Станислав Кочетков

Такси за линию фронта

Часть первая. Волька. Перевозчик

1. Позывной

— Куда ехать?

— Горловка.

Она добралась до меня черт-те откуда, с другого конца Славянска, договориться о вывозе. А я все не мог припомнить, откуда мне знакомо и почему так несимпатично ее лицо. Тянул время, доедая поданную теткой окрошку и думая, как поступить.

Не нравилась мне эта немолодая женщина с огрубевшими ладонями, одеждой мешком, нелепыми мослами локтей и коленей, запахом свежей выпивки и лицом, покрытым мелкой сеткой лопающихся сосудиков.

Передачку родне я уже сбросил — продукты, шмотки, лекарства: и дядька «онко», и отец у меня «онко», хотя таблетки там всякие, но если просят, что я, своим не достану? — разгрузился, машинка теперь пустая, и салон, и багажник. Задерживаться в Славянске я не собирался. Постоянные ночные обстрелы угрожают не только моей бестолковой жизни, но и кормильцу семьи — машинке, — да и сидеть в тесном сыром подвале с родней… Люди, конечно, хорошие, но знать, что воздуха и так немного, а ты его своей тушей в полтора центнера потребляешь, как они вдвоем, за них дышишь…

С другой стороны, на завтра ко мне просились теткины соседи через два дома, у них магазин и кафе с большим подвалом, там переночевать труда не составит, но под их запросы, чтобы вывозить, лучше бы не мой древний «Сеат Панда» 1982 года выпуска, похожий на обрезанные жигули в миниатюре, а газельку или какой другой микроавтобус…

Кстати, подшаманить машинку пора: начались «сопли» по системе охлаждения, тросики лохматятся, визжит и хрипит левый наконечник рулевой тяги, скоро и правому черед придет, сайлентблоки просятся на замену, а это всё деньги.

— Сколько вас?

— Двое, я и муж. Он инвалид, но не бойтесь, он сам ходит, он с головой инвалид!

Ложка застыла в тарелке — я вспомнил. Дней пять-девять назад, предыдущая поездка или перед ней, когда фашистская «градина» влетела в больницу, осколками посекло окна в доме напротив, где сплошные магазинчики. И вот там «взяли мародера»: из магазина детских товаров вытащили небритого кучерявого детину не меньше меня размерами, у которого по карманам был рассован всякий яркий ширпотреб. Фломастеры, линейки, мягкие игрушки, альбомы-раскраски, даже детские шапочки и балетные тапочки, а из заднего кармана свисал красно-люрексный подростковый комплект мини-бикини. И когда это всё из него извлекали, он стринги с блестяшками схватил и с радостным мычаньем надел себе на голову.

И стояла толпа, уговаривала ополченцев отпустить задержанного, мол, дурачок он и есть дурачок. И стоял патруль, и его командир, молодой, но напрочь войной замотивированный, пламенно вещал про «война», про «приказ», про «защита», про «безжалостно расстреливать мародеров и прочий асоциальный элемент». И бегала эта самая женщина от толпы до патруля, кидаясь на всех: на патруль — «отдайте моего», на толпу, обижаясь на «дурачка» или «безмозглое дитя великовозрастное» и оскорбляя в ответ метко, злобно, точно и безжалостно. Она на всю улицу пахла спиртным и угрожала патрульным: «Не отпустите — до Стрелка дойду, все про всех расскажу, как вы у меня самогонку брали, каждый шаг записан!»

И витали над скандалом оторопь и страх: и нового обстрела, и сухого закона… Как же в толпе называли эту женщину, кличкой какой-то… Нет, не вспомню…

Медленно поднял глаза — и отвел, не смог смотреть в ее, напряженные.

— Деньги-то у вас есть? Смотрите, расклад такой: бензина потребуется в один конец на второй передаче столько литров, я беру за туда и обратно. Амортизация машины — столько. Мой заработок — ну, пусть столько же. Сможете заплатить?

Это, к слову, меньше, чем берут другие перевозчики: я «тройной тариф за риск» не беру. Конечно, чуток приврал, и на второй передаче у меня расход меньше, и не собираюсь я до Горловки ползти на второй, будет нормальный асфальт — и на пятой полечу. Но как посчитать амортизацию, если не знаю, какой дорогой поеду? В позапрошлый раз пришлось вместо пятнадцати километров по трассе накрутить целых пятьдесят восемь на первой передаче по лесам, причем и по колеям, и по сущему бездорожью, как здесь говорят, «навпростэць». Клиренс у «Панды» маленький, всего одиннадцать сантиметров, не на каждый буерак въедешь, пенек в траве не заметишь — прощай и бампер, и радиатор… И очень хочется машинку подлечить, она у меня пусть и маленькая, а такая шустрая, с места до сотни быстрее десяти секунд разгоняется; по трассе, естественно.

— Смогу! — как в холодный омут с головой выдохнула посетительница и тут же полезла за пазуху, в лифчик, наверное, за деньгами. Платье съехало на сторону, из выреза наружу вывалилось нечто такое длинное, сморщенное, неаппетитное, что я не смог не отвернуться, не прервать злобно:

— Стоять! Нельзя! Не сейчас, вы что, примет не знаете, не верите? Половину — при посадке в машину, вторую половину — в Горловке.

— Смотрите, я везу только до Горловки. Точнее, до конечной троллейбуса. Даже если поеду через Горловку в другое место и нам будет по пути, это будет другой разговор и другая оплата. Даже если возьму пять копеек — все равно это другой разговор.

Дальше. Вещи. Берите только самое ценное и мягкое. Что не бьется и не ломается. Вот, запишите размеры сумок, нет, лучше я сам… Не больше этих размеров по любому измерению. Максимум восемь сумок, больше не влезет. Картины и фотографии только без рам. Сразу предупреждаю: посуду, телевизоры, зеркала — ни в коем случае! Никаких «на коленки в салон». Если начнут стрелять и нужно будет быстро на ходу в двери выпрыгивать, из-за этого «на коленки в салон» с жизнью попрощаетесь. Документы только с собой. Одеваться немарко, неброско и неприметно, но только в гражданское: ничего рыбачьего, охотничьего, железнодорожного или какой другой формы. Это и обуви касается: лучше кроссовки или кеды, ни в коем случае не берцы и не сапоги. Укропы остановят — не отбрешетесь. Лучше, если одежда и обувь потеплей: ночами бывает прохладно, хоть и конец мая.

Где живете?.. Жукова. Ладно. Я за вами заеду. В шестнадцать тридцать плюс-минус пятнадцать минут. Когда? Или сегодня, или завтра, или третьего дня. Не хочу загадывать, ждите к шестнадцати тридцати трое суток, считая с сегодняшних.

* * *

В тот раз с самого начала не заладилось, только я поздно обратил на это внимание: при подъезде к городу еле успел перепрыгнуть через кювет, спрятаться от колонны бандеровской техники; потом уже в городе полчаса стоял, ждал, пока погасят пожар, разберут завалы. Вот и на выезде сначала артобстрел, потом вдруг (хотя какой это вдруг — давно ожидалось) потек заливной патрубок радиатора, пришлось сливать тосол, срезать патрубок, вставлять переходную трубку, прихватывать хомутами, заливать тосол по новой, потерял не меньше получаса. И хоть гнал потом быстрей, чем разумно, до адреса добрался уже почти в семнадцать, в без пяти пять вечера.

А дома на Жукова уже не было. На огороде пожарные сворачивают шланги, от руин — вонь, жар и густой пар к небу. Вон, простынями прикрытые, лежат мои несостоявшиеся клиенты: ее коленка торчит из дырки в трикотажных спортивках, рядом отдельно ступня в носке и галоше, его жирная ладонь с широким браслетом-панкушей из разноцветных шерстяных ниток сжимает розовыми пальцами-сосисками такую неуместную здесь желтую резиновую уточку.

Не успел?..

Или, наоборот, Бог уберег?

Но почему не их?

Ладно, солнце начинает клониться к закату. Развернулся, бросил на пассажирское телефон, на торпеду раскрытую пачку сигарет, долил в бак из канистры того, что плескалось, литров пять-семь, порожняком до первой мирной заправки хватит.

И — на выезд. Проезд через Краматорск перекрыт: воюют, через Семёновку на Харьков-Ростов и подавно. Въезжал через Николаевку, значит, выезжать нужно другим путем. Пойдем-ка мы внагляк, через Райгородок…

Блокпосты, очереди, проверки, блокпосты… Можно и дальше тянуться в этой общей колонне, обрекая себя на унижения и подозрение — и последнее опаснее всего, потому что выезжающий один, в пустой машине и без груза, подозрительнее всех в потоке беженцев.

Но я сделаю по-другому.

Только прошел Райгородок, прямо перед следующим блокпостом очередного красно-черного[1] тербата свернул направо, на Брюсовку. Меня внимательно проводили глазами, поморщились, но ничего не сказали: нормальный асфальт есть только до Брюсовки, если под вечер еду туда, значит, местный, а не местный — никуда не денусь, там и найдут.

Ага, найдут, щаз-з-з! И видали, и вертели мы таких «найдунов» неоднократно: перед Брюсовкой грунтовка влево, в лес, по ней местные и ходят, и ездят, и за грибами, и за ягодами, и за сухостоем на дрова. А там — просека-лесосека, всего-то километров на пять, но выводит как раз под ЛЭП. А под ЛЭП, согласно правилам эксплуатации электрических сетей, ни деревьев, ни пеньков, ни мощных кустарников. И тянется эта ЛЭП почти до самой Дубравы, деревеньки с богатыми дачами, до колей самосвальных, что таскали с песчаных карьеров ворованный песок, а по ним до первых полей, вдоль которых — что? Правильно, посадка, лесозащитная полоса, и по краю ее грунтовка, чтобы колхозников на поля возить. Сколько в этих местах и езжено, и хожено, и на машине, и на велосипеде, и просто пешком, с палаткой и рюкзаком: и грибы, и ягоды, и туризм, и просто отдохнуть, от людей сныкаться… И не факт, что два с половиной или три часа по лесному бездорожью окажутся медленнее, чем вот этот старт-стоповый тяни-толкай по блокпостам, напханным укропскими оккупантами под каждым столбом.

Только мне в Дубраву не надо — там с позавчерашнего дня укропы; встретил в Славянске знакомцев-беженцев. Мне надо будет иначе…

Чуток газок — сцепление — тормоз, газок — сцепление — тормоз, ползу-переваливаюсь, тащусь не спеша на первой-второй, морщусь от залетающих в окно комаров и ошметьев зелени, дорогу и карту вспоминаю: если свернуть по полям на Озеряновку, а потом в молодых посадках хвойных незадолго до полигона донецкого ВНИИКа взять круто налево, в сторону Чернецкого озера, то как раз и выскочу на трассу на Северск, на мост, на правый берег Северского Донца, который пока еще наш. Вот где бы повернуть, как бы в полях не блудануть…

* * *

Выскочил на трассу, чтобы встать в хвост очереди уже на нашем блокпосту. И сразу же попал под подозрение: забрали документы, отогнали машину в сторону, побежали с документами вниз от трассы, в какую-то будку белую, рекламой заляпанную, навроде хлебного ларька, видно, созваниваться-узнавать про меня. Одного бойца с РПК оставили рядом присматривать, сами пока проверяют другие, битком набитые, беженские машинки.

Ладно, курю, осматриваюсь.

Стоит блокпост метрах в ста пятидесяти от моста. Мост внешне неказистый, вроде низкий, весной в полную воду и в лодке весельной пригибаться надо, чтоб под ним пройти. Но широкий, двухполосный, и крепкий, быки толстенные, на моей памяти по нему из гусеничного тяжелого не только тракторы колоннами в обе стороны гоняли.

Трасса сама идет довольно круто под спуск, профиль имеет выгнутый, края резко уходят в кюветы, солидные такие двухметровой глубины дождевальные канавы. И метров за пятьдесят-семьдесят выше блокпоста — крутой поворот. То есть бронетехника, вздумай она примчаться сюда на всех парах, имеет все шансы влететь в нагромождение бетонных фундаментных блоков и ежей, понаделанных из бордюров. Не бог весть что, но без строительных кранов это все не разобрать. Встанут непрошеные гости надолго.

За фундаментными блоками — что-то типа стрелковых ячеек. Только дурь это: по бетону будут бить снарядом, и пойдет он крошками-осколками с другой стороны, которые посекут стрелков не хуже крупного калибра. Но в кюветах вроде бы как случайно и незаметно — то камень, то ящик, то мешок, то земляной холм… на абсолютно равных расстояниях друг от друга. А с боков к кюветам придвинулись кустики — или тут заранее почистили «зеленку» неравномерно — и что-то мне подсказывает: это не случайно. Что ж, неглупо, если так.

Стоит пулеметчик молодой, светловолосый, на две головы выше меня, худющий — мое бедро как его грудная клетка. Форма одежды: тюбетейка татарская, футболка черная с рекламой баскетбольного клуба «Донецкие тигры», штаны-галифе от хэбэ солдатского, а на ногах даже не берцы — тапочки резиновые. Стоит, головой крутит, вроде на меня не смотрит, но глазом косит, я ведь даже если не вижу, все равно чувствую.

Плотный, вальяжный, улыбчивый такой армянин в охотничьем камуфляже и панаме-афганке, скалит зубы, документы проверяет, заигрывает с водилой «Лачетти»-универсала, тоже перевозчицей, если память не изменяет, Маринкой с Мушкетовки. Ничего не скажу, умеет деваха богатеев выбирать, вот и сейчас загружен «Шевроле» под завязку, колесные арки почти до дисков опустились, а на накрышнике — плазма с диагональю метра под три.

Заигрывает армянин, зубоскалит, но кобура с наганом древним расстегнута, и у АКС под мышкой предохранитель сдвинут на одиночные.

И бегает по блокпосту некто маленький, писклявенький, черная кучерявая шевелюра гуроном или чертом, а бородка рыжеватая взъерошенная ежиком вперед торчит, — небось, командир. Рация у него, Kenwood стандартный, на пятнадцать-двадцать километров, такой, как у ментов, пожарных и спасателей; он в рацию фальцетом орет, та ему в ответ хрипло шепелявит…

И вдруг такое зло меня взяло: и весь день непруха, и машина старая, уже сыпется, и родители болеют, и работы нет, и зарплаты нет, запасы прожираем — все, накопленное на новое авто, на домик на даче, на вузы детям… И клиентов несостоявшихся вспомнил, конечно. А тут все бегут, и ты вроде как вместе с ними драпаешь. И ведь обороняемся, держимся, но с каждым днем что-то свое отдаем, отступаем… И вдруг от своих же, и такое недоверие!

Тут наконец появился боец из будки, документы держит в руке, отдать хочет, но не отдает, видно, что-то спросит.

— Все нормально?

— Нормально. Вопрос можно?..

— Давай.

— А почему сегодня один?

— Клиенты не дожили.

— Откуда клиенты? Из Славянска?

— С Былбасовки.

Он аж с лица спал.

— А куда там?

— Сегодня на Жукова прилетело.

Смотрю, полегчало ему, но все равно как-то грустно-тоскливо: пальцы разжал, документы выронил мне в руку, кивнул: «Можете ехать», — сам будто в воду опущенный.

Пока я на трассу выруливал, очередь беженцев передо мной рассосалась. Только начал к бетонным блокам подъезжать — там между ними змейка на шесть или восемь поворотов, — вдруг, как черт из табакерки, командир:

— Все, закрывай блокпост! Дед, куда прешь, убирай машину!

«Дед» — это он мне. И поди возрази: седой как лунь, бородатый, телосложение далеко не юношеское… Спасибо, не «дедуля».

— Куда хочешь убирай, вон, хоть в лес отгони, тут через пять минут укропы будут!

И сразу после этого всем:

— Внимание! Движутся тремя колоннами! Основной удар в другом месте, на нашем направлении по двум трассам два вспомогательных. Но все равно пропустить нельзя, иначе на основном ударят в спину! Так что держаться до последнего! Я с Абдуллой, Змеем и Орлом на лесное направление, там нужно усилить! За старшего — Ару. Ара, командуй!

И — разъехались. Я сдал назад и налево, за кювет, в лес, там действительно метрах в пятидесяти что-то типа стоянки нашлось. Вытоптанная полянка, как место для шашлыка на три-четыре десятка машин с палатками. А командир с той стороны блокпоста — на «копейку» (и как она в кустах стояла, что никому видна не была?) вместе с пулеметчиком, еще одним и тем бойцом, который в будку бегал — и на другую сторону трассы в лес.

Загнал машину, а самому неспокойно как-то. И злость еще не прошла, и скорбь по погибшим клиентам, и муторно перед боем, да и стыдно мужику бой в кустах пересиживать, ведь не баба и не дите беспомощное… И мысли про «все бегут, и я бегу» — так, может, найдется один, кто скажет: «Всё, стоп, хватит, я дальше не бегу»? Кто? Почему не ты?

Задвинул машину еще подальше, в самую чащобу (поцарапал краску, ну и хрен с ним, зато даже с поляны не видно, пока случайно в лоб не наткнутся — хоть до осени простоит). И осторожненько, тихохонько прокрался обратно на блокпост.

А там как раз началось. Не успел из кустов выглянуть — сверху из-за поворота БМП, БТР и что-то мелкоброневое, четырехколесное, БРДМ, БМД или КШМ какая-то. Вывалились, оттормозились — и встали метрах в тридцати перед блокпостом, прямо на виду у всех, как три тополя на Плющихе.

Они стоят — и тут сидят, как мыши под веником. Они молчат, не стреляют — и наши не стреляют, тихарятся.

И тут встал Ара — тот самый армянин, который у Маринки с Мушкетовки документы проверял. Картинно отложил АКС, опер его стволом о бетонный блок, перекинул за спину один РПГ, а второй изготовил к стрельбе. И медленно-медленно, как-то равномерно и монотонно, будто Онегин на дуэли в театре, пошел в сторону укропов.

Первым не выдержал стрелок БРДМ, дал очередь, которая от башни своей же БМП срикошетила. И тут понеслось: Ара первым же выстрелом «разул» БМП, что дернулась к нему навстречу, и та завертелась ужом или юлой прямо посреди трассы.

Дальше происходит все одновременно: я хватаю оставленный Арой АКС и приседаю за бетонными блоками, чтобы, чертыхнувшись и вспомнив, что по ним-то непременно влепят, побежать на четырех костях и свалиться в кювет… Ара красиво так, рыбкой, ныряет в кювет с другой стороны дороги… БМП все крутится — и пихает в борт объезжающий ее БТР… бьет так, что бэтр сползает всеми своими восемью колесами в тот кювет, куда я упал… а из кустов наша ЗУшка шьет очередями навылет БРДМ, как самую последнюю в колонне, по всем правилам тактики.

Дальше — отдельные клочки или пятна, которые сознание складывает в последовательность, но уже хорошо потом.

* * *

Я стою на четвереньках в кювете на камне, а чуть сбоку над моей головой крупнокалиберные из БТР колошматят по бетонным блокам, прямо по тем самым фальшивым стрелковым ячейкам. Бэтр сполз в кювет почти целиком, накренился, только башня торчит над уровнем дороги, очевидно, от удара заглох; а у меня от ужаса становится сухо и ватно внутри: прямо перед бэтром, метрах в пятнадцати, на виду у всех перископов, смотровых щелей и стрелковых амбразур, стоит на карачках моя жирная пижонская туша, в светло-серых брюках с белым ремнем, серо-голубой футболке RILA с якорями и яхтами, голубых вельветовых туфельках — и с автоматом в руках!

И других врагов им просто не видно.

Страх рождает действие: я как-то по-обезьяньи с толчка четырьмя костями сразу прыгаю животом и мордой вперед, в канаву, в грязь, в лужу. Загребаю ногами и скребу локтями, толкая автоматом снарядный ящик перед собой, буквально вжимаюсь, вползаю в глубь канавы, проползаю метра четыре, выталкиваю ящик на мешок с землей, получаю какую-то призрачную защиту и опору.

* * *

Стрелок бэтра перестал лупить по бетонным блокам, довернул и опустил ствол вниз; очередь проходит у меня над головой, выбивает крошево из камня, где я стоял на карачках миг назад, но ниже не опускается, я в мертвой зоне. И тут начинают подниматься передние люки, водительский и командирский — а оттуда меня и обычной стрелковкой достанут!

Страх и ужас переходят в какой-то внутренний, спинномозговой-кишечный вой, и одним движением, памятью Советской Армии, проклюнувшейся через тридцатилетнее забытье, я правой рукой — не модно, зато привычно! — взвожу затвор, досылая патрон, и откидываю приклад АКС, у меня был такой же. И в этот момент сверху, далеко за БТР — взрыв, рванул БРДМ или что там от него осталось.

* * *

Первым открылся командирский люк — я вдруг с десяти-двенадцати метров увидел очень ясно красную, яростно что-то орущую рожу с длинными вислыми огненно-рыжими усами; на голове черная бандана с белым черепом и костями, на груди красная футболка с перевернутой пентаграммой, в которую вписаны перевернутые же серп и молот. Он почему-то не стрелял, а пытался выбраться на броню, цепляясь то ремнем, то стволом своего ксюхи-укорота за что-то внутри. Вот эта перевернутая звезда с советской символикой меня взбеленила больше всего, и я с каким-то отчаяньем «ты сейчас, а я потом» дождался, пока голова урода вползла на мушку, вдавил посильнее рамку приклада в плечо и тем же движением — неправильно, но привычно! — нажал на спуск. Одиночный. Ах да, он же у Ары стоял на одиночном… Водительский люк пока открылся не больше чем наполовину, но начали распахиваться боковые, и, испугавшись, что не успею, не видя цели, я положил в глубь водительского два или три раза, положил и перевел прицел налево, на люки между бэтром и трассой.

* * *

Справа сверху, из посадки, по бэтру тоже стреляли, я это понял, когда башня повернулась и широкой дугой прошла по зеленке. Сверху прямо передо мной скатилось тело в камуфлевой майке и парадных милицейских брюках, с одним глазом и ухом — полчерепа нету. Скатилось и затряслось от попаданий: в меня тоже стреляли. Из карманов брюк торчали магазины, я вытащил один из заднего, а из ближнего бокового не смог — за что-то зацепилось. И тут же начал бить по частям тел, выглядывавшим в левый профиль из корпуса: если эти выберутся, то корпус им будет достаточной защитой, чтобы сделать много гадостей нам всем.

* * *

Затарахтела ЗУшка, но доставала только по башне БТР, спрятавшегося в кювете. Да и доставала так себе, наклон велик, большинство рикошетят. Но, видно, стрелку в башне и от звука мало не показалось. Скорострелка замолчала, кто-то опять попробовал выскочить слева, со стороны командирского люка попытались тело втащить внутрь — тоже хотели выбраться через этот люк? — но тот гад и при жизни цеплялся, и после смерти зацепился за бульдозерный нож плотно. На всякий случай я положил в каждый люк по паре одиночных — и после второго в водительский кто-то там страшно завыл, смертно, на пределе возможностей глотки.

* * *

Всё, сдохла ЗУшка, заработала басовитая скорострелка, наверное, бэхи: БМП-то хоть и обездвижен, но вооружен. Кто-то, очевидно, раненый, умудрился забраться под бэтр, и теперь бьет из-под колес круто вверх, по посадке: я вижу его ствол, время от времени руки на цевье автомата, но самого врага скрывают колеса. Пытаюсь отстреливать тех, кто лезет через левый борт, и поймать-уловить его цевье справа. Почему они не пытаются завести БТР? Заглох — это ведь не обязательно поврежден!

* * *

Сверху слева всё очень громко — видно, дела худо. И да, накаркал: они завели бэтр и по чуть-чуть сдают назад, а неведомый стрелок был как раз между колес — и поорать долго не успел. Какой-то смельчак за кормой БТР перебежал со стороны посадки на шоссейную сторону кювета, а в посадке никого, кроме наших, нет. Дай бог ему удачи!

Ох, как же неловко — видно, обувь была в грязи — он поскользнулся на плитах кювета, покатился вниз, взмахивая руками… Кто-то высунулся из люка, я нажал на спуск — щелчок! Патроны кончились… Я расстрелял все тридцать?! Подожди, как же тридцать, я, кажется, уже полдня здесь стреляю… — потянул АКС к себе, положил на бок, попытался отщелкнуть магазин — тугой, зараза! — привстал на локтях, чтоб удобнее, — что-то спереди громыхнуло, рвануло! Значит, смельчак успел-таки закинуть в открытый люк гранату!

Бэтр — всё.

И слева на трассе рвануло, и за спиной, и над головой тоже: пригнулся, коснулся ствола щекой, аж взвыл от боли ожога. Непроизвольно откинулся назад, а на спину, на излете, как песок или щебенка с лопаты, просыпались мелкие осколки, и тоже горячие, зараза! Моя полусинтетическая майка сразу слиплась, скипелась, обожгла — ужом завертелся, охлаждая спину в липкой канавной грязи.

* * *

И — тишина! То есть вообще тишина, ни выстрела, ни крика, аж навалилась, как пустым мешком накрыла. Оторопью, недоверием, липким ожиданием гадости наполнены секунда, две, десять… Нет, хватит тут в грязи валяться, не свинья же, — встаю, со скрипом и ноющей болью сгибаю и разгибаю суставы, еле шевелюсь, из пересохшей глотки дыхание такое хриплое, что самого себя стыдно.

* * *

Слышу — стонет кто-то, спереди, возле чадящего бэтра. На негнущихся ногах медленно чапаю на стон — слева, со стороны трассы, голос. Хрипло, но мелодично вполголоса ворчат: «Кузем мечкис кангнац лини им ахперс… Аствац лини кез пагапан, джан ахперс…»[2] В одной руке автомат, в другой полный магазин, как-то очень легко выщелкиваю пустой магазин, вставляю новый, досылаю патрон, три шага наискось вверх по бетонным плитам, выглядываю — а тут мне в лицо ствол нагана, что держит в руке Ара. Грязный, закопченный, из уха струйка крови, другой рукой тянет по асфальту пустую трубу РПГ. Я смотрю на него, он на меня. Вспоминаю, что взял его АКС, ставлю на предохранитель, складываю приклад, беру за цевье, протягиваю ствольной коробкой вперед: «Спасибо за ствол, Ара! Пригодился!» Наган уже в кобуре, Ара берет калаш двумя руками, чуть ли не с поклоном:

— Вах, тебе спасибо, джан, ты больше пригодился!

— Там кто-то стонал — посмотрим?

— Пошли, дарагой!

— Послать могу, но лучше вместе сходим, да?

Дурацкая шутка действует, как доза смехотворного — ржем, покатываемся, аж идти не можем, сгибаемся — пошел отходняк. Возле колес бэтра находим того самого смельчака в штанах от ментовского камуфляжа, в берцах, в жилетке от костюма-тройки на голое тело. Без сознания, рука в кисти согнута под неимоверным углом, синяки, ссадины, громадная шишка над виском, но дышит и стонет. Ара причитает: «Печник! Вай, Печник!», пока тащим его вверх по склону кювета, к посадке, а смельчака время от времени выворачивает наизнанку.

* * *

Будку разметало взрывом в щепу. Всего-то и было нас семеро: шесть ополченцев да я, приблудный. Один убитый свалился прямо передо мной, в посадке с нашей стороны еще раненый, Щука, тяжелый: нога в колене перебита. А на той стороне трассы уже никого: двоих зенитчиков покрошила БМП. Хорошо, Ара дождался, пока откроются дверцы десантного отсека, и положил сзади внутрь бэхи последнюю гранату из РПГ, а не то слишком кисло бы нам было… А бандеровских трупов мы насчитали больше тридцати — то ли тридцать пять, то ли тридцать шесть, запутались, сбились, но идти снова пересчитывать стало лень.

* * *

Мы сидели возле лесного ручья — такого чистого, звонкого, щедрого ручья, в котором отмыли и Печника, и Щуку, и Ару, и даже меня, и отстирали заодно. Печник очнулся, только рука болела — это он сломал, когда поскользнулся, упал, а не ранение — да на ногах стоять не мог, тошнило: сотрясение мозга. А мы с Арой грелись у маленького костерка и пили, пили лучшее в мире пойло, самое веселящее и самое хмельное — чистую родниковую воду. Пили, курили и хохотали от всего, а скорее, от радости жизни. А потом завыло, загрохотало, заиграло просверками в небе где-то километрах в десяти, и опытный Ара сказал: «Видно, наши встрэтили, а если встрэтили, то скоро здэсь будет Радист» — это он про командира своего.

— Мы — казаки! Потому Радист у нас не прапор, а вахмистр (Ара сказал это как «Вах-х! — мистер»). Он — донэцкий, говорят, раньше на телевидении работал. А я старший урядник, родом из Степанакерта, еще тогда беженец, живу в Торез, знаешь такой город? А ты — кто?

— И я донецкий, по происхождению тоже казак, когда-то учителем был, потом в вузе старший преподаватель. Зовут меня…

— Вай, меня Самвел зовут, я и на Сэмэна отзываюсь, какая разница! На войне пазывной давай!

— А нету у меня позывного! Я же вообще гражданский, цивильный!

— Вах, какой цивильный, если через линия фронта туда-сюда ездишь! С какой стороны ствол автомат держать знаешь! Не может не быть у тебя позывной!

— Ара, тебе кто позывной давал?

— Зачем давал? Я сам взял!

— И что, тебе бы дали взять, если бы ты выбрал Нар-Дос или Туманян?

— Фы, гра, скажэшь тоже, Нар-Дос!.. Это все равно, если назваться Давидом Сасунским или Анной Сароян, вай, это по-русски…

— Это как взять позывным Илью Муромца или Бориса Годунова, я знаю… Чего смотришь, я все-таки старший преподаватель, как у нас говорили, «страшный препод»…

— Ха, вах, тогда я «страшный урядник», да!

— Ну тебе виднее, кого и чем пугать! — и мы опять расхохотались, зачерпнули из ручья и выпили.

— И все равно, нэ дело, что у тебя позывной нету! Кто ты не по жизни, а на этой войне?

— Перевозчик…

— Это Фрэнк в фильме, роль, которую актер Вэнс играет, да?

— Ну, я не знаю…

— Нэхороший позывной! И человек там не очень, и по жизни гадости много будет, еще давай рассказывай, кто ты.

— Ну, технику чиню, пишу немного… Программы пишу, чуть-чуть прозу…

— Какую прозу?

— Фантастику…

— Фантаст? Брехун-фантаст? Звездобол-сказочник? Вах, сказки — это хорошо, но нэ сейчас, потом, после война! Еще давай!

— Тогда — обычный прохожий.

— Прохожий? Прохожий — человек Божий, не вышел ни кожей, ни рожей — это нэ про тэбя, смотри, как тебя много! Мимо, значит, проходил, автомат схватил, сколько гадов покрошил?

— Не считал…

— И не надо! Пусть они считают — тех, кто останется, если батальон такой, как ты, мимо проходить будэт! Скажи, у тебя на майка якоря, паруса — ты море любишь? Ветер, волны? Волю?

— А кто ж ее не любит!

— Тогда твой позывной Волька! Помнишь, который со старик Хоттабыч ходил, дела творил? Тоже вольный человек, тоже приключения любит!

— Ну, Волька так Волька! — я уже устал от этого разговора. — Давай за это выпьем! Хотя бы воды, пока другого нету!

— Наливай!

* * *

И только потом, когда совсем отпустило, я задал вопрос, который давно крутился на языке. Не удержался, ляпнул.

— Ара, прости, если много на себя беру… Ты что принимаешь?

Ара уставился на меня во все глаза.

