливаться в дремоту, и на границе сна и яви Зоя спросила: «Ты меня не слушал, потому что я некрасивая, да?»

Никита хотел возразить, но уснул.

Проснулся он с ощущением, что видел во сне ответы на все вопросы. Это было чувство наполненности знанием. Никита понимал, что оно иллюзорно. Если вытащить ответы на свет, получится как с тем ученым, который под воздействием опиума записал гениальную мысль, а наутро оказалось, что это фраза «Банан велик, а кожура еще больше».

И всё же, всё же…

Он чистил зубы, отжимался, приседал – и пытался вспомнить.

Как это часто бывает, стоило ему отвернуться, перестать вглядываться в собственную память, точно в колодец, – и наружу выпорхнуло воспоминание. Под утро ему снилась Зоя. Она катала игрушечную машинку по узкому коньку крыши, а вокруг толпились голуби, как пассажиры, ждущие автобуса. Девочка ничего не говорила и даже не смотрела на него. Она толкнула машину, и та поехала, очень неторопливо, и пока она ехала, голуби приземлялись ей на крышу один за другим, и Маевский знал во сне, что они едут в Крым.

Он замер в планке.

«Ты меня не слушал, потому что я некрасивая?»

Маевский плавно перенес центр тяжести и сел. «Я тебя слушал, Зоя. Но ведь о видео рассказала мне не ты». Он снова услышал сипловатый голос механика, рассказывающий, что Зоя записывала рилсы и Борис Игнатов именно в это время пошел к ней… «Заинтересовался», – так сказал Марсель.

Маевский вернулся в ванную и окунул лицо в холодную воду. «Это еще ничего не значит, – сказал он себе, пытаясь унять сердцебиение. – Надо всё проверить».

На скорую руку пожарив яичницу, Никита поел, не чувствуя вкуса, и помыл посуду. Потоптался под дверью спальни Гройса и наконец не выдержал. Оставил ему сообщение: «Поехал к Борису Игнатову, есть одна идея. Выехал в семь пятнадцать». На самом деле часы показывали пять минут восьмого. «Я десять минут шнурки завязывал», – в свое оправдание сказал Маевский. Он понимал, что время слишком раннее, но оставаться на месте больше не мог.

Насчет Игнатова Никита тоже слукавил. Он бросил машину в том месте, где они с Зоей пробирались на территорию училища. Протиснулся сквозь прутья ограды, но на этот раз не застрял.

Трава утопала в росе. Джинсы мгновенно промокли до колен и отяжелели. Маевский шел между яблонями и размышлял, есть ли тут охрана.

Ему повезло – никто не выскочил, не поднял крик. Он обогнул кирпичный угол и оказался перед синими воротами.

«Ну и чего приперся, идиот? Делать ему больше нечего, как в половине восьмого Матильду свою ремонтировать».

– Ничего себе, товарищ следователь, ты ранняя пташка, – раздался сзади голос.

Никита обернулся и расплылся в улыбке.

– Игорь Иванович! Я боялся, придется здесь куковать до обеда. Номер у вас не сообразил взять.

– Да какое! Это я еще сегодня припозднился…

Механик был в том же комбинезоне, только бандану сменил на ярко-желтую. Войдя в гараж, Марселин щелкнул выключателем. Вспыхнули лампы по периметру и в центре. Машина была затянута чехлом и напомнила Никите клетку с попугаем, накрытую покрывалом.

– Если ты в такую рань приехал, дело у тебя безотлагательное, надо думать. Что случилось?

Маевский собрался с мыслями.

– Борис Игнатов что-нибудь оставлял у вас, Игорь Иванович?

Тот почесал в затылке, напустив на себя простоватый вид.

– Шапку однажды забыл, вернулся на следующий день… А больше вроде бы ничего.

Никита чуть не брякнул, что актер из механика хреновый. Но он уже ошибся в самом начале разговора, задав прямой вопрос. Не хватало еще оскорблений.

– Я ведь до того, как прийти к вам вместе с Зоей, побывал у Игнатова… – неторопливо начал Маевский. – Мне надо было кое-что уточнить у его жены… то есть вдовы. А у него дома, как оказалось, полный дурдом. Вдова мне прямым текстом сказала, что постоянно проверяла телефон Бориса.

– Женщину можно понять, – нейтрально заметил Марселин. – Боря ходок был, по слухам, знатный.

– И еще Зоя упомянула… – Маевский не дал себя сбить с мысли, – что даже кефир Борису невозможно было купить без скандала.

– Ну кто ж Боре виноват, что он порядок не мог навести в своем курятнике? Его бабы даже сюда пытались заявляться.

– Ого! – с полувопросительной интонацией сказал Никита.

– Было дело. Набежали как-то фурии, то ли две, то ли три, уже не помню… Я еле-еле ворота успел закрыть, как средневековый крестьянин перед атакой вампиров.

– А они?

– Всю ночь зубами щелкали, выли и по воротам когтями скребли…

– А дальше что?

– Наутро сдохли, – невозмутимо сказал механик.

Маевский хрюкнул.

– А ведь человек эту жизнь себе своими руками выстроил, вот что удивительно… – Марселин вышел на воздух и закурил.

– Игнатов пытался что-то исправить. – Никита последовал за ним. – Когда он говорил вам, что чувствует себя перчаточной куклой…

– Побег задумал, что ли?

– Что-то вроде этого. И я вот сидел, думал… Понимаете, Игорь Иванович, Борис действительно кое-что запланировал. Мы думаем, что из-за этого его и убили. Он всё подготовил, только не успел реализовать. – Никита врал, но старался держаться вдоль правды. – Беда вот в чем: нигде нет и следа подготовки к побегу. Знаете, как в «Побеге из Шоушенка»: дыра в стене за плакатом с девушкой, специальный инструмент, земля в карманах робы… Ничего нету. А эти следы помогли бы выйти на тех, кто его убил.

Здесь самое время механику было спросить, при чем здесь он. Но Марселин слушал молча.

– Я всё думал, где Игнатов мог бы спрятать следы своих приготовлений. И получалось, что дома – никак! Без вариантов. Его там каждый вечер ждал такой шмон, что боже упаси. Ничего не скроешь. И в телефоне его женщины рылись, и карманы обшаривали… Потом я подумал про Зою. Может, Игнатов ей что-то оставил? Но Зоя – маленькая и любопытная. Она обязательно полезла бы смотреть, что там такое. Борис так о ней заботился, что даже наследство ей отписал… Нет, он побоялся бы ее подставить.

– А ты, значит, считаешь, что эта подготовка, следы эти, как ты их назвал, – это непременно подстава?

Никита поднял голову и встретил взгляд механика.

– А как иначе, Игорь Иванович, – негромко сказал он, не отводя глаз. – Если Бориса из-за его побега и застрелили…

Механик старательно затушил сигарету, но в гараж не вернулся: стоял, заложив руки на спину, провожая взглядом ранний полупустой трамвай.

– Я думаю, он оставил эту вещь вам, – негромко сказал Никита. – Наверное, велел отнести в полицию в случае своей гибели. Или опубликовать, если это текст. Вы этого не сделали, и я вас понимаю. Я бы, наверное, тоже не стал.

– Почему это? – с неестественным смешком спросил Марселин.

Маевский вспомнил убийство детектива и очень искренне сказал:

– Страшно до усрачки. На ровном месте такие проблемы огрести? Ну его нафиг.

– Ну тоже верно… – пробормотал тот, как будто они спорили о чем-то.

– Но вы были Игнатову благодарны. Он вам денег давал. Не мешал ничем… Да и вообще, похоже, мужик был незлой и безвредный… Вы, наверное, спрятали ту вещь, которую он вам дал. Хотели выкинуть, но удержались. Как-то это было нехорошо по отношению к памяти покойного. Решили – потом разберетесь. Я бы так поступил, по крайней мере.

– Я – не ты.

– Неужели выкинули, Игорь Иванович? – с тоской спросил Никита. – Нету у нас других зацепок. Только эта. Иначе люди, которые его убили, будут гулять на свободе. Никто никакого наказания не понесет, даже самого ерундового. Раздавили человека, точно клопа, – и хоть бы хны. Неужели вам самому это все не противно? Игнатов же для вас был пусть не другом, но ведь не совсем чужим человеком… – На мгновение он и сам поверил, что должен расследовать это преступление по долгу службы.

– Ты меня чего агитируешь-то! – В голосе механика прорезалась злость.

– Отдайте, а? – попросил Маевский, ни на что особенно не надеясь.

Марселин посидел еще немного, поднялся и ушел в гараж. Скрипнула, закрываясь, тяжелая дверь.

«Ну вот и поговорили, – мысленно сказал Никита. – Молодец, Маевский. Гордо несешь знамя максимально бесполезного недоумка». Намокшие джинсы холодили ноги. Он представил, как будет продираться через прутья, и вздохнул.

Дверь снова заскрипела, тяжело и с натугой.

– Давай только сразу договоримся: я ни при чем. Нигде не фигурирую, ни в каких протоколах не расписываюсь. Если хочешь, скажи, что ты под диваном у Игнатова его нашел. Где угодно, только не у меня.

Никита, не веря себе, перевел взгляд с механика на то, что лежало в его ладони. Медленно, словно подносил руку к змее, взял телефон, завернутый в пакет.

– Когда он вам это передал?

– Десятого мая.

– Офигеть, – выдохнул Маевский.

– Он записывал прямо здесь, – сказал механик. – Под яблоней на заднем дворе уселся и стал наговаривать. Спросил у Зои, сколько времени может храниться видео в телефоне… Ему взбрело в голову, что через полгода карта памяти очищается и всё удаляется. Зоя объяснила, что это ерунда. А, еще дала палку для селфи. Чтобы искажений не было. – Он помолчал и добавил: – По лицу вижу, хочешь спросить, смотрел ли я запись. К телефону я не притрагивался. Завтра собирался сбросить его в канализационный люк. Даже представлять не хочу, что за бомбу замедленного действия Борис мне оставил в наследство.

Обратно Никита ехал с такой осторожностью, с какой не ездил ни разу в жизни. Пакет с телефоном он сунул за пазуху, как раненую птицу. Его не покидал страх, что именно сейчас, когда он везет находку старику, в него врежется камаз и размажет по обочине. Но до своего переулка он добрался без происшествий.

В квартире пахло кофе. Айнур выглянула из кухни, вопросительно взглянула на Маевского.

– Айнур, я, кажется, нашел кое-что… – Никита старался не выдать волнения. – Где Михаил Степанович?

– Он только позавтракал.

Старик сидел в кресле, чисто выбритый, в отглаженном домашнем костюме, и выглядел лучше, чем накануне.

– В следующий раз я тебя запру на ночь, – ворчливо сказал он. – Что за фокусы такие?

– Михаил Степанович, вы не ругайтесь пока, вы послушайте…

Маевский протянул ему телефон и выложил весь разговор с механиком. Гройс развернул пакет и покачал сотовый в ладони, будто взвешивая.

– Это ты его включил?

– Включил и посмотрел, – без особого раскаяния сказал Никита. – Он без сим-карты. Я думаю, Игнатов планировал его использовать только в качестве хранилища для своего видео.

Он действительно посмотрел запись, как только уселся в машину. Заблокировал двери, огляделся и включил воспроизведение. Видео длилось восемь с половиной минут. Когда оно закончилось, Маевский переснял его своим телефоном.

– Почему не отправил сразу мне или Айнур?

– Испугался, что ваши почту и телефоны Католик взломал и отслеживает, – признался Маевский.

– В другой раз не рискуй. Нет у них таких возможностей. Почту – еще куда ни шло, это задача без звездочки, а с телефоном им пришлось бы повозиться.

Айнур беззвучно появилась у него за спиной и кивнула на телефон:

– Что здесь?

– Сейчас увидим…

Гройс надел очки, отодвинул сотовый на вытянутой руке и открыл папку с фотографиями. В ней лежало единственное видео.

«Я делаю эту запись на случай, если меня убьют, – раздался низкий голос Игнатова. – Если Александр Пономарев все-таки до меня доберется. Я, Борис Игнатов, находясь в твердом уме и трезвой памяти, хочу заявить следующее…»

В восемь с половиной минут Игнатов уложил всю свою историю.

«…В течение двух лет я втирался в доверие к разным людям. Врал, что мои экстрасенсорные способности позволяют видеть их прошлое. На самом деле все детали и эпизоды, которые я им выдавал, мне сообщали заранее. Пономарев подкупал их водителей, горничных… Даже секретарей. После того как мне начинали доверять, я мог управлять этими людьми. Что им передавать, мне тоже диктовал Пономарев. Обычно это касалось бизнеса, но не обязательно. Например, Пономарев приказал мне передать клиенту, что нужно устроить брак между кланами. Или как-то раз мы сделали так, что одну развивающуюся социальную сеть просто прихлопнули. Два дня назад я посоветовал, кого выбрать в партнеры для крупной фирмы. Я делал вид, что беру эту информацию из ноосферы. Мне верили. Я же семейный экстрасенс, это не просто случайный человек со способностями…»

«Семейный экстрасенс, зашибись», – подумал Маевский.

Из телефона зазвучали фамилии. «…Троянов, например. Поскребышев Валентин, депутат Госдумы, – устало говорил Игнатов. – С кем-то из них общался я, с кем-то другие, но смысл в том, что они все подконтрольны одному человеку. Я, кстати, не уверен, что это Пономарев. Он напрямую со мной работал. Доказательств у меня нет, всё на уровне личных разговоров было, но те, про кого я рассказываю, они сразу поймут, что это всё правда».

Услышав фамилию «Нутрихин», Гройс коротко присвистнул.

«Даже не знаю, как закончить, – сказал Борис. Он смотрел в камеру сверху вниз, и за ним сквозь крону яблони синело небо. – Надеюсь, жив останусь, всё хорошо будет. А вообще затрахало меня это всё конкретно. Пусть уже кто-нибудь это найдет и обнародует. Игорь, если ты это смотришь – отнеси в следственный комитет, понял? Не вздумай выкинуть! А то знаю я тебя, перестраховщика». Игнатов широко ухмыльнулся напоследок, и ролик оборвался.

Гройс потер переносицу.

– Никитушка, сказать, что ты молодец – значит ничего не сказать.

– Да чего там… – пробормотал Маевский. – Просто сопоставил факты. Должен был раньше это сделать. – Он поймал восхищенный взгляд Айнур и спохватился, что так и сидит в мокрых по колено джинсах.

– Братцы, вы осознаете, что это значит для нас? – Гройс помахал телефоном.

– Мы это в прокуратуру отнесем? – спросила Айнур.

Маевский недоумевающе уставился на нее:

– Нет, конечно.

– Почему?

– Ты думаешь, что потом будет? Расследование, разоблачение Канторовича и громкое судебное дело?

– Думаю, да.

– Нет, Айнур. Просто один ушлый следователь вдруг приобретет виллу на Лазурном Берегу, а Канторович будет продолжать свое шоу, во всех смыслах. Даже Пономарева не посадят.

– Это ты так считаешь! А если всё будет по-другому?

– Десять процентов против девяноста. Нормальное соотношение, по-твоему? Стоит рискнуть?

– Они же нашли убийцу Домбровского в тот же день! И Калинникова тоже арестовали, а вы говорили, у него связи…

– Во-первых, не арестовали, а задержали. Как задержали, так и выпустят. Мы еще до конца этот спектакль не досмотрели. Во-вторых, Калинников – списанный актив. Он не хитрый, а тупой. Не сравнивай его с Канторовичем.

– И что ты предлагаешь? – резко спросила Айнур. – Шантажировать этой записью твоего хитроумного Канторовича? Как Селиванов? Получить очень много денег, чтобы потом нас перестреляли, как куропаток?

– Я что, по-твоему, жадный идиот? – обозлился Маевский.

– Селиванов не был жадным идиотом!

– Селиванов был очень жадным идиотом! А эту запись надо разослать тем, кого назвал Игнатов! Всё остальное они сделают без нас.

– Ты получишь трупы Пономарева и Буровой, только и всего! Про Канторовича Игнатов ничего не говорит, он и не догадывался о его роли…

– Две отрубленных башки дракона из трех? – Маевский сделал вид, что задумался. – А знаешь что? Меня устраивает!

– А меня – нет!

В пылу спора оба совершенно забыли о Гройсе.

– Канторович абсолютно всё оборачивает в свою пользу. – Маевский старался говорить спокойно и взвешенно. – Если прокуратура начнет копать, вскроется, что мы с Михаилом Степановичем участвовали в похищении матери Калинникова. Ты к этому хочешь привести?