— Ну, ты был такой в бою… — я показал руками, какой он плавный и неспешный. Это и сейчас чувствовалось в каждом его движении, но тогда — особенно, будто напоказ.

Хохотать Ара больше не мог. Он только как-то судорожно вздохнул, похлопал ресницами и картинно — плавно! — взялся за сердце, давая понять, что ему очень смешно, но сил уже нет.

— Инсулин я принимаю, дарагой ты мой.

Мотнул головой на Печника и Щуку и добавил:

— И они тожэ.

* * *

Потом оказалось, что я забыл, где оставил свою «Панду», потом мы нашли авто, и Ара долго восхищался способом маскировки, потом мы курили мои сигареты, и я при ближнем свете уже по ночи медленно и аккуратно перегонял машинку к блокпосту, сразу на нашу сторону бетонных блоков. Тут прилетела «копейка» с Радистом, уже без стекол и с простреленной крышей, зато в сопровождении старенького зилка-«бычка», в кузове которого сгрудилось человек пятнадцать-двадцать, весь остальной личный состав его взвода. И тут завертелось-закружилось по полной.

Я уже был не Дед, а «вы» и, с подачи Ары, Волька.

— Ара, ну ты даешь, Волька — он же по книге мальчишка! — удивился Радист, сам недалеко в свои неполные тридцать убежавший от мальчишки.

— Ты что, камандыр, разве не может маленький мальчик вырасти в большого степного орла?!

Дальше грузили и вывозили убитых и раненых, и наших, и укропских — трое фашиков оказались трехсотые; в кузове ЗИЛа сложили высокой пирамидой двухсотых бандеровцев, сверху трехсотых, привязали монтажными стропами, а потом сели наши раненые — кроме Щуки и Печника были еще трое из других мест, — и аккуратно, в ряд, выложили наших павших.

А потом я засобирался домой, в Донецк — и про родителей разволновался, и вообще. Правда, не знал, как дела с движением ночью, но Ара утешил: «Я с тобой поеду, у меня связь есть, все блокпосты пройдем, как надо» — и поехали. Ара восхищался резвостью «Сеата», заранее отзванивался вперед по трассе, так что нам даже бензин приготовили, осталось только без очереди залиться и рассчитаться.

Я спешил домой, к больным папе с мамой, а Ара спешил в больничку — получить на взвод инсулин. Все бойцы взвода были диабетиками, их нарочно собрали в кучу, чтобы не развозить медикаменты по разным блокпостам, по идее, это очень удобно, только инсулин у них кончился пять дней назад — именно поэтому Ара был так артистично неспешен и картинно нетороплив. И, понимая, что этот человечище в любую минуту может «сделать гаплык» — не из-за войны, из-за обычного сахара в крови — я гнал как сумасшедший, на прямых участках трассы разгоняя свой «винтаж раритетович» до ста пятидесяти под горку, — он так, думаю, отроду ездить был не приучен. И слава богу, что все у нас получилось, что через два часа подняли дежурную медсестру, ворвались туда, где нужно было получать лекарства — и Ару сразу укололи. Проверили кровь прибором — и укололи.

А я поехал по ночному воюющему городу домой. Поехал, останавливаясь на каждое требование ночного патруля, представляясь Волькой и, благодаря позывному, практически не теряя времени. Комендантского часа еще не было, точнее, любое время суток в городе было такое же, как комендантский час. На окраинах не затихали артобстрелы, иногда что-то выло над головой и взрывалось в стороне, не было тогда столько беспилотников, зато летали настоящие штурмовики и бомбардировщики, и с каждой высотки, террикона, даже просто холма небо расчерчивали очереди трассеров — чаще не попадая, но не бесполезно: отпугивая небесных упырей от целей, от мирных жителей и беженцев из захваченных мест, пытавшихся уснуть под звуки стрельбы, потому что завтра тоже надо жить, работать, совершать и творить новый день…

2. Поездочка

Выскочили из-за поворота, глядь — в лесу люди голосуют. Вроде как в туристов одеты, штормовки, кеды, рюкзаки, но все равно разные мелочи в глаза лезут: тут кеды плюс ситцевое платье и модная городская женская сумка через плечо, там рюкзак вместе с чемоданом. Беженцы. Через поле и через лес из Славянска выходили. Мигнул фарами, мол, «увидел, кого надо направлю», — и погнал дальше. В этот раз уже не смогу помочь, со мной пассажир из тех, кто профессионально не любит попутчиков.

Смотрю в зеркало заднего вида — а все-таки мой «Сеат Панда», такой маленький снаружи, но такой просторный изнутри, чем-то напоминает испанский галеон. Нет, по размеру, конечно, он поместится в капитанской каюте, зато как он проносится мимо стоящих на обочине, как пассажирка гордо восседает на алькантаре из кожи молодого дерматина… Там местами до ниток вытерлось, а все равно кажется — простор и богатство. Да и я сам за рулем «Сеата» — явно не за рулем «Фиата». Нет, не гидальго, конечно, но при моем лишнем весе и размерах склонился над рулем, как падре над молитвенником.

Вообще-то для перевозчика такой пассажир, как эта — ей разве что мантильи на макушку да веера в руку не хватает, — золото. Едет один, вещей везет мало, платит исправно, не торгуясь. Но то, что посреди горя и разрухи кто-то «варит свои дела», и потому вроде как и ты оказался хоть чуть-чуть, но таким же «деловаром» — напрягает. Как-то грязно на душе становится, если вдруг перевозчик сродни «сакартвело».

Я уж и не вспомню, где и кто впервые назвал их «сакартвело», хотя и по-другому называли, «гамарджоба» и «генацвале». Но точно знаю за что. За то, что перевозчик вроде меня нужен этим шустреньким сухоньким старушкам с матерчатыми сумками или толще-чем-полным миловидным дамам «вокруг сорокета» с пакетами, в которых вроде как свертки ткани, лишь для одного: пересечь линию фронта. И до посадки к перевозчику, и после высадки такие дамы передвигаются на крутых тонированных джипах с грузинскими номерами. И, как правило, эти же джипы незаметно сопровождают перевозчика до линии фронта и встречают после нее. Иногда и помочь могут, вмешаться в непредвиденность. Вот за номера грузинские и за то, что при таком уровне доходности, которая позволяет все это сотворить, они сами через ленточку не ездят, и прозвали этих, наличку в больших объемах перевозящих, — гамарджоба, генацвале или сакартвело.

А почему именно наличку — да были случаи, не со мной, врать не буду, но вроде как у каждой из таких дамочек от двухсот-трехсот тысяч до нескольких миллионов… И не факт, что в гривнях. И случись чего — те, чьи это деньги, сразу и найдутся, и «впишутся», хоть с той стороны фронта, хоть с этой. И свидетелей, как ты понимаешь, в живых не оставляют.

Вот сидит сзади, смотрит горделиво, выглядит моложаво, правда, лишнего весу как бы не поболее, чем у меня. Ярко-рыжий волос густой, не факт, что не крашеный, но пышный и ниже плеч. Голос хороший, оперный, вкус как подбор репертуара тоже присутствует, когда до посадки меня ожидала, не знала, что на нее смотрю, пела, да так, что за душу брало. Может, поэтому сразу ее и огорошил, наученный прежним опытом:

— Под руку водителю ничего не говорить и ни о чем не спрашивать! Или молчать всю дорогу, или говорить только тогда, когда я спрошу: «Вопросы? Что-то сказать хотите?» Иначе штраф двести гривень за каждое слово — и машина останавливается просто в голом поле до уплаты штрафа. Согласны с такой постановкой вопроса? Нам через кучу блокпостов ехать, обстановка иногда по несколько раз на дню меняется, где закончится одна власть и начнется другая, никто не знает, в пути тратить время не буду. Если согласны — едем, нет — ищите другого перевозчика.

Обиделась. Надулась, как ячмень под глазом на ветреную погоду, но поехала. Видно, своих денег нету, но до такой степени нету, чтобы за слово по двести гривень платить? Или деваться совсем некуда, вот и с таким грязным делом, как чужие деньги возить, связалась?

А кто я такой, чтобы чужую жизнь судить? Она честно выполняет свои обещания, вот и ты будь до предела честен и скрупулезен! Да и что греха таить, из четырех поездок одна у меня выпадает на «сакартвело», а это чаще, чем у других перевозчиков. Везет, или это они меня ценят и любят? А не в гробу ли окажемся с такой любовью?..

Впрочем, в одном деле нам уже повезло, мы уже на стороне ДНР, из сети укропских блокпостов выскочили. Не все знают окрестности пионерлагерей вокруг Брусино, вот и я не знал бы, если бы в далекой юности здесь не пионервожатил…

Сбросил скорость до семидесяти, открыл окно, закуриваю. Смотрю в зеркало заднего вида — в глазах вопрос. Ладно, я не гордый, более того, мы ведь специально не оговаривали про «курить в машине», должен дать не только себе минутку поблажки, но и болтушке выговориться:

— Хотите закурить? Угостить сигаретой? Что-то спросить хотите? Где-то километров пять проблем не предвидится, можно.

— А почему вы тех людей не подобрали? — а сама тонкие длинные ароматизированные вытащила и на ходу прикурить пытается, но машину подбрасывает, и руки у нее явно сами зажигалку держать научены меньше, чем у мужчин прикуривать.

— Давайте сделаем так. Я сейчас остановлюсь, а вы аккуратно пересядете вперед. Тут и пепельница ближе, и в форточку курить можно, и пакеты ваши у вас под ногами разместить много удобнее, идет?

— Почему не взял? Сколько их было? Четверо. У каждого по два предмета багажа. Нас в машине двое, мест максимум пять — кого-то одного не взять? Кого? Не было там здорового мощного и нестарого, чтобы оставить его посреди дороги. Дальше. Вот представьте себе, что я бы взял двоих, бабульку и молоденькую девицу. Даже не говоря про оставшихся старика и зрелую матрону с излишним весом, отпустили бы? Сколько багажа они бы в машину пытались загрузить? Думаете, четыре предмета, двоих? Если они идут вместе, то уезжающие пытались бы забить всю машину своим барахлом, чтобы оставшимся идти налегке, так?

Докурила. Окурок затушила и в пепельницу, не за окно — хорошо.

— А я вас обещал доставить максимально быстро и с минимальными задержками. А каждый предмет багажа — это отдельный досмотр на блокпосту. И если еще багаж есть, а хозяина его нету… Размеры задержек представили? А теперь представьте, что вдруг мы попадем под обстрел. И уходить нужно будет вот так…

И раскачал маятник змейки от правой обочины до левой. На скорости около семидесяти оно от обстрела и не спасет, но для пассажирки, вперед пересевшей, а на ремень безопасности снова плюнувшей (а я специально напоминать не стал, ибо задолбало их сакартвельское наплевательское бездумие), стало неожиданным шоком стремление верха и низа, а также права и лева поменяться местами… Да, как и предполагал, расперлась руками и ногами «за всюду», выпучила глаза и задавила дыхание в горле застрявшим всхлипом. А я не преминул:

— Ай-яй-яй, ну нельзя же быть такой невнимательной, снова не пристегнулись! И впредь не забывайте, что пристегиваться нужно раньше и обязательней, чем дышать! — и уже в прямолинейном движении резкое торможение с семидесяти до двадцати, и вся дорогая косметика с тщательно выстроенного макияжем лица качественно отпечаталась на лобовом стекле.

Ну, ничего не скажу, оторвался. За все те случаи, когда разное их сакартвело меня строило, спорило и вообще всячески раздражало, оторвался. Хотя вроде бы этой и не за что пока, ну не виновата она, что в сакартвело отбирают таких вот не очень умных куриц, но…

И пока она, отлипнув от стекла, обламывая заманикюренные ногти, трясущимися руками пристегивалась, я, разгоняясь до восьмидесяти, уточнил:

— Так, значит, вы не против, если я кого-нибудь подвезу, кому-нибудь помогу? Конечно, если это не помешает исполнению нашей основной цели, «максимально быстро и с минимальными задержками»?

— Нет. Вы знаете, я, наверное, теперь уже вообще не смогу быть против чего-то.

Интересно, «теперь» — это про войну, то есть вообще, или конкретно про меня, про мои хулиганства в этой поездке?

— Ну, как скажете! А теперь… а теперь выходим на уровень, где раньше был блокпост ополчения. Прошу полного внимания, молчания и подчинения!

А блокпоста-то уже и нету! Сбросил скорость до тридцати, медленно проезжаю, рассматриваю, стараюсь запомнить. Судя по всему, сверху, авиацией работали, гады. Видно, арта, а потом вертушки. Если бы броня пошла, то фундаментные блоки точно бы растащили, а так… воронки еще дымятся. То, что когда-то было торговым ларьком, ставшим потом служебным помещением, уже только курится, где-то тела лежат, но останавливаться рассматривать не буду — не из-за себя, из-за сакартвело, они нервными истеричками, как правило, бывают. Хотя эта вдруг оказалась не против попутчиков, что для них странно. Глянул на дамочку — точно, глаза на мокром месте, губы зубами закушены, но держится. И вслух количество трупов считает.

А ведь соображает дамочка! Четыре трупа, а хлопцев наших было здесь где-то под тридцатник. Значит, остальные выжили! Выжили, но ушли. Судя по всему, не самовольно пост бросили, отступили по приказу. А что из этого следует?.. А то, что спереди могут быть и укры, и наши, и любые бандюки с мародерами, и даже остатки блокпоста вполне могут где-нибудь по обочине к нашим тащиться. Значит, максимальная внимательность, маршрут ровно по центру проезжей части, и гоним. Ну, не на тапку в пол, но не меньше сотки, а лучше сто двадцать: чтобы и еще ускориться можно было, и для стрелка навестись на нас, взять упреждение, уже составляло проблему.

И как накаркал — вдвоем накаркали! Ну, может, с десяток километров пролетели, за горбик дороги перевалили, спереди стрельба, и метрах в пятидесяти спиной к нам из-за поворота размалеванный «синяк»[3], по пояс голый, но с калашом и трубой одноразового гранатомета, как-то по-заячьи за дерево на обочине отпрыгнул, на одно колено, влупил короткой очередью туда, откуда прибежал, и давай на плечо гранатомет ладить.

Я — по тормозам, хотя бы потому, что оружия у меня ноль, а быть в таком замесе лишней подвижной мишенью… Дамочка сразу два кулака в рот засунула. А из-за поворота — «пах» из подствольника — и уже никто никуда не стреляет! Говорят, что ВОГом убить невозможно, мол, осколки мелкие, летят недалеко, но… но вот этому — точно хватило: так он, синий, на бок и прилег, не до конца взведенный гранатомет подушкой под ушко подсунув.

Остановился метров за десять, двигатель не глушу, дамочке — «сидеть, молчать, из машины не выходить, форточки не открывать», сам аккуратно так дверь прикрыл, чтоб замком не клацнуть, и к синяку.

Да, синяк совсем неправильный, в наколках вместо крестов — свастики, вместо куполов — скелеты зигуют, а погиб как им и должно: тех самых мелочных ВОГовских осколков как раз хватило, чтоб через глаза, нос и рот прямо в мозг. И, насколько мне помнится, так стрелять именно на том блокпосту умел только один человек, как раз командир поста.

— Эй, Муха, привет! Это я, Волька! — второго такого ВОГ-снайпера, хоть в форточку седьмого этажа, хоть из-за угла под дерево осколками в морду положить, рядом нету. Муха синего уделал, гарантирую. — Сто лет тебе еще жизни, бродяга, выходи, ты же знаешь, я, как всегда, безоружный!

— Тьфу, мать-перемать, в дышло, корень, двенадцать колен израилевых и по крышке гроба елдовеником, Волька, мать твою, ну нельзя же так! Ты бы хоть движком взрыкнул, мы ж тебя за его подельника приняли!

— Ну это вы совсем зря, я скорее зэков возить буду, чем таких вот разукрашенных фашей!

— Все, точно он, Волька! Выходи, братва! — и из кустов лезет с десяток ополчей.

Угостил хлопцев сигаретами. Спросил разрешения у пассажирки — на десять минут перекурить, новостями обменяться, задержкой не считается. Рассказал, что видел, спросил про блокпост. Объяснили хлопцы.

Сначала в тыл просочилась группа этих вот, разукрашенных. И пошла кошмарить и блокпосты, и просто деревенских. В связи с этим где-то там — кивок вверх — решили сократить число блокпостов, стянуть поближе друг к другу, чтобы труднее было просочиться мимо. И уже сворачивали старый, когда вдруг — артналет и вертушки.

А не успели занять позицию нового блокпоста — со спины эти вот и ударили. Их гнали, большой мобильной группой гнали, но гады завели преследование в болото, бросили свою технику и рванули налегке. А тут наши блокпост строят. И техника у наших была. Вот и возникло «между молотом и наковальней», и одному даже удалось прорваться. Правда, теперь не четверо двухсотых у наших, а полных полтора десятка только здесь, и никакой техники, даже автомобильной.

Понимая, что вот-вот Мухе придет в голову предложить Вольке поделиться автомобилем хотя бы на время, пока не найдут другой, решил ускориться:

— Трехсотых сколько? Тяжелых?

— Тяжелых двое, а всего десяток.

— Ясно. Пленка есть?

— Какая пленка?

— Ну, большой полиэтилен, скатерть там походная или рукав, что дачники на теплицы брали? Не мелочь, не кульки пакетные?

— Ну, найдем… А зачем тебе?

— Застилай вот здесь, — открываю заднюю дверь, показываю на пустую заднюю сидушку, — и вот здесь — подымаю крышку багажника, показываю место в багажнике. И грузите тяжелых трехсотых. Я — с пассажиром, пассажир нервный и спешный, быстрее скинуть дело с рук заинтересованы все. А заодно и твоих довезу, мы до Горловки идем.

— Ха, да ты жук! Нет, дорогой, да прямо золотой, прямо вовремя, но ведь жук же! Я и заикнуться не успел, а ты уже соскочил! — частил Муха, руководя погрузкой раненых.

В салон положили ополченца лет на десять старше меня, деда: осколок в бочину, пули под ребра, в ладонь и в плечо. В багажник — лет на пять-десять моложе меня, но длинноусого и напрочь бледного: колено и ниже — вообще все всмятку, да плюс потеря крови. Тот, который в багажнике, сразу РГДшку из разгрузки — и кольцо на палец, мол, я же ничего видеть не буду, так что… А тот, который в салон, оказался «с довеском», но я это не сразу заметил.

Уже тронувшись с места, объехав только сооружаемый блокпост (без фундаментных блоков, только мешки с землей, камни, кирпичи да остовы сгоревшей техники) и притопив по полной, я вдруг увидел в зеркальце какое-то шевеление у деда сзади. Присмотрелся, опешил и заорал матом:

— Да что ж ты, мать-перемать, делаешь?! У него в живот ранение, ему пить нельзя! Куда ты его поишь?!

Маленькая, какая-то бесформенная и бесфигурная девочка, вся заваленная телом старика, аккуратно приподымала ему голову и вливала в рот что-то из фляги.

— Это не вода. Это водка с ханкой. Ему обезбол нужно, так хотя бы так.

— Дура конченая, ты ему сейчас и глотку с животом и кишками сожжешь! Не смей, млять, ты же не врач, лучше спать ему не давай! — а сам гнал уже на сто пятьдесят.

Где-то в районе бывшего авторынка Майорска нас обстреляли. Красиво, грамотно, по правилам: пулеметами перекрывая курс, минометами по площадям, и, кажется, ЗУшкой пытались накрыть вслед на упреждение. Но я-то на Майорский авторынок и до войны ездил, а там, где ездил медленно, всегда есть шанс проскочить быстро. Потому, даже не особо сбрасывая скорость (ну, до сотки), спрыгнул с одной асфальтовой полосы в кусты, пролетел через кусты по грунтовке на другую, пока там сообразили-навелись — повторил тот же фокус в обратном направлении. Всего-то и было таких вихляний штук пять, когда на горизонте нарисовался знаменитый горловский блокпост. С надписями, от которых укропов корежит с четырнадцатого, а литературный язык — с момента его отделения от матерного.

И длиннющая очередь машин перед ним. Что оставалось — становиться в очередь? С ранеными? Открыл все форточки, включил аварийку и, гудя, рванул по встречке. Перед самым блокпостом уже встречают, семеро, целым отделением. Сразу выскочил из машины, документы подаю и показываю:

— Тут от Мухи тяжелые трехсотые, один в салоне и еще один в багажнике, только у того в руках граната. Скажите, где санчасть, куда сдать, если нужно будет — сразу вернусь в конец очереди.

— А ну, дамочка, подвинься! — и рядом с пассажиркой уселся некто худенький да щупленький, на первый взгляд молоденький, что вчерашний школьник, очень цыганистого вида, но глаза бешеные, много видавшие, и с РПК в руках. Сказать, что пассажирка была шокирована — это не сказать ничего. Но урок «молчать, пока не скомандую рот открывать», видно, за время пути усвоила четко, потому только пыталась вжаться в сиденье, в ручку КПП, в перфорацию алькантары под собой, в пустоту между атомами и мирами, а боец умудрился еще и плечо свое ей под пышную грудь подсунуть. И, как мне показалось, слегка приподнять.

Хоть мои документы бойцу не отдали, но зато мы поехали, и поехали гораздо быстрей, чем прочие, пересекающие блокпост. Уже при въезде в Горловку — поворот, триста метров вихляющей грунтовкой (тут, как бы ни спешил, не больше двадцати скорость) — и мы возле палаточного городка санчасти. Или госпиталя. Или больнички, вдруг ставшей чем-то бо́льшим. А может быть, возле сортировочного эвакопункта — не знаю, как это называется, и вообще, не мое дело.

Того, который из салона, достали и унесли сразу. Я не физиономист, но отчего-то подумалось, что, только осмотрев, все в медицинском решили одно и то же: не жилец. Его дочка — таки оказалась дочка — убежала следом. А из багажника доставать бойца пришлось этому, который с РПК. Открыл крышку — а тот уже в невменяемом состоянии, и на свет, хлынувший в багажник, сорвал кольцо с РГДшки. И если бы не худой-цыганистый, что буквально прыгнул внутрь багажника на его руки, назвал его по имени, уговаривал его… возможно, написать это было бы некому.

Минут через пять унесли и его. А пулеметчик, обмотав РГДшку изолентой (потому что кольцо так и не нашли), пытался трясущимися руками прикурить и рассказывал, что это в прошлом его командир и как они вместе служили, в каких передрягах были.

Я ему:

— Садись, подвезу, мы ж обратно едем, за моими документами, в проверке в очереди стоять.

Он глянул на меня как на полоумного:

— Зачем? Ты сам нам всем проверочку устроил этой парой трехсотых! Стой уже спокойно, сейчас твои документы привезут!

Я киваю на пассажирку, мол, ее бы тоже проверить, а в ответ такая горькая улыбка:

— Ну, возьмем мы одну гамарджобу, а толку? Она к вечеру все равно на свободе будет, и все деньги ее опять при ней, а так она хоть какую-то пользу сделает, тебя да бойцов прикроет. Стой, жди, должны были уже выехать!

И трех минут не прошло — УАЗик, и в нем известная в ополчении личность. Сам документы мне отдал, мол, свободно следуйте, желаю счастливого пути. И тут же:

— А попутчиков не возьмете?

А я ему в ответ:

— А Мухе хоть какую-нибудь технику не поставите? А то у него вообще ничего нету, даже велосипеда гнутого, сначала хотел у меня отжать, потом про раненых вспомнил.

— А я никогда не думал, что сказочный пионер Волька торгуется, как еврей на базаре!

— Вай-вей, восточный базар он такой базарный базар даже на востоке, в Донецкой области! Да и я ж по-пионерски, я ж не себе, я ж для Мухи!

— Ну, если для Мухи, то лады! Пятый! — пулеметчику, — вот эту УАЗку с шофером — к Мухе! И сам там с ними останься, у него с пулеметчиками плохо. Научишь кого найдешь, кого сможешь! А мы — поехали?

— Поехали!

И вот уже сзади расположились трое с оружием и рюкзаками, и опять моя «пандочка» рвет капотом пространство, проглатывая колесами километры дороги. Наскоро объяснил пассажирке, мол, с такими попутчиками нам теперь сам черт не брат, потому едем до Донецка, не до Горловки. Смело и за те же деньги. Хотя могу высадить и в Горловке, как уговаривались. Иначе — звоните, согласовывайте, где вас в Донецке подберут.

Она тогда долго смотрела на меня очень задумчивым, недоверчивым взглядом. Видно, искала, где же и в чем же я ее использую. Или кидаю. Или не я, но и меня, и ее. И ушла «в кустики», но с телефоном. И когда вернулась, сказала одно слово: «хорошо». А где — это уже потом, в Донецке.

Еще разок нас обстреляли между Пантелеймоновкой и Ясиноватой, но я-то если и ждал гадости, так именно тут: укропы очень близко. Все пристегнулись, всех покачало змейкой, на скорости сто двадцать это, конечно, опасно, но… но вероятность, что мы опрокинемся сами, была гораздо выше, чем та, что в нас попадут.

Первыми машину покинули ополченцы. Как только проскочили Ветку (очень трудно, психологически почти невозможно, так долго и опасно гнав за сотку, сбросить в городе скорость ниже сотни… вот и у меня это в реальности получилось лишь на трамвайных путях на Ветке), попросили «не гони и прижмись вправо», потом «вот сюда, на Экономическую», и внутри промзоны все трое и вышли.

Смотрю на пассажирку — мол, куда теперь? А она, видно, вконец задрессированная этой нашей поездочкой, без слов понимает:

— Я точно не знаю, но можно по Артема в сторону ДМЗ?

По Артема так по Артема, не вопрос. Вернулись на Киевский проспект, нырнули под мост, вырулили на Артема, идем даже в каком-то потоке машин, потому, кажется, вообще не спешу, всего семьдесят. Правда, как-то так получается, что всегда успеваю самым первым.

Ей звонок.

— Вас просят не спешить. За нами не успевают.

О как, думаю, на семидесяти — и не успевают! А хрена ли тогда такие машины заводить, чтоб на семидесяти не успевать? Но сам еще больше сбрасываю. И уже после НИИ травмы, не доезжая Мира, вижу громадный черный фордовский внедорожник, конечно, с грузинскими номерами. И эти ребята как-то очень осторожно и аккуратно пристраиваются вслед за нами, отдавливая весь остальной поток машин, и просительно начинают мигать правым.

Я, конечно, матюкнулся в голос, мол, остановка и стоянка запрещены, на знаки им плевать, что ли? — но как-то сразу и парковочный карман нашел свободный. Карман на две машины, а на нем «Ниссан x-trail», и тоже с грузинскими номерами.

Тут ей звонят, а я в голос:

— Да понял я уже весь развод, пусть из ниссана все выйдут и двери открытыми оставят, а форд дальше проедет, там еще карман должен быть. Ну или за поворотом направо встанет, там парковочных мест много.

А она в телефон:

— Вы все услышали? Вы все поняли?

А из телефона, который на громкой, с непередаваемым донецко-макеевским акцентом:

— Йез, май коммандер!

И тут же из ниссана вышли трое. И, паркуясь, я успел внимательно осмотреть девственно-пустой салон японца.

Запарковался. Двери свои открыл — а чувствую, что внутри бурлит, бьется, мается и не отпускает. Прямо сил никаких, не то что выйти из машины, просто оторваться от руля. А пассажирка из салона выпорхнула, и на шею одному из них, и, кажется, плачет — с фига ли? Ведь нормально же доехали, еще и с каким ветерком.

Тут другой из троицы, тоже толстый, кажется, толще меня, только низкий и квадратный, как-то вдруг пафосно и очень всерьез мне:

— Огромное спасибо! Вы не поверите, наблюдать за работой профессионала само по себе удовольствие, но наблюдать за филигранной работой на грани возможности… Когда профессионал формирует возможность самой своей деятельностью — это высший пилотаж! Мое почтение и бесконечное уважение! Спасибо!

— Да не за что, не перехвалите, мы же договорились! А уговор дороже денег, как известно.

— Да, вот ваши деньги! Тут чуть больше, не столько, сколько надо бы, но чем могу.

— Эй, — чуть не кричу, — а свои деньги из моего салона вы забрать не хотите? Все разбежались, все разнюнились и рассиропились, а то, что барышнины клунки остались, под пассажирскую сидушку наполовину засунутые — так и надо? Смотрите, я деньги получил, значит, что, могу спокойно ехать?

Не, «громом пораженные», это сильней, чем «утро стрелецкой казни», плюс немая сцена из «Ревизора». Как они сначала застыли, потом как они дернулись, как они те пакеты, которые пассажирка нервно ногами пинала, а ополченец берцами топтал, извлекали бережно из-под сидушки и разглаживали!

Я любовался и в голос ржал, и вот в эту-то минуту и понял, что все, что закончилось, что отпускает. Что я приехал, и этой поездке конец.

На этот раз всё…

Потом я встретил их, пассажиров той поездочки, каждого.

Первым — которого в багажнике вез. Встретил в Москве, на площадке досмотра при входе в некое общественное здание, то ли торговый, то ли развлекательный центр. Я только вышел из метро, где меня тоже проверяли и ничего не звенело (ну, кроме предъявленного к досмотру), а тут — на тебе! Уже в пятый раз я проходил через рамку металлодетектора и ума не мог приложить, чему же там звенеть, когда прибыл вызванный еще после второго прохода командир, капитан Росгвардии. И вместо того, чтобы организовывать личный досмотр в присутствии двух понятых, кинулся мне на шею. И вместо магазина отправились мы в их кубрик.

Оказалось, что я тогда «только-только успел», потому что «еще пять минут, и от потери крови». Оказалось, что «а если бы остался там, то ногу бы не сберегли», но главные запасы крови были в Донецке, поэтому он уже на следующий день оказался там, и один из докторов НИИ травмы буквально из ничего, из осколков от обломков, собрал ему новые кости. И теперь разве что на погоду колено плохо гнется, а в остальном…

Оказалось, что ему ногу раздробило еще на старом блокпосту, а потому бой за новый, только строящийся блокпост — как в тумане, но вот лицо мое, когда я багажник закрывал, — да!

И я напомнил про гранату. И под радостный хохот мне было вручено то самое кольцо — «только на третий день с пальца сняли, вообще думали, что срезать придется», — которое я после той поездочки тоже дней пять искал по всему салону. А в придачу к кольцу — раскладной нож, вроде как обычный перочинник, со стилизацией под Китай или зэковскую работу. Только лезвие у «раскладушки» из очень хорошей стали. И «колечко» как стопор, мешающий дешевому китайскому механизму самораскрываться.

Я это кольцо при первой же возможности отдал пулеметчику Пятому, уже через Муху. У них своя иерархия, и Пятый теперь в немаленьких должностях, но под командованием Мухи. Пятый, как говорят, сделал из колечка медальон, который на цепочке носит. Вспоминает часто и само кольцо, историю с ним, и ту РГДшку, которую замотал изолентой. А потом — уже зимой четырнадцатого-пятнадцатого — она пошла в «стаканную растяжку» на задних подступах к располаге и спасла жизнь и Пятого, и всех его бойцов. Забрав в закрытом помещении жизни ДРГ врага.

Следующей встретил я сакартвело. И было это в Крыму, году, кажется, в восемнадцатом. Мы с женой отдыхали, отпуск у нас был. И поехали на модный тогда пляж севастопольский, на «Омегу». И именно там к нам подошла супружеская пара — та самая пассажирка и ее муж. Нет, не тот, которому тогда на шею бросилась, много моложе, и ее моложе, и спортивнее.

Зовут даму Елизаветой. И волосы у нее естественно рыжие, не крашеные. Происхождением она из Керчи, но живет в Севастополе. Известная джазовая певица, выступает в элитных заведениях, график плотный, расписан на полгода вперед. Муж ее тоже музыкант, саксофонист, и здорово комплексует оттого, что на фоне жены все их индивидуальные таланты теряются. А без жены чистой музыкой, конечно, тоже можно заниматься, но и доход, и известность, увы, далеко не те.

Я тогда спросил ее: почему я? Почему ко мне так часто?.. И получил в ответ: клиент банка с хорошей финансово-кредитной историей и долгим опытом безаварийной езды. К тому же через ленточку регулярно.

Мы с женой были приглашены и на обед, и на послеобеденный коктейль в двухъярусную квартиру на Адмирала Юмашева, и на вечерний концерт в клубе, и даже со сцены Елизавета благодарила за жизненные уроки. А в разговоре двое на двое сказала жене открытым текстом: за те самые «двести гривень каждое слово», за то, как важно в этой жизни не вовремя не открывать рта. Ну и за жизнь со здоровьем в ту поездочку, естественно…

Последними я встретил тех двоих, старика и его дочку.

Зима двадцать первого, день рождения покойной матушки. Еще мороз, хотя уже и сыплет снег. И в рабочий день я не на работе, так сложилось. Заскакиваю на рынок, покупаю две гвоздики, беру кулек каких-то карамелек, пачку печенья. И еду на кладбище.

В одиннадцать утра на кладбище я оказался вообще в одиночестве. Нет, где-то слышались вздохи оркестра, кого-то хоронили, где-то, наверняка, были и другие посетители, просто не так многолюдно, как обычно. Запарковался на боковом въезде, достал цветы, добрался до родимых могилок.

Смахнул снег, положил цветы, разложил конфеты с печеньем. Конечно же, съел и сам — символический ритуал погребальной тризны. Собрал остатки печенья и карамели, иду обратно, рассматривая могилы, ищу посетителей или бомжей, раздать конфеты. И натыкаюсь взглядом на свежепоставленный обелиск.

Памятник — мраморный, один на две могилы. Старик, Павел Семенович — декабря четырнадцатого. Декабря, значит, тогда еще пожил, хоть чуть-чуть, может, даже из госпиталя выписался. А дочка его, Эльвира Павловна, лейтенант МЧС, двухтысячного года рождения, — в девятнадцатом. То есть было ей в четырнадцатом всего четырнадцать. И нужно было еще пять лет воевать и учиться, становиться лейтенантом МЧС, чтобы в девятнадцатом погибнуть. Чтоб только зимой двадцатого — двадцать первого кто-то поставил стелу черного мрамора.

Кто? Муж? Брат? Мать безутешная? Родня? Сослуживцы? — я не знаю. Просто они два года лежали рядом с моей родней, и сколько раз за это время я мимо ходил… А правда, сколько?

Да не меньше четырех раз в год, на день рождения да день смерти и папы, и мамы, а потом еще на Пасху, на Покрова…

В общем и целом, оставил на их могиле я остатки от тризны своей. Даже если никаких бомжей или посетителей не встретил, пусть и их помянут добрым словом те, кто конфеты и печенье на кладбищах собирает.

Мы ведь и вправду, даже проносясь мимо событий испанским галеоном, как тот самый легендарный Ной, каждый день своей жизни собираем «всякой твари по паре». Собираем вокруг себя, чтобы помочь или получить помощь. Чтобы научить или научиться. И никаких случайных встреч, случайных людей нет и быть не может — каждый может или научить, или научиться, или помочь, или получить помощь.

Трудно это? А кто его знает, уже привычно!

И только потом, вспоминая или встречая прошлых «попутчиков жизни», вдруг задумаешься и поймешь — а ведь могло бы быть гораздо хуже, страшнее, кошмарнее!

Но ведь не стало? А что теперь зря языком молоть, если и тогда не вопил. Ведь у тебя машинка маленькая, куда там океанскому лайнеру Ноя, в нем много больше попутчиков поместилось, а потом многократно хуже приходилось! Ан нет, «Ной не ныл, и ты не ной, ведь и ты не Ной».

3. Корчагин

Мы вчетвером ржали, как целый конный эскадрон. Ну подумайте сами! День такой яркий, солнечный, и пацаненок, чернявый, толстенький, лет десяти на новом велосипедике нарезает круги вокруг ДПСника. А тот, гад, так увлеченно болтает — ни документы на блокпосту не проверяет, ни на пацана внимания не обращает! Обидно, да? Вот пацаненок от уязвленного самолюбия и разогнался, привстал на педалях, лег грудью на руль, голову прижал, прямо под полицейский афедрон, как конь под седока… И доблестный постовой с размаху мордой — в лужу, в грязь, вместе с полосатым жезлом и калашом-укоротом! Ну как тут не ржать?

Мы везли гуманитарку в Мариуполь. Старый бусик, за рулем я — Волька, рядом Синай, в салоне Эмир и деда Вася. И сотня пакетов с едой и самым необходимым: газеты, свечи, спички, салфетки, масло, сгущенка, консервы, сахар. Консервы, крупы и масло возят многие, это не дефицит, но сгущенка и сахар, особенно детям, но свечи, свет и спички, но влажные салфетки там, где после боев не то что воды, вообще ничего нет… Ну и газеты, хоть какое-то, но слово, хоть какие-то, но новости, а не слухи и сплетни.

Эмир после ранения на реабилитации, Синай и деда Вася и после ранения, и после шестидесяти, я ненамного от них по возрасту отстал. Купили за свои, заменили на полевке уставные шевроны прикольными, с самого раннего утра потарахтели по трассе: ксивы у всех зачетные, можно бы и «вездеходить», но мы ведь не на службе, потому едем «как все».

Вот «как все» и встряли, на последнем блокпосту проверка документов затормозилась. Всего один человек, ДПСник, так радостно и увлеченно болтает с водителем новенького в сером карбоне «Хаммера» с номером серии 797, тщательно постриженным пепельно-седым и в дымчатых очках. Ну и судя по тому, что мы в очереди пятые, а за нами уже машин сорок собралось, затянется это надолго: вон, пепельно-седой уже нетерпеливо губы поджимает, но терпит. Что, сам к постовому с вопросом обратился, и уже не рад?

Эмир даже порывался выбраться из салона «построить салабона», но Синай удержал, мол, у нас же официальных документов волонтеров нет, ты что, хочешь, чтоб каждый из сотни пакетов гуманитарки досматривали? Сидим с открытыми в жару окнами, ждем, музыку слушаем, терпим. И тут такое! Нет, есть и на земле справедливость, и есть Бог на небе, точно есть!

И вот когда для нас четверых было самым главным не выпасть из машины от хохота, оно и резануло: шумное семейство хором совестило пацана:

— Пашенька!

— Павлуша!

— Павлик!

— Павка!

Павка!

И вспомнилось, и отсмеялось резко, и потемнело в глазах, и дрожащими руками не сразу достал сигарету.

Павка…

* * *

Павку ко мне привел его отец — Марат Игоревич, по паспорту Ибрагимович. Я когда-то сразу после вуза учил его в старших классах окраинной донецкой школы. И однофамильца его, тоже из ногайских татар, только Марат был из «совсем простых», а Равиль — «из торговых». Я бы, может, и отказался, зная, что Равиль с Маратом дружны до сих пор, уж очень дурная слава про Равиля Ахметовича по Донецку ходила, мол, и бандюк, и олигарх, и, с недавнего времени, чиновник, но… но, во-первых, у меня тогда были проблемы с энергосбытом. Для меня очень серьезные проблемы, сам бы я их не осилил. А во-вторых, Марат помнил, как в десятом классе я за него вступился, спас от тоже серьезных проблем. Но перед этим очень жестко поговорил, показал реальную цену всех его друзей и увлечений, объяснил, чего от него хотят и на что ради него согласятся пойти. Вот потому он меня и просил. Просто по-человечески просил. Не каждый ведь день «большой человек», хоть и не олигарх, но бизнесмен областного масштаба, обращается с просьбой к бывшему учителю, всего на семь лет старше просителя.

Павка тогда, как и этот, «отличился на велосипеде», видео мне Марат показал. Утро, парковка банка, выезд на перекресток, красный сигнал светофора. В ряд стоят пять машин, милиция и банковские. Сзади появляется Павка с байком для прыжков, ну или как это называется, цепляет к седлу длинную цепь с «моргенштерном», разгоняется и въезжает на заднюю машину. Причем делает это так быстро и мягко, что шипастая звезда «моргенштерна», оторвавшись от земли в момент прыжка, опускается вниз только тогда, когда Павка съезжает с капота первой и вспрыгивает на багажник второй. Как раз между машинами. Блестяще все рассчитано и исполнено. И если бы охранники четвертой — управляющего банком — не выскочили Павку ловить, дело бы вообще обошлось без повреждений и членовредительства, а так…

А так рассеченная «моргенштерном» рука одного охранника, сорванные до черепа волосы другого — еще бы, об его голову велосипед разгоняли! — длинная царапина на крыше последнего, милицейского автомобиля. Ну и заведенное дело про злостное хулиганство с членовредительством.

Обычно все ругают скоробогачиков, мол, из грязи в князи. Это чаще ложь. Те, кто поднялись с самых низов до самых верхов, как, например, Равиль, все же сохраняют хоть какую-то связь с корнями. И потому, не имея абсолютно никаких моральных норм и ограничений, не всегда творят полный беспредел: мнение «корней» для них имеет значение. Хотя тяжелое прошлое сказывается; мне стало совсем не по себе, когда услышал, каким тоном Марат бросил: «Можешь делать с ним все что угодно. Даже убивать». Правда, окончание фразы — «пять раз каждый день» — чуть-чуть это напряжение сняло, но в том, что Марат так уж и не был замешан в кровавых делах Равиля, я здорово засомневался.

Иное дело дети скоробогачиков, «золотая молодежь» в первом поколении, там уж точно без норм, ограничителей и тормозов: «все позволено и все разрешено», «к хорошему привыкают быстро, а к плохому с удовольствием». Марата эта судьба отчасти минула, старший его, Ибрагим-Игорь, работал безопасником как раз в том самом банке, возле которого видео снимали; а потом стал очень неплохим специалистом именно в системе безопасности банковской сферы. Младшая дочь, Раечка, тогда была вообще ребенком, но, насколько мне известно из-за ленточки фронта, стала неплохим и очень рисковым тележурналистом, ее даже «изгнали из нэньки», правда, журналистом CNN в Швецию и Финляндию.

А вот средний, Павка… Марат просил: «Исправь парня, пропадет», но времени давал ровно одно лето. И, чтобы не идти на явную сделку с совестью, я ответил: «Только после того, как поговорю с ним».

Мы сидели на лавках-бревнах рядом с низеньким пеньком-столиком на моей даче. Той самой даче, на которой троюродный племянник жены, паршивец, поставил свою ферму крипту майнить: в домах-то счетчиков нету! Зато счетчик есть в кооперативе, а я в кооперативе состою чисто по традиции и собственности, уже много лет к школьному преподаванию отношения не имею. Да еще и «русскомировец» в кодле укро-школы, то есть на меня вообще всех собак повесили. И вот озвучил я свое «поговорю с парнем», Марат достает телефон, и на дачу заходит Павка.

Именно Павка. Маленький павлин, мелкая пава мужеска пола — тогда ему было, как и Марату в моей молодости, пятнадцать. Показательно красующаяся походка, кольцо в ноздре горбатого носа, зеленый гребень посреди соломенно-желтых волос, при фамильных широченных плечах и низком росте — папа профессионально занимался борьбой — ступает легко, как модель на подиуме. А желтые кошачьи глаза — больные, затравленные, испуганные, злые. И искусанные в кровь упрямо сжатые губы. И — тоже — страстная, маниакальная тяга обратить на себя внимание, выдвинуться, самоутвердиться, стать лучшим. И такой афронт — уголовка.

Исходя из общих педагогических положений, я, чтоб завязать нормальные отношения, тогда пацана похвалил. Причем именно за расчет, мол, если бы не вмешались… Но результат шокировал: сопляк меня, учителя его отца, тут же решил психологически подмять: начал поучать «как надо», то есть стать даже не вровень, а выше! Абсолютно взрывоопасная смесь спеси лидерства, самовлюбленности без самоконтроля, и заниженная самооценка благодаря низкой оценке окружением:

— Ай, да что вы вообще понимать можете! Вы же уже давнее прошлое! Тут не расчет, тут прямо танец, тут талант нужен, это ведь целое искусство, чтобы и телом качать, и на педалях плясать, и вставать, и спадать, и всё в правильном ритме! Я бы вас даже, наверное, научил… но не получится! Вы же все-таки, признайтесь себе сами, как и мой папик, уже давно старпер! К сожалению, моему величайшему сожалению…

И картинно прикрыл глаза ладошкой и развалился рядом с папиком на лавке-бревне, куда его сесть не приглашали, одну ногу на столик-пенек, другую под себя… И мы с Маратом смотрим друг на друга вытаращенными глазами, пытаясь подобрать челюсти с грядок…

Мы тогда долго пытались разговаривать, но малолетний позер и интриган сквозь словесную шелуху и провокации время от времени показывал свое настоящее нутро, свои увлечения. Это был прежде всего риск и драйв, нечто «хероическое». Ну ладно, решил я для себя, будет тебе «херойство» — уел он меня, укусил за профессиональное, у меня ведь тоже есть чувство педагогической гордости.

И на все лето отправились мы в турпоход. Мол, ты не сможешь, а я тебя все-таки научу. Хочешь кататься на байке? Нет проблем, есть у меня знакомые велотуристы, если Марат за все платит, садись в папин микроавтобус, поедем по горному Крыму. На крыше байки туристов и Павки, в салоне старые волки велотуризма, в кабине водитель и я. Сперва под Белогорском потренировались, заехали прямо на вершину Белой Горы, потом до Зуи — и привет! Круто по бездорожью вверх, на яйлу, потом без троп и условий вниз, до Бахчисарая, потом до Соколиного, по Большому Каньону с выездом на Ай-Петри и вниз к морю.

Сказка, а не маршрут, если бы хоть интересовался велотуризмом, за такой спурт от уровня Симферополя до самого моря можно было бы душу продать. И каждый день Павка умирал не по пять, а по двадцать пять раз и больше. И каждую ночь наш микроавтобус организовывал лагерь, и питание, и ремонтную базу. Фыркавший и хмыкавший на переделки обычных советских «Туристов» Павка за время похода сломал целых пять буржуйских моднявых байков, три — невосстановимо, а у асов велотуризма — только несколько пробитых колес, три сломанных обода и одна гнутая рама.

Потом был сплав по горным рекам Кавказа, и я уже был загребным на одном из катамаранов, а Павка научился не только тонуть в луже курам по колено, но еще и плавать в ледяной воде с пробитым спасжилетом. А еще готовить, ремонтировать, клеить и усовершенствовать средства сплава и оборудование.

И уже в августе — скалолазание, опять в Крыму, Куш-Кая и Илияс-Кая, самые татарские, сиречь ногайские места. Так мы за лето прошлись по всем его героическим увлечениям. И каждый раз до тех пор, пока не поймет свою реальную значимость, дешевую цену своих понтов, не перестанет заноситься и гордиться, а начнет реально работать над собой, ловить момент научиться, что естественно, особенно в кругу настоящих спецов и асов.

В сентябре уже и меня удивил результат: пацан и в школе начал учиться, причем сразу вдруг на отлично. Да и за лето как-то сами собой затихли и рассыпались все мои проблемы — Марат никогда не любил что-то делать шумно и явно, — а все долги кооператива, не только за свет, оплатил неизвестный добродетель. Потому следующая наша встреча проходила на шестнадцатилетие пацана, как раз на Покрова Богородицы.

С моей подачи Марат таки подарил сыну японский мотоцикл, но подарил коварно: в разобранном виде. Мол, получи права, сдай вождение, а умение свое докажи всем, собрав эндурик «Кавасаки». А вот он — то есть я — тебе поможет. И под это, в принципе, небыстрое дело — собрать мото правильно и надежно — пошли разговоры уже по душам. Где я и постарался в жаждущую романтики душу пацана «налить» классику уже моего детства: Николая Островского.

Павку, но Корчагина.

Пацан сопел, бычил, фыркал, хмыкал недоверчиво, но книгу, юбилейное подарочное издание с иллюстрациями, неоднократно вслух страницами зачитываемое и специально «забытое» на самом видном месте, таки у меня утянул. Но тут уже наша с Маратом заготовка «не выстрелила»: мы договаривались, что через неделю — сколько надо, чтобы осилить эдакую томину современному «многабукафф» читателю, не меньше? — папик книгу найдет, «узнает» и устроит «за воровство» скандал с головомойкой. Мы не учли степень владения малолетками современной техникой: через пять дней и книгу прочел, и уже все его друзья обзавелись ксерокопиями, а сам том был возвращен с положенными извинениями, реверансами, бестами и регардами, еще и между страниц денег насовал, паршивец! Марат потом на заправку домашней и офисной копировальной техники круглую сумму выложил, но то уже их семейные дела.

На эндурике Павка голову не сломал и ДТП не устроил — а я боялся. После школы он даже сам поступил в вуз, но не туда, куда мечтал его папик, а в автодорожный, и именно на проектирование и строительство мостов и дорог, и даже учился на стипендию — Марату не оставалось ничего другого, кроме как исполнить обещание, подарить сыну на восемнадцатилетие вызывающе-кумачовый «Мицубиши Лансер». И потом был «шахтерский стрит-рейсинг», по совершенно убитой дороге до заброшенной макеевской шахты: головокружительный спуск с окружной дороги Донецка до узкого и горбатого моста, а потом крутой подъем по уже почти грунтовке с затяжным поворотом до шахтного двора.

Устроил эти соревнования Павка, его же команда «Боярка» каждый раз и боролась за призовые места, но официальный организатор и «держатель тотализатора» даже не Марат, а однофамилец, Равиль, только ему как чиновнику такое по чину.

До сих пор помню, как впервые услышали слоган Павкиных «красномаечников»: «Мы не старперы! Мы не старперы! Нас не обгонит старпер-паразит, у нас гоняться стоял и стоит!» — и у всей чиновничьей трибуны свекольно-красные рожи вытянулись и шурупом завернулись. Бывал я зрителем на тех шабашах безумных «гонщегов» — что могу сказать: автосервисы озолотились стопудово.

А потом была война.

И на войне Павка был уже моим конкурентом: если я перевозчик, то как иначе доказать мне свою круть, если не делать то же, что и я, только лучше?

А вот по поводу «лучше» наши с Павкой взгляды разошлись кардинально: я все же прежде всего людям помогал, а Павка — зарабатывал. Особенно с учетом того, что остальная его семья из Донецка удрала. Еще в апреле, еще до Второго мая…

Вот когда меня начали звать работать «сакартвело» — именно тогда: мол, почему самые жирные куски мне, а не ему — мы с Павкой и поссорились.

— Я должен был взять эту клиентуру, я! Сам! А вы… а вы мне весь кайф обломали!

— Ну кто тебе мешает, перехватывай! Просто бери за поездку меньше, чем я!

— Меньше?! Я что, нищеброд? Я не старпер, чтоб кидаться на объедки! Они могут, а значит, должны мне платить больше, много больше! Вы украли мое будущее!

Наорались мы тогда друг на друга, чуть до рукоприкладства не дошло. Хорошо, что вокруг были люди, в том числе и клиенты, не кинулся на меня тогда Павка, не рискнул. Хотя достать, особенно когда и он, и я без пассажиров, пытался, и не раз. Да, его «мицык» мою «Панду» однозначно бы сделал, особо по хорошей трассе. Только кто же ему дал бы — во время войны плохих дорог гораздо больше хороших, а на плохой дороге опыт решает больше, чем крутость тачки.

Честно скажу, я тогда на него здорово обиделся. Обиделся и стал ждать от парня любой гадости, в том числе и самого плохого: как там в пословице, ложечки нашлись, а осадочек остался? И даже, чего греха таить, все время подозревал, что не выдержит, что сдрыснет Павка в Киев к папику, особенно когда узнал, что СТО его дружбана с Павкиным «мицыком» накрыло укропским «градом». Ну правда, чего ему теперь тут ловить? А там — папкин бизнес, бабки, все возможности.

И посреди этих мыслей как-то шли мы вот этим же бусиком с Синаем в ЛНР. И встряли на блокпосту, но не по этой, не по глупой причине. Собралось очень много машин — впереди прорыв. И стоим мы на горке, и видим петляющую в низине дорогу, и поле травы в каких-то желтых цветах, и Т-образный перекресток, и по ножке Т прет колонна фашистской бронетехники.

Со стороны всегда виднее, но и непонятнее: впереди колонны танк, в середине бэтры и грузовики, в конце — БМП. Всего семь или восемь корпусов. Я еще, помню, удивился: кто в здравом уме первым в колонне ставит самый медленный и самый тяжелый танк? Зачем? Чтоб, не дай бог, вся колонна встала? И тут нашу толпу на обочине объезжают четыре мотоцикла, эндурики: спереди рулит боец в каске и бронике, сзади без броника, но с РПК на груди, в кубанке, и за спиной или РПГ с несколькими выстрелами в колчане, или шмели с мухами. Синай еще толкнул локтем: «Глянь, Павка!»

И точно: его красно-желтый «Кавасаки»; седок мелкий, но широкоплечий, глаза желтые, нос горбатый, что-то орет радостно, за шумом моторов не слышно. И все они, на разгазовке, такие яркие, разноцветные, опасные, как осы. Объехали нас, выскочили на середину спуска, вместе все вдруг налево и по бездорожью, веером, петляя в густой траве, в бок колонне.

А враг что-то почувствовал или даже знал, но танк сразу тормознул и тем самым сбил колонну плотно, так плотно, что бэтрам уже не развернуться. А мото-осы под ливневым обстрелом сократили дистанцию аж метров до двухсот или меньше, и тоже все вдруг — набок и скрылись в густой траве.

И заработали РПГ, шмели и мухи. И в пять минут вместо колонны — восемь столбов пламени, первыми «ушли» бэху и танк, потом бэтры, потом и по КрАЗам досталось. И уже пехота, казачий полк УНМ ЛНР от выживших гадов поле дочищает.

Тут и нам команда трогаться, мол, нечего зенки пялить, пока трасса свободна — вперед! Такое кино досмотреть не дали, гады! И больше аж до начала СВО я Павку не видел…

* * *

— Волька, ты не спишь? Поехали! — Эмир в спину толкает. А ведь точно, пока я тут в своих воспоминаниях сигаретой ковырялся, на блокпосту картина изменилась решительно: не один ДПСник, а полноценный наряд из четырех человек, один ДПС, один ВАИ, один ВП, один полицейский. И очень быстро досматривают и документы проверяют.

— Да, Эмир, едем. Мы же на стоп-линии, вот махнут — двинем.

— Уже махнули!

— Уже едем!

Въехали в Мариуполь. Дома, конечно, почти что всё в никуда, нежилое состояние, но дороги уже расчистили: воронки и ямы есть, но передвигаться можно. Едем в самый центр, к самому большому мариупольскому храму, Покрова Божией Матери, тому, что рядом с символом города, с водокачкой и со взорванным театром русской драмы. И у Павки день рождения на праздник Покрова. А Эмир историю боев за Мариуполь вспоминает:

— Вот тут у нас…

— А вот тут мы…

— А тут по нам…

Да и я тем временем вспоминаю…

* * *

Как раз началась СВО, и Эмир со мной советовался. Мол, наш деда Вася, раненый, за ленточкой попал в переплет. Выкупили его у правосучек, конечно, но как бы теперь сюда доставить, его же лечить надо. И место отвратительное, на стыке линий фронта ДНР и ЛНР, и у гадов там столько всего понатыкано… И правосучкам верить нельзя, стопудово они постараются деда добить. Прихлопнут машину, что его вывозить будет, и дело с концом. Значит, нужна тихая доставка, очень тихая, ювелирная просто… Рассматриваю карту и местность вспоминаю. И вижу-таки дыру:

— Смотри, Эмир, вот тут. Тут рыбные пруды, и между ними дамба петляет, видишь на карте?

— Да там на дамбе — и наш блокпост, и укров. Голяк.

— Был бы голяк, если бы укропы водовод не взорвали. Вроде бы и неоткуда, взорвали там, а вода поднялась здесь. Теперь тут не четыре пруда с одной дамбой, а уже с год одно большое болото. И уже камышами заросло. Не знаю, как сейчас, но в начале декабря укры свой блокпост сняли. Во всяком случае, наши их не видели.

— Проверим!

— А уровень воды над дамбой поднялся, но несильно. Там можно проехать, Эмир, точно! Не выше берцев на дамбе в декабре было!

— Так это в декабре, а сейчас уже март! Да и кто поедет, и на чем?

— Да я и поеду, деда Вася всем нам не чужой! А на чем? Да на «Панде»! И мелкий, в камышах легко спрятать, и низкий, почти совсем не видно, и старый, если что, его уже и не жалко.

Долго я тогда Эмира уговаривал, но уболтал. Да, проверили, разведка сходила: проходимо, с той стороны блокпост укропы не убрали, но перенесли метров за семьсот, на горку. Там у них полуцирком и укрепления, и огневые точки, и, говорят, баня с душем. И службу несли… Ну, «какая страна, такие и теракты», не говоря про службу. Поехал.

Ох, намучился: и дорога, и трафик, и блокпосты… Пока доехал, пока в темноте по болоту по вешкам ночью, пару раз чуть не утопил «Сеата», но к рассвету в камыши уже на той стороне воткнул, капотом в нашу сторону развернул и даже крышку багажника открыл, задние сидушки сложил, сижу, мерзну, в полной готовности. Мне тут, если по-хорошему, до ночи ждать, хотя… Если будет дождь, я все-таки рискну днем уйти.

Только-только рассвело, слышу — рев моторов и стрельба. Заполошная такая, неприцельная, очереди на полрожка, и все это в мою сторону сдвигается. Ни фига себе «тихая доставка»! Нет, не дай бог, чтоб в нашем незаметном и скрытном деле такие накладки случались, явный прокол и непрофессионализм!

А, нет, вроде бы мимо пронеслись. Вон, фашики на укрепе на горке машины снаряжают и куда-то налево, за перегиб, сразу три автомобиля… Нет, опять ко мне, да по берегу, вдоль камышей ломятся. Осторожно подбираюсь к краю камышей — а тут на тебе! Темно-бордовый с желтыми полосками поперек кузова, как красный тигр, универсал «мицубиши эволюшен» — тот же «лансер», но с полным приводом — на широченной резине, с очень низкой губой бампера, несется, и этой губой, как ножом экскаватора, воду с грязью волной перед собой плещет! Причем реально несется, скорость больше шестидесяти по полному бездорожью, вон, уже от мотора пар! Батюшки-светы, это ж провал!

А «мицык» как знал, где я ухоронку для «Панды» устрою. Не доезжая, открыл заднюю дверь, резкий поворот влево вверх, и скатывается открытым багажником прямиком к тому месту, где за камышами откинутая крышка «Сеата». И через салон японца такой отборный мат знакомым голосом: мол, чего ты время тянешь, бегом давай!

Тут и я с ухоронки маскировочные копны камыша скидываю — и к «мицыку» бегом. А оттуда выскакивает и тело спящего деда Васи тянет — смотрю, узнаю и не узнаю: глаза желтые, нос горбатый, волосы коротко стриженные потемнели от пота… Павка?!

— Павка, ты? — а сам подхватываю деда Васю с другой стороны.

А он тянет и смотрит на меня, как будто в ступоре: лицо злое, а глаза такие виноватые, такие извиняющиеся…

— В-вы… ты — Волька?

— Я, Павка! Да, я — Волька!

— Значит, Волька…

Мы втягиваем, почти вбрасываем деда Васю в «Панду», и Павка мигом оказывается у открытой двери «мицубиши».

— Заднюю мне закрой… те!

Я мигом захлопываю заднюю крышку «мицыка» и обалдеваю от такой наглости: на все заднее стекло наклейка — Красная Звезда, а по лучам буквы РСФСР. Вот почему укропы так яростно за ним гонялись!

И, уже с пробуксовкой трогаясь с места, в незакрытую дверь Павка мне прокричал:

— Мой позывной — Корчагин!

И с диким ревом понесся вверх по склону, прямо на фашистские позиции. Те челюсти отвесили и даже стрелять не начали: «мицубиши эволюшен» просто с разгону перепрыгнул бетонный укропский дот. Перепрыгнул и скрылся где-то на той стороне. А внизу только-только показались догоняющие и стреляющие, и, конечно, ни одной их машине такая эквилибристика просто недоступна.

А я опять стоял, хлопал глазами, подбирал с земли челюсть и вообще пытался собрать себя в кучу: что говорить, наверное, я и вправду старпер! Потом я тщательно и бережно устраивал деда Васю в «Сеате»: мол, еще неизвестно, когда поедем, но если поедем, то важно не растрясти. А догоняющие все ехали и ехали мимо камышей под звуки выстрелов откуда-то из-за вражеского укрепа, абсолютно не обращая внимания на мое внутри-болотное существование.

А потом, когда на этой стороне ниже дотов оставались уже только легкобронированные колесные, вдруг опять накатила частая истеричная стрельба, и все тот же бордово-желтый «мицык эво», уже с пробитыми стеклами и дымом из-под кормы, опять перепрыгнул укропский дот и на полном ходу воткнулся в броневичок-хамви с минометом и во все стороны торчащими антеннами.

И грянул взрыв. Очень громкий. И отозвался на небе громом. И вслед за этим взрывом хлынула с небес гроза. Жуткая, проливная, непрозрачная. И в этой грозе, не видя сквозь струи воды дальше чем на два-три метра, я деда Васю тогда оттуда и вывез…

* * *

Синай и деда Вася истово молились у икон, стоя на коленях; Эмир расставлял кучу свечей во здравие живых своих бойцов, но еще больше — за упокой душ павших. Я уже успел поставить свечи, которые хотел, и теперь с одной, самой большой и толстой, беспомощно оглядывался в полусумраке храма.

— Волька, ты икону ищешь? Какую?

— Петра и Павла. Или просто Павла.

— За упокой? Павке?

— Не знаю, Эмир. Укропы, судя по перехвату, тела так и не нашли. Да и… Ты знаешь, что он мне сказал? Последнее, что он мне сказал?

— Я помню, Волька. Ты говорил.

— Вот-вот! Но знать бы, где поставить свечку именно Павке Корчагину…

4. Археология

Привет, внучок! Чего, не спится? Ты бы в проходе не стоял, качает… Да, я слышу, что где-то движок ревет в комчас, скорей всего — полиция или ДПС, давай-ка мы сюда, направо свернем, на заправке спрячемся…

Вот, встали. Сейчас дядя Вова Удав отсюда в салон слиняет — слиняет, я сказал! — а мы креслица, водительское и пассажирское, друг к другу развернем, спинки опустим, сделаем вид, что оно давно так, вот тут ты и сядешь. Садись!

Почему у дяди Вовы позывной Удав? Да, понимаешь, фамилия у него очень на «питон» похожа, но не о том речь. Папка твой что, спит? Ага, храпит, аж движок перехрюкивает, потому тебе и не спится…

Вот видишь, Глеб Егорыч, заправка бывшая, большая, в четырнадцатом расстрелянная. Раньше на трассе и знак был — поворот к заправке, а потом собственник удрал, имущество бросил, так она и стоит…

А я ведь эту заправку очень хорошо помню! Даже, верней, помню, что тут было еще до заправки! Рассказать? Ну тогда садись сюда, жуй свой козинак азовский да слушай.