– Ты попался один раз на удочку и теперь считаешь, что его вообще невозможно победить.

– С меня, дурака, спрос небольшой! А вот Михаил Степанович, – Никита рассерженно ткнул в старика, – умнее раз эдак в тысячу. И он тоже попался!

– Канторовичу просто повезло!

– Нет, ему не просто повезло! Он ничего не делает просто так. Михаил Степанович, ну скажите вы ей, то есть Айнур! – взмолился Маевский.

Гройс смотрел в пространство перед собой остановившимся взглядом.

– Михаил Степанович? – испуганно спросил Никита.

Айнур взлетела с подлокотника кресла и метнулась к старику. Маевский кинулся в противоположную сторону, к аптечке. Одновременно Гройс пришел в движение.

– Сядьте оба! – непривычно жестким голосом приказал он. – Тихо! Ни слова.

Никита и Айнур замерли. Переглянулись, точно дети, и на цыпочках вернулись на свои места.

Гройс молча вертел в пальцах кофейную ложечку. Он прикрыл глаза, ложечка описывала круги всё быстрее и быстрее, пока не превратилась в серебристый круг, похожий на циферблат. Старик замер. Маевский украдкой взглянул на его руку и обалдел: ему показалось, что и пальцы Гройса стали неподвижны, а ложечка вращается сама по себе. В полной тишине что-то звякнуло. Никита очнулся и обнаружил, что ложечка отлетела в сторону, а Гройс сидит в своем кресле и смеется.

– Оборачивает в свою пользу, значит, – хрипло сказал он. – А ведь я должен был раньше это сообразить. Оборачивает, разумеется. Отсюда и его желание прикончить Петю в доме Левашовых, хотя это было сопряжено со значительными трудностями. Имитация самоубийства! Канторович расстарался не просто так.

Маевскому эта речь показалась бессвязной, но Айнур подалась к старику, и глаза ее заблестели:

– Это из-за Лиды! Так, да? Воденникову пришлось убить, а терять Левашова им не хотелось!

– Именно!

– Да о чем вы? – взмолился Никита.

Гройс повернулся к нему:

– Я готов дать руку на отсечение, что убийца, которого впустила хорошая девочка Лида, имел на себе простенькую мини-камеру. Странно, что мы не догадались раньше. Это же очевидный ход! Камера фиксировала всё, что происходит, – кроме лица киллера. Лида открывает дверь, провожает его наверх, отдает ему отцовский наградной пистолет, дожидается, пока он убьет Селиванова… У Канторовича имеется запись, доказывающая, что девушка участвовала в убийстве.

– Но ведь и его человек в этом участвовал, – неуверенно возразила Айнур.

– Во-первых, его лица не видно. Во-вторых, нам неизвестна его судьба. Возможно, от него уже избавились. А вот шантажировать Левашова-старшего преступлением дочери… – Гройс коротко усмехнулся. – Попади эта запись ко мне, я бы непременно использовал ее как инструмент давления. Но делать это надо было раньше. Сейчас-то что… Время ушло.

Маевский озадаченно взглянул на Айнур. Она ответила таким же непонимающим взглядом.

– Михаил Степанович, что вы имеете в виду? – спросил Никита. – Почему ушло?

– Да, и при чем тут Левашов?

Гройс вздохнул и придвинул свою трубку. Он долго набивал ее табаком, раскуривал, и всё это время Айнур с Маевским ждали, не произнося ни слова. Никиту не оставляло ощущение, что он вот-вот услышит то, что прольет свет на эту историю с самого начала.

И когда старик заговорил, так оно и оказалось.

* * *

Айнур сказала, что ей нужно кое-что на рынке, и сбежала из дома. От помощи Маевского отказалась – ей хотелось побыть одной.

Спускаясь по ступенькам, она думала, что каждый день видела фотографию Гройса на фоне гостиницы «Чайка». Его улыбку. Выражение лица, какое бывает у счастливых, довольных людей. Но ни разу ей не пришло в голову, как много он утратил, потеряв это место.

Ее способность, которую Гройс называл даром, именно здесь ей отчего-то изменила.

Выйдя из подъезда, она лицом к лицу столкнулась с Митей Селивановым.

– Здравствуйте, – сказал он, прищурившись. – Я вас помню. Вы – Айнур.

Ее имя редко запоминали с первого раза.

– Здравствуйте.

– Михаил Степанович дома? Он звонил, сказал, что хочет мне кое-что рассказать.

– Да, он дома. – Айнур неловко кивнула и стремительно пошла по переулку, чтобы он не успел ничего спросить у нее.

Два часа на рынке измотали ее, но освободить голову так и не удалось. Признавшись себе в этом, она повернула домой, малодушно надеясь, что Митя уже ушел.

Расчет не оправдался. У подъезда она увидела сгорбленную фигуру. Митя сидел, согнувшись, обхватив голову руками. Айнур овладело искушение молча проскользнуть мимо. Близко сталкиваться с чужим горем мучительно, а сейчас у нее совсем не было на это сил.

Она остановилась перед ним и стояла до тех пор, пока он не поднял на нее безжизненный взгляд.

Когда Айнур впервые встретила Митю, он показался ей сумасшедшим. Сейчас он выглядел роботом, автоматоном. Глаза у него были пустые, как выпотрошенные рыбины.

– Если бы не я, – медленно выговорил Митя, – отец был бы жив.

Айнур вздрогнула. Она годами повторяла себе эти слова. «Если бы не я, отец был бы жив. Это я не сумела переубедить его. Я не заставила его лечиться у врачей, а не у шарлатана. Он умер из-за меня».

– При чем здесь вы? – резче, чем следовало, спросила она.

– Моя девушка заказала убийство моего отца. Я ее выбрал, значит, я виноват.

– Вы не выбирали за нее, как поступить.

Он покачал головой и даже нашел в себе силы усмехнуться:

– У меня ведь сложилась целая теория. Я представлял, что каждый из нас находится в зорбе – это такой большой прозрачный шар, мы с Лидой катались в зорбах, когда были в горах. Папа выстроил свой шар из любви ко мне и уверенности, что лучше меня знает, как мне быть счастливым. И Лидин шар, как я думал, тоже состоит из любви. Мне представлялось, что в мой собственный шар можно втянуть и папу, и Лиду, что свойство транзитивности сработает и у них: раз каждый любит меня, то и друг друга они полюбят, нужно лишь дать им немного времени. И вот их шары разбиты, а мой собственный катится в пропасть. Туристы время от времени погибают в этих шарах, вы знали?

Митя сцепил пальцы в замок. Айнур задержала взгляд на его руках и ответила:

– Знала. А еще в них очень душно. Ваш отец погиб бы даже без вмешательства Лиды. Те люди, которые убили его сообщников, в конце концов добрались бы и до него. Она просто сократила им путь. Я видела их и знаю, о чем говорю. Вы меня простите, но ваш отец переоценил себя. Ввязался в игру, в которой он не смог бы победить. У него не было шансов. Но ему очень хотелось больших денег, и он решился сыграть.

– И даже эти деньги ему нужны были для меня. Он сделал это, потому что желал мне безбедной жизни.

– А еще – собственного дома, – не меняя интонации, сказала Айнур. – Вы были центром его жизни, это правда. Но если убрать вашу фигуру из уравнения, окажется, что ваш отец поступил бы точно так же и без вас. Он мечтал о собственном доме. Мечтал быть свободным, ни на кого не работать. Он все равно шантажировал бы этих людей, нравится вам это или нет. И они все равно убили бы его.

В лице Мити появилось подобие живого человеческого чувства. Он уставился на девушку почти с гневом.

«Мой отец пошел бы за целителем, что бы я ни сказала. Не существовало таких слов, которые остановили бы его. А если существовали, их должна была произносить не я».

– У вас всё будет хорошо, – уже мягче сказала Айнур.

– Господи, да откуда вам это знать?!

– Я вижу ваши руки.

Митя посмотрел на свои руки и снова на нее.

– Читаете по заусенцам рисунок судьбы?

– Когда вы пришли к Михаилу Степановичу, ногти у вас были обкусаны до мяса. А сейчас они выглядят почти нормально. Три недели – и вы уже не тянете пальцы в рот всякий раз, когда вспоминаете об отце. Это хороший срок. После гибели моего папы я грызла ногти четыре года.