Было это году в 2006-м или в 2007-м, уже не упомню, но тебя тогда и в проекте не было, твой папка тогда только к твоей мамке женихаться начинал. Вот я тогда в отпуск любил с археологами ездить. Я ж сам когда-то в археологический кружок ходил, да и от городской суеты самый лучший отдых, если на природе с палаткой.

Руководил археологической практикой универа Михаил Львович — старый такой, загорелый до черноты, весь из себя худой, как таранка сушеная. Лет ему было в обед триста, за все эти годы он и кандидатскую защитить не сподобился, но каждое лето — в поле. А потом девять месяцев сначала находки описать да сдать, а после на новый сезон открытый лист на раскопки получить — тут мороки и на десяток человек да на весь год, а он один справлялся! И каждый год — по монографии выдавал. Да еще умудрялся и кружок археологический вести, и в лицее историю преподавать.

А надо признаться, что в те нэзаможные годы денег на науку не давали почти совсем. То есть максимум зарплату, и то не факт, что всем. Оборудование лагеря археологического, палатки там, котлы-тарелки, топоры да лопаты — они, конечно, были, еще с советских времен, но за многие годы и так нуждались в ремонте, если не замене, но не это главное. Главным было питание: когда выезжала его археологическая экспедиция, там преподавателей и прочих взрослых единицы, студентов десяток-полтора, остальные — дети, из кружка да из лицея. Вот родители детей, как правило, и давали в складчину и продукты, и деньги на питание, но все равно не хватало. Даже врач и воспитатели, из взрослых, выезжали за собственный кошт, как правило, со своими чадами. А ведь еще нужен транспорт, еще нужно и электричество, то есть генератор заправить, еще нужны и вода питьевая, и дрова, если местность без леса…

Папка твой к археологии был равнодушен, как белый медведь к апельсинам, потому из нашей большой семьи в экспедицию выезжал один я, и то не каждый год. То есть с нашей семьи Львовичу доставались сущие копейки, потому старался я все ему компенсировать то физической силой, то помощью, какую смогу оказать. Да и не один я такой был, не только студенты, но и взрослые старались больше руками и головой, чем кошельком.

И вот в межсезонье получает Львович предложение, от которого невозможно отказаться.

У нас тогда по плану были раскопки неподалеку отсюда, километров пять-шесть, так называемый Дикий Остров посреди Казенной балки, возле впадения балки в Нижнюю Крынку. Пупырь такой скалистый, с обрывистыми берегами, но сверху плоский и кустами-лесом поросший. И копать мы собирались раннесредневековое городище, потому как на таком защищенном естественным рельефом месте глупо было бы не ожидать поселения. И, узнав об этом, канадские богатеи, потомки белоказаков, предложили очень хорошие деньги на то, чтобы найти и обозначить место гибели их далеких родственников и предков, «красновских партизан», в самом начале восемнадцатого года. Чтобы к годовщине гибели поставить им памятник — большой бетонный крест с надписью. Вон, видишь, там, в кустах, от него обломки: снаряд точно в табличку с именами попал, в центр креста, так и остались нижняя часть с постаментом, погнутая арматура и разбросанные куски бетона от остального.

Искус был очень велик — на предлагаемые деньги экспедицию можно было бы собирать пару-тройку лет вообще без «шапки по кругу». Но и опасность: раскопки без разрешения запрещены, это дело подсудное. Черные археологи не потому черные, что черным хабар продают, а потому, что копают без разрешения и откопанное в музеи не сдают. И жизнь археологам нормальным портят иной раз по самое не могу. А без раскопок как точно место гибели определить? Вот именно, никак.

В общем и целом, еще зимой бросил Львович среди взрослых клич — помочь определить хотя бы приблизительно, где это было. Даже меня, хоть я ни разу не родитель юных археологов, припахал. Ну и общими усилиями, копаясь в архивах и роясь в интернете, еще в феврале нашли текстовое описание места боя и захоронения: возле ручья в самом начале Второго Кривого урочища Казенной балки, в пятистах шагах от ствола Восточной Дудки Алексеевского рудника и в семистах шагах от домика путейского обходчика, что возле полицейских казарм.

И вот тут наступило самое интересное: за неполную сотню лет Донбасс так расстраивался и изменялся, что и дудки большими современными шахтами сменились, и ручьи пересохли, и даже балки шахтным отвалом засыпали, а оба Кривых Урочища засыпали полностью, земли пахотными сделали — где искать? Одна надежда была на домик обходчика, который, по определению, возле железной дороги. Ан нет: и железную дорогу несколько раз перекладывали, особенно в связи с Великой Отечественной, прошедшей по этим местам огненным плугом.

Вот тут вот твой дед отличился: когда накопилось несколько топографических карт этой местности за разные годы, догадался наложить их одну на другую, сдвигая и ликвидируя неточности — и нашел приблизительное место. Не сразу нашел, уже в апреле, и точность была так себе, плюс-минус метров двести, но все же.

Весь апрель и весь май меня другие взрослые проверяли. Общее мнение — «или полный бред, или действительно где-то там». И в июне, за несколько дней до начала экспедиции, Львович таки эти деньги получил.

Выехали. Лагерь разбили не на самом Диком Острове, туда и пешего прохода почти не было, не говоря про машиной заехать. Встали метрах где-то в семистах от места раскопок, и все взрослые сразу озадачились проблемой дороги до раскопа. Нет, тропу по низкорослому лесу да дикому кустарнику прорубили быстро, дня за два, а вот как на сам скальный массив забираться? Вырубить в скалах ступеньки — допустимо, но не вариант, там сама природа археологический памятник защищает. А организовать альпинистскую веревочную переправу быстро, но это совсем не для детей, за страховкой не уследят — попадают да побьются! Да и берег низкий, хоть ручьи по самой балке летом пересыхают, но в тени земля сырая, болотистая… Три дня всемером плели веревочные лестницы с деревянными ступеньками, пять дней их крепили, навешивали перила, чтоб можно было более комфортно пользоваться, продумывали страховку и, самое главное, способ при необходимости все это быстро поднять, спрятать, а потом так же быстро опустить. Взрослые люди, но такое что-то из детства проклюнулось, как будто опять в индейцев играли.

Но сделали. А потом наверху отрыть сам раскоп да в лесу корни, ветки, стволы — как это без взрослых детям самим одолеть? А потом пошли находки, и предметы, и строения, и захоронения, и сразу так много, что тоже оторваться и убежать «отрабатывать проплаченное» было выше всяческих сил.

Уже в середине июля чуть ли не пинками выгнал Львович нас из лагеря, идти искать «красновских партизан», деньги-то ведь получены и уже отчасти потрачены! Ну и настроение у нас было, как ты понимаешь, совсем не «чернушничать», не искать братскую могилу начала прошлого века, а вернуться в раскоп, продолжать «двигать науку» на материале раннего Средневековья.

Меня, конечно, тоже взяли с собой, мол, «ты эту точку нашел — вот и иди сам копай, если ошибся, то тебе первому и отдуваться». Идем и между собой препираемся:

— Да какие они партизаны, это ж Земля Войска Донского! Что это за партизаны, которые по своим же казачьим хуторам партизанят?

— Они партизанили против красных. Знаешь, какие зверства красные на донской земле вытворяли?

— Ага, но правильный вопрос «когда?». Что было сначала: белые партизаны по своим же тылам крысятничали-партизанили так, что все обиженные тут же делались красными? Или сначала красные пришли да часть казачьих земель заняли? Что-то я не помню, чтобы красные донские земли до второй половины — конца восемнадцатого захватывали!

— А я бы так не шумел, не вспомнив того, что здесь было! — Львович всегда старался оставить себе последнее слово. — Дело в том, что с семнадцатого года на этих землях было минимум три правительства, каждое из которых воевало против других! Это белоказаки, Каледин с Красновым, потом Донецко-Криворожская республика с Артемом и Сиверсом, и УНР, претендовавшая и на Кубань тоже! А с января восемнадцатого за УНР воевали германские войска, и даже Каледин с Красновым им сдались. Так что в реальности только ДКР воевала и с немцами, и с укронацистами, и с белоказаками…

— А как сами жители к этим трем правительствам относились? Чью власть выбирали?

— «Свадьбу в Малиновке» помнишь? Какая власть, такая и шапка на макушке!

— И это, по-вашему, казаки?

— А что ты хочешь, и среди казаков всякого-разного, в том числе и отребья, всегда хватало!

— Но-но! Вот только не надо разводить красную пропаганду про казачество! — Вовка Удав всегда был готов за идею да хоть голым коленом на пулеметы. — Полковник Чернецов был герой, и геройски погиб, зарубленный кровопийцей Подтёлковым!

— Ага, герой! Собрал под свои знамена мальчишек-гимназистов и повел их партизанить по своим же хуторам, не убеждая, а принуждая, карая и казня! Чем он не такой же бандит и кровопийца, как Подтёлков?

— А почему мальчишек? У него что, взрослых казаков не было?

— Да почти что и не было!

— А может, потому и не было, что взрослые за попытку кошмарить казачьи хутора тут же самого Подтёлкова и того, уконтропупили? Как оно после Первой мировой было?

— Да я, в принципе, про Чернецова…

— Да какая разница?

Так, препираясь на сугубо исторические темы, двигались мы по Казенной балке в сторону бывшего Кривого Урочища. А я смотрю и примечаю: вот здесь вот склон балки вроде как пониже будет, и перед склоном возвышение, как язык, и уклон ее не так велик, такое впечатление, что что-то или обрушили, или засыпали. А поверху уровень земли гораздо ниже, чем вокруг, и вся эта низменность густо кустарником да низким лесом заросла. А по моей карте через сто пятьдесят метров — Кривое Урочище. И сворачиваю наверх.

По лесу с кустами идти трудно, выхожу на подсолнечниковое поле сбоку, смотрю — а лес изгибается, как на старых картах Кривое Урочище. Так что — получается, засыпанный овраг чуть-чуть в землю просел да лесом зарос? Вот в таких догадках и движемся дальше. За подсолнечниковым полем кукурузное, потом пшеница, потом еще какие-то бобовые, потом…

А, здравия желаю, командир, доброй ночи! Как вы подъехали, я вас за двигателем и не услышал! Не за двигателем, говоришь, складно брешу? Что, стояли слушали? Ну-ну, вот мои документы, вот на машину, вот документы с таможни, как видишь, до комчаса ехали, а потом здесь встали, сам глянь, в салоне все спят.

А двигатель зачем заведенный? А печка? Осень же, ночами-то холодно! Откуда едем? Да с Новочеркасска же, с казачьего праздника. Сам чего не сплю — да вот, внучок до таможни спал, а после не спится, вот я и сказки рассказываю… Взрослый внучок? Ну, кому как, как по мне, двенадцать лет — еще дите дитем…

Что, всех будить, документы проверять будешь, или и так поверишь? А то люди в дороге все же устали.

Глебушка, кто это не спит? Зачем не спишь? Спать давай ложись, видишь, товарищ капитан ДПСных войск всех нас пожалел, будить не стал, вот и ты спи.

Эх, тащ капитан, я ж так старался-разливался, а ты внука разбудил.

Да я ж понимаю, комендантский час, до четырех утра с места не сдвинусь, вот те крест, тут уже немного осталось. Пока разбужу, пока по кустам сортир — тут же не минировано? — где-то в начале пятого и поедем. Бу-сделано, и вам счастливого пути!

Фух, пронесло.

Че ржете, как кобылы необъезженные? Самих вас бы так пронесло без бумажки! Что, все проснулись? А Егор, Глебушкин батька, все так же дрыхнет? Так что — поехали, помолясь?

Брешу складно? Чего продолжать, Вовка, ты ж сам тут был, своими глазами все видел!

Ну ладно, горизонт только сереет, через полчаса светать начнет, можно и постоять. А ты, Глебушка, слушай.

Когда добрались до начала языка лесного, тут как раз стройка была, шабашники работали. Да не, не укры и не азиаты, тогда еще молдаване, а начальниками у них кавказцы. А нас сразу поманила большая такая цистерна, куба на три, с надписью «Вода». Мы — туда, а к нам с вопросами:

— А кто вы?

— Да мы, собственно, археологи.

— Из института?

— Из университета.

— А, не соврал Заза, нам-то вас и надо, третий день ждем!

— Третий день? Да мы, собственно, братскую могилу ищем или захоронение…

— Ага, прямо вот тут, где нам цистерны в землю ставить, под грузовиком!

— Под грузовиком? Под каким грузовиком?

— Ну под этим, старым, с деревянной кабиной, там еще и трехлинейки…

— Трехлинейки?

Вот трехлинейки тогда весь вопрос и решили. Мы почему-то решили, что оружие времен Гражданской точно указывает на возраст захоронения, но откуда грузовик — еще разбираться нужно.

Ну а поскольку оружие, постольку без милиции и саперов дальше действовать нельзя. С другой стороны, если нашли оружие, то раскопки делать уже не просто можно, а нужно. И взялся Львович за телефон — названивать ответственным структурам, трясти своим научным именем и авторитетом, вызывать сюда всех, кого можно и нужно.

Пары часов не прошло — мы только и успели что водой отпиться да в тени чуть-чуть отлежаться, — наехали все и сразу. Тут ведь нарушение было, разрешение на строительство выдали без проведения археологических изысканий, потому появление целого Львовича из универа на «паленом» объекте давало возможность всем и свои грешки прикрыть, и дело образцово-показательно исполнить. Десяток саперов, солдат-срочников, лихо так зацепили и перевернули останки недосгоревшей полуторки, и обнаружилось двадцать тел, два в кабине и восемнадцать в кузове. Вернее, конечно, уже остовов, скелетов в тряпках. И пять старых трехлинеек. И у каждого скелета в кузове в тряпках — остатки студенческого билета. А в кабине — два военных билета и обрывки портфеля, в котором паспорта и мобилизационные предписания еще восемнадцати.

Призывники это, Глебушка, были, сорок первого года. Студенты шахтерского техникума. Их призвали, но до места службы не довезли — бомба, судя по всему, с самолета. Потому и было у них на каждую винтовку всего по пять патронов…

А под ними, на глубине еще полтора метра — это Львович, молодец, настоял, чтобы мы дальше и глубже рыли, — уже и наши, точнее, белые, «красновские партизаны». И тоже двадцать тел, двое в погонах и при кобурах, а восемнадцать вообще в гимназической форме, и у каждого в кармане ученический билет. Винтовок и шашек, правда, нашли уже двадцать, но ни одного затвора, ни одного патрона.

Так, благодаря строителям этой заправки, мы за один день все деньги и отработали. Вон там был крест — канадские потомки беляков очень сильно не хотели, чтобы призывники сорок первого лежали в общей с их белыми предками братской могиле, — а там, с другой стороны, пирамидка со звездой, звезду в четырнадцатом какая-то нацистская сволочь сломала, но табличка с именами так и осталась.

А посредине между двумя памятниками поставили заправку.

Я тогда сюда не раз приезжал, и на открытие памятника призывникам, и на открытие креста красновским, да и просто так, заправиться — топливо не самое плохое было и цены божеские.

Приезжал и думал: вот тут одни пацаны, по документам, под руководством вахмистра приехали грабить-кошмарить хутор возле Восточной Дудки Алексеевского рудника, да вместо чисто бандитской «повязки кровью» нарвались на заночевавший на хуторе полувзвод, полтора десятка лихих рубак из Красной Армии Донбасса, так войска Донецко-Криворожской республики тогда назывались, от красноармейцев удиравшие — и все здесь полегли. А вон там — другие пацаны, так же, как и первые, жизни не видели и не нюхали, даже оружие в руках не подержали, формы не надели, только ехали на сборный пункт, да попали под бомбежку.

Сказать, что одни были распропагандированы, а другие нет, я не могу: и в Гражданскую, и в Великую Отечественную пропаганды да идеологии было выше крыши. И те, и другие шли воевать за свою землю, за родину — так, как они ее понимали. И те и другие погибли, не успев в своей жизни совершить почти ничего. Еще и судьба или Бог положил полуторку с павшими призывниками прямо поверх того места, где закопали «красновских партизан», как будто специально сложив вместе, для сравнения.

Тогда почему, когда гляжу на высокий крест, мне просто скорбно, а глядя на маленькую пирамиду, я не могу не снять шапку? Хоть кепку, хоть ушанку, хоть папаху казачью?

И думается мне, Глебушка, это потому, что одни шли воевать с вооруженным врагом, а другие — просто с несогласными; одни шли защищать свою родину от совсем чужих и чуждых, а другие — от своих, от тех, с кем договариваться, понимать, находить общий язык не хотелось. Как и сейчас укры к нам.

И, внучок, наверное, поэтому одни, хоть и не успели сделать совсем ничего героического — герои. А другие, пусть даже они где-то когда-то что-то героическое и совершали, вообще сомневаюсь, что нормальные люди…

Ну что, спишь? Спи, Глебушка, спи, внучок — уже и восток светлеет.

Эй, там, сзади, помогите внука в салон перенести и спать уложить! Его страдания, его поступки, выборы и подвиги еще впереди… Спасибо, Удав!

Да помню я, помню, как ты, Вовка, памятуя про «возле ручья», дорылся-таки до источника грунтовых вод и поднял трубой воду на заправку! Но ведь тебе тогда за это денег заплатили, сколько там сотен баксов? Ну да, конечно, ты их тут же в общий археологический котел и отправил, а кто из нас тогда не так? И да, в четырнадцатом на этой заправке у укропов мы вместе сначала бэтр, а потом и лягуху угнали, типа, показывали, как из цистерны в баки соляру закачивать, но зачем это Глебушке-то? Это нам веселуха и воспоминание про удаль молодецкую в немолодом уже возрасте, все равно как тогда с археологами хоть чуть-чуть, но в индейцев играли, верно?

А у него свои игры и свои индейцы для взрослых еще в жизни будут, она ведь у него только начинается? Да, дай бог, чтоб были, а мы к тому все свои старые да опытные силы приложим.

Ну, совсем светает, «алеет восход» совсем по-китайски.

Так что — поехали, помолясь?

5. Кумыс

Вчера узнал, что в Шахтерске в ковид-центре умер Кумыс. Тяжелый, трудный, своеобразный был человек, царствие ему небесное! Упокой со святыми, Господи, душу новопреставившегося… всех новопреставившихся в Донбассе.

Познакомился я с Кумысом в пятнадцатом, на том самом блокпосту между Докучем и Волновахой, куда несколько раз приходилось удирать, когда оказывался между позиций ВСУ и ополчения, а комендантский час, ночь и «время обстрелов» в серой зоне уже наступали. Именно Кумыс тогда принимал решение «по мне», и именно с Кумысом был сначала долгий непростой разговор, а потом достаточно, не скажу теплые, но взаимопонимающие и симпатизирующие отношения.

Был Кумыс московским узбеком по национальности и «синяком» по жизни. Да-да, тем самым вором, у которого пальцы в «партачках», спина в куполах, грудь в звездах да крестах. Кажется, его зоновское погоняло было другим, но похожим — как бы не Кокос, но не помню, врать не буду. Сидел Кумыс долго и многократно, еще с советских времен, с водителя-дальнобоя, угробившего технику где-то на БАМе. И пришедшего в ополчение в четырнадцатом с одной из донецких зон.

Вот еще в первый вечер, в знакомство и допрос, когда в криках, хватании за грудки и оре друг на друга проверялось им, как я понимаю, мое нутро, норма его доверия мне, меня резанула одна его реплика, совсем не зоновская:

— Идеи! Идеологии! Да на хрен этих всех идей, когда вокруг гибнет столько людей! Людей, ты понимаешь, людей!

«Людей вместо идей». Встретить такого титана Возрождения из синяков в ополчении… Ну это как если при ремонте сливной канализации сельского дома где-то в дикой глуши Донбасса найти в окаменелом дерьме медную трубу с литой биркой «Сделано Бенвенуто Челлини», да?

Что еще? Еще пел он прекрасно, и никакой аранжировки, просто ладошками по коленкам, просто ложкой по котелку. И именно от него я слышал самое душевное исполнение бунтовского «Уходили мы из Крыма».

Вот так и остался очень ярким рубцом в памяти про пятнадцатый у меня Кумыс. А в остальном он был типичным зэком-синяком, способным на любую зоновскую гадость. И устроить толковище между своими от скуки, и горсть патронов сыпануть в машину не глядя, причем без всякого злого умысла, просто чтоб не расслаблялся, и чифирь пил, и водку на табаке настаивал, и ханку варил, и мародерил по мелочи… И за мародерку, вместе со многими из казачьей вольницы — а блокпост-то был казачий! — в конце пятнадцатого и присел.

Следующая наша встреча была на Саурке, уже не помню, в восемнадцатом или девятнадцатом. Я уже был в казачьей нацгвардии, он — в приазовском казачестве. И разгульное разливье поголовной пьянки приазовцев. Даже по поводу Саурки и Дня освобождения Донбасса. Эта пьянка меня тогда, признаться, и оттолкнула: хоть и медаль «За освобождение Донбасса» на груди висит, но Донбасс-то до сих пор не весь свободен! Чему радоваться, что праздновать?

А теперь Кумыса не стало. И остались недосказанными и недоспоренными все те мысли и идеи — опять идеи! — про людей и про человечность. И про то, что есть человек без идеи, и что идея может сотворить даже с очень хорошим человеком. И, как ни жаль, эта недосказанность уже навсегда.

Только. Только никогда я не смогу забыть той ночи в середине лета пятнадцатого. То ли конец июля, то ли начало августа. Когда нас в очередной раз занесла нелегкая на блокпост к Кумысу, а ночью всучьи нелюди начали обстрел. Обстрел Докуча, но и по блокпосту тоже прилетало знатно…

Где-то около двадцати двух я, тихонько скатившись с горки на первой передаче, взрыкнул из-за поворота двигателем — мол, встречайте! — и въехал на блокпост. Как всегда, проверка документов, осмотр груза, приветствия, въезд, палатка на старом месте, прошу к костру. А ближе к полуночи — началось.

И рвались сто двадцатые мины, и подкидывали душу планеты вверх сто пятидесятые чемоданы, и откуда-то били снайперы, и молитвы с матами орались в голос, ибо все равно ни хрена не слышно. И хочешь не хочешь — хватай и беги, выноси раненых, выволакивай убитых, туши пожар, неси бэка. Даже если ты и не ополч, а торговка или простой водила, чудом, наитием, чуйкой, подсмотром или Божьей помощью проведавший проезд через сплошные минные поля с трассы «серой зоны» к этому вот блокпосту на боковом подъезде к Докучу.

И под конец, когда уже светало, когда было разрушено, расстреляно все что только можно, когда все лежали в одной щели, рядом друг с другом, Кумыс вдруг взял и снял штаны. И начал — я так и не понял, почему мне — на своих коленках показывать:

— Смотри, Волька! Вот на груди Сталин, и здесь, на бедре, тоже Сталин, видишь, да? Такой же? Да нет, не такой: смотри, видишь точки? Это карта, Волька, карта, где наши хлопцы упокоились. Но не простая. А на другой ноге видишь Кремль, да? Как на животе, только опять не совсем так: если глянуть, сколько между звездами и крышей, то поймешь, как меняется масштаб. Вот тот же масштаб, да по точкам на морде Рябого — вот если пересчитать, тогда карта получится правильная… Я ее сам на себе колол, еще тогда, в четырнадцатом.

Кумыс неторопливо натянул штаны обратно.

— Наши выходили из Славянска. Нет, я еще тогда понял, что наш генерал заминистрился да стал уже совсем не атаман, но должен был остаться заслон. В заслон брали добровольцев — а кому добровольцем, как не мне? Меня ведь никто не ждет. А потом была ночь, когда стоял заслон. А наутро осталось по десятку патронов на ствол и десяток раненых из четырех десятков заслона. И была старенькая «Ныса»: радиатор забитый в хлам, даже летом печку не выключишь, тут же закипит; не только без документов, но даже без ключей. Кому за руль, как не мне?

Затянулся глубоко, выдохнул дым и постучал себя по колену:

— Ногу простреленную жгутом перетянул покрепче — и вперед. И все бездорожьем, проселками, потому что в машине стекол нету. Стекол нету, а крови и вони от раненых — до жопы. И мухи, всю дорогу жара и мухи… Я дошел, доехал, последние два километра пёхом пер, бензину не хватило. А девять человек из десяти, братишки — в пути остались. Только последнего, Пашку, позывной Сорока, плохо похоронил: на берегу ручья землю обвалил, сверху четыре камня крестом сложил. Если паводок какой, смыть сможет. По всему пути так: ровное место — а сверху четыре камня одним углом сдвинуты, будто крест. То наши хлопцы лежат. Ты запомни их, Волька, хотя бы по позывным! Вдруг когда-нибудь достанем, перезахороним, ты же с поисковиками в мирные годы хаживал?..

И с тех пор, как вспомню Кумыса — оторопь. И холодящим затылок шепотом с того света, с изнанки мира, в ушах те имена, позывные: Король, Торез, Мамочка, Лысый, Гарбуз, Мангуш, Толя, Бармалей, Сорока.

И, как понимаю, навсегда канувшая в небытие карта, татуировка синим на синяке-зэке, где профиль Сталина нужно пересчитать по масштабу башен Кремля, чтобы потом найти сдвинутые одним углом камни.

Успел ли Кумыс поделиться своим секретом? Успел ли рассказать кому надо о том его уходе-выходе? Ведь если арестовали, а потом отпустили — значит, вокруг него тех, «кому надо», чтоб разобраться, хватало. Но вот интересовал ли их именно этот эпизод? Сняли ли карты, записали ли имена?

Я не знаю…

Я просто помню: Король, Торез, Мамочка, Лысый, Гарбуз, Мангуш, Толя, Бармалей, Сорока. И песню «Уходили мы из Крыма»…

Часть вторая. Фомич. Навигатор

1. Клац-клац

Все знают пословицу, по которой мужчина предлагает женщине руку и сердце, а вот мозга в прейскуранте не значится. Но вот поди ж ты, сама природа женская делает так, что вроде бы и совсем ничего — а получается сплошное мозгоклюйство!

И ведь сама жена меня завела и заподзуживала — поехали к сыну в Крым отдохнем да поехали. А мою ласточку-сарафанчика — Renault Safrane — как после обстрела в 2014-м восстановили, так я на него сигналку и не ставил — сел логистом в диспетчерскую нашей службы такси. Негде и незачем было сигналить машину.

Ладно, сам загорелся, все же тыща кэмэ хорошей дороги, и сам за рулем — эх, захотелось форсу шоферского. Созвонился с Гешей — редкого золота руки у человека, не автоэлектрик, а прямо программист авто-компьютерных мозгов, не случайно его МЧС к себе переманило! Договорились наутро на ремзавод на другой конец города. Мы с женой в Роще себе дом построили за два года до войны, а ехать аж за СТО ВАЗ! То есть через весь город туда, а потом через весь город обратно. Диспетчерская, как расстреляли здание таксопарка, в бомбоубежище заводоуправления возле Интерната, а мне к семи на службу.

А до пяти — комендантский час. За два часа, если повезет, впритирку успею, а не повезет? Там же и поговорить надо, рассказать, чего хочу, узнать, как жизнь, поздороваться… Не, буду нарушать, до пяти выезжать — с этими мыслями и спать ложились.

Не удалось поспать — ночью опять обстрел! Ну, уже привычно вскочили, бегом в цоколь. Я себе в цокольном полуподвале гараж-техничку делал — там котел, запас воды, мастерская опять же. Но жизнь так сложилась, что две кровати, печка, микроволновка, чайник, холодильник, чуток мебели, приемник, генератор с запасом горючки в канистрах как поселились тут в 2014-м, так стоят и поныне. Вот пока перебирались, совсем проснулись, а под грохот не очень-то и поспишь. Да и душа не на месте, особо когда разрывы в двух-трех улицах от нас, а сам дом подпрыгивает и шатается над твоей головой. Да так, что слушаешь и вспоминаешь, насколько хорошо ты стыки и сочленения плит, стен, полов и потолков сделал, гадаешь, обвалится или нет… И всю ночь бах-бах, бах-бах. Так что в начале пятого собирались полусонными и с нервами раздерганными.

Она меня, видать, пожалела, помочь хотела — перекус с собой собрала, в лоток для микроволновки. Обычно я сам себе складываю, но сегодня уж очень чумной и смурной, скандальный и невыспавшийся. Уложил перекус в сумку, прыгнул за руль — и в полпятого, тихохонько, при свете габаритов, дворами и переулками двинулся в сторону центра города.

Если выскочить на центральную-магистральную до конца комендантского часа, можно ехать быстрее, но можно и приехать под нарушение. Если же ползти дворами и подворотнями, скорее всего, никаких патрулей не встретишь, но скорость гораздо ниже. И дороги там весьма не магистральные. Еду не спеша, подруливаю, ямки объезжаю, не спешу и не торможу, спокойно просыпаюсь, сарафанчик слушаю.

И вот, переезжая очередную неровность, слышу такой противный клац-клац. Ну прямо в ритме, как ночью бах-бах, только отчетливо-металлически. Где-то снизу, скорее всего, спереди. Причем, гад, пока по ровному едешь — все хорошо, все нормально. Выскакиваешь на неровность с ускорением — тоже все нормально. А вот начнешь притормаживать перед препятствием, а потом чуть-чуть газок с переваливанием — такой металлический и гадкий клац-клац. Ладно, «хороший стук всегда наружу вылезет», пытаюсь спокойно ехать дальше… и холодным потом по спине: а вылезет — где? В пути? Посреди трассы до Крыма? Или уже в самом Крыму? И так сразу нехорошо, особенно если вспомнить российские цены на ремонт и запчасти…

Вот, опять клац-клац! И, гад, где-то снизу-спереди слышится, там, где педальный блок, где привод тормозов, кулиса коробки, то есть все управление!.. Нет, умом я знаю, что звук по машине «гуляет», что треснутые пружины амортизаторов сзади чаще слышатся как хруст спереди, в гранатах, но… но ведь стремно же! Клац-клац! Опять клац-клац!

Выскочил на перекресток через Центр насквозь, с проездной, построенной к чемпионату по футболу. Можно еще дворами и подворотнями, а вот если на проездную… Но патрули. Ба, да времени уже без десяти пять! Выворачиваю — тем более, что вот тут должен быть хитрый бордюр. Начинается вровень с асфальтом, потом поднимается на полметра, а потом, метров через тридцать, так же плавно спускается. Тут я смогу и без ямы или подъемника под машину заглянуть.

Сказано — сделано. Повернул, вывернул, правым колесом на бордюр, протянул, заглушил, на передачу да на ручник. Достал из багажника картонку, сунул под машину, полез, смотрю. Трогаю, дергаю, ищу, где может быть этот треклятый клац-клац.

А тут вдруг такой отчетливый клац — и не из машины, а откуда-то снаружи. И очень похож на тот, что у меня, но одинарный. Огляделся — ага, с одной стороны машины сапоги, с другой берцы с ногами, а вон чуть дальше колеса 18-го диаметра. Видно, джипчик патрульный. На часы — без пяти пять, то есть еще комендантский, а я на трассе… Не свезло, не отбрехаться. Ме-е-едленно подтягиваюсь пятками, выползаю на спине из-под машины, руки держу на виду пустыми ладонями наружу.

О! Радость-то! Антоха! Он же у нас в таксопарке механиком был. Он же в 2014-м добровольцем в ополчение, а сейчас уже офицер, начальник патруля! Так обрадовался, что лежу на картонке и только улыбаюсь от радости, что Антоху вижу, слова сказать не могу.

Антоха тоже узнал:

— А, Николай Фомич! То-то, смотрю, номера знакомые! А ты ж, Фомич, уже три года не таксуешь. Ты же, говорили, в диспетчерской навигатором работаешь, — и с другой стороны моей ласточки боец поставил калаша на предохранитель — клац!

Подал Антоха руку, помог подняться. Рассказал, зачем к Гешке еду, рассказал про клац-клац. Тут и у Антохи загорелось, ведь все же автомеханик в прошлом.

— А давай, Фомич, покажи! — и слазил под «сарафанчик». — Не, дай, Фомич, из-за руля послушать!

— Да я…

— Да не боись, не опоздаешь, мы тебя патрулем через светофоры проведем!

Ну, сели — поехали. Сначала сидел рядом и слушал, потом сам за руль, ловил, где и как она клац-клац. Местами хорошо, конечно, гнал, я по городу так не гоняю, но в сопровождении патрульной проскочили весь центр минут за семь. Уже за мостами через железную дорогу, аж на Элеваторе, патрульный джип тормознул — и Антоха попрощался. Не нашел он ничего, как ни старался: клац-клац есть, а откуда — непонятно.

Еду мимо кладбища, слушаю клац-клац и все думаю, все потроха «сарафанчика» себе представляю: где же такое быть может. И если так, то где и как оно должно еще быть клац. И как придумаю — сразу проверяю. И все мимо кассы. Ну так тошно и муторно стало от того, что ничего не придумал… Короче, когда в без двадцати шесть доехал до ремзавода МЧС, то вообще ни с кем говорить от ощущения собственной тупости не хотелось.

А тут Геша, а с ним вдруг Ромка, тоже из бывших наших, причем ходовщик. Не знал, что он тоже в МЧС работает! Ну и разнюнился, разоткровенничался, нажаловался на этот клац-клац. Геша в отказ — мол, «сигналку я поставлю, а клацами твоими путь Ромка занимается». Ну, я Ромке и показал, и дал послушать, а потом заторопился — ключи оставил и давай на службу названивать, узнавать, кто из наших в этом районе.

Нашел, и нашел быстро. Вышел на перекресток, тут Руслан меня и подхватил. Ну и ему еще нажаловался. Так что пока я до службы добрался, все уже были в курсе моего клац-клац. И что страшнее, так как все ж свои люди — начали Ромку советами «я знаю, ищи там» бомбить.

Работаю я логистом. Это когда девочки-диспетчеры заказ примут, чтоб не устраивать «выборы в эфире» типа «Але, свободные, кто возьмет адрес?», сразу назначаю, кому куда ехать и какой заказ брать. У меня монитор, на котором все наши такси в процессе езды с указанным конечным пунктом, потому раскидать заказы быстро и просто. Непросто порекомендовать самый быстрый и легкий проезд. Но я ведь четверть века за баранкой отшоферил в такси. Город знаю, как спутники не знают. Скажи, что ты видишь, дай послушать звук — и сразу назову, где ты едешь и что тебя ждет впереди. Потому новичка или того, кто в районах плохо ориентируется, могу голосом провести по приватному радиоканалу. Вот отсюда два светофора вперед… проехал? а потом второй проулок направо, давай дуй через двор в объезд мусорки и вдоль забора котельной до детского садика… вот теперь вдоль садика направо, мимо окна с синей рамой, выскочишь на улицу с односторонним… сделал? и через три перекрестка влево! а теперь школу объезжай — и ты на адресе!

Вот когда так начал водил водить, пришли и доход конторе, и почет, и уважение, и благодарность самих водил, и премии, и зарплата в проценте от дохода конторы. Причем, заметь — дохода, а не прибыли! Ну и кличка Фомич-навигатор. Да еще просят мою «карту в мозгах» новой воронкой или разрушенным домом дополнить, чтоб лучше маршрут прокладывал.

Сижу, в монитор пялюсь, в микрофон гарнитуры слюной плююсь, мышкой заказы на учетки машин таскаю, а у самого все на душе неспокойно, все ночные бах-бах вспоминаю да про этот долбаный клац-клац думаю. А на телефон летят от Ромки эсэмэски: «пыльники отбойников передних амортизаторов отклеились, могут тарахтеть, но их звук и снизу услышать трудно»; «сайленты стабилизатора поперечной устойчивости уже ходилые, но так тарахтеть вряд ли»; «рычаги успокоителя отбойника наконечников рулевых тяг уже пора менять, износ 75 %, но стучать не могут». Ловлю все такое, а внутри волки воют и кошки скребут.

И тут вдруг — клац-клац! Такой знакомый звук — я аж подпрыгнул, подумал, что уже мерещится! Смотрю по сторонам — никто не дергается, все нормально так работают. Девицы в гарнитуры бубнят, заказы пишут. Танюха-уборщица чай привезла, она раз в час нам чай горячий привозит, чтоб глотка не пересыхала. Но не может же Танюха клацать, как мой «сарафанчик»? Или это за окном обстрелы? Но почему тогда никто другой не слышит?

Ладно, жду. Работаю и внимательно теперь прислушиваюсь. Неужто это я псих, неужто просто я сошел с ума? Но ведь и Антон, и Роман тоже слышали…

О! Опять клац-клац! А что это было? Светочка-дюймовочка, старшая смены девиц-диспетчериц, которая 90-60-90, но в дюймах, в туалет выскочила? То есть встала, по комнате прошла, двери открыла и закрыла? Встанем и мы, повторим… Нет, ничего похожего ни на бах-бах, ни на клац-клац, только девицы-диспетчерицы на меня удивленным образом косятся, что это я от Светиного стола до дверей гуляю…

Сел на рабочее место, а внутри будто что-то оборвалось. Ведь это получается, что бахи и клацы не в природе, а у меня в голове. Это у меня мания, это я псих, и не доработаю я последние шесть лет до пенсии, и становлюсь я опасный, и нельзя мне больше с людьми, остается только сторожем ночным или там в котельную истопником…

А тут вдруг опять клац-клац! Я аж подпрыгнул! Крутанулся на стуле — увидел, что дверь еще только закрывается, а Светочка на свое место шествует. Так значит, не в нашей комнате — значит, в коридоре!

Вскочил, дверь открываю — тихо. Нет, ну как тихо, дверь чуть скрипнула, доводчик пружиной чуть жужжит, но ни баха, ни клаца нету! Вышел в коридор, потоптался, потрогал руками все что мог, попрыгал на пороге (все же у меня девяносто, а у Светочки наверняка за сто двадцать) — половицы скрипят, а клаца и баха нету! Ну что? Прощай, разум, здравствуй, дурка?

Сел на свое место совсем никакой. Даже сердце защемило. Смотрю совсем пустыми глазами, как дверь распахивается, маленькая Танюха большой свой сервировочный стол в проход дверной с натугой толкает, а дверь доходит до края, ударяет по вешалке и назад, закрываться.

Лето на дворе — на вешалке одежды и нет почти. Только сумки, и моя с перекусом. Вот качнуло ее дверью вперед-назад. Она закачалась, а в конце, перед тем как успокоиться, один качок по кругу, ведь ремень на ней нашит на «влево-вправо», а дверь качнула «вперед-назад». И как пошла моя сумка по кругу…

Тут оно, подлое, тут оно, гадкое, ох и противное это клац-клац!

Уф-ф-ф. Ну что? Ура?

Наверное, таки ура.

Нашел!

Такое облегчение, как гора с плеч!

Еще не псих! Нет, может, уже и псих, но еще не до полной клац-клацнутой степени!

Бегом, чуть Танюху не сшиб, кинулся я к сумке своей. Открываю — а там лоток для микроволновки. Полиэтиленовый, прозрачный. Жена туда капусты тушеной наложила и один шарик рисовой тефтели и вилку в тефтелю воткнула. И боком, по диагонали лотка, вилку с тефтелей засунула. И ведь все правильно засунула, в распор ручкой вилки! То есть хоть вперед-назад, хоть вправо-влево — не шатается вилка.

Но вот если по кругу… Ведь капуста для тефтели — что графитовая смазка для шаровой опоры! И вот тогда подлая тефтеля… Да, правильно: в капусте, как в смазке, вдоль ложбинки ребра лотка… и проворачивается! На оси вилки! А у вилки в сечении ручка плоская! И этой ручкой, как центром вращения по лотку, делает клац-клац, сволочь! Ведь простейшая же физика, но… но физика — и сонная женщина?

Вся диспетчерская смотрела, как я хохотал безумным слоном, покачивая лоток с обедом, поклацывая вилкой. Светочка сперва вообще ничего не поняла, за водой и таблеткой потянулась. А вот Танюха, хоть и всего-навсего уборщица, первая сообразила:

— Клац-клац! Слышите, клац-клац! Фомич нашел свой клац-клац, можно Ромке на МЧС отбой давать!

Что тут началось! На вилку в тефтеле посмотреть весь таксопарк сбежался. Директор мне заказал «обед из ресторана, чтоб артефакт не рушить». Машину с МЧС мне Гешка с Ромкой прямо на работу пригнали, да не одни в машине были, аж впятером. Про таинственный клац-клац, как оказалось, уже весь город знал, ведь там еще и Антоха подсуетился!

Так что жену с работы забирать я ехал не один, а прямо целым свадебным кортежем. Народу набежало посмотреть на «изобретателя клац-клаца» — море!

Нет, скажу честно — ох, как я сначала на жену злился! Какие шуткины злости про клац-клац придумывал, пока смену дорабатывал, пока за ней два квартала ехал! Но когда увидел выражение ее лица, с крыльца больнички спускающейся, на мой кортеж взирающей выпученными очками через съехавшие на одну сторону глаза…

Ведь не виновата она, если разобраться. Баба, она, конечно, того… всегда мозгоклюй, но от нее и ждать другого странно. А ведь не было бы бессонной ночи — и не пришлось бы ей перекус мне собирать. Да и сам бы я не тормозил, сразу бы переложить багаж с места на место и за звуком последить дотумкал.

Еще раз: не было бы обстрела ночью — не было бы с утра и клац-клаца!

А ведь результат обстрела только один — мы не спали. То есть бессмысленный обстрел! Остальное — только руины рушились. И по Роще так стреляют, и по Октябрю, и по Спартаку, и по Кладбищу! Нет, я, конечно, очень рад, что пострадавших нету, но смысл так стрелять — какой? Не считать же смыслом обстрела простое мозгоклюйство?! Такое же, как клац-клац в лотке с перекусом?

Тут у меня картинка и сложилась! Сразу вспомнил я и «хто нэ скачэ», и размалеванных сисебосых коровиц с бензопилой под крестом Владимира Крестителя, и того придурка, который себе хозяйство гвоздями к брусчатке прибивал. Это как-то по-новому, моднячему называется — перформанс, да? То есть бесстыдство, блуд и бессмыслица, которые должны что-то значить, а вот что — придумайте сами, да?

Искусство такое новое?

Это как бабья истерика на кухне, с соплями, слезами, мокрой тряпкой и тяжелой сковородкой — мол, догадайся сам, отчего мне так хреново, так, что я сейчас сделаю в тыщу раз хреновее тебе?! Та же истерика, только с тяжелой артой и смертельными «промахами»? С расстрелянными домами и сгоревшим вместе с пассажирами гортранспортом? С «москаляку на гиляку» и сотнями прикопанных в посадках тел мирняка?

Ох, как я в этот момент возненавидел все современное искусство! Со всем его скотством, пьянством, наркоманией, гомосятиной и прочей «записью компьютерного голоса под фанеру»!

И тут она подходит к машине и говорит мне в раскрытую форточку:

— Коленька, а ты не перепутал? Куда ты столько народу пригласил? У нас ведь годовщина свадьбы не сегодня!

Я медленно вдыхаю, закрываю глаза и поворачиваю ключ в замке зажигания, глушу не до конца прогретый двигатель. В голове — круговое движение лотка, и в нем проворот шарика, в который впаян плоский шток. И сразу после этого картинка: круговое движение, и сгорающие газы из-под поршня — не в выпускной коллектор, а под клапана, в рампу, в топливную систему, в бак! Поток в тыщу градусов!

Вот как вам такая фанера, такой перформанс, а, правосучьи?!

Выдыхаю, открываю глаза, открываю дверь, выхожу из машины, закрываю глаза, хлопаю дверью, а в голове другая картинка. Как в калаше газоотводный поршень клац-клац — и проворачивается вокруг своей оси. И тут вдруг какой-то пропил, и струя пороховых газов — в затвор, в магазин, а там сразу тридцать клац-клац, и все прямо в пьяное упогоненное эстрадно-гомосячье гнойно-трупное нутро!

Открываю глаза.

Успокоился?

Ну вроде.

Тогда одним резким выдохом выбрасываю из головы все такие хитрые применения для клац-клаца. И куда поместить, и как слушать, и где использовать, и к чему подключить, и как оно будет срабатывать… И для мин, и от мин, и для передовой, и для пленных, и даже для брехунов-фантастов во властных костюмах — хоть в Минске, хоть в ОБСЕ… Куда тем древним китайцам с их каплями воды на темечко или средневековым японцам с ростками бамбука в сортире!

Выбрасываю, но не забываю! Все может случиться, может и это пригодиться — война.

Подхожу к жене. Чуть приседаю. Обхватываю ее руками чуть пониже талии, обхватываю крепко, прижимаю к себе. Слышу чуть сдавленный писк. Распрямляю коленки, приподнимаю рывком, как грузчик берет на грудь мешок с мукой. Целую куда-то между глаз и очков, пару раз раскручиваюсь вокруг себя, пока голова не начинает кружиться.

Медленно опускаю. Смотрю в удивленно-испуганные глаза. Улыбаюсь.

Думаю, что и хрен с ним, пусть теперь точно не Фомич-навигатор, а хорошо, если только Клац-клац-нафигатор буду. Даже смеюсь над этим вслух. И говорю:

— Фигня это все, родная! Поехали в кабак. Посидим в хорошей компании, даже если за просто так, а?

2. Кузьмич

Я проснулся до света от звуков обстрела. Уж отвыкнуть успел, но вроде пока далеко, вроде покуда не совсем к нам.

Щелкнул светом — а света-то уже и нету. Проверил воду — все так же. Как перебили водовод в Горловке, теперь либо частые капли, либо тоненькой струйкой. Попробовал включить газ…

Лучше бы не пробовал. Пыхнуло, взвыло и загорелось, но загорелось не на плите, а — выглянул в окошко — на трубе между мной и соседом. Видать, и к нам осколки долетали.

Спешно влез в резиновые боты — обрезки от сапог. Схватил разводной ключ, давно приготовил на такой случай. И прям как был, в трусах и майке, пошлепал в сарай за лестницей. Надо вентиль закрывать, надо гасить, пока еще где не рвануло.

Успел. Пришлось верхом на эту хренову трубу усесться. Нагрелась она знатно, но, видно, перекосорылило ее взрывом, и вентиль так туго проворачивался, что три раза проверял, не сорвал ли я пломбу на закрытие. Так-то нагретое должно ведь легче закрываться, а тут едва пупок не порвал. Да еще и задницу припекло — не до ожога, но основательно. Пришлось егозить кормой по трубе, как уж по сковородке, чтоб не свариться.

Пока спускался, ключ разводной и выронил. Это меня и спасло: солнце ведь еще не взошло, темень, и пока я на карачках его впотьмах под забором в кушарях нашаривал, аккурат над головой осколки и прошуршали. И вскользь — по железным воротам соседа: только искры, полосы содранной краски и звон. Тут я и ключ нашел, сел в траву и тем ключом перекрестился. И заново вспотел, да так, что впору опять на трубу лезть — сушиться.

Не, думаю, хорош на сегодня. И лестницу забирать пока не буду, нехай так стоит. Не выпрямляясь, на полусогнутых и рванул в собственный двор. Но, видно, слишком громко думал про «хорош». Где-то наверху услышали и надо мной посмеялись. Не успел в дом войти — ключ в угол, вторую дверь спиной закрыть, — так прямо за спиной и прилетело, и этими двумя дверьми меня в спину так аккуратненько да шмяк всей тушкой о ковер!

Хороший ковер, шерстяной, толстый. Видно, не соврал цыган, когда продавал, еще при Андропове. Может, и вправду хорасанский! И стенка под ним саманная, на дранке. Короче, когда я в себя пришел, проморгался, то лежу это я под дверьми, а ковер и подо мной, и на дверях за моей спиной. А на стенке — вмятина, точнехонько по моей фигуре. И в другой комнате, в спальной, из стены на компьютерный стол столько мусора насыпалось…

Не, видно, оглушило меня знатно. Окна давно без стекол, кирпичами заложены. Так вот часть этих кирпичей осколками внутрь повыбивало, а через щели солнце светит ярким днем. А рядом стоит ополченец, аварийщик в куртке «Горгаза», да еще морда сыто-бритая в белой жилетке с буквами OSCE. Слепоглухой ОБСЕ, значит, пожаловал. Буржуйством раздражает да жвачку жует. А еще сосед напротив, Фомич. И все что-то говорят, а я ни фига не слышу.

Поднялся. Голова кружится и болит, локти и коленки саднит, и ладонь свез. Но не тошнит и в глазах не двоится. Резкость, правда, плохо сводится, всё как в тумане. «Громче! — говорю, — говорите громче; видно, контузило меня, ни фига не слышу!»

Тут заскочили еще двое. Один в голубеньком таком костюмчике с шапочкой на волосах и при сумке с красным крестом. Другой — в оранжевом берете и серо-синей камуфляжной куртке с оранжевыми буквами «МЧС». Под руки меня приняли, табуретку в центр кухни выставили, меня на табуретку усадили. Медик давай давление мерить, пульс щупать, в глаза фонариком светить, через лупу разглядывать, по суставам молоточком стучать. А МЧСник на голову мне что-то вылил — ух, защипало! — и забинтовывает. А потом на руки мои глянул, что-то сказал — ополченец за тазик, с соседом Фомичом куда-то вышел, воды в тазике принес. Руки, локти и коленки мне отмыли, тоже щипучей гадостью обработали, забинтовали. Тут и доктор свои ковыряния закончил, бережно так меня под руки, и ведут в соседнюю комнату, в спальную. Туда, где я до обстрела спал.

В кровать меня уложили. Хотя, вернее, усадили: под спину подушку, одеяло, еще надувную подушку. И какое-то тонкое, но теплое, с одной стороны блестявое, как фольга, покрывало ОБСЕшник приволок. А МЧСник увидел край монитора из кучи того, что из стенки насыпалось на стол. В тот самый тазик, из которого меня мыли, мусор собрал. А потом щеточкой такой, будто кисть малярная, только щетина короче, весь мусор и пыль с клавиатуры-мышки пососкребал-очистил — и включил компьютер.

Оба-на, думаю, так свет уже починили! Быстро… Или это я слишком долго валялся?

А он так профессионально в компьютере какую-то программу запускает — и печатает, и шрифт такой большой сделал, что мне с кровати хорошо видно:

«Не волнуйтесь, — печатает, — у вас просто контузия». Ха, а то я и сам этого не знаю. «У вас голова не кружится, не тошнит?» А я и отвечаю: «И не кружится, и не тошнит, и в глазах не двоится, нету у меня сотрясения! А что контузия — я и так понял, я ж сколько лет в горноспасателях!» — и киваю на стенку, где мой персональный иконостас.

Это бабка моя покойная, женушка моя родная, Мария Поликарповна… За неделю до того, как в нее прилетело, вдруг в шкафу, где фотографии, все мои грамоты-награды нашла и захотела на стенке развесить. Каждой место разметила и все пилила меня — мол, сделай рамки для грамот, хоть из штапика сделай. Я тогда две рамки сделал, даже покрасил лаком. А потом война, то да се… Забросил — мол, недосуг, потом как-нибудь. А когда ее сто двадцать вторым в огороде… да так, что в гроб куски мяса… вот как тогда я этот ее пилеж вспоминал… Сделал, конечно. И на те места, где она хотела, повесил. И даже пыль вытираю, когда не забываю, но ее-то этим уже не вернешь.

И вылупились все эти обормоты на иконостас! А там и грамоты, и благодарственные письма, и удостоверения к наградам, и фото разные, и даже как вручали орден в Кремлевском дворце съездов. Стоят, рассматривают, переговариваются, а про что — не слышу. Тут медик к компьютеру сел, печатает: «Ваши фамилия имя отчество помните?» Я и называюсь полностью, как положено. И сразу год рождения, и место рождения, и даже номер паспорта вспомнил. Правда, не этого, синего-укропского, а еще советского. Того, который сейчас тоже в рамке, вместе с паспортом жены. Она этого не просила, но я не смог. Как для себя иконостас, так и для нее. Она ведь тоже столько лет в образовании, заслуженный учитель, ветеран труда. Оба мы были ветераны, так-то вот.

ОБСЕшник что-то медику, а тот и печатает: «На фотографии — жена ваша? Где она?»

Ну тут я открытым текстом — так-де, мол, и так, в четырнадцатом, в июле, античеловечьей ВСУчьей бандеро-фашистской артиллерией при молчаливой поддержке и полном попустительстве Евросоюза и стран НАТО разорвана в клочья, когда на огороде злостно клубнику собирала. И что я с тех пор клубнику есть не могу, по всему огороду и повывел ее. Говорю, а сам на эту морду буржуйскую смотрю. И ополченец ему тоже что-то прямо в ухо тихонько. А переводит или комментирует, то мне неведомо. Хотя рожа у буржуя кислая стала.

«У вас дети есть?» — опять медик печатает. Конечно, отвечаю, сын с женой и внуками сейчас в России, в Череповце. Его, токаря-фрезеровщика-инструментальщика шестого разряда, как в четырнадцатом среди беженцев выхватили, распределили, так и работает. И гражданство давно получил всей семьей. И дочка есть. Эта поближе, у родни мужа, на Кубани, в Приморско-Ахтарске. Да что я вам рассказываю? Вы ж в компьютере! Вот на ту желто-черную иконку нажимайте, где, как на шевроне разведки, мышь летучая. Там все их адреса есть, и переписка, и написать можно! Правда, есть ли связь, не знаю, а на мобильный у меня за интернет на «Фениксе» не уплачено, с пенсии собирался…

Открыли, смотрят, о чем-то своем лопочут. А я уже и звуки слышать начинаю, но так себе — далеко и неразборчиво.

«А кто вам эту программу ставил?» — опять МЧСник печатает.

Внук, говорю. Он военный, наше военно-политическое закончил. И в ополчении с четырнадцатого года. Заезжает, когда служба позволяет. Он не здесь, не в Роще, а под Авдеевкой, на промке, там его часть. И называю позывной. Тут они между собой и залопотали — быстро, часто, громко. Тут же медик в свой крестатый чемоданчик полез, какие-то ампулы достал, таблетки, на стульчике разложил, что-то на столе пишет. А МЧСник печатает: «Вот тут вот на столе под монитором будет лежать рецепт для вас. По этому рецепту в аптеке вы получите лекарства бесплатно. А то, что нельзя бесплатно, со скидкой. Но проехаться нужно будет в центральную аптеку, в Город, на Площадь. Там за трамвайными путями, знаете где? Можно будет попросить вашего внука этим заняться? А доктор сейчас сделает вам уколы, и вы спокойно уснете».

Я и отвечаю: да не дозвонитесь вы до него. Он же на боевых да вечно занятой, у него телефон все время в секретке, в штабе. Вы, как и я, ему эсэмэску напишите. Он, как прочитает, тогда приедет и все сделает!

И телефон по памяти диктую.

Переглянулись, смотрю, пишут эсэмэску. Тут «Горгаз» в дом входит. И уже не обращая внимания на них на всех, прямо как по стойке смирно передо мной встал. И докладывает, а МЧСник печатает. Мол, газ починен, труба заварена, благодарность за то, что не побоялся, под обстрелом центральный вентиль перекрыл. А сам «Горгаз» такой гордый-гордый, аж сейчас расплачется. И только в конце МЧСник дописал: «Правда, лестницу вашу осколками посекло, а потом по ней машиной проехало».

Тут я и спрашиваю: это какой такой машиной? Джипом? Белым ОБСЕшным?

А доктор мне тем временем уколы в вену делать начинает.

Ну и когда МЧСник напечатал три раза «да», уставился я на морду буржуйскую пролетарски-ненавидящим взглядом. И проехался по-шахтерски в три загиба о семи коленцах. Мол, тридварасы буржуйские, карандашом по забою гребаные, захребетники укропского подсоса с причмоком, хоть краснокрестовые, хоть ойвсешные. Все гады, все сплошные геи-в-рот-пейсы — уже у нищих стариков воровать начали?! Ведь там же еще ящик с инструментами был — где он?! Такой пластиковый, а в нем набор ключей и головок, от пятого до сорок пятого размера — не руками же я вентиль закрывал? Тоже джипом своим сраным переехали до полного исчезновения?! А к нижней ступеньке лестницы инвертор сварочный прикручен был. Да, китайский, но ведь легонький да мощный, от двести двадцать варил. И его сперли? А если б не сперли, зачем бы было по лестнице машиной ездить?! А я скажу зачем! Улики уничтожать, я ж вашу буржуйскую натуру насквозь вижу!

Тут и Фомич в комнату входит. И, вижу, к нему с вопросами. Ну, думаю, Фомич, не подведи, не сдай! Ты ж с нами со всем поселком в одной лодке, в общей нашей нищете! Сделал Фомич глаза такие большие, круглые. Важно так и серьезно головой кивает. Ну прям как тогда, в детстве, когда был Фомич еще просто Колькой и малявкой, на восемь лет меня младше. И меня, тогда просто Вовку, от мамки отмазывал.

Что тут началось! Доктор даже уколы делать бросил. Вскочил, ОБСЕшника за грудки схватил — и ну душить! Ополченец давай их разнимать, а МЧСник из дому выскочил. И да, правильно: двух минут не прошло, притягивает крышку коробки от набора инструментов, который я описывал!

Я почему тот набор так хорошо помню? Оно еще в июле четырнадцатого было, за день до того, когда жену мою… Тогда наскочил к нам в поселок разъезд фаше-гадов, на КрАЗе с красно-черным флагом. А им навстречу вдруг джип попался с иностранными номерами. А у джипа на лобовом стекле флажок государства Израиль. И нацики тот джип КрАЗом в лобовую приняли — вся морда в гармошку. А еврейцев невезучих из салона вытащили да прямо перед воротами Фомича и разменяли всех. Дырки от пуль Фомич из принципа заделывать не стал… А что от джипа осталось, фашистюги размародерили. И мы через заборы и щелочки смотрели, вмешаться боялись, чтобы рядом не лечь. Вот там такой набор инструментов и был, ну прям мечта! Нацики за хабар с того джипа мало не передрались. А за набор открытый схватились двое, и тянули каждый к себе, пока пополам не разорвали. Но тут подлетел КамАЗ с ополченцами-востоковцами. И бросили укропы трофеи, в КрАЗ посигали — и драпать! Где-то уже за Донецком-Северным, за вагонным депо их и расколошматили из гранатомета.

Понятно, все, что от израильтян осталось, мы и пальцем не тронули, мы же не нацики. Отдали «Востоку» — мол, пусть у вас, пока не сможете передать наследникам. Но от набора инструментов половинки-крышки разорванные на земле остались. Без ключей, конечно. И одной крышкой — вот той, что МЧСник приволок, — Фомич дыру в заборе затыкает. А нам бы на наш поселок хоть один такой набор ключей… Это ж насколько бы жизнь всем проще стала!..

А про сварочник… Видел я такой, и часто вижу, когда в город на рынок выбираюсь. И давно на него зубы точу. Но ведь стоит он совсем дурных денег. Больше, чем две моих пенсии. Могу я помечтать, будто был у меня такой?

Тут и ополченец сообразил, подключился. Калаш на ОБСЕшника навел, мушкой ему в кадык. С предохранителя снял, и что-то от остальных требует. МЧСник откуда-то бумагу достал, и крупными печатными буквами сверху пишет: «Протокол». Тут ОБСЕшник аж на колени упал и залопотал что-то часто-часто, а что — я еще не слышу. И как-то оно вдруг мирно, тихо стало в комнате. И пошел совсем другой разговор. Негромкий, но часто-прерывистый, как будто на рынке торгуются. Договорились, убрал ополченец калаш. Встал ОБСЕшник с колен. Потный, красный, отдувается, смотрит на меня задумчиво-недоверчивым взглядом. А потом достает свой телефон и к той бумажке, на которой телефон внучка записан, тянется.

Звонить удумал, проверять? Звони-звони, так ведь без толку! Этот номер, как мы с внучком договорились, только для эсэмэс, и то несрочных. Внучок-то у меня, хоть и молод еще… Нет, звезд у него немного, всего одна. А вот просветов на погоне два, и позывной отличается от позывного известного комбрига одной буквой. И вправду стоит на промке, но ведь разведка! А я… я ведь старый, я и заговариваться могу. И не только как сейчас, в свою пользу. Так хрен чего ты из этой одной буквы вытянешь. И ничего не проверишь, а вот номер свой засветишь. И тебя у них пробьют, и откуда ты звонил, как это… о! — локацию пробьют. И даже если эти трое никому ничего не расскажут… И ведь говорили мне знакомцы из серой зоны, что и ОБСЕшники тоже мародерят, когда за руку поймать некому, да не верил я… Ан, выходит, дыма без огня не бывает! Если вымолил и согласился, значит, водятся за тобой грешки, гнида толстомордая! Значит — вычислят, запомнят, а когда надо — привлекут и посадят. На короткий поводок или на кукан, как приманку для другой добычи, покрупнее…

Что-то заговариваться я стал даже в мыслях… А, вот и доктор возвращается к моей руке, к торчащей в вене иголке. И кровь из нее чуть-чуть сочится, толчками — густая такая, ленивая, будто и не моя.

Укол, от которого жар по вене разлился. А потом и по всему телу, как будто опять задницей на горячей трубе приплясываю. И сразу задышалось легко, муть перед глазами отступила. И подумалось: как хорошо, что эти трое не забрались ко мне в подвал — не отбрехался бы. Там ведь инструментов да станков… И токарный, и фрезерный, и сверлильный, и отрезной-расточной, и сварочник на тележке — старый еще, плоской шиной медной намотанный, и на двести двадцать, и на триста восемьдесят, на три фазы, разве что я уже старый, даже из подвала эту тележку выволочь не могу…

Это еще батя мой, казак кубанский, расстарался. После войны их кавалерийскую дивизию на Кавказ отправили. В Степанакерте нашел мамочку мою, езидку, христианку-азербайджанку, и поженился по демобилизации. И поехали они по комсомольской путевке Донбасс поднимать. И тут в сорок восьмом родился я, и им, как молодой семье с дитем, выделили землю под дом. А на той земле оказался то ли бункер какой, то ли бомбоубежище фашистское, но с проваленной крышей и засыпанный землей. И батя на этом бункере, как на фундаменте, саманку построил. Но толщина стенок бункера в земле — метр, не меньше. Потому позже, когда всю землю из бункера выгребли и ничего не нашли, уже я с сыном обложил саманку в полтора шлакоблока, а снаружи еще и облицовочным кирпичом! И получил дом восемь на десять. И стены такие, что можно второй этаж поднимать! Я и ствол от укропского танка, что рядом с поселком разорвало, когда он из башни с казенником выломался, уже под будущий опорный столб в подвал спустил. Я этот второй этаж мечтал для внучика выстроить.