Митя медленно повернул ладонь, разглядывая ее, как чужую.

– Вот поэтому у вас всё будет хорошо, – повторила Айнур. – Просто не сразу. – Она перехватила поудобнее сумку и, не прощаясь, пошла к дому.

Голос Мити догнал ее у двери.

– А у вас? – Он поднялся и сделал шаг к ней. – У вас в конце концов всё стало хорошо?

Айнур подумала и кивнула.

– На это потребовалось время, но – да, стало.

В его глазах что-то изменилось. Из оловянных пуговиц они стали живыми. Тяжелая дверь подъезда щелкнула, Митя остался снаружи.

– Просто потребовалось время, – повторила она и нажала кнопку вызова лифта, отведя взгляд от колечек пластыря на указательном и большом пальцах левой руки.

* * *

Ян Канторович вышел из ресторана и задумался. День был желто-голубой, как синица, ясный и говорливый. По Пятницкой вверх и вниз шли хорошо одетые люди, и Канторович решительно постучал в окно припаркованной машины.

– Ой, Ян Владимирыч, извините! – Сонный водитель тер глаза. – Не заметил, как вы подошли…

– Поезжай в «Грозу» без меня.

– А вы?

– Прогуляюсь до Новокузнецкой, а там на метро.

– Точно? Могу возле метро вас подхватить.

– Не надо. – Он махнул рукой и пошел, не дослушав шофера. Ему не хотелось упускать ни одной минуты этого чудесного дня.

Утром он побывал у следователя, который вел дело об убийстве Домбровского, и убедился, что вне подозрений. Да и с чего бы, собственно говоря… Он даже не занял место Домбровского. Хотя мог, мог… Ничего сложного. Но лезть на ярмарочный столб к восторгу публики станет только дурак.

Перед Климентовским переулком Кантор замедлил шаг, пропуская толпу – и свернул налево. Это был его привычный маршрут: всегда, оказываясь поблизости, он заходил в церковь. Из окон забегаловок доносились звуки радио, несколько парней с щитами «живой рекламы» курили во дворике пивной. Над переулком возвышался его любимый красно-белый храм. Мимо текли нескончаемым потоком люди, но внутри было тихо.

Он полюбовался небесно-голубой росписью потолка в приделе и прошел к алтарю. Над ним стоял, как вода, темный воздух. Поднимаясь к куполу, воздух светлел, а под окнами живую толщу его пронизало сияние. Каждый раз эта картина поражала Кантора. Он смотрел, пока не заболела шея, и наконец отошел к скамейке возле стены.

«Враги человеку домашние его». Под сводами храма цитата из Евангелия звучала уместно, как нигде больше. Кантор знал трактовку, мог цитировать и профессора Лопухина, и Феофилакта Болгарского, но у него было собственное приземленное понимание этого стиха. Кто подставит, когда не ждешь? Кто лишает сил и отнимает возможность сопротивления? Александр Левашов не догадывается, что ходит с ножом в спине. И кто, позвольте спросить, воткнул в него нож? Любимое дитя.

Что и требовалось доказать.

Довольный своим нехитрым умозаключением, Кантор вытянул ноги. Он, конечно, сильно рисковал, положившись на то, что девчонка поступит, как договаривались. Она могла перепугаться и в последний момент всё выложить отцу. Пономарев, между прочим, предупреждал, что так и случится. «Записала компромат на собственного дворецкого, – сказал ему Кантор, – раздобыла твой номер, провела с тобой переговоры так успешно, что ты ко мне прискакал в тревоге, – и всё это для чего? Чтобы слиться в последний момент? Она очень продуманная девочка, Саша. Я, может, тебя уволю, а ее возьму на твое место!» Он шутил, но и впрямь подумал в тот момент, что к малютке необходимо присмотреться. Будущая жена будущего математического гения… Нет-нет, многообещающая история. Он чувствовал большой потенциал в Лиде Левашовой. Не догадывающейся, что ее участие в убийстве Петра Селиванова, так сказать, задокументировано.

Камера крошечная, не больше булавочной головки.

«Да здравствует технический прогресс», – мысленно сказал он, обращаясь к святым в золотых окладах. Икона напротив привлекла его внимание. Сначала Кантор скользнул по ней равнодушным взглядом, но почти сразу вернулся и уставился на знакомое лицо.

У преподобного Серафима Саровского были черты Бориса Игнатова.

Он встал, не веря своим глазам, подошел ближе и нацепил очки. Сбоку это, несомненно, был святой: тонкий нос, раздвоенная борода… Но стоило отойти на шаг, поменяв угол зрения, и сквозь лик проступало скуластое лицо экстрасенса.

Кантор попытался бы разобраться, с чем связан этот удивительный эффект, но ему вдруг стало не по себе. Он был чужд всему мистическому – в конце концов, он сам торговал мистикой, – но смотреть на Игнатова было неприятно.

Храм внезапно утратил все свое очарование.

Кантор быстро пошел к выходу, не оборачиваясь, и даже забыл напоследок перекреститься, хотя обычно соблюдал ритуалы. Оказавшись на улице, он помотал головой, стряхивая наваждение. Пригляделся к лицам прохожих, Игнатова ни в ком не опознал. «Слава богу, значит, не спятил», – шутливо поздравил он себя и направился к метро.

Но благодушное состояние исчезло безвозвратно.

Приехав на Студеную, Кантор закрылся в своем кабинете и стал просматривать смонтированные материалы. Спустя полчаса он и думать забыл о странном явлении в храме: работа занимала все его мысли. Внимательность и дотошность всегда были его отличительными чертами. Делая пометки, он увлекся и повеселел, даже начал напевать, отбивая ритм пальцами по столешнице, и в конце концов сшиб на пол ручку. Ян наклонился, чтобы поднять ее, и над его головой знакомый голос проговорил:

– Я делаю эту запись на случай, если меня убьют. Если Александр Пономарев все-таки до меня доберется. Я, Борис Игнатов, находясь в твердом уме и трезвой памяти, хочу заявить следующее…

Кантор дернулся и ударился затылком о стол. Шипя от боли, он уставился на монитор. Борис Игнатов, глядя ему в глаза, рассказывал о своем участии в мошенничестве. Перечислял свои грехи. Выкладывал фамилии.

Но не меньше, чем выступление Игнатова, Кантора поразило, что кто-то ухитрился взломать защищенную сеть. Это было вторжение, объявление войны. Впервые за много лет он растерялся, не зная, что предпринять. В голове толкались и отскакивали, как бильярдные шары, сумбурные мысли.

Зато стало ясно, что портрет Игнатова в церкви не был ни игрой света, ни плодом его воображения. Всего лишь остроумный фокус – и только.

Эта мысль, как ни странно, привела его в чувство. Кантор поднял ручку, аккуратно пристроил ее в ящик и дослушал запись до конца. Экран моргнул черным – и вернулась прежняя картинка.

Почти сразу раздался телефонный звонок. Кантор понимал, что так и будет, но все-таки вздрогнул.

– Слушаю?

– Здравствуй, Ян Владимирович, – сказал насмешливый старческий голос.

– С кем имею честь?.. – осведомился Кантор.

– Встречались в «Грозе». Ты меня водичкой отпаивал с трогательной заботой.

– Михаил Степанович! – Он быстро вернулся к привычной модальности разговора. – Сколько лет, сколько зим…

– Ты человек занятой, надолго отвлекать не стану. Тебе надо Домбровского оплакать, молебен заказать…

К Кантору почти вернулось душевное равновесие.

– Отвлекай уж, раз позвонил.

– Был такой Борис Игнатов, упокой Господь его грешную душу… – неторопливо сказал старик. – Порядочным человеком я бы его не назвал. Но один честный поступок он все-таки совершил. Записал видео, в котором изложил подробности аферы, что вы годами проворачиваете. О своей роли он тоже рассказал без утайки. Будь Игнатов жив, пошел бы под суд за мошенничество. Хотя состав непростой… Адвокаты бы порезвились.

– Ближе к делу, – попросил Кантор.