Батя, хоть и казак, всю жизнь любил с металлом возиться. На железной дороге ремонтником подвижного состава, потом уже и инженером. А я к железу равнодушен был, мое дело — шахта. Я ведь тоже в Закавказье служил, погранцом. Там и жену нашел, точь-в-точь как батя: вроде черкешенка, но русская, и по образованию учитель русского. Конечно, и знал, и умел на станках работать, но не любил. Азарта в этом нету, азарта и риска. То ли дело в забое, в проходке, а особо в ВГСЧ! Есть где и удаль свою показать, и доброе дело сделать, и скорость, и ювелирная точность, и риск, и на-гора потом так вкусно воздух дышится, и ласково небо тучками хмурится, когда сердце ровнее бьется. Сын мой, Юрка, что в Череповце, в деда пошел. Тоже всю жизнь с железом, со сталью. Для него я эту мастерскую в подвале и собирал. А потом…

А потом оказалось, что вот это все, что внизу — оно, конечно, крутое да мощное… Патрон да бабку смени — на моем токарном хоть колесную пару вагонную точить можно. Но оно ж электричество жрет, как танк соляру. Это при Союзе энергия копейки стоила, а потом… Опять же, современное — оно, конечно, мелкое и маломощное, но и энергии ему нужно тьфу да ничего. И ведь колесные пары точить каждый день не будешь. Чаще как раз вот такого, маломощного, и хватает за глаза. И по размерам, и по весу оно для меня сейчас ой как лучше. После шестидесяти пяти слаб я стал, не то что в молодости. Но на современный инструмент у меня уже доходов не хватает.

Зато внучок, дочкин сын — он в меня пошел. Хотя, вернее, даже не в меня, а в прапрадеда, в батю отца моего, в лихого казака. Тот в пластунах до революции, в буденновцах в разведке. И этот — как в войну в разведку пошел, так будто второй раз родился.

Закончил доктор уколы делать — и такой расслабон на меня напал, глаза сами закрываются. Вытащил медик затычку из надувной подушки, она сдулась — и опустился я на кровать уже считай в лежачем положении. Аккуратно укрыл меня той ОБСЕшной блестящей накидкой, вышел из спальной и свет выключил. Лежу — и вдруг слышу! Будто через гул, через шум ветра в ветвях или грохот прибоя, но ведь слышу! Отчетливо так слышу, как во дворе, за окном разговаривают:

«И не дай бог тебе этого деда хоть чем-нибудь обидеть! Любой, самый зряшный его каприз не исполнить! Слышишь?»

«Я, я. Слышу».

«И окна! Чтоб окна новые, пластиковые, привезли да вставили! А то негоже, что кирпичами заложено. Как в пещере какой или в чулане, а не в человеческом жилье!»

«Я, я…»

Эх, думаю, а лесенка? У меня ведь такая чудная лесенка была, стремянка раздвижная. Трехметровая, легкая да прочная, из авиационного дюраля. И почти новая, я ее всего-то лет за десять до войны купил, ну не больше пятнадцати! Как же я без нее буду второй этаж для внучка строить? Как мне грузы наверх подымать? Окна-то что, окна я вместо выбитых давно сделал. Рамы из дерева, конечно, не пластиковые, но дерево отличное, высший сорт доска. Тоже в подвале стоят. Оно, конечно, на второй этаж тоже окна пригодятся, но лесенка! Эх, дурья голова, забыл! Забыл про лесенку сказать! За ключами да сварочником погнался, а про самое нужное в хозяйстве, про лесенку-стремянку — и позабыл!

И тут в комнату Фомич входит. Я бы в темноте и не узнал, но этот его шоферско-таксистский запах… И, самое главное — шаги! Я ж его шаги услышал, я ж его с детства знаю, вот шаги и на слух узнаю! Значит — слышу уже, как раньше, прочухался!

Входит Фомич, почти на ощупь пробирается к моей кровати и что-то плоское мне под подушку засовывает. Думаю, фляжечку со своей фирменной наливкой персиковой, на мяте и полыни настоянной. И, вовсе уж засыпая, слышу, как он приговаривает:

«Вовка-Вовка, Володька ты мой Кузьмич! Эка ж тебя угораздило!.. И ведь и вправду герой… Под обстрелом, на трубу, на четыре с половиной метра, с лестницы, на забор поставленной, забрался. Не сверзился в темноте и газ перекрыл! Оно разошлось бы — весь поселок бы наш сгорел. Все по домам сидели, как газ загорелся, все видели, а на трубу ты один полез! Эх…»

И ничего, думаю, удивительного. Это ведь я печку запалил, это ведь я газ поджег. Значит, кому, как не мне, тушить? Стыдно оставлять другим свое дерьмо выгребать! Вот еще выдумал, геройство… Обычное дело. Я хоть и старый, но все-таки спасатель! Вот и полез спасать положение…

«А с инструментом… Ну ты и ухарь, ну и враль! Да ведь если у тебя такое дело выгорит, тебя же вся Роща на руках носить будет! Но успеть удумать, момент ухватить, и буржуя-ойвсёшника на этом деле прищучить да нагнуть! Ну ты, Кузьмич, и жук!»

А я во сне уже, считай, только думаю — а как же иначе-то? Ведь я и взаправду есть Жук! Владимир Кузьмич Жук, фамилия-имя-отчество у меня такие. И уже совсем сквозь сон: «Ну, Фомич, гад — из фамилии обзывалку сделал! Спасибо, хоть не Жучара…»

С тем и заснул.

3. Пляж

Огромное алое солнце медленно скатывалось в море, окрашивая в кровавое и микрорайон разрушенных девятиэтажек на востоке, и свеженькие новостройки в шестнадцать и более этажей на западе, и госпиталь, расположившийся в практически не пострадавшем пансионате на севере, и костерок из обломков досок и топляка у раскрытой центральной сдвижки большого микроавтобуса прямо возле мариупольского пляжа.

Двое у костра пока только-только примеривались к беседе, бросали вроде бы ничего не значащие шары фраз и вопросов, но с подковыркой и двойным дном. Фомич, медленно вороша длинной палкой картошку в углях, цеплялся к молодому худому, бородатому и волосатому, кутающемуся в когда-то белую хламиду типа плаща и сидевшему на остатках снарядного ящика:

— Так значит, ты — стример, а стример — это как пишущий и снимающий режиссер? Сам себе и оператор, и режиссер, и автор сценария, да-а-а-а? — старик с абсолютно серьезным видом уточнил и пошевелил длинной палкой картошку в золе костра.

Только глаза оставались все теми же, издевательски-смеющимися. А потом, прикуривая от затлевшей палки, добавил:

— Пишущий режиссер — это, наверное, как играющий тренер? Чтоб с диким криком «да что же вы такие тупые, смотрите, как надо» выбежать на поле и забить пять голов в свои ворота? Да? Впрочем, лишь бы не как сам себя оперирующий хирург, это очень больно и безумно обидно, — и стал вдруг задумчиво-грустным.

Собеседник, представившийся Андреем, только головой покачал и осторожно вывернул разговор в свое русло:

— Не совсем, но приблизительно да. А что, были инциденты?

— С кем, с тренером или голами?

— Ну, или с хирургом…

— Так тебе все тут сразу и выложи, да? Да кто ты такой, чтоб тебе сразу душу открывать? Ты, такой волосатый-бородатый, и вправду москвич? Чёт мне морда твоя слишком знакома, а где видел — не упомню. А чем докажешь, что москвич?

— Вправду-вправду. А лицо просто похоже, многие путают. Могу паспорт показать. С регистрацией.

— Паспорт — это бумажка! Чем еще?

— Я видел вас. Там.

— Там — это где?

— Там — это в Донецке. Там, где всегда стреляют. Между Спартаком и Октябрьским. Там поселок есть. Он еще называется…

— Роща! Роща он называется! Я там живу, и что?

— Ну, это-то я понял, а здесь как оказались? Беженцем?

— В рот тебе грязный ершик унитазным утенком наружу! Чтоб я — да беженцем! Просто так жизнь сложилась…

— Так с тренером сложилось или с голами? — проговорил Андрей тихо, протягивая Фомичу флягу. — Или не сложилось? Я же не ради интереса, я понять хочу. Только между нами.

И двое в наступающих сумерках уставились поверх углей потухающего костра в глаза друг другу, а в стоящем сбоку светло-зеленом бусике всхрапывала во сне немолодая уже женщина в инвалидном кресле. И неумолчно, негромко шумело Азовское море. Море Асов, море начала всех морей, внутреннее море русского мира…

* * *

— Ой, а чего это? — Фомич удивленно воззрился на свой рабочий стол, весь уставленный коробками, пакетами, бантиками и фотографиями вместо привычного монитора с клавиатурой и гарнитурой.

И тут же догадался, мол, не только он один знает, что для его года рождения даже по российским законам на пенсию не в шестьдесят пять, а в шестьдесят три. И пока еще не успели набежать, начать поздравлять и на пенсию выпроваживать, даже чуть-чуть обиделся. Ну как не обидеться, если вдруг так показательно стал ненужным, что аж на пенсию? Может, поэтому, увидев заставку на бывшем своем, задвинутом за коробки в угол, мониторе, уже сварливо и едко спросил:

— А кто ж такие эти «ятахи»? И почему они на укропском суржике?

— Николай Фомич, ты же сам активист русского мира, ты же знаешь, мы уже почти Россия! Вот к нам и заходит Россия, и это — Яндекс. Такси — как раз и есть Россия у нас! Ты не волнуйся, все твои маршруты за полгода мы в рабочие карты добавили! Куда не надо, не заведет, и ведь сразу многих одновременно! Это ж современные технологии, двадцать первый век!

Генеральный их госпредприятия аж светился от гордости и радости за Я-Taxi, и Фомич вдруг прожевал то, что крутилось на языке, мол, «а что сотрудники скажут». Тем более, когда вспомнил, что практически все шоферы-таксисты, да и ремонтники тоже, сейчас не на постоянной работе в таксопарке, а совместители-почасовики: и по налогам выходит меньше, таксисту больше денег на руки, и у конторы никаких головняков с больничными, страховками, социалкой. И тут привычные взгляды и нормы Фомича отстали от практики бизнеса, опять он устарел, как дерьмо мамонта.

А вокруг!.. А вокруг играла музыка, лилось шампанское и чего покрепче, произносились речи и тосты: веселились, поздравляли, танцевали, чокались и выпивали все настолько давно привычные, что уже почти родные лица. И смотрел Фомич на них с обиженным удивлением:

«Ведь радуются?.. Да, и вправду радуются! Чему они радуются? Тому, что я ухожу, что меня здесь больше не будет? Что, может быть, меня больше вообще ни разу в жизни не увидят? Что, я всех достал? Аж так достал, чтоб радовались? Как? Когда? Что я сделал такого или сказал? Может, подумал? Боже, в чем моя вина, хоть и невольная?»

И вот эту безвозвратную обреченность пенсионера не смогли скрасить ни премии, ни награды, ни подарки. И даже ключи от яркого, светло-зеленого, как самый ранний весенний салат, пятнадцатилетнего полноприводного бусика «Шевроле», когда-то бывшего инкассаторским броневичком. Восстановили, кузов от брони облегчили, переоборудовали в грузопассажир категории «B», который Фомич всегда рассматривал с радостью и восхищением, что такое чудо есть в природе… Даже этот подарок не заставил новоявленного пенсионера плакать от счастья или преисполниться благодарности предприятию, в котором проработал больше двадцати лет. Подлая мыслишка грызла мозг и не хотела прогоняться: «Да-да. И транспортный налог, и страховка на такое старье ого-го, и теперь в бухгалтерии все будет чики-пуки…»

И в результате затянувшегося на весь рабочий день чествования уходящего на заслуженный покой все и всех понимающий Фомич напился. Впервые за двадцать лет и впервые на рабочем месте. Даже казалось, не таксопарк прощается с Фомичом и провожает его на пенсию, а Фомич, как нечто большое, цельное, но такое древнее, такое же архаичное и вечное, как ядро Земли, прощается и отпускает таксопарк, как непутевого блудного сына, в опасное самостоятельное плаванье. Домой его привезли уже бывшие сотрудники.

Вслед за наступлением пенсии наступила дождливая осень, переходящая в дождливый декабрь. А что городскому пенсионеру под плачущим дождем делать? Вот и Фомич, наверное, маясь от безделья, вдруг впал в медвежье состояние, стал сутки напролет спать. Нет, просыпался, как и прежде, в пять, быстро делал, что по дому нужно сделать, завтракал, собирался, а потом опять ложился спать до обеда. Опять что-нибудь важное по дому, обед и после обеда поспать. А после ужина уже сам Бог велел спать ложиться. А жена уже три года на пенсии, она уже к пенсионному режиму дня привыкла.

Так и в тот раз было. Всю ночь шел дождь. Утром Фомич встал, печь протопил, поздние листья со двора замел, ливневки почистил, воду из бочек в большую цистерну слил, ночной свет погасил, позавтракал, жене кофе приготовил — и лег спать.

Проснулась Галина Филипповна, кофе из термокружки с сыром выпила, и вдруг захотелось ей выпечки, свежей и сладкой, лучше кексов. Глянула, что муж спит, и засобиралась за творогом к молочнице, в конце переулка налево. А в конце переулка, сразу за двором молочницы, с утра, кроме листьев, вдруг еще и «лепестки». И детвора соседская шныряет, гадость взрывающуюся рассматривает, еще чуть-чуть — руками потянется.

Не стерпела Галина Филипповна, отложила молочницу с творогом на потом. Ведь с детства в ней казачье «чужих детей не бывает», а внуков — так и тем более. Свои-то ведь далеко — не понянчишь, не наездишься. Шмыг обратно в свой двор, лепестковую лопату — сделанный Николаем Фомичом агрегат из хитро обрезанной пластиковой бутылки на трехметровой легкой ручке — хвать, и пошла «лепестки» с дорожек собирать. Как муж учил, издалека и очень осторожно снизу поддеть — и на мягкое, на кучу листьев, ведь осень все же, аккуратно выложить. И следующий. А потом, как сама Галина Филипповна позже говорила, жадность ее подвела: сразу три «лепестка» так кучно и удобно лежали. Вот и не донесла, один из трех с лопаты свалился. И, как на грех, прямо на кучку гравия — гравием воронки в асфальте после прилетов засыпают.

Не было бы гравия — максимум лопата бы сломалась, расстояние-то три метра. А так получилось, что фугасный «лепесток» взорвался и разбросал взрывом гравий. И Галина Филипповна, по ее словам, сама себя гравием и покалечила.

Николай Фомич тут же перестал спать вовсе, просто боялся уснуть. Особенно когда услышал от вояк, прибывших с медиками на взрыв — мол, старая дура сама себя покалечила и сама виновата. Ибо нефиг тут своевольничать, нужно просто вызывать МЧСников. А до приезда саперов не бегать где ни попадя с одороблом наперевес, а выставить флажки и охранять. Много чего мог бы сказать Фомич, но, как ни странно, понял и эту логику. Понял и принял, хоть и не мог согласиться, как тогда, в таксопарке. И в одну ночь поседел.

К больной маме, чтоб ей ноги сохранить, примчался из Крыма старший сын, Филипп Николаевич. Хоть и работает в клинике красоты, но все же хирург, и хирург знатный, запись к нему со всей России за полгода. Потолкался в операционной, как сам признавался, почти ничем и не помог, разве что новые лекарства и средства для пластической хирургии пригодились. Ведь тут совсем не так, как там, у него — никаких долгих размышлений и кропотливой укладки тканей, никакой эстетики или естественной красоты человеческого тела, даже реабилитация дело десятое, все на потоке. Операция прошла удачно? Воспалительных процессов нет? Как кровь, давление, температура? Поврежденное приживается? Вот и прекрасно, в общее, в терапию, готовьте следующего, в реанимации больные в коридоре лежат. На нарах в два яруса.

И смотрели коллеги по профессии на Филиппа Николаевича с его скрупулезной дотошностью, как аборигены на инопланетянина, ну или царь Горох на Змея Горыныча: «Чем-чем питается? Девственницами?! Жаль зверушку, сдохнет он у нас от голода!»

А потом… Потом, когда чудо-лекарства заморские закончились, походил-потерся Филипп Николаевич по медучреждениям Города, насмотрелся на житье-бытье донецкое, измучился, как и батя, бесполезной своей ненужностью… И в начале февраля двадцать второго пошел в военкомат.

Сам.

Добровольцем.

Ну, это он так хотел, «добровольцем». А оказался в рядах мобилизованных в СВО. И там на его гражданскую специальность — хирург — вообще никто не смотрел. Калашмат на плечо, саперную лопатку в руки — и вперед, на передовую, закапываться в землю и отражать, невзирая на снег и мороз.

И только ближе к весне, когда и Галине Филипповне полегчало, медицинское начальство части обратило внимание на правильную первичную обработку и вообще малое количество осложнений у раненых из подразделения, в котором и санинструктора-то нету. Собрали комиссию, приехали разбираться. И остались всей комиссией «в коричневом, но не в шоколаде», когда рядовой устроил экспресс-экзамен проверяющим и выдал на-гора целый букет абсолютно правильных в полевых условиях методик и рецептов, до того им незнакомых.

Тут же вспомнили о военной кафедре в мединституте. И рядовой стрелок на Восьмое марта оказался уже старлеем и начальником сортировочно-эвакуационного пункта. Одного из многих сортэвакопунктов медбата, но полевого, без помещения и без подчиненных.

Понемногу обрастал и знакомыми, санинструкторами обслуживаемых подразделений, и подчиненными — подаренная волонтерами «Газель» и Володя, водитель-медбрат, приписанный к сортэвакопункту, — и имуществом… Появились матрасы и койки для раненых, палатки, даже одну под перевязочно-операционную выделил, и сам же в ней раны и чистил, к дальнейшей эвакуации готовил.

Вот именно в этой палатке все и произошло. По случаю яркого дня и очередного пропадания электричества чистил Филипп Николаевич бойца от осколков ВОГа при распахнутом входном пологе: ночами ведь еще холодно, вот и поймал боец ВОГ с беспилота сзади снизу еще в зимнем, в ватном. Осколки мелкие, почти на излете, да за ватин затормозились, засели неглубоко, если сразу вычистить, то из медсанбата, может, и повезет сразу в часть вернуться. Потому, пока Володя из прежней ездки не вернулся, Филипп Николаевич не мешкал, а очень и очень спешил.

Ну и на залетевший прямо в перевязочную укровский беспилот внимания обратил не больше, чем на муху или жука. Просто отмахнулся от жужжащей помехи. Хорошо, что отмахнулся левой: на подвесе у гадости висел такой же ВОГ, и Филипп Николаевич по нему рукой.

Осколки попали в шею, скулу, бровь и ладонь. Больше всего в ладонь, а руки для хирурга… Потому, закончив с бойцом, взялся Филипп Николаевич за себя, за руку. Вот, собственно, на свою левую руку его и хватило: без обезболивающих вычистил, перебинтовал, взялся за осколок в скуле, под глазом — и потерял сознание. И вернувшийся Володя доставил в медсанбат уже двоих: спящего от наркоза бойца и врача в бессознательном состоянии.

В телефоне Филиппа Николаевича номера родителей были, но звонить маме, зная, что она ранена, Володя не решился. Позвонил отцу. Николай Фомич как раз Галину Филипповну в больницу на процедуры отвез и в аптеку за лекарствами ехал… Галина Филипповна уверенно шла на поправку, уже даже ходила с костылями, хоть и недолго. А вернувшись к себе на Рощу, увидел отъезжающий от того, что было их домом, пожарный расчет: стены выстояли, но ни крыши, ни окон. Прямо в центр дома попал укропско-американский снаряд. И гараж с любимой «реношкой-сарафанчиком» от еще одного из «трех топоров» тоже того, до фундамента.

Дело было как раз перед майскими праздниками. Походил Фомич по пожарищу, собрал уцелевшие вещи, не пострадавшие резервные консервы, энзэ концентратов, сахар там, крупы, нашел спрятанные в подвале разные документы, сложил это все в подаренный таксопарком бусик и поехал за Галиной Филипповной. А вместе с ней — сразу к морю. Мол, впереди — длинные выходные, Первое, потом Девятое, и Республиканский праздник, Одиннадцатое. Только в госпитале уже сказал матери, куда едут, рассказал о судьбе сына.

Казалось бы, что́ здесь до Мариуполя ехать? До войны и подальше мотались одним днем — в море искупаться, шашлык приготовить-съесть, а теперь… Местами еще стреляют, объезды через хамыри с бебенями, местами мосты разрушены, через город то нет проезда, то, наоборот, по объездной не проехать, петляй через город. А в городе — мирняк, только-только из подвалов выползший. Голодные, грязные, оборванные: ни еды, ни воды, ни лекарств, ни одежды, ни-че-го. Сама Галина Филипповна большую часть продуктов, собранных в дорогу Николаем Фомичом, местным и раздала. И топлива на заправках нет.

Но доехали: местные жители помогали, подсказывали, почти что за руку довели. Они к главврачу, прямо с Галиной Филипповной в инвалидном кресле. Главврач — лечащего. Лечащий врач так популярно и подробно и доложил: мол, пятый день у нас, осколки отовсюду, кроме шеи, удалили, раны закрылись, воспалительный процесс купировался, только в сознание не приходит. Посмотреть, конечно, можно, только пациент их не увидит, вообще на происходящее не реагирует.

Ну, медленно, тихо и аккуратно вкатывает Фомич кресло с Галиной Филипповной в послеоперационную, а там шесть человек в приблизительно одинаковой бессознанке. Осторожно подкатывает к кровати Филиппа Николаевича, а тот вдруг и говорит, глаз не открывая:

— Батя, а помнишь? Мне тогда лет пять или шесть было, когда на Должанской косе ты камбалы наловил и жарил ее?

— Помню, сына!

— Шесть лет тебе было, — а сама Галина Филипповна чуть не плачет, и никакого внимания на тот шухер с сабантуем, который среди медицинской братии завертелся.

— Да, мам, у бати тогда не сразу получалось… Сразу камбала разваливалась, а ты меня на руках держала и шептала: «Больше муки и меньше масла! Рыба сама жирная, ей в муке удержаться нужно». Помнишь?

— Конечно, сынок, помню! Костлявая же была рыба!

— Не бойся, мама, я выздоровею. Ерунда у меня, заживет все через месяц. А как встану, так и займусь твоими косточками. Ты еще на конкурсе красоты женских ног призы брать будешь! Помнишь, я тогда спросил, почему ты папе не подскажешь, как надо, а ты ответила: «Он же сам взялся, вот и должен сам справиться». Помнишь?

— Кхе, это ты меня тогда так учила? — привычно взъелся, встопорщив гонор, Фомич.

Но тут же отыграл обратно:

— Но ведь справился же?

— Ну конечно, справился, ты же мой батя, ты же лучший! А учила мама тогда не тебя, а меня. Мол, если взялся, то делай как папа, через не получается, через не могу, до тех пор, пока не получится! Ты тогда пять калканов поймал, а дед Филипп с дедом Максимом тебе по одному в ведро подкидывали, пока ты на седьмом не подобрал муку с маслом правильно. Все видели, один ты не замечал! Дед Максим тогда долго под нос бурчал: «Справный казак».

— Да какой я казак!.. — стушевался Фомич, вспомнил свои сны про казачий спецназ и еще сильнее погрустнел.

— Вот… А я тут слышу — море рядом, море где-то шумит, сейчас бы камбалы, калкана жареного, как тогда! Но ведь война, никто в море не выходит, нет рыбы…

— Нет, сына…

— Вы мне, наверное, снитесь. Откуда вам на фронте взяться… Но все равно, хороший сон! Приходите ко мне во сне еще, ладно? А сейчас я еще посплю, организму надо. Пока, батя! Мамочка, целую, мы еще поговорим, но потом!

И уснул.

После такого начала каждый день приезжали мать с отцом к сыну, каждый день к этому времени раненый Филипп Николаевич приходил в себя, общался, а потом опять засыпал. Врачи боялись эвакуировать его, очень уж тревожил их осколок, застрявший в шейном отделе позвоночника. Как раз между позвонками. И сам Филипп Николаевич радостно хвастался папе с мамой — мол, видите, пальцы на левой шевелятся, как будто не замечая полной неподвижности ног и головы. Но дело вроде бы шло на поправку, воспалительный процесс в голове прекратился, потому, глядя на положительную динамику, посещения родителей больному не запрещали. Наоборот — даже в распорядок внесли.

Володя все личные вещи своего начальника отдал Фомичу, в том числе и служебные средства связи. И вот по ним шло такое…

Не поседей Фомич после ранения жены, задумайся он над тем, как это все понять, соединить вместе, он поседел бы еще раз. «За проявленный героизм при спасении военнослужащих наградить старшего лейтенанта медицинской службы Филиппа Николаевича внеочередным званием капитана». И тут же: «За неоказание помощи раненому Филиппу Николаевичу, руководителю сортэвакопункта Филиппу Николаевичу объявить строгий выговор с занесением, дело о неполном служебном соответствии передать в квалификационную комиссию». И вслед: «Циркулярно. Опыт уникальной операции по восстановлению кисти, проведенной на самом себе военврачом Филиппом Николаевичем, требует всестороннего изучения и рекомендован к внедрению. В связи с этим направить после излечения капитана медицинской службы Филиппа Николаевича на курсы повышения квалификации преподавателем…»

А так как седеть было уже некуда, начал Фомич лысеть и очень сильно сдавать. Ведь столкнулся он и с другой проблемой: им просто нечего было есть. В городе, далеко на востоке, еще гремела обстрелами не взятая «Азовсталь», а на западе Мариуполя ни магазинов, ни продуктов не было вообще. И банков нет, с карточки наличку не снимешь. И солярки нет, никуда особо далеко не уедешь.

Пару раз Фомич с женой срывались в поездки по окрестным селам, но и у сельчан с продуктами было настолько негусто, что за любые деньги, даже за непривычные рубли, в мае удавалось приобрести максимум прошлогодней картошки. Местные — они в городе могли и гуманитарку получить, им вся Россия помогала, а Фомич — он кто? Явно не местный, потому… Галина Филипповна уже вслух мечтала о настоящем хлебе…

* * *

Каждый день выезжал бусик Фомича из-под навеса при входе на когда-то блатной пляж в полутора километрах от госпиталя. И каждый вечер возвращался обратно. К нему уже даже привыкли, патрули документы проверять перестали, просто убеждались, что внутри те же двое стариков. И вот сегодня к ним прибился этот странный стример, весь такой невоенный, ну прямо хипарь или какой другой, вдруг даже церковный шалопай. Но у него с собой было целых пять буханок хлеба! Кирпичиком, но настоящего хлеба!

Послать его после таких царских подарков? Фомич — не мог, тем более, Галина Филипповна о хлебе мечтала. Приютить, накормить? Да чем, кроме уже постылой картошки? Вот спать положить, особо в комендантский час, Фомич опасался, но была надежда. Обычно в районе двадцати ноль-ноль проходит первый патруль, вот проверят его документы — тогда будет ясно, есть ли доверие стримеру, а пока…

А пока Фомич развлекал гостя чем мог. Пек картошку, базлал и балагурил, боясь сболтнуть лишнего, боясь не заметить опасного и важного, и очень сильно боялся уснуть. Хотя под веки как песка насыпали, глаза сами закрывались.

Так, размышляя, что же ответить на глупый вопрос про тренера, голы и хирурга, Фомич на полуслове и уснул. Просто привалясь к борту. Последние дни это часто с ним случалось, засыпал минут на пятнадцать и просыпался в ужасе, с диким сердцебиением: вдруг опять в кого прилетело? А вдруг он за рулем уснул, в движении, сбил кого?!

Стример увидел, что Фомич спит. Грустно улыбнулся, вытащил из-под своей хламиды ладони со стигматами, подхватил выпавшую из рук Фомича палку. Осторожно выкатил из золы костра спекшиеся картофелины, положил на угли две камбалы, завернутые в листья салата, вздохнул:

— Умаялся? Отдыхай!

И протянул руки к глазам лысеющего старика. Но вдруг задержался, прислушался к чему-то в себе, искоса бросил взгляд на небо и еще раз вздохнул:

— Да знаю я, он еще нужен. Он еще ИМ будет нужен. Пусть отдохнет, пусть спит каждый раз до утра, нормально спит!

Как ребенка спящего или товарища раненого, взял Фомича на руки. Бережно уложил внутрь бусика, укрыл невесть откуда взявшимся бело-желтым верблюжьим пледом, а в ногах, прямо поверх пяти кирпичиков хлеба, поставил старое даже на вид деревянное блюдо с шестью картофелинами и двумя уже приготовленными здоровенными рыбинами.

И, не прикрыв сдвижную дверь, пошел на восток — прямо сквозь приближающийся патруль Росгвардии…

Часть третья. Воины

1. Побратымы

«Не успела во поле высохнуть роса…»

Старая шутливая альпинистская песенка

Конечно, ни о какой росе на стылом январском снежном поле и речи быть не могло. Но не успели проорать в посадке на бывших колхозных полях чудом выжившие и удравшие из села петухи, как над полем раздался заливистый раскат пулемета. Эхо очереди отразилось от обрывистого буерака, прокатилось по сельской улице, а вслед ему понеслось гулкое:

— Ну шо, кумэ, спозаранком тоби! Жив пока, паскуда? Позавтракав вже? Що, ни — та я тэж ни!

Над двумя траншеями полного профиля, с блиндажами, маскировочными сетями, по всем правилам оборудованными и замаскированными огневыми точками и снайперскими лежками, поднимался несмелый парок. Две-три сотни метров между ними тоже были изрыты контрэскарпами и одиночными стрелковыми ячейками.

В ответ из противоположной траншеи с разных точек вылетели два ВОГа из подствольника, а после резких бабахов раздался каркающий смех, как будто с разных сторон:

— Да хрен тебе по всей морде сниданка раньше меня дождаться, кумэ! З добрым утречком, побратыме!

Поле находилось ниже села, в распадке. А прямо над полем, на горбу, в лягушке БМД с черно-сине-красным флагом на антенне и сине-красным косым крестом рядом с российским триколором на броне дружно лязгнули-закрылись люки. И башенка со спаренным 12,7 мм закрутилась из стороны в сторону, выцеливая источник звука. Стоящий возле боевой машины капитан аж присел, а окружившие броню местные жители, только что тоскливым голодным взглядом пронзавшие орущую петухами посадку, и ухом не повели.

— И что это за веселье у вас?

— Да це Витька с Колькой, воны з батальона побратымы…

— Побратимы? С батальона?

— Ну да, вытираны з цього, з АТО… Ото кожен день ото так…

— Это что у них, с АТО вражда смертельная?

— Та ни, то в ных дружба така… Воны з дытынства дружилы… Разом у совхози соляру воровалы, разом по дивкам, разом у АТО пишлы, разом з-пид Иловайська майно прытягалы…

— Майно? Из-под Иловайска? И много?

— Ой, лышенько, попервах много! Аж тры грузовыки!.. Кожному по тры! Та ще… по цьому, по жыпу…

— По джипу?

— Ага, ото як воны на жыпах вночи у село повернулыся, якраз на другодинь й чутки поповзлы, що пид Иловайськом скрута…

— Скрута… под Иловайском… Ясно-весело. И что, с тех пор…

— Та ни, вони ще пид Дебальцево булы, звидты соби жинок прывезлы… Витька Нюрку, а Колька Люську… А як воны у видпустку, так ото й пид Дебальцевым скрута…

— Все интереснее и интереснее…

Будто бы не замечая заинтересованных взглядов толпы на висящий за плечами вещмешок, из которого торчал кирпичик обычного черного хлеба, командир расстегнул карман на рукаве и небрежно достал оттуда пачку сигарет — настоящих, табаком пахнущих, да еще и с фильтром…

Взволнованный «ох» толпы местных жителей перекрыл громкий лязгающий звук. Как будто кто-то несколько раз с размаху саданул ломом по листовому железу под звуки выстрела. Это три пули из СВД пробили белый эмалированный металл холодильника, удачно вписанный в маскировку траншеи, но срикошетили от большого листа брони, лежащего под холодильником, и пошли гулять-звенеть-рикошетить «холодильник-броня-холодильник»…

— Да что ж им так неймется! Отчего это у них так?