– Я и так ближе некуда. Вы пережали Игнатова, и ему сорвало резьбу. Никого он не пощадил в своей предсмертной речи: ни себя, ни остальных ваших актеров погорелого театра. Я же сказал, что запись сделана за день до его смерти? – спохватился Гройс. – Или забыл? Память уже ни к черту…

– И память, и когнитивные способности уже не те, – посочувствовал Кантор. – Запись, которую ты мне прислал, – это дипфейк. Фальшивка. Нынче любой программист может сбацать такую за полчаса. Игнатов снимался ой как много. Фальшивок с ним налепить – как нечего делать. А ты носишься с ней, как деревенский дурачок с фантиком…

– Именно эти справедливые слова ты, Ян Владимирович, и скажешь Кобзареву, Ильичеву, Поскребышеву, Троянову и иже с ними, – мне лень тебе весь список зачитывать, уж не обессудь. Так и скажешь им: мол, фальшивка это, люди добрые, не берите в голову.

Кантору показалось, что в лицо ему плеснули грязью. В эту секунду он остро пожалел, что Игнатов умер легкой смертью. Не пулю он заслужил, а пономаревский подвал на недельку-другую…

Он на мгновение прикрыл глаза. Время – вот чего не хватало! Перевести дух, осмыслить, что делать с записью, как выцарапать её у Гройса…

– Ты там еще? – осведомился голос в трубке. – Или в обмороке лежишь?

– Воды мне, воздуха, – проговорил Кантор слабым голосом. И уже нормально добавил: – Где ты запись раздобыл?

Ему нужно было выиграть хотя бы несколько минут. Гройс назвал всего четыре фамилии, но Кантор не обольщался: Боренька, гнида, в своей записи упомянул всех, кого знал. Гройс заполучил флеш-рояль.

– Ну, где-то раздобыл, как видишь, – неопределенно отозвался старик. – Давай-ка ближе к делу. Мне от тебя кое-что потребуется…

Кантор впервые в жизни ощутил себя прижатым к стенке. Домбровский собирался расправиться с его детищем, но это случилось не вдруг, да и для Вити у него имелись рычаги давления. Вспомнив про рычаги, Кантор собрался:

– Не бережешь ты своих, Михаил Степанович. Ни Маевского, ни Касимову…

– А нету больше никаких Маевского и Касимовой, – легко отозвался старик. – Один раз ты сыграл на этом, второй раз не выйдет.

– Врешь! И врешь по-детски, без выдумки. Но даже если и так. Ты-то есть?

– А что тебе пользы от меня? – удивился Гройс. – Или твоему блестящему воображению рисуются сладострастные картины моих мучений? Внесу ноту реализма в твои фантазии. Как только я исчезну – или кто-то из моих помощников, если уж ты все-таки решишь до них добраться, запись Игнатова будет разослана по списку всем, кого он назвал. А список, Ян Владимирович, не маленький… Будешь носиться, как волк за яйцами в небезызвестной игре, пытаясь перехватить мое письмецо…

– Ничего, я справлюсь, – нежно отозвался Кантор. – Ты бы подумал о том, что от тебя всё происходящее к тому моменту будет космически далеко…

– Слабенько блефуешь, я ожидал от тебя большего. Нет тебе смысла от меня избавляться, от меня дохлого будет в тысячу раз больше вони, чем от живого. Ты в этих испарениях задохнешься. А так я готов пообещать, что видео Игнатова дальше меня не пойдет и останется гарантией моей и моих помощников безопасности…

– И-и? – вопросительно продолжил Кантор.

– А за это ты отдаешь мне дочку Левашова.

Кантор замолчал. Он был готов к чему угодно, кроме этого.

– Видео, – пояснил Гройс, когда пауза затянулась. – На котором она мило общается с убийцей Селиванова.

– Не понимаю, о чем ты говоришь…

– Понимаешь. Согласись, это небольшая плата за то, чтобы ролик не распространился по всем пабликам.

От злости Кантор забыл об осторожности.

– Лиду Левашову ты не получишь, – отчеканил он. – Она мне нужна.

– Плевать я хотел на то, что тебе нужно, – с нескрываемым удовольствием сказал Гройс. – Запись с ней пришлешь мне в течение часа на этот номер. И можешь считать, что мы в расчете.

На первый взгляд, старик требовал немногое. Кантор понимал, что взломать внутреннюю сеть телекомпании – это вопрос техники, и даже уже приблизительно прикидывал, как бы через Гройса выйти на такого ценного специалиста-хакера и прибрать его к рукам… Но все эти расчеты не избавляли от чувства унижения. Гройс как будто материализовался в его кабинете, щёлкнул хозяина по носу и исчез, оставив легкий запах серы.

Кантор вспомнил слова Марины Буровой и не удержался:

– Свинья, поедая труп человека, не может переварить только его тазобедренную кость. Тебе доводилось об этом слышать? Всё остальное утилизирует, если можно так выразиться, без остатка.

Вульгарная угроза, Кантор это понимал. Но отпустить старика победителем он не мог.

– Это широко растиражированная чушь, – равнодушно ответил Гройс. – Если бы ты смотрел что-нибудь, кроме продукции вашей телекомпании, ты бы это знал.

И отключился, не дожидаясь ответа.

* * *

Видеозапись пришла Гройсу на телефон через пятнадцать минут.

Гройс просмотрел ее всю, до конца. Смерть Пети Селиванова выглядела обыденной и нестрашной, как в компьютерной игре.

Айнур отказалась смотреть. А Маевский сидел рядом с ним. Он не вздрогнул, когда раздался выстрел, но окаменел.

– Первый раз вижу, как убивают, – негромко сказал он, когда все закончилось. – Михаил Степанович, вы действительно ничего не сделаете с Кантором?

Гройс отодвинулся, снял очки и посмотрел на Никиту.

Хороший парень. С идеалами, что даже странно для мальчика его возраста. Другой после освобождения из дома Пономарева усвистел бы в закат, только его и видели. А этот еще в берлогу Калинникова полез вслед за Айнур.

Сам придумал фокус с портретом Игнатова в церкви, Гройс его только слегка направил в нужную сторону, и сам же реализовал.

Нельзя оставить его без объяснений. Такого он не заслужил.

Беляшик проснулся, приковылял со своего места, ткнулся в ноги.

– Ступай к Айнур, там тебя накормят.

Гройс подтолкнул его под пушистый зад, и Беляш послушно засеменил в сторону кухни.

– Михаил Степанович, они ведь не перестанут. – Маевский говорил так, словно Гройс сам этого не понимал. – Канторович, Бурова и Пономарев… Они столько народу положили! И столько же еще положат, если понадобится. И что – никакого наказания? Мы их даже не остановим? У нас есть все возможности – а мы просто отсидимся?

Старик протер очки.

– Ну хорошо. Что ты предлагаешь?

– Разослать видео Игнатова по всему его списку! – с горячностью сказал Маевский. – Всем тем, кого Канторович окучивает без их ведома! Всем этим депутатам, предпринимателям, замминистрам, директорам заводов и прочим! Вы же сами ему сказали: они его в порошок сотрут! Там люди с такими возможностями… Или вы блефовали?

– Нет, не блефовал. Они его уничтожат. Физически и очень быстро.

– Тогда в чем же дело? – Никита умоляюще сложил руки. – Только не говорите, что вы ему слово дали и это дело чести.

– Бог с тобой, перестань.

– Тогда почему?

Гройс тяжело вздохнул.

– Знаешь, чем сейчас занят Канторович? Приводит свою армию в боевую готовность. У него в войске не только Бурова и Пономарев, нам это достоверно известно. Как только до него донесутся отдаленные раскаты, обещающие ему расправу, – а предвестники бури непременно будут, такие дела не совершаются молниеносно, – он отправит тех, кто вас убьет. Тебя и Айнур. Почему я говорю «вас»? Потому что меня Канторович оставит в живых. Чтобы я сидел и смотрел на дело рук своих – на вашу гибель. Допустим, ты мне сейчас возразишь, что готов помереть за правое дело… – Гройс выставил руку, не дав Никите сказать ни слова. – Ты решил и за Айнур? Ее мы тоже скормим волкам, чтобы восторжествовала справедливость?

Маевский изменился в лице.

– Этого можно избежать, – упрямо сказал он. – Отправите нас куда-нибудь… Все попрячемся…

– Поздно, – оборвал его Гройс. – С этого часа мы все под наблюдением. У нас в руках Кощеева игла с его смертью – ты думаешь, он позволит нам разбежаться? Не держи Канторовича за идиота. За домом уже следят. Он не пожалеет ни времени, ни сил, ни денег. При этом нанести первый удар он не может. Прихлопнуть нас разом? А если доверенный человек сидит и ждет известия о моей гибели, чтобы опубликовать игнатовское видео? Канторович думает обо мне то же, что и я о нем: «Гройс – не идиот, он подстрахуется». – Старик отпил воды и вытер губы. – Эта ситуация называется патовой. Мы не можем отправить видео – иначе вас убьют. Канторович не может нас убить – иначе все получат видео. Мы все замерли в зыбком коротком равновесии.