— Так ото амнистию та отое вспомощчествованийе хочуть… Яке за покараты вийськовых преступныкив!

— Что? Вспомоществование за помощь в поимке и покарании военных преступников?! Им?!

— Та ни, дитям!

— Детям? Каким еще детям?

— Ну ото як воны соби жиночок напрыкинци чотырнадцятого прывезлы, так влитку пйятнадцятого у них по дытыни… У Витька донька, у Коляна сын… Воны йих й обручкалы з дытынства, й хатыну для ных вже майже збудувалы… Ото гляньте, отам ось, по-пид горою, бачите, хатына с крышею, але без викон — ото для дитэй. А ото що подальше, дви хатыны, з-пид якых оти дви канавы почынаються — ото йих домивка…

— Ну и при чем здесь дети?

— Ну вони ж усе свойе майно з-пид Дебальцева вже пробухалы… А з-пид Авдийивки вже майна немайе, скинчылося то майно, тилькы зброя, й тийейи усього два жыпы… Ото вони й радиють про диточок, щоб й диточкам на хлиб ще й з маслом та сальца й смальца…

— То Вытька прыдумав, вин Кольку сказав: «Кумэ, а давай, як на фронти? Хто кого вбъйе — тому амнистия, а гроши за вбытого — то на диточок!» Ось воны у поли соби линию хронта накопалы, та й вже другый тыждень воюють — збройи досыть…

— Гы! Хрфрхрвршшшхрюхахаха! Я должен это видеть! — раздалось вдруг из динамиков громкой связи БМД. — Поднимите мне веки! ВСЕ веки!

И с этими словами все люки бронемашины одновременно распахнулись, и из каждого на броне появился разведчик с биноклем.

Сразу вдруг стало очень по-военному и очень многолюдно, хотя высунувшихся из люков было от силы шесть человек. Возможно, потому, что все гражданские — а их много больше, чем разведчиков, — ползали по снегу, собирая сигареты, рассыпанные командиром в сердцах.

— Подождите! А как же дети, жены, в конце концов?! — почти с отчаянием, размахивая рукой с сигаретами, возопил командир.

— Та воны описля тых першых дытын ще й жинок запобратымылы… — откуда-то снизу чуть ли не хором раздавались голоса. — Перша вагитна, ну с брюхом, та й с диточкамы, другу вони удвох мають, та вона йым готуйе-прасуйе… Зараз Люська вагитна, а Нюрка з нымы царюйе… Ото та ще курва — обох мужыкив зацькувала вщент!..

— Трах-бах-трататата!

На поле происходили очень динамичные изменения: если до этого снайперка методически била по пулеметному гнезду, а пулемет ей отвечал короткими, теперь вдруг жахнул взрывпакет, дымовая шашка выплюнула первые клубы, из которых выскочил один «побратым», поливая огнем из автомата пулеметное гнездо. Тут же совсем с другой стороны «пулеметной» траншеи появился другой «побратым» с помповиком, бабахая в сторону дымного облака. Но первый уже успел спрыгнуть в отворот контрэскарпа, лежа, не глядя, сыпанул веером из калаша весь остаток рожка. И, видно, если не зацепил, то пугнул — второй плюхнулся в снег, но сразу начал перекатываться набок и назад, сдвигаясь в сторону своей траншеи…

— Ну що, кумэ, влучыв?

— А, щоб тоби, блядське падло, твою курву…

— А оборона точно как в четырнадцатом на промке… Сказочные дебилы! — прокомментировал увиденное мехвод БМД. — Мама дорогая, откуда только такие берутся, а, Манука-джан?

— Из того же отверстия, Рафик, откуда и все остальные… — скорбно-философски отозвался капитан, не отрываясь от бинокля. — Вот если от вон той ивы и вдоль дороги, чтоб все три дома огородить… а потом расходящимися клиньями до вон того ручья под обрывом и вдоль ручья — все кирпичным забором и поверх колючей проволокой, только так…

Снизу раздался противный завывающий звук сирены, и из левого дома выдвинулась корма «Ниссан Армада», выкрашенного в идиотский желтый цвет. Сиплый прокуренный женский голос возвестил в мегафон:

— А ну-ка завтракать! Оружие! Сдаем оружие! Перемирие! Эта, как его, «сниданное перемирие!» Снидаты, курвины диты!

С этими словами открылся задний борт внедорожника, в него из одной траншеи тут же прилетел калаш, и огромная бабища 68-го размера с ростом под метр восемьдесят, укутанная в зимнюю норковую шубу, начала пересчитывать:

— Два, три, четыре… Автоматы все, тащите драгуновки… Теперь два пулемета… РПГшки… теперь пистолеты… Где еще один «макар» и «стечкин»?

— Ага, а поверху забора подмостки — и пускать смотреть этот цирк за плату, да? — явно зубоскалил Димка.

Но капитан Манукян не принял шутки, аж дернулся и посмотрел на подчиненного очень долгим пронзительным взглядом:

— Я бы скорее не от вас, сержант Гаджиев, ждал такого предложения, а от Самуила Яковлевича…

А снизу женский голос переходил на крик:

— Еще один штык-нож и НРС?! Учтите, не будет ножей — я и это увезу, и жрать вам не дам!

— Самуил Яковлевич таки себе думает, что если вот на этом месте, где мы стоим, на холме поднять релейку, а поверх забора поставить камеры… и выбрасывать все это в веб на платный доступ… посещаемость и лавандосы будут побольше, чем у любого порносайта!

Сверху спрыгнул невысокий худенький седой лейтенант с огромными сливовыми глазами, исполненными вселенской скорби. И аккуратно отодвинул плечом троих детишек, уже выщипавших половину буханки, торчавшей из вещмешка капитана, добравшихся до низки сырокопченых егерских сосисок и подбиравшихся к кобуре.

А снизу желтый «Ниссан» спрятался в калитке, чтобы через минуту смениться попугайчисто-красным в белую крапинку «Тойота Тундра», в кузове которого уже стоял накрытый на двоих стол.

— Жрите пока, а я ваши стволы чистить буду. А то дошпуляетесь, пока в руках не рванет, — и женщина-гора, переваливаясь, скрылась в глубине двора.

— Ох, дю гарбац лизарди йев магац-ац йеакнери завакнери![4] — командир в сердцах даже сферу на снег бросил и буквально выпрыгнул из своего рюкзака.

— Эй, командир, что с тобой? Все в порядке?

— Н-не волнуйтесь, все как надо, все даже х-хорошо, айинпес вор дюк-йерек хариюр тари апрек-арранц-серри йев ашхтавардзи!..[5] Ехать отсюда надо, и срочно, потому как это, наверно, заразное!

Дрожащей рукой он пытался расстегнуть ворот зимнего бушлата, а внизу в грузовом кузовке автомобиля вокруг обеденного стола носились, прыгали два придурка, пытаясь заколоть друг друга пластиковыми ложками, как ножами…

2. Неврология

А розы так одуряюще пахнут перед дождем! Мы гуляем по Донецку, по самому центру, по парку кованых фигур. Я и Димка, его отпустили из неврологии желдорбольницы под мое честное слово: не пить, не курить, острого и много еще чего не есть.

Отпустили на встречу с женой, врачом той же больницы, но другого отделения. Отпустили потому, что встречаться им в больнице нельзя. С точки зрения медперсонала, вечно строгая и деловая врач высшей категории просто не имеет морального права быть настолько счастливой при пациентах и посетителях. Вот потому мы и вышагиваем по аллеям парка, ожидая, пока жена Димки вместе с внуком доберутся до центра из окраинного района, с Объединенного. А Город Роз, невзирая на обстрелы, в жаркий июньский день перебивает все городские запахи двумя: роз и нагретого металла.

Не только потому, что предыдущий обстрел парка был часа три назад. Не только потому, что пострадавших уже увезли, кровь уже засыпали-замыли, а осколки убрать еще не успели. Фигуры-то в парке — кованые, то есть самый настоящий металл…

Запах разогретого металла. Нет, не на солнце, как сейчас. Димка для меня всегда был связан с этим запахом. И в глубоком детстве, ведь родился и вырос он в Мариуполе, в семье сталеваров. И тогда, до войны, когда в экстравагантном еженедельнике «Шурпа» (владельца и бессменного главреда Шуры Паринова) вел сразу несколько разделов: религии, философии, туризма и спорта.

Ведь мы, туристы — люди очень расчетливые, лишний вес в рюкзаке всегда лишний. Вот и стремились взять с собой пластмассовые кружки-тарелки, одноразовые ложки, даже котелки-кастрюльки — и те алюминиевые, а он!.. А он появлялся на своем мотоцикле с до красноты раскаленным выхлопником, с железным казаном, даже тарелки с кружками у него были из нержавейки, не говоря про ложки-вилки! Да-да, Димка был такой пижон, который даже в походы на своем мотоцикле возил кроме ложек еще вилки и чайные ложечки! Причем не одну, а сразу по шесть штук, комплектом, зная, что вечером у костра вокруг него соберется приличная толпа, пойдут умные разговоры, ради которых, он, собственно… И потому если запахло разогретым металлом, значит, Димка уже здесь.

И в самом начале войны, когда обычный мехвод бэтра группы быстрого реагирования с позывным Инок начал перед выездом на задание на открытой волне колокола пускать — ведь все знали, что укропы наших слушают, а мы слушали их! Да и много у Димки записей церковных перезвонов оказалось, на несколько часов. И звучал в эфире на нешифрованной волне голос металла, голос колокола, а под колокольный перезвон где-то к какой-то диверсионной группе врага приближалась неотвратимая расплата в лице ГБР, группы быстрого реагирования.

И в результате к концу четырнадцатого и началу пятнадцатого как только где-то по радио звонят колокола, все укропские ДРГ тут же сами себя огнем выдают. Знают, суки, что если колокола, то антидээргэшный ГБР едет по чью-то вражью душу, что сейчас кого-то будут чморить и гонять до самой кровавой и мучительной смерти. Так что колокола звонят, бэтр пышет разогретым металлом двигателя, а стволы раскалены стрельбой — и посреди всего этого бритый под яйцо Димка проламывает стену или забор, врываясь в тыл вражине с басовитым возгласом «миром Господу помолимся».

Дошло до того, что все этим колокольным звоном пользоваться начали: вышла наша РДГ в тыл укропам, сейчас мстить-кошмарить будет — на открытой волне колокола звонят; наводится арта на цель, поднимается пехота в контратаку — на открытой волне опять колокола. Никого Димка не подговаривал и не подучивал, просто записями колокольных звонов делился.

И в пятнадцатом, после Дебальцево, на колокольный звон даже не в эфире, а из церкви укроп реагировал настолько нервно, что не только подштанники страдали. А тут вторые минские, тут перемирие, даже если стреляют, и вдруг посреди всего этого беспредела — опять колокола. И опять укроп бьется в истерике, как черт от ладана, и всегда есть повод — причина и так есть — ответить на провокацию укров огнем на поражение.

Приехала комиссия разбираться. Достаточно быстро на Димку вышла. А он ведь не просто так позывной Инок имел, он же до войны даже рукоположен в иереи был, разве что без места. Так что получился разговор для комиссии очень даже обидный: состава нарушения нет, уставами не запрещено, к тому же не сам, не он один, а даже вроде как и уже без него. Всё комиссия расследовала, а наказывать некого и не за что: просто надрессировали укропа, как собаку Павлова, на колокольный звон.

Ох, как вызверился проверяющий тогда на Димку! И матом орал, и слюной брызгал, и китель на своей груди рвал, да так, что пуговицы горохом по броне бэтра стучали! А Димке, тогда уже вахмистру, замкомвзвода и второй месяц и. о. комвзвода, хоть бы хны, как с гуся вода! Сидит, улыбается, ленту для скорострелки бэтра патронами заправляет и свои то ли псалмы, то ли молитвы, военному полковнику непонятные, басит вполголоса.

— Да ты хоть понимаешь, прапор, в какое положение ты весь штаб ставишь? У нас же минские, у нас же перемирие!

— Препоручаем себя в руки Твои и в волю Твою, Господи, ибо веруем в Тебя, ибо Твои есть Сила, и Слово, и Слава небесные!

— А если из-за этих твоих колокольчиков нас Россия поддерживать откажется, что тогда? На что жить мирняк за твоей спиной будет, подумал?

— Прииде к ны и вселися в ны, исполни нас силою Твоею, и не убоимся врагов своих, Господи, ибо если Ты с нами, то кто что сможет против нас с Тобой, Господи?

— А если еще и международное сообщество из-за твоих колокольчиков против нас Украину поддержит, что тогда, что? Чем ты все НАТО тогда побеждать будешь, голой жопой и своими колокольчиками?

— Исполни, Господи, нас силы Своей и укрепи нас в вере, ибо только про веру может быть сказано святым Александром Невским и генералиссимусом Суворовым: «Сим — победим». Укрепи нас в вере в Тебя, но не дай нам возгордиться победой, ибо победа сия только Твоя, Господи, и гордыня грех смертный!

— Что, сказать нечего? Ты что, не понимаешь, что тут всегда наперед думать надо, всего опасаться, никакой самодеятельности, ни-ка-кой! У тебя бойцы койки заправлять по уставу не умеют, у тебя у самого берцы не чищены и комбез не стиран, да ты, небось, до седых волос дожил, а строевым ходить не научился, а всё туда же!..

— И не дай, Господи, нам ни вознестись над врагом поверженным, ни вознести его над нами с Тобой, ибо уничижение паче гордости, а гордыня грех смертный! Не дай нам, Боже, возрадоваться гибели врага, забыть, что все мы — люди, дети твои, Господи, что с каждым убиенным уменьшается Твоя в нас благодать, что любой погребальный колокол звучит и по нашим душам тоже. Дай нам, Боже, побеждать врага с именем Твоим спокойно и безрадостно, ибо нет радости в смерти, даже если это смерть врага Твоего, как нет и горя в том, что агнцев отделяют от козлищ, а доброе зерно от половы. Дай нам победы как просто трудной работы: постарались, сделали — и забыли, пошли дальше трудной страдной боевой работой имя Твое, Господи, славить!

Вот тут вот, через полчаса такого разговора, захрипел полковник из штаба, забагровел лицом, рванул ворот кителя так, что пуговки блатные метров на двадцать разлетелись, возопил дурным голосом: «Да что с тобой говорить, чтоб ты сдох, болван чугунный, непробиваемый, Джон Донн недоделанный!» — и умотал в тыл, в свой штаб.

А бойцы так и не поняли, кто такой этот Джон Донн и каким боком он к своему, привычному и родному «замку», относится. И переделали Джона Донна в Динь-Дона. Так и получилось, что Димка сменил позывной весной пятнадцатого. Говорят, примета плохая, к смерти. Но полкан и так пожелал Димке «чтоб ты сдох», а по муслимской пословице «харам на харам дает халяль», и это не только про водку с салом. Так Инок и стал Диньдоном и успешно провоевал с новым позывным аж до зимы семнадцатого-восемнадцатого. Правда, колокола всюду позапрещали, записи изымали, но, стоит признаться, эти запреты и изъятие — дело безблагодатное. Особенно если в каждом храме не только на большие праздники колокола звонят.

Дослужился Димка уже до комроты, до подъесаула. Звания-то у него не было никакого, ни дня до войны не служил, и в вузе военной кафедры не было, потому еще в четырнадцатом повелось, что на капитанской должности вешают погоны капитана, но звания не дают, дают чин. Казачий. А офицерское звание — потом когда-нибудь, после военного училища или после войны. Вот тогда ему и прилетело.

Незадолго до Нового года отвели их часть на ротацию в располагу. Как ни странно, технику особо чинить было не нужно, а к бойцам роты тут же, как положено, семьи в гости. И к самому Димке жена с дочкой тоже едет, но будет завтра, сегодня у дочки полугодовая контрольная, выпускной класс. Так и решил Димка, мол, сегодня в увал пойдут зам, взводные и половина бойцов, а завтра уже он, ротный, с другой половиной. И с оставшимися бойцами устроил парково-хозяйственный день: там подкрасить, здесь подшаманить, масло сменить, еще чего заделать. Ближе к вечеру бойцов — в баню, а сам в парке задержался, документы писал, чтоб завтра не заморачиваться. Тут по парку и прилетело. Да и не одним, а сразу тремя пакетами «града».

Что техники набило — жуть, это и так понятно. В тот закуток, где Димка бумаги писал, вроде и не попало, но когда по воздуху летают башни и колеса от бэтров и БМП… Взрывной волной Димку сначала бросило вместе со столом в угол комнаты, а потом с другой стороны стены прилетели совсем не легкие железки. Сломаны ребра, повреждены позвонки, выбиты суставы, но самое страшное — пролом черепа и жуткая контузия. И лечился Димка долго, очень долго. Жена вместо свиданки на следующий день его прямо вместе со скорой к себе на работу и угнала.

И вот сидит сейчас этот Димка на лавочке, расширенными ноздрями запах сигарет от проходящих мимо курцов ловит, пытается сделать вид, что ни на что не реагирует, вон даже наушники беспроводные себе в уши всунул, а вокруг пахнет разогретым металлом. И я понимаю, что внешне окирпиченный Димка ждет жену с внуком и нервничает. Как тогда.

Как тогда, когда мне позвонил Муха и попросил срочно связаться с атаманом. Эмир ответил сразу и попросил о встрече. Встретились. Он только уточнил, мол, Димку Диньдона знаешь? И дело твое личное мне на посмотреть. И попросил — мол, второй раз контузило Димку, и он в психически неустойчивом. Вон, даже из семьи ушел. Опять с Олегом, который Пятый, общается, а тот известный залетчик, вообще в России себе бабу завел. Вот и Димка на детей внимания ноль. Съезди, поговори, разберись.

И я поехал. И ты, такой же окирпиченный, как сейчас, сидел и делал вид, что слушаешь музыку — но я-то твой телефон сам выключил, выключил и батарею вынул — мол, разговор у нас не для лишних ушей. Ты тогда сидел в трениках с голым торсом, с совершенно больными, затравленными глазами, и только время от времени за самодельный крест, из четырех гильз 7,62 сделанный, хватался — в центре свинцовый череп, гильза от драгуновки и три от калаша донцами наружу в череп впаяны. А отвечал только вопросами на вопрос.

— Димка, ты опять собираешься в монастырь или в храм попом?

— А что, уставы запрещают?

— Нет, конечно, но зачем это тебе?

— А ты, Волька, ведь прекрасно знаешь, что Эмир и на разведку, и на МГБ работает. Зачем это тебе?

— О как! Ладно, давай поэтапно. Если я в казачестве, а Эмир мой атаман, то разве мне важно, на кого работает лично атаман? Я в любом случае выполняю поручения атамана, а чьи они — разведки, МГБ или казачьего войска — уже не важно. Просто атаман поручил своему казаку, казак сделал.

— Вот так вот просто, поручил — сделал, и никакой на тебе персональной ответственности, и никаких мыслей «зачем и почему»? Это как кузнец делает нож, и ему неважно, колбасу этим ножом резать будут или соседа? Или его самого? Или его детей?

— Нет, Димка, совсем не так. И ответственности хватает. Может, потому у меня казачество и Эмир, что я на все согласен, лишь бы подобного четырнадцатому больше никогда и нигде не повторилось.

— Вот и я о том же. Чтоб подобное не повторилось. Чтоб прихожанам и задуматься о чем-то таком неповадно было. Никогда. Что, так — нельзя? Что, о будущем только одним, гэбистским боком думать можно?

И так каждый вопрос, любая реплика переходили во встречное обвинение. Что же в этот момент в твоей голове творилось, о чем ты тогда думал?

* * *

Вот что ты смотришь на меня таким взглядом, Волька? Ты думаешь, я забыл, как ты тогда, еще до войны, на каждой пафосной туристской тусне мне все репортажи ломал? Вот-вот, только выведешь интервьюируемого на острый вопрос, только поймаешь на противоречии, вот дашь ему самому осознать, насколько несводимые вещи он вещает… Вот-вот, сейчас он сделает свой выбор — и в любом случае будет статья-бомба, интервью-фурор! Тут же ты влезешь и все сгладишь, все объяснишь, препод хренов! И опять вместо острого, перченого материала тишь-гладь, божья благодать, манная кашка на курином бульоне! Жизнь бьет ключом, читатель конфликта требует, а ты опять все утихомирил!

Нет, я не злопамятный, брат, только память у меня хорошая. Вот от осознания собственной неполноценности я, может, и в духовную семинарию пошел. Чему мне там в ней учиться после философского и журналистского? А вот благодарен Богу и людям его за то, что смирению меня научили. Что научили не ждать конфликта, не ловить хайп, а молча терпеть, в себе копить и в слово переливать, сублимировать. Вот тогда я и стал настоящим журналистом, «акулой пера».

А ведь не будь тебя, Волька, я так бы к Богу и не обратился! Так что, мне теперь тебя проклинать или благословлять? Не знаю, но когда ты вот так вот стоишь и смотришь и, кажется, до печенок насквозь видишь, я готов тебя прибить! Стукнуть чем-нибудь потяжелее бэтра. Чтоб потом, как водится, провозгласить святым и объектом поклонения. Но ведь, брат, потом! Нельзя же быть настолько все видящим и все понимающим здесь и сейчас, а не потом…

А ты помнишь, кто нас второй раз познакомил? Да-да, тот самый цыганковатый пулеметчик — Пятый, Олежка. Ты когда-то вместе с ним Каплея тяжким трехсотым в госпиталь тянул. Столько всего всякого разного хорошего про тебя понарассказывал, что я аж загорелся: неужто в ополчах есть свой святой? Наш, донецкий, настоящий? Прилетаю на встречу, а там — тьфу! — ты! Я тогда так расстроился, как будто не было сказано про «несть пророка в своем отечестве» и «долгая память хуже, чем сифилис», хотя первое сказал Христос, а второе — современный Иуда.

А потом, когда Пятого после ранения понесло, помнишь, как много гадкого ты ему лично в глаза сказал? Не сам-на-сам, а при мне, при других людях? Ты же его ни на столечко не жалел, а он тебя превозносил. Как он тебя превозносил!

Или ты думаешь, если телефон, как тогда, выключишь, я музыку не услышу? Песням в уме не подпою? Да вот хоть все аккумуляторы из всех телефонов мира, хрен ты угадал! Я в уме, я в памяти! Я-то помню, а ты разве помнишь, какие песни Олежка пел, как играет и поет до сих пор? Откуда он их берет, кто такое сочиняет? Вот из такой ерунды, как закрытая дверь, вдруг вылазит:

…досконально изложи на бумажной четвертушке

С чем в ладу, с чем немножко не в ладу, с чем допек утробный вой.

В позапрошлом столетии писал Александр Сергеич Пушкин

Про такую какую-то игру, про Руслана с головой!

Какую «какую-то»? Шикарную? Звездатую? Прекрасную? Забавную? О, правильно — забавную!

А тому, кто родился с головой, нет ни праздников, ни будней,

Щиплет Гамлет ромашку: быть — не быть, тоже вроде бы учен.

Со своими, не с чьими ж там-нибудь, головами бьются люди,

Бьются насмерть, а если и на жизнь — на какую, дело в чем!

Ахрененные забавы, да? С головой своей биться — забавно?! А что при таких забавах в душе? Или тоже, как в той песне, что Пятый пел: «В душу залез — там темный лес, в лесу дупло, в дупле тепло»? Спросить тебя, Волька, что у тебя в душе, забавно ли тебе со своей головой биться? Или мы все-таки настолько разные, что для меня — как в песне:

А в краю дураков дураков не осталось,

Все приехали к нам погулять-отдохнуть.

А у нас, как всегда, темнота и отсталость,

А у нас все путем, только где он, тот путь…

А ты как будто не в той же самой стране живешь, не в дээнэрии? Ну, Волька, спросить тебя?

Ведь ты же не ответишь, ты еще обидишься и надуешься, как ячмень на заморозки, а мне с тобой потом еще отношения восстанавливать! Ты все же, признаюсь честно, брат! Пусть не родной, не названый, даже не по крови, хотя скорее именно по ней! Сколько крови вместе пролили — и нашей, и вражьей, а? Сколько у нас крови выпили, и даже не комары, хотя и комары тоже! Ты помнишь, я тогда в администрации ремзавода журналистом числился, а на самом деле с ремлетучкой в Мариуполе стоял, прямо-таки между «Азовсталью» и городом, в болоте? Под ногами хляби небесные, над головой камыши ахрененные, мы посередке технику делаем, а нас комары едят смертным поедом, помнишь?

Ты ведь меня тогда спас, Волька. Я только из чувства противоречия тебе с Олежкой Пятым связался, и не пожалел! Мы тогда смеялись-фыркали и гуманитарщиков за людей не считали. А ведь поди ж ты, сам занялся волонтеркой — и совсем по-другому жизнь пошла, совсем другими глазами людей увидел. А не было бы тебя, повторюсь, я бы к Олегу не пошел в напарники. А не было бы Олега — может, и руки на себя наложил бы, к этому ведь готовился.

У меня тогда вся жизнь перевернулась в один момент. Я увидел…

Если ты дело мое читал, должен знать: мариупольский я. И до конца школы в Мариуполе жил, потом в вуз на журфак уехал и в конце концов в Донецке остался. Но друзья-то детства — они в памяти, они в подкорке!

Не флешеттой, но чем-то подобным Т-72 подбило: прямо в двигательный отсек. Хорошо, что танк стоял и двиг был заглушен. Двиг, конечно, в хлам, от поршней до коленвала, и коробка осколками, но все остальное-то — целое? Вот я и мотался по городу, прямо во время боев подыскивал подходящего донора: лучше уж под пулями, чем терпеть, как тебя комарье с мошкой заживо съедает. И в одном квартале от бывшей моей школы натыкаюсь на такого донора, которому цены нет.

Видно, укропский танкист пытался нашим в тыл зайти, через халупу в частном секторе проехать, но просчитался: сначала на выезде провалился в погреб, рядом с домом вырытый, тут ему по передку и прилетело. Гусянок нет, башня с погона свернута набок, вместо водительского люка огромная дыра — видно, чуть ли не в упор из РПГ били. Он даже до сих пор заведенный: двигатель молотит, ведущие колеса крутятся. Кажется, очисти от остатков рухнувшего второго этажа и тащи на разборку, ан нет. Между остатками второго этажа и сорванной башни устроился пулеметчик. И лупит точными короткими очередями, вон наступающие мобики уже за «шмелями» с «мухами» послали.

А оно мне надо? Если взорвется, рванет ведь и боекомплект, сколько его там осталось. Да сколько бы ни оставалось, двигателю хватит. Вот я и полез, невзирая на здоровье, со своей ксюхой-укоротом в обход, ползком, чтоб гаду в спину выйти.

Вышел аккурат, когда гад коробчатый магазин менял. И удачно, метров с десяти одной короткой очередью его срезал. Повалился гад лицом вперед, задрыгался. Тут вдруг откуда-то сбоку пацан выпрыгивает, лет пятнадцати на вид — и в слезах да с криком к гаду бежит. А я смотрю — и глазам своим не верю: это ведь лицо Игорька Броймана, дружка моего лепшего в старших классах! Один в один Игорь в восьмом классе! Только я поступал в Киеве, потом оказался в Донецке, а он учился в Донецке, но потом вроде в Киев уехал. Смотрю, и руки сами опускаются.

Пацан же плачет да из-за пазухи яйцо гранаты РГД тянет. И тут же другой рукой с нее чеку рвет. Только и хватило меня, чтобы в прыжке пацана с гранатой с ног сбить, с танка сбросить. Тут-то взрывом на меня остатки старой крыши положило да балкой по темечку приголубило.

И уже в госпитале лежа, копнул — а ведь и вправду то был Игорь Михайлович Бройман, комроты полка «Азов», вместе с сыном, Дмитрием Игоревичем! Он же и сына в мою честь назвал, больше вроде других Димок в нашем детстве рядом с ним не было… Я так думаю. А я — его, как будто все детство наше… И за что — за танк подбитый, за кусок железяки? Как будто разменял на тот двигатель заведенный все то светлое, что в душе, в прошлом, в детстве…

Вот тогда ты и появился, Волька. И сразу аккумулятор из телефона, вопросы твои тупые и правильные… Ты сам не знаешь, как я тогда на тебя разозлился! Я же от злости к тебе тогда жить захотел, понимаешь? Ты, сволочь чванно-правильная, меня к жизни вернул!

Вот и сейчас сижу на лавке и делаю вид, что музыку слушаю (а в душе слова только матерные), а ты такой важный, умный и правильный, в телефоне копаешься, делаешь вид, что не замечаешь, как я на тебя смотрю. У-у-у-у, гадина, я ж теперь без тебя вообще ничего не смогу! И не вздумай где-нибудь на передке сдохнуть! С кем же мне по жизни тогда мериться останется? О, зовешь меня…

— Дима!

Да вот хрен тебе, тихо зовешь! А я типа музыку слушаю, не хочу отвечать тебе, не хо-чу!

— Димка! — ага, громче, теперь еще позывной мой вспомни, чтоб я откликнулся. Отрешенно смотрим вдаль, а краем глаза — куда же Волька смотрит. В телефон?

Нет, он, гад, теперь налево, почти что за лавочку, на которой я сижу. Ну, закашляемся, наклонимся сплюнуть — куда? Блин, там кучка песка, таким кровь на асфальте после двухсотых-трехсотых присыпают!

— Диньдон, а у твоей жены, Людмилы, машина какая? Логан красный? А какой дорогой обычно на работу ездит? После Прожекторной на Майский рынок? А оттуда куда — через Мотель на Ильича или мимо Буденновского кладбища?

Да хоть жену мою в покое оставь, гад-брат! Что же это такое? Что он там в телефоне увидел? При чем тут Майский рынок и Мотель? Лихорадочно лезу в телефон, в телеграм, первое сообщение — «вслед за обстрелом Майского рынка 155-е снаряды ударили по Мотелю и Буденновскому кладбищу». И фото, и на фото три красных логана. На Майском точно не ее, у Люси он скорее алый, а там бордовый. А вот на Мотеле — алый, и на кладбище, хотя тут на фото он горит, цвет неясный. Смотрю, вижу, соображаю. И чувствую, что задыхаюсь, что все в глазах плывет, что парк передо мной качается, как палуба.

Концентрирую взгляд на Вольке, так участливо и внимательно рассматривающем меня, и пытаюсь попросить сигарету, чтоб собраться, взбодриться…

* * *

Мы уже где-то с час в парке гуляли. Не скажу, что я устал или другие дела были, но как-то слишком долго. Из больнички я Димку забрал, когда его жена уже выехала, и не дай бог, укры еще раз по парку влупят, водится за ними такая подлость. Вот полез в телеграм, думал, напишу Людмиле Викторовне, мол, что и где — а там обстрелы из «трех топоров» как раз по разным путям ее движения. И стою, и глаза прячу, и не знаю, как Димке сказать, что, мол, возможно, он уже никого не дождется.

И на глаза, как на грех, то косынка старушечья с ошметьями мозгов, то лужа крови, песком засыпанная — как так, мы же, когда выбирали где сесть, ничего этого не видели? Откуда оно все?

Наконец решился: не буду сообщать, просто спрошу, хотя ответы и так знаю. Спросил. Димка вдруг прямо пятнами пошел и зашатался. И заикается:

— С… с… сиг… сигарету!..

— Нельзя тебе, Дим! Ты лучше этого глотни! — протягиваю ему стограммовую плоскую флягу. Во фляге настойка пиона плюс раствор его лечебных таблеток, Людмила Викторовна делала. Я только настойки пиона на четверть добавил, ради запаха спиртного.