– Коротком? – встрепенулся Никита.

– Ты же не думаешь, что Канторович оставит нас в покое? Он отчаянно пытается придумать выход: как убить нас и не дать видеозаписи всплыть. А мы будем решать свою задачу: как уничтожить этого черта. Так что не думай, что всё закончилось. Это лишь временное перемирие.

Никита не хотел сдаваться, но ему нечего было возразить.

– Сейчас ты отвезешь меня к Левашову, чтобы я мог закончить свое дело… Из-за которого я и вас втянул в эту историю. А затем начнем готовиться ко второму раунду.

– Каким образом?

– Пока не знаю. Как говорилось в одном фильме: «Вешать нужно только отъявленных. Но отъявленных обязательно нужно вешать». Так что не думай, что Канторович продолжит мирно вспахивать свою ниву. Ну что ж… – Гройс встал и потянулся до хруста. – Поехали, пока не стемнело.

* * *

Александр Левашов смотрел на Гройса с выжидательным недоумением. Вполне объяснимым, поскольку видел он перед собой не Михаила Степановича, мошенника на пенсии, а Ефима Борисовича, опытного энергопрактика, который по просьбе его жены занимался «исцелением ауры дома». То есть тоже мошенника, но в другом смысле. Было ясно как день, что у него будут просить денег. Непонятно лишь, под каким соусом.

– Что-то изменилось. Вы сбрили бороду?

– Она накладная была, – ответил Гройс. – Как и живот.

Он сказал чистую правду, но Левашов, приняв это за шутку, слегка обозначил улыбку.

Он неохотно согласился на встречу. Пожалуй, и не согласился бы, но Гройс заверил, что дело его не отнимет много времени. «Опять что-то насчет Селиванова?» – безрадостно спросил Левашов. «Только отчасти», – ответил Гройс.

И вот они сидели в кабинете. В соседней комнате – Гройс знал от Айнур – разворачивалось сражение карфагенян и римлян.

– Станьте ж в лицо сопротивных; и каждый из вас или гибни, или спасай свой живот! Таково состояние ратных! – медленно выговорил Гройс.

– Простите?

– Это «Илиада».

Левашов, которого эта нелепая встреча утомляла, сжал губы и, сделав над собой усилие, спросил:

– Так по какому поводу вы хотели со мной поговорить?

Гройс смотрел на него и пытался найти хоть какое-то торжество в этой минуте. Торжества не было. Наверное, он слишком устал. «Ты это затеял, – мысленно сказал он себе. – Чуть не погубил Айнур и Никиту, из кожи вон лез, чтобы здесь оказаться, хотя пришел в эту точку, по правде говоря, только волей случая… Будь добр хотя бы удовлетворение испытывать».

– По поводу смерти вашего дворецкого.

– Это вам лучше обсудить с моей женой, – с холодной вежливостью сказал Левашов.

Гройс усмехнулся:

– Приятно иметь дело с воспитанным человеком. Другой на вашем месте давно послал бы меня к черту. А вы, Александр Иванович, держите лицо, не позволяете себе грубостей…

Левашов сощурился, откинулся назад и вдруг спросил:

– Кто вы такой?

– Моя фамилия Гройс. Я вам расскажу, как был убит Петя Селиванов.

– Селиванов застрелился. И с какой стати вы называете его Петей?

– Потому что он мой старый приятель.

Левашов, не ожидавший этого, удивленно поднял брови, и Гройс воспользовался паузой:

– Так вот, в начале апреля в вашем доме, благодаря Анастасии Геннадьевне, появилась таролог Марианна. Настоящее ее имя – Ольга Воденникова. Петя узнал ее сразу: Воденникова – его первая жена.

– Любопытно, – не меняя тона, сказал Левашов.

– Воденникова была алкоголичкой. Петя напоил ее украденным у вас вермутом и выяснил, что время от времени она выполняет поручения третьего лица. Ей заранее сообщали, что нужно передать клиентам под видом тарологического прогноза, и она это послушно произносила. За деньги, разумеется. Чтобы этот план имел успех, сначала ей нужно было втереться в доверие к клиентам. Для этого среди персонала заблаговременно отыскивали наименее принципиального и подкупали его, чтобы он поставлял сведения о своих нанимателях.

Лицо Левашова по-прежнему ничего не выражало.

– Когда Петя понял эту схему, он не придумал ничего лучше, чем шантажировать организатора. Угрожая разоблачением, он потребовал у него денег.

– Ну это же околесица, – скучающим тоном сказал Левашов. – Вы с домохозяйками, что ли, в основном общались? Ни один вменяемый предприниматель не станет слушать таролога Марианну, – он издевательски подчеркнул последние слова. – Их держат для развлечения заскучавших жен и бабушек.

Гройс рассмеялся:

– У нас половина министров в правительстве имеет собственных астрологов, а вы мне про бабушек. Перестаньте, Александр Иванович. Вы отлично знаете, как на самом деле обстоят дела, в этом я не сомневаюсь. Так же, как и в том, что у вас к бредням Марианны был иммунитет. Вы человек расчетливый и здравомыслящий. Нет, с вами у Воденниковой ничего бы не выгорело. Но это для нашей истории значения не имеет. Петя подбил бывшую жену поучаствовать в шантаже. Их раскрыли. Ольгу убили – вы наверняка об этом знаете, выяснили сразу, как только Марианна исчезла и жена прибежала к вам… А Петю застрелили на следующий день. Он даже не успел узнать о ее смерти. Откуда! Новости он не читал, и они не созванивались.

– Он заперся в своей комнате и застрелился.

– Не совсем, – мягко возразил Гройс. Он подался вперед, вытянув морщинистую шею, как черепаха из панциря.

Старик всё это время раздражал Левашова – что ему успешно удавалось скрывать. Манерный хрыч. Но сейчас Александру Ивановичу впервые стало не по себе. Большие темные глаза под морщинистыми веками не отрывались от его лица, тонкие губы кривились, и весь энергопрактик или кто он там на самом деле привиделся ему каким-то одержимым… Шаманом бесноватым из монгольских степей. Полоумным отшельником, закутанным в шкуры.

«Выпроваживать его надо», – отчетливо понял Левашов.

– Его убила Лида, – сказал старик.

Некоторое время Александр Иванович без выражения смотрел на него. Неприятный холодок в сердце вытеснило тяжелое бешенство. «Зубы выбью нахрен», – подумал он и начал вставать.

Старик даже не следил за его движением. Он смотрел перед собой, крутя в пальцах телефон. Левашов не помнил, чтобы сотовый был у него в руках. Он как будто материализовался только что.

– Петя совершил непростительную ошибку. Нарушил свой долг приличного дворецкого или, как вы его называли, батлера. Он сорвался на вашей дочери. Внятно и недвусмысленно Петя предупредил ее, что она не пара его сыну. Видите ли, Александр Иванович, он вас всех презирал. Я имею в виду, вас и Анастасию Геннадьевну. Лида шла в довесок.

Напряжение слегка отпустило Левашова.

– К геронтологу бы вам хорошему. Сейчас, говорят, можно замедлить маразм, если застать его на ранней стадии. Петр Алексеевич, может, был не самым приятным в общении человеком… Но зла он на нас не держал. К нему здесь все относились с большим уважением.

– Он вашу дочь назвал лахудрой, – гнусно ухмыляясь, бросил старик. – Вы спросите ее саму, если мне не верите.

– Они с матерью уехали. И без нее понятно, что все это пустой треп.

– Петя заявил, что брака с Митей ей не видать. Лида, в отличие от вас, имела намного меньше иллюзий в отношении вашего дворецкого. Пытаясь найти компромат на него, она поставила в его комнате подслушивающее устройство – и так узнала о вымогательстве. А затем и вовсе переиграла Петю вчистую. Лида связалась с теми, кого Петя шантажировал, и предложила им сделку: она сообщает имя шантажиста, а они взамен обязуются его убить.

Гройс замолчал, ожидая ответной реплики. Левашов должен был сказать, что к геронтологу, пожалуй, поздно.

Но хозяин молчал.

– Вы не поверите: они договорились, – с восхищением сообщил Гройс. – Лиду предупредили, что готовы только на имитацию самоубийства, причем по месту работы Пети. И она согласилась. В назначенный день, когда заранее было ясно, что все разъедутся, она впустила незнакомого человека с черного хода, отдала ему ваш наградной «Бердыш», потому что код от вашего сейфа Лида, естественно, знала, и они вместе зашли в комнату Петра. Убийца его застрелил так, чтобы всё выглядело самоубийством. Подбросил записку, поработал над замком и ушел. Если вы сверите, во сколько был сделан выстрел и когда Лида сообщила о нем охране, увидите зазор в семь минут. Это время понадобилось, чтобы запереть дверь. Затем Лида подняла тревогу – и всё пошло так, как должно было идти. Но, видите ли, Александр Иванович, как вы недооценили вашего дворецкого, так и Лида недооценила тех людей, которые убили для нее Петра. Собственно, они и так бы его прикончили, если бы выяснили, кто стоит за шантажом. Незамысловато зарезали бы на выходе из подъезда… Но для Лиды они придумали имитацию суицида. А всё потому, что она ваша дочь.

На этот раз хозяин пошевелился. Он потянул руку к старику, как если бы собирался заткнуть ему рот. Но в этом движении не было силы. Казалось, внутри него ворочается что-то невыразимо ужасное и прорывается наружу хаотичными жестами.

– Вы понимаете, к чему я веду? На убийце была видеокамера. – Старик разжал пальцы, и телефон со стуком ударился о столешницу. Он подтолкнул его к Левашову.

Холодок, сосущий сквозняк из сердца распространился в подбрюшье. Александр Иванович, издав странный причмокивающий звук, взял телефон и разблокировал экран.

Дальше ему оставалось только смотреть.

Когда видео закончилось, Левашов испытал нечто вроде облегчения. Всё жуткое, что ему представлялось, обрело форму и имя. Подвешенный в невесомости двадцать минут назад, он ощутил под ногами твердую почву.

Ему вспомнилась та первая мысль при виде старика: «Он будет просить денег». Левашов даже смог оценить иронию ситуации: тот действительно пришел за деньгами, но совсем не в тех масштабах, которые представлял Александр Иванович.

– Сколько? – коротко спросил он.

Всё было ясно, и исполнять ритуальные танцы он считал излишним. Старик поначалу казался ему жизнерадостным болваном. Затем – помешанным, причем на какой-то идее, недоступной Левашову. Теперь Александр Иванович наконец-то разглядел дельца.

Гройс смотрел на него с выражением, которое Левашов не мог истолковать. Всё шло не так, и он не понимал почему.

– Сколько? – повторил он. Голос у него дрогнул.

Глаза старика блеснули по-волчьи. А затем он улыбнулся.

Левашова продрал озноб. Гройс выглядел как наркоман, словивший приход, и Александр Иванович наконец-то осознал, что все это было продумано с самого начала, с первого визита старика в нелепом обличье энергопрактика.

– Если не деньги, то что вам нужно? – с излишней торопливостью спросил Левашов. – Что вы хотите?

– Видео, которое вы посмотрели, уже в прокуратуре, – сказал Гройс. Он наконец-то перестал улыбаться и снова выглядел деловито и даже чопорно. – Нанимайте адвокатов, делайте всё, что полагается в таких случаях… Меня это уже не касается. Телефон оставлю вам на память.

– Почему? – Левашов действительно пытался понять. – Это что, принципиальность? Она еще ребенок, ее просто заставили, видно же, что ей страшно, она еле ноги передвигает…

Гройс поморщился:

– Прекратите. Даже для отцовской любви эта слепота чрезмерна. А что касается вашего вопроса… Видите ли, спрашивать, что я хочу, нужно было раньше. Намного раньше! Когда вы прислали человека в мою гостиницу и сообщили, что она вам нужна. Когда вы не удосужились даже приехать лично, чтобы предложить мне сделку, от которой я не смог бы отказаться. Когда вы отжали у меня «Чайку», вышвырнули меня из моего собственного отеля, снесли его, а на очищенной земле возвели свой очередной пансионат.

В горле Левашова клокотал невнятный хрип. Он не сразу сумел оформить его в слова.

– Это всё из-за твоего сраного отеля?!

– Это всё из-за того, что ты уничтожил то, что было мне дорого, – сказал старик. Он больше не говорил Левашову «вы» и не ухмылялся. – Походя забрал то, что тебе приглянулось. А меня отбросил, как мусор. Лида – достойная твоя наследница. Чтобы забрать то, что ей понравилось, она убила Селиванова. Ты отобрал мое сокровище. Я отберу твое. – Он неторопливо пошел к двери.

– Не получится у тебя ничего, – с усилием сказал Левашов ему вслед.

Гройс обернулся и несколько секунд рассматривал его, словно запоминая.

– Уже получилось, – сказал он и вышел.

Эпилог

Утро было такое, как ему нравилось: прохладное, облачное, но без намека на дождь. После пятидесяти Гройс перестал любить жару. Превратился, как он сам говорил, в северную ящерицу.

Он размышлял, не поехать ли в августе в Карелию, когда вошел Маевский.

– Холодрыга какая! – Он положил перед Гройсом газету и погладил Беляшика, спавшего у старика в ногах. – Михаил Степанович, откройте тайну: чем вас новости в планшете не устраивают?

– Тем, что они не на бумаге.

Айнур появилась, как всегда, бесшумно и поставила на стол кофе.

– Вам просто нравится чувствовать себя барином, – добродушно поддел его Никита. – Чтобы все вокруг вас суетились и хлопотали.

Гройс не удержался от ухмылки: Маевский был не так уж и неправ.

– Видишь ли, Никита, – неторопливо начал он, сделав первый глоток, – мы живем в мире исчезающих привычек. Ничего из того, что я делал в детстве, не сохранилось. Я выбегал во двор, чтобы отдать точильщику старые ножницы, покупал совхозное молоко, которое разносили в бидонах, просыпался под радио, выбивал ковры на свежем снегу, бросал пятак в кассу автобуса и съедал счастливый билетик, пил на улице из автомата с газированной водой, сдавал пустые бутылки, обменивал макулатуру на книги и таскал в кармане двухкопеечные монеты, чтобы позвонить из телефона-автомата. Ничего этого больше не существует. Даже еда изменилась непоправимо. Нет больше ржаного хлеба, который я любил в юности. Он исчез навсегда, как и сливочный пломбир. Пойми меня правильно: это не ностальгическое брюзжание – я лишь объясняю, как сильно изменился мой мир. У меня нет особых сожалений. Но кое-какую память о прежнем мире и о прежнем себе я хотел бы сохранить. Мне помогают в этом две вещи: газеты и бумажные письма.

Маевский кивнул: каждую неделю он опускал в почтовый ящик минимум пять конвертов.

– Письма и газеты – вот два крошечных островка, что остались от необъятной земли. Земля эта затонула. Она покрыта водой, непроницаемым слоем, и только во снах я иногда ныряю – туда, где хлопает на ветру сырое белье, смеется отец и мама зовет меня домой. Прости уж старику эти причуды…

Несчастный Маевский не знал, куда девать глаза.

– Да я вообще не в осуждение, вы чего…

Он поймал острый насмешливый взгляд Гройса.

– Вы надо мной издеваетесь! Нехорошо, Михаил Степанович. Я, может, чуть слезу не пустил!

– Хе-хе! А нечего попрекать старикашку его привычками, нечего.

– Пр-р-ролетарий! – крикнул Прохор, сидевший на своем дереве.

– Неприличными словами не выражаться, – сказал ему на это Маевский. – Ладно, я на рынок. Заказы, пожелания?

– Даже не знаю… – Гройс задумался. – Пресыщен я, Никитушка, ничего мне не нужно. Если что-то вспомню, напишу.

– Из телефона-автомата позвоните, – язвительно сказал Маевский. – Кстати, новости сегодня безрадостные. Если не прочтете, ничего не потеряете.

Гройс открыл газету, как только за ним закрылась дверь, и сразу увидел, о чем говорил Никита. «Крушение “боинга”»

– Ужасная какая новость. – Айнур наклонилась, чтобы забрать пустую чашку, и в глаза ей бросился заголовок статьи. – Часто повторяют, что в автомобильных авариях погибает больше людей, это, наверное, должно успокаивать… Но как представлю, что они там целыми семьями, с детьми… – Она подумала про Наташу и Алексея.

– Да как тут успокоишься. Такое горе.

– На Мальдивы люди летели. Полный самолет счастливых людей. Это, наверное, ничего не меняет, да? Какая разница, летели они отдыхать или нет!

– Никакой, – рассеянно согласился Гройс. Какая-то мысль скользнула на краю сознания. Что-то важное: мелькнуло – и пропало.

– Еще кофе, Михаил Степанович?

– Нет, спасибо…

Искать ускользнувшее ощущение – всё равно что руками вылавливать из пруда малька. Это может получиться только случайно. Путем осознанных усилий – никогда.

– Айнур, что ты сказала до этого?

Она остановилась в дверях.

– О чем?

– Я не помню о чем.

– Про «боинг». Что полный самолет счастливых людей.

– Ну, что они все летели отдыхать на Мальдивы… – растерянно сказала девушка.

Гройс бросил взгляд на первую страницу газеты и вздрогнул: «Вторник, 27 июня». Серебристый малек выпрыгнул из воды и, сверкая, завис в воздухе. В ушах старика зазвучал голос Анастасии Левашовой:

«…Мы в конце июня планировали отдых. Извините, но когда своими глазами видишь Башню и всех этих падающих человечков… Мы делали расклад на ближайшие события, и Марианна даже побледнела, когда ее перевернула. Собирались двадцать седьмого на Мальдивы… Марианна перестала к нам приходить, и я не могу до нее дозвониться».

– Это попросту невозможно, – вслух сказал он.

– Кр-р-р-рутись! Кр-р-р-рутись! – выкрикнул попугай.

Гройс перечитал новость и уставился на него. Понятно, что совпадение, – но какое! Воденникова умудрилась предсказать крушение самолета, в котором должны были лететь Левашовы. Впору в «Книгу рекордов Гиннесса» занести, думал он ошалело, потому что это сочетание – Мальдивы, самолет, дата – казалось невозможным.

Гройс допил кофе, и к нему понемногу вернулось самообладание. Да, совпадение. Они случаются.

Попугай перелетел на спинку его кресла и пытался продырявить обивку клювом.

– А ну прекрати!

Прохор жаждал общения и внимания, но Гройсу было не до него. Он хотел спокойно и в тишине обдумать произошедшее.

Если бы не Воденникова, фамилия Левашовых была бы в списке погибших. Было что-то фантастичное в том, что мошенница, выдающая себя за таролога, так точно предсказала катастрофу. Как если бы его искусственные цветы для фокусов вдруг стали пахнуть розами.

Он вышел на балкон, проследив, чтобы Прохор не сунулся за ним. Двое ребят, юноша и девушка, катились по другой стороне переулка на одном самокате. Возле церкви толпились туристы. Неряшливый старик на ступеньках просил милостыню. Привычное зрелище успокоило Гройса окончательно, словно он убедился, что все находится на своих местах и никуда ненароком не съехало за ночь.

И все-таки, все-таки как это странно…

Вернувшись в комнату, Гройс перечитал статью. Нет, никаких ошибок. Его кольнула неожиданная мысль. Она была настолько вздорной, что Гройс только подивился, как ему пришло подобное в голову.

– Я не собираюсь этого делать, учти, – сказал он Прохору.

Попугай перелетел на свое дерево.

Гройс попытался вернуться к газете, но глаза скользили по строчкам впустую. Он сел за письмо, но не смог сформулировать и простейших вводных фраз.

– Да черт с тобой! – сказал он попугаю и потянулся за сотовым.

Где же она, где… Он ведь записал ее номер…

Вот!

Елена, соседка Воденниковой, была обозначена в записной книжке двумя буквами, но Гройс знал, что это ее телефон.

– Лена? Здравствуй! – Он добавил в голос старческое дребезжание. – Это Иван Денисович, дядя Ольгин… Мы с тобой еще поминали ее, я приехал неожиданно?..

Гройс не думал, что она его вспомнит, и его удивил ее энтузиазм.

– Иван Денисович! Помню, конечно! Как вы? Всё хорошо у вас? Все здоровы?

«Похмелилась уже», – понял он.

– Спасибо, Леночка, всё благополучно… Я вот по какому поводу звоню: жена просит на память об Оле какую-нибудь безделушку… Ну, любой пустяк.

Он хотел оправдать свою просьбу тем, что пока они вступят в наследство, пройдет полгода… Но Лена перебила:

– Иван Денисович, родненький, не получится! Нету меня в городе, я к родным уехала, во Владивосток, вернусь только через три месяца… – Она захлебывалась радостью. – Сто лет своих не видела! Вы простите, у вас такое горе, а у меня счастья полные штаны.

– Что ты, что ты!

– Она ведь права была, Оля! Помните, когда говорила, что я разбогатею?

У Гройса подогнулись ноги. Он не сел, а упал на стул.

– Говорила, – каркнул он.

– Сбылось! Всё сбылось! Это если в книге написать – не поверят! Я старушке одной помогала в соседнем доме, ну там продукты подкупить, убраться, то-се… Она умерла, а квартиру и вклады – мне оставила. Господи, я за нее каждый день молюсь! Вот вы щас подумали, что я сразу бухать с радости начала, да? – Она засмеялась радостно, как девочка. – А я вообще не пью! Как узнала – ни глоточка. Чтобы Олю не подводить. Это ж всё не просто так, да, правда?

– Правда, – еле выговорил Гройс.

Лена, захлебываясь, лила в трубку потоки слов. Неправда, хотел сказать он, это всё неправда. Этого не может быть. Она была алкоголичка. Лживая баба. Она же врала всем напропалую! Ее наняли именно для того, чтобы она подбросила однажды чужую крупную ложь среди своих мелких.

Гройс вклинился в короткую паузу, поздравил Лену и пообещал звонить через три месяца.

Пес вскинул голову и вопросительно уставился на него.

– Так не бывает. – Гройс искал, за что уцепиться. – Не должно быть.

Он пытался осмыслить это… Глупая беспутная Воденникова. Изгнанная из отборочного тура телепередачи. Пьющая. Сидевшая по уши в долгах. Она что же, единственная из всех была… настоящей? Он не мог, не желал в это верить. Мир научно познаваем, рационален и объясним, фокусы – это ловкость рук, предсказания гадалок – трюки, помноженные на знание человеческой натуры плюс фактор случайности…

– Фактор случайности, – вслух повторил Гройс.

Попугай, склонив голову набок, пристально смотрел на него.

– Не будет нам страшных чудес, – сказал старик с облегчением. – Фактор случайности, многоуважаемый Прохор, отлично распространяется и на два события.

Что его, собственно, так испугало? Он ведь холодной испариной покрылся с ног до головы. Но всё объяснимо. Очевидно, Воденникова знала, что ее собутыльница помогает болезненной соседской старушке… Что же удивительного, если она предсказала вполне естественное развитие событий!

– Через две точки только прямую можно провести, – назидательно сообщил он Прохору, окончательно успокоившись. – А чтобы покачнуть мировоззрение взрослого сложившегося человека, нужно как минимум три факта. Слышишь? Не два, а три.

Но как, однако, его потрясло услышанное. Чрезмерно и непропорционально событию. А ведь это нервишки шалят, хочу заметить, Михаил Степанович. И не в Карелию бы вам в августе, ревматизм зарабатывать, а лечиться, мой друг, лечиться, на кислые ездить воды… Надо пройтись. Хорошая прогулка успокаивает и приводит нервы в порядок.

– Слушайся Айнур! – наказал он. – И постарайся, голубчик, вести себя прилично.

– Мистер Андер-р-рсон? – хрипло спросили сзади, когда он был уже в дверях. – Мистер Андер-р-р-рсон, вы слышите, слышите?

Сердце Гройса пропустило удар. Он обернулся, не веря себе. Сквозняк откинул штору. Солнце било в стекла, паркет был утыкан лучами, как стрелами.

Встретившись с ним взглядом, попугай качнулся вперед, взмахнул разноцветными крыльями и протяжно крикнул:

– Добр-р-ро пожаловать в реальный мир-р-р-р!

Примечания

1

См. книгу Е. Михалковой «Закрой дверь за совой».

Content

Елена Ивановна Михалкова
Королевский аркан

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Эпилог

Примечания