Прям обжег меня недоверчивым взглядом, взял, открутил пробку, нюхнул — и присосался. Никогда не думал, что сто грамм можно так долго пить. Допил, аж вспотел, а я смотрю — у него лицо светлеет и дыхание успокаивается.

— С… с-с-с… с-с-сука, ненавижу пионы! А д-д-действует! Л… Л… Люськину помесь т-тоже чув… чувствую… С… с-с-с… спасибо, б-брат, полег… полегчало…

Киваю и перевожу взгляд выше Димкиной головы, на тот край парка, который рядом с парковкой и исполкомом. И пытаюсь сохранить такое же окирпиченное выражение морды лица, как у Димки. Не все ему мое терпение испытывать, могу ведь и я ему, даже раненому, контуженному, чем-то отомстить? А он вроде бы как и разговорился, заикается, но все же связно произносит:

— С… с-с-с… с-с-скажи, ч… ч-что теп-перь д-делать б-будем?

— Делать? Теперь? Теперь мы радоваться будем!

— Б… б-бля, но ч-чему?

— Кому, Димочка! Радоваться будем кому. Вот ему! — произносит из-за спины Любовь Викторовна и укладывает Димке на колени внука.

Понимая, что еще минута — и все утонет в бесконечной бабьей трескотне, охах, вздохах и соплях эмоций, перехватываю инициативу:

— Людмила Викторовна! Ехала ты как? Через Мотель или через кладбище?

— И не так, и не так, дружочек! Я же врач. А на конечной автобуса бабулька ногу сломала. Вот я ее и через девятую больницу. А там два въезда, дружочек. Один с нашей стороны, а другой с той стороны желдорпутей! А где два въезда, там и два выезда, такой себе «сквозняк» для своих. Вот я сразу и выскочила на Краснооктябрьскую, по юго-западной стороне Буденновки проехала. А оттуда по Павшим Коммунарам на Золотое Кольцо — и по Университетской сюда!

— Спасибо!

А про себя думаю — какое счастье, что ты обстрелов не видела. И разворачиваюсь уходить. Но тут за штанину хватают. Опускаю глаза — нет, не Димка. Маленький внук Николушка. И Димкин голос:

— Т-тебе с-с… спасибо! Б-брат…

А глаза у Николкиного деда плачущие и счастливые. Ну и ладно, хоть и непонятно, но слава богу, что хоть кому-то сегодня хорошо!

3. Причастие

— Миром Господу помолимся!

Густой сочный бас бочкообразного низкорослого диакона заполнил весь громадный объем старого пустого храма, а троекратное «Господи помилуй» женского хора потонуло в раскатах гулкого эха вплоть до полного неразличения слов.

И наступил тот самый миг между небодрствованием и явью, который естественен после трех дней тяжелого пути, да еще и с добровольным говением. Олег как будто выпал из реальности, отстранился и от этого громадного храма с парой десятков прихожан, пятью престарелыми хористками и тремя батюшками, и от службы, и от обстрела, гулко бахающего где-то за стенами старой казачьей церкви. И, на грани так и не случившегося изумленного «зачем я здесь» всплыли воспоминания о только что закончившейся поездке.

Олег с напарником Димкой возил гуманитарку. В Город. В котором родился и вырос, в котором подружился с Димкой бездну лет назад. С которым вместе был в ополчении и после ранения попал в один госпиталь. Не в Республике, в России. Только Димка после госпиталя вернулся домой, в Город, к семье. А Олег не смог. Что было причиной — сейчас он и сам бы не назвал точно. Намешалось и обиды за то, что после ранения «с дырочкой в правом боку» он уже воевать не годен, и вечное непонимание в семье, где ни жена, ни дети не могли понять, зачем и почему им нужно бросать налаженный быт, учебу и работу — и идти в ополчение, защищать Республику. И огненно-рыжая казачка-медсестричка в госпитале, так восхитительно завлекательно стрелявшая в Олега своими громадными акварельно-зелеными глазками и так мелодично смеявшаяся, показывая снежно-белые зубы. Он тогда, выйдя из госпиталя и получив увольнительные, просто опустил, снял с седла тягача самодельный семейный трейлер (целых две комнаты! да еще и санузел с душевой!), сел за руль своего грузового монстра (ну и что, что конца семидесятых, ну и что, что медленный, зато мощь! зато проходимость! зато надежность!) и уехал в Россию, к рыжей Лизаньке.

Конечно, ничего у них не получилось: и разница в годах — двадцать лет ведь не шутка, — и совсем разные жизненные установки. Всю жизнь работавший «на дядю» Олег с трудом переламывался в бизнесмена, хозяина собственного дела, а Лизавете был нужен именно такой муж. Да чтоб еще и веселый, и сильный, и на всю ночь в загул, и выпить совсем не дурак, а у Олега — рана, «дырочка в правом боку». Вот на выхлопе и получился чуть-чуть такой себе индивидуальный предприниматель, специалист поставить-починить любое отопление или охлаждение, газ-воду-электричество, вроде как даже целый хозяин собственного бизнеса, только доходов как бы не меньше, чем если бы работал «на дядю», а головной боли — у-у-у!..

Нет, семье он, конечно, помогал и в Город приезжал раз в три месяца, когда позволял себе взять недельный выходной, тут у него уже внуки пошли, но… но жена не могла ему простить предательства, той самой «лисы Лизы». А он, понимая, что виноват перед женой и детьми, все так же не мог простить им полного отсутствия патриотизма, почти что хатаскрайничества. Как говорил Димка, «мелкотравчатости». Вот у Димки все хорошо, все ясно и понятно: жена — врач в госпитале, сам Димка, хоть и комиссован, работает в пресс-центре ремзавода боевой техники, а вот Олег…

Может, поэтому, может, потому что сидеть без дела Олег не любил, а может, старый любимый друг седельный тягач скучал, простаивая и ржавея потихоньку, но только год назад решился Олег примкнуть к волонтерам. Которые гуманитарку возили. Неимущим и обездоленным из Города. Договорились просто: раз в неделю, по выходным, они собирают прицеп, а он довозит его до Города. В четыре утра выехал, к двадцати ноль-ноль в Городе. Переночевал в кабине — и обратно. Оплаты не надо, только солярка и амортизация. И пока не началась «горячая фаза», все вполне в этом духе и происходило, а вот сейчас…

Сейчас уже больше трех месяцев идет специальная военная операция, и гуманитарки нужно больше, много больше, в разы. А возить ее из приграничных районов уже невыгодно, цены-то тут тоже поднялись. Так что теперь у Олега «плечо» аж три дня. Забросил он свой частный бизнес, перешел полностью на волонтерку — а что? Есть-пить в дорогу дают, если напарник есть, то и отоспаться в машине можно, а на помыться-побриться вполне хватает тех суток на базе, пока документы оформляют, новый прицеп грузом набивая. Зато всё, как хотел — «всё для фронта, всё для Победы». А недовольных из-за руля не видно и не слышно. Тут-то и Димка пригодился: его ремзавод разбомбили, да и Димке опять прилетело, контузия. Ни на службу, ни на работу не берут, врачи не пускают. А сам он в рейс — да хоть вчера, не говоря про прям сейчас.

Так и стали Олег со старым дружком напарниками.

А у Димки — радость пополам с горем. У старшей дочки сын родился, а муж ее, зять Димкин — ранен, в госпитале. Так что забрали Димкины дочку с новорожденным опять к себе, а квартиру их сдают, чтоб было за что раненому в госпитале помогать. И позвал Димка Олежку стать маленькому Николушке крестным.

Сам-то Димка ох как непрост! Хоть и числился в ополчении, как и Олег, мехводом, но «верхних» образований у него аж три: учитель, журналист, да еще семинария духовная. Работал, правда, до войны только журналистом. То в газете, но на телевидении местном, то на радио, и даже в интернете что-то писал, а вот в церковный путь так и не пошел. Может, не успел, а может, и сам не захотел. Отнекивался — мол, в церкви по несколько лет ждут, пока место где-то освободится. Но ведь Олег Димку давно знает, не очень и верил. Димка — он как ветер. Ему все интересно, он, как любопытный котенок, всюду нос свой сунет, а вот чтоб потом взять и сделать — тут вот слабина. Основательности не хватает, массивной решимости, инерции разгона. Ну как у легковушки-седана по сравнению с седельным тягачом: взялся — делай, не петляй и не вихляй…

— Миром Господу помолимся! — снова возгласил диакон, выдернув Олега из размышлений внутрь храма. Под неразборчивое дребезжание хора «на сцене», как подумал Олег, наметились изменения: сбоку от Царских врат открылась дверца, и еще один батюшка вынес сначала аналой, а потом толстенный том Евангелия. Вынес, положил и опять ушел в алтарь, или как это называется. И опять гулкое эхо, высокие старческие голоса, неразборчивые слова — Олег опять поплыл, провалился в созерцания-воспоминания.

Не успел он согласиться стать крестным отцом («ха! крестный отец — это почти что как у Марио Пьюзо, да?»), как тут же нарвался на лекцию. Точнее даже — целый курс лекций о том, что такое крестный отец в православии и почему крестный отец мафии — кощунство даже для католической ереси, не говоря уже об истинной вере. Олег и спорить пытался, мол, все правильно дон Корлеоне делал, вот посмотри, по заповедям ведь так положено. Но переспорить Димку было невозможно: откуда только брался жар веры и ярость проповеднического дара у старого дружбана…

Но больше всего поразила Олега мысль: мол, мы судим в гордыне своей о чужих и своих грехах, не отделяя их от Даров Божьих. Ведь если дон Корлеоне так все обустроил, это не он сам такой, это Бог ему дал. А вот использовать Дар во благо или во зло — это уже от человека. «Что же получается, моя нелюбовь болтать — это тоже Дар? И любовь к дороге, к перемене мест, ехать и смотреть — не слабость, а Его Дар? И вот эта нетерпимость, непримиримость хоть с женой, хоть с Лизаветой — тоже Дар? А как я могу Их использовать? И то, что я это грехом считал — это какой грех?»

Так всю дорогу до базы в прошлой поездке Димка про это и трещал, даже утомил Олега. Даже «на слабо» выдержать пост и евхаристическое говение старого дружка ловил. А когда уже на базе спать ложились, вымытые-чистые да на белые простыни да мягкие кровати, чтоб угомонить поток слов друга или чтоб самому себе путь отступления закрыть, молвил Олег, как отрезал: «Хорош базлать! Сказал — сделаю! И пост, и это твое, как его, говение!» Димка только хмыкнул: «Ну-ну!»

А наутро, не успел Олег в столовке на выдаче заказать свою любимую яичницу, тут же напомнил: пост полный. То есть ничего, имеющего животное происхождение. Птицы — тоже животные, яйца их и подавно!

Только хрюкнул Олег, взял четыре булки с разным сладким, один кофе, два стакана чаю и песочных коржиков. И целых полчаса это все в себя запихивал под удивленные взгляды столовкинских.

Зато в обед Димка сам Олегу картошку пожарил с грибами. Да еще хлеб поджарил. И пока Олег это все наворачивал — ох, и вкусно Димка готовить умеет! — еще гречку на ужин замочил да поджарку овощную к ней сделал. И тарахтел, и тарахтел, и все на божественные темы. То проповедь, то молитву, то «Символ веры» с пояснениями — еле утихомирился, когда за руль сел. А Олег за спину, на спальник. И странное дело — заснул как убитый, хоть и не любил спать днем.

Так и пошел их путь в этой поездке: когда один за рулем, другой спит. Общаются только на стоянках, при трапезе (он уже три дня сказать «еда» не может, только «трапеза»). Зато сон сразу стал как у младенца, и даже от запаха курева Олег не просыпался. Хоть и сам курящий, во сне терпеть этот запах никогда не мог. А тут — как отрезало…

Размышляя о сути крещения и вспоминая свою жизнь, Олег уже по-другому видел все, что с ним в жизни случилось — где-то чуть-чуть, а где-то и совсем по-другому. Но дорога лучше не становилась, а чем ближе к Городу — тем, наоборот, хуже. Даже на крейсерские восемьдесят в час Олег теперь кочегарить не решался. Сорок-пятьдесят, а где и двадцать; иначе и тягач, и груз угробишь.

А в последний день Димка Олегу будто испытание устроил. Ранним утром, после ночи за рулем, Олег картоху в мундире — в соль да в масло постное, а Димка ту же картошечку мелко нарезал да с салом и яешней. В обед, проснувшись, Олег — гречу с уже поднадоевшей поджаркой, а Димка — с фрикадельками в томате. На ужин — это они уже на таможне стояли, Олег — осточертевшие макароны, как резину, жует, а Димка их со сгущенкой да с сыром… Олег только вздохнул, кусок хлеба в воде намочил, в сахар макнул, на жаре плитки сахар расплавил — и с такой карамелиной за руль полез, как раз подъезжать нужно было.

Тут и исповедь началась. Первым был дедуля с палочкой, такой дряхлый, что, кажется, чихнет — и развалится. Второй — бабулька — божий одуванчик, ее две внучки к аналою под руки вели. А дальше уже и Олегова очередь подошла.

Посмотрел Олег на аналой с Евангелием и большим крестом с камушками, на батюшку молоденького, щупленького да подслеповатого, мелкого — на две головы ниже, — и шагнул вперед, как в воду холодную, прорубь крещенскую. Шагнул, положил обе руки на Евангелие, глянул в глаза батюшки и выдал:

— Грешен я, отче!

Выдал и подумал: а почему это он к батюшке сейчас, как в юности, в секции французской борьбы — чуть ли не глаза в глаза, как с противником, разве что еще руки его, тоже на аналое лежащие, не схватил для броска? Но уже не мог остановиться, понесло служивого:

— Грешен прежде всего грехом гордыни. Тем, что сам о грехах и Дарах Божьих рассуждать гордыню себе позволил. Не только о своих, но и о чужих. Ведь это грех, батюшка?

И глянул прямо в глаза молоденького попика, и сам себя поймал, что смотрит, как в визир скорострелки БМПшной, цель для стрельбы ищет.

Тут и батюшка проблеял:

— В-вы, наверное, хотите исповедоваться? Поп-просить от-тпущения грехов? В-вам нужно причастие?

И Олег будто два камня со своих плеч на голову щупленького батюшки скинул:

— Так точно! — и поцеловал Крест да святое Евангелие.

Накрыл батюшка голову Олега своим облачением, затараторил, запричитал что-то очень важное, судьбоносное, молебенное, божественное, но водитель его уже не слушал. Точнее, слушал, но не слышал. Он опять вспоминал.

Долго стояли на таможне, очередь большая. Сначала Россия не выпускала, чего-то там у кого-то нашла, а потом Республика не впускала, затор из машин у них. Практически часов пять на солнце жарились. Олег уже успел сходить огурцов-помидоров домашних купить, с лучком салат должен получиться знатный. Забрались в кабину, на солнце раскаленную, завелись да вниз с таможни в стоялую безветрием вечернюю жару со своим прицепом и окунулись.

Олег опять за рулем, а Димка не спит, справа на пассажирском сидит. И видит Олег, что с Димкой что-то не в порядке: лицом раскраснелся, дыхание частое да прерывистое, глаза слезятся, речь сначала неразборчивая, а потом вообще заикаться начал. Тут и вспомнилось, что сам после обеда уже раз пять по маленькому сбегал, а дружбан ни разу. Олег за руку Димку схватил, а у того и пульс частит, и бухает так сильно, что того гляди лопнет.

«Э-э-э, да это криз гипертонический!» — сообразил Олег, у самого такое было. Остановился, все окна настежь — а толку, за окном все еще жара! — Димку на спальник, спинку пассажирского вниз, на сидушку, и ноги дружбана ремнем безопасности, чтоб не вздумал наверх поднять. И в аптечку, а там уже и каптопреса нету. Как же так, при погрузке два лепестка таблеток было? Выходит, Димка сам, в одно горло, все двадцать таблеток и приговорил?

Дело как раз на развилке было. Им направо, в Город ехать, но это еще полторы сотни километров ни одной толковой больнички. Зато если налево вперед, то всего через двадцать-тридцать кэмэ госпиталь армейский. Там точно помочь смогут, но вот возьмут ли их, гражданских? Да и дороги на этих кэмэ отродясь не водилось, доедет ли Димка?

Огурцы! — вспомнил. — Это ведь тоже мочегонное! А ну-ка, в аптечке фуросемид водиться должен… Точно, есть! Так, выпей таблетку! И вот я тебе мякоть из огурца, ложкой — жуй! Жуй, кому говорю! И вот еще одну! И вот тебе еще пара килограммов огурцов, хочешь — целиком, хочешь — только мякоть, но чтоб через полчаса не было ничего! Это приказ, солдат! — гаркнул Олег на друга и повернул налево.

Целый час полз эти несчастные километры. Такая дорога, что с прицепом — почти совсем никак. А бросить прицеп с гуманитаркой на трассе… Нет, этого уже совесть позволить не могла. Как раз они подъезжали, как обе створки ворот открылись, одна на въезд скорой, другая на выезд. Вот туда-то Олег и протиснулся, включив свет в кабине и подфафакивая, и прямо за скорой в приемный покой, на руках Димку тащит.

Врачи только глянули — всё сразу поняли, укол, капельница, тут Димка утку и попросил. Глянул Олег на то оранжево-мутное, почти коричневое, что в утку лилось, тут ему и самому поплохело. А врач ему:

— А чем вы мочегонное стимулировали? Огурцом? Правильно, верное решение, а то бы не довезли. А теперь давайте оформим документы…

Вот тут-то все и понеслось. Чуть было не арестовали. Ведь, по идее, он об этом госпитале и знать не должен. Хорошо, личная карточка в архиве сохранилась с пятнадцатого — и его, и Димки.

Почти в полночь выехал Олег на ту самую развилку. За это время и наговорился, и наоправдывался, и накурился, и кучу бумаг наподписывал, так что вообще ничего не хочется. Сунул руку в пачку сигарет — а там пусто. Глянул на бутылку с минералкой в держаке возле руля — тоже пустая. В бардачке сигареты есть, в холодильнике вода тоже, но отвлекаться посреди ночи по таким дорогам — себе дороже. И тут же вспомнилось, с полуночи до исповеди и причастия не есть, не курить, сексом не заниматься! Не вопрос, подумалось. Если не считать сексом то, как ему только что мозг полоскали, с остальным-то уж до заутрени дотянем. А вот ехать придется быстрее: нужно до четырех успеть, пока на точке приема та смена, которая его ждет! Если не успеет, то поутру еще кучу бумаг и тонны объяснений…

Успел. В последние минуты успел. Приехал, документы передал, прицеп в указанный бокс скинул, целостность пломб проверил-расписался, сдал-принял. И уже почти в пять выехал за ворота склада. Но почему-то никак не мог остановиться, словно в спину что-то толкало. Так к шести к ограде храма, центрального в Городе, он свой седельный тягач и припарковал. Патрульные и полиция подозрительно косились, но «вездеход» волонтерский на стекле имеется. Действующий. Значит, наверное, право имеет.

И еще почти час ждал, пока служба начнется, присел на лавочке возле входа в храм и ждал. Вот в таком же мареве, между обмороком и явью. И уснуть не получилось, и проснуться не удалось…

Как раз началось Святое Причастие. Вынесли Святые Дары, выстроилась очередь, Олег опять за древней бабусечкой с внучками под ручку. Снова вопросы-ответы. Олег, не сообразив, хотел «Символ веры» вслух прочитать, но остановил батюшка. Видно, главный тут — седой, благообразный, коренастый. А тот мелкий и щупленький, которому водила исповедовался, по правую руку от главного стоит, что-то в ухо шепчет. Подали с длинной серебряной ложечки Святое Причастие — мелкие куски просфоры, в кагоре вымоченные. А церковная староста — женщина, но помоложе, где-то Олегова возраста, — уже просфоры и Святую Воду в рюмке подает.

Закусил Олег, запил, стал среди других молящихся, и вдруг такое на него снизошло… Нет, слов лучше слышно не стало, да и как чувствовал себя здесь не совсем на своем месте, так и теперь. Но вот как будто очень трудное дело сделал, и сделал хорошо. Или гонку какую трудную сам с собой выиграл. Как будто победитель, но победил прежде всего самого себя.

Дождался паузы в молении, бочком-бочком — и вышел из церкви. Смотрит, напротив главного входа в храм асфальт выщерблен, прилет был! Как близко! А он и не слышал. Точнее, слышал, наверное, но внимания не обратил. Сунул по привычке руку в карман — а сигарет-то по-прежнему нету. Вон тягач его седельный, там точно есть.

Пошел к машине.

А в бардачке как раз на блоке сигарет — коробочка пластиковая прозрачная. В ней два яйца, пузырек соли и игла. Сообразил, что это Димка еще вчера о нем позаботился, что яйца сырые. Аккуратно иглой проковырял яйцо, посолил, выпил. Еще одно — сразу в мир как будто краски налили. Вздохнул с облегчением, потянулся к сигаретам — зазвонил телефон.

Димкин номер:

— А-але, т-ты д-доех-хал?

— Все нормально, Димуль, уже из храма после причастия. Ты, главное, не волнуйся! Сам-то как? Как здоровье?

— Ж-ж-жить б-буду. Ч-чего зв-воню… К-крестин-н-ны п… перен-носятся!

— Да я и так уже все понял! Подождем! Главное, ты выздоравливай! Жену твою, Люсю, к тебе не привезти?

— П-поз-звон-нили ей… Й-едет! С-сама! С доч-чкой и в-внуком!

— Ну вот и слава богу!

— Богу с-слава! — и отбой.

Вздохнул. Потянулся в почти нагревшийся холодильник, достал бутылку воды, открыл, чуть хлебнул, потом приложился — и махом полбутылки. Оторвался, вытер пот, достал из блока пачку, распаковал, сигарету в зубы — и остановился. Мысль резанула: мол, если причастился, что, можно дальше грешить? Вспомнил заповеди, перевел в список грехов. С которого начнем?

Посмотрел на телефон в руке. И решительно затолкал сигарету в пачку, захлопнул пассажирскую дверцу, пошел к водительской. Все не так. Не во всем покаялся, не во всех грехах прощен. Теперь все по-другому. Даже если не без греха. Сначала поедем к жене. Мириться. Ведь не у всех Дар воевать и побеждать. Кому-то Он дал и Дар хранить дом. Хотя бы, чтоб было куда воякам возвращаться. Даже прошлым. Бывшим. Не только с дырочкой в правом боку. А, даст Бог, еще и с Победой…

4. Автосекс

Играли в карты у конногвардейца Нарумова.

Нас наградили. И Олега, и меня, и Синая, и Вольку. Медалью «Всё для фронта, всё для Победы». Международный Геральдический совет из Москвы прислал Муху, Патриархия — архиерея, и все это на наши буйны головы. Я только-только ходить научился заново, без поддержки. Правая рука точная, но несильная, левая сильная, но неточная, заикаюсь — а тут московский епископ и Муха в погонах полковника.

Собрались все — и холостой Камиль Керимов, нынешний напарник Олега, и друзья с женами, и старые фронтовые друзяки, с женами и боевыми подругами. Собрались у меня: квартира большая, все четыре комнаты проходные, и я гораздо неподъемнее других, потому… Ну и, как водится: когда награжденные поднабрались (даже я разрешенный врачами стакан красного сухого вина — ну, не вина, а шампанского, не сухого, а полусухого, не стакан, а фужер — допил), компания разделилась. Архиерей и Муха, как официальные лица, постарались незаметно отчалить, после чего все вздохнули свободнее. Дамы вместе с моей Люсей и, как ни странно, Волькой и Синаем, уединились на кухне, рецептами обмениваться и кости перемывать. А в нашей компании пошли вполне себе фривольные похвастушки.

Нет, жены, конечно, через открытую дверь все слышали и часто комментировали. Но их «во брехун-то!» или «фу, охальник!», похоже, никто кроме меня не слышал. Хотя, может, и наоборот: зная, что благоверные подслушивают, чаще трепались и хвастались именно для них. Потому как мы и так друг друга знаем кучу лет — смысл нам друг перед другом выхваляться? Но я-то заикаюсь, а значит, больше слушаю, чем говорю. А вот у мужиков ну прямо павлиньи хвосты на языках повырастали.

Камиль, который младше всех, как раз всех и перещеголял. И с такой у него было, и с эдакой. Олег только похохатывал: мол, мы же вместе ездим, друг дружку каждую минуту видим, как и когда ты бы смог успеть? А Камиль, нимало не смущаясь всеобщим хохотом, продолжает наяривать.

И тут вдруг в комнату заходят Волька и Синай, типа на балкон покурить. Странное дело: Синай почти совсем не курит, разве что кто угостит каким-нибудь эксклюзивом. Сигарой там или сигариллой с неожиданной ароматизацией. А Волька как раз такого не потребляет — так что, Синай просто за компанию пошел?

Взявшись за ручку балконной двери, он вдруг остановился, постоял немного, а потом развернулся и, глядя на Камиля, вполголоса изрек:

— Дорогой, а ты деда Колю с бабой Галей не забыл? Может, расскажешь для полноты картины? — и вышел дальше на балкон.

Смотрю, Олег напрягся, аж побледнел. У Вольки по лицу улыбка странная кривится, а на Камиле вовсе лица нет. Заткнулся — как отрезало; весь оставшийся вечер сидел молча и ушел первым.

А меня — заело. Еще вечер не закончился, напал я на Олежку, прижал его стулом на диване и — «Давай! Что там с дедом и бабкой у Камиля было? Колись!»

— Да не с ним! Там как дело было-то…

В общем, история оказалась та еще.

* * *

На окраине Мариуполя есть блатной заброшенный пляж: с цветниками, с навесами, шезлонгами, фонарями, даже с вышками — в воду прыгать. И на этом пляже бусик зеленый, дом на колесах. В котором эти двое стариков и живут. Сейчас-то уже октябрь, не до купания, но деловые, хозяйственные: дед и с водой разобрался, и со светом, и сортир починил, и душ сделал, и дорожки метет. Бабка, хоть и еле ходит, все клумбы в порядке держит, каждый день поливает. Оно как должно получаться: лежишь ты в шезлонге на берегу моря под навесом, а со всех сторон цветы, розы — красота!

А рядом — новостройка, многоэтажное новое жилье мариупольцам строят. И ходят туда дальнобои со стройматериалами, потоком. А место отстоя — у стариков. Старики радушные, заботливые, щедрые: и свет в кабину подадут, и водой поделятся. А про помочь, посмотреть, разбудить — само собой. Ну и дальнобои в долгу не остаются: тот продуктов подкинет, другой солярки нальет, третий чем еще деду с бабкой нужным поделится — салфетками там, фанерой, будку сделать, плиткой электрической, лекарствами. У стариков в военном госпитале неподалеку сын, то ли раненый, то ли сам врач — лечится, но оперирует.

* * *

И как-то в конце лета два сбитых до спитости экипажа, «Ман» со «Сканией», с Кубани, свою очередь до разгрузки отстоялись, уехали, разгрузились, а поскольку дело к вечеру, обратно уже с бухлом, ну и с девками. На всю ночь гудеж с музыкой и пьяными воплями.

Ну и ни дед, ни бабка так к ним и не вышли. Ни с вечера, ни ночью, ни с утра. Абреки, видно, что-то почуяли: утром, уезжая, тридцатилитровую канистру солярки им под бусик поставили, и колбасы, и консервов, и еще каких-то продуктов, и денег. А старики к ним так и не притронулись. Еще три раза приезжали абреки — так на том же месте все и стоит, разве колбаса завонялась. И старики их в упор не видят. И все постояльцы тоже с осуждением, за что, мол, стариков обидели. Теперь абреки в другом месте ночуют, к старикам и сунуться боятся.

Вот Камиль и решил их с абреками помирить. Но речь повел даже с наездом: мол, дед Коля, чего ты на них взъелся? Ты ж сам таксер со стажем, сам и знаешь — чего в дороге не бывает? А естество требует, а природа жмет, на мозг давит. Что плохого в том, что двое — ко всеобщему удовольствию, без обязательств и к полной взаимовыгоде? Ну трахнулись и разбежались, не?

А дед в ответ:

— Я даже про детей от такого «трахнулись и разбежались» вспоминать не буду. Это ж два самых главных чуда в этом мире — новая жизнь и любовь. Ты хоть как старайся, но без чуда и новой жизни не получится, и с любовью совсем по-другому все удовольствия. Ярче, полнее, сильнее. А если только «трахнулись и разбежались» — получается что? Получается, что самые главные в жизни чудеса и ты, и та, с которой… променяли! На что? Ты — на потрахушки, а она на деньги! Ну или на прочую материальную ерунду! То есть вы скопом от чудес, от Божьих даров отказываетесь? От Бога отказываетесь? Кем же тогда будете, если не скотами?

Тут и бабка Галя, как сова ночная, подключилась:

— Вместо большого, святого и чистого у вас получается полная ложь! Вы же только вид делаете, пытаетесь казаться, а не чувствуете, не живете! Добро, если оба друг другу врете, а если один врет, а другой — нет? Что тогда? И, самое главное, для чего вы врете, какую цель преследуете? Добро, если просто «трахнулись и разбежались», а если цель — другая? Стоит оно такого? Не будет ли подставы от этого?

В общем и целом, заклевали тогда Камиля. Ушел он от стариков обиженный да озадаченный. А наутро нас отправили не на склад гуманитарки, а сразу на раздачу, в самый старый в городе да больше всего разрушенный район. То есть как положено: учетчик, документы, запись, роспись, только раздаем-подаем еще и мы, а все это телевизионщики снимают.

Ну и случилась тут с Камилем оказия. Маленькая, тоненькая, как хворостинка, длинноволосая, черноглазая, так на пацана смотрела!.. Ну и дрогнуло у Камиля сердце. Чуть ли не прямо во время раздачи выпросил он у меня ключи от кабины — и с девицей на спальник. Я, конечно, носом покрутил, вслух неодобрение высказал, но ключи дал: он же напарник, да еще и молодой-зеленый, глупая кровь бурлит. Типа понял.

Проходит час, потом уже полтора, уже раздачу закончили — нет Камиля! Не случилось ли с пацаном чего? С трудом дотерпел, пока всё раздали, пока все телевизионщики слиняли, бегом в кабину — а там девка взахлеб рыдает на плече у Керимова!

Ну и Камиль ко мне: давай вывезем мимо пункта фильтрации? С каких это, спрашиваю, веников? А он мне такое восторженно-безумное, мол, документов нет, свидетелей нет, так меня любит, жить без нее не могу!

Сначала хотел я психануть: мол, ты вообще чем думаешь? Только вижу, он сейчас думать совсем не может. Ну то есть вообще зомбак безголовый, лишь в глазах огонь горит неугасимый.

Дай, говорю, подумаю. Ну и сам за прицеп — и звонить.

Кому звонить? Вольке, конечно. Ты разве кого другого знаешь, кто в такой момент способен помочь, не привлекая внимания?

Ну и как Волька сказал, так и сделал: подождал два часа, пока всех предупредили, девку — в опустевший прицеп, и вроде бы как и мимо всех пунктов фильтрации, сразу на Мангуш. А там уже Эмир с разведкой и МГБшниками ДНР мобильный патруль поставили — я-то ведь, по общему мнению, с Эмиром вообще не знаком, а с Волькой в контрах.

И вежливый такой дедушка лет шестидесяти очень галантно, доброжелательно и учтиво помог дамочке из прицепа вылезти, внимательно все выслушал, отпечатки пальцев незаметно снял, фото сделал. И это все как раз в то время, когда Синай с Камилем, выскочившим свою неожиданную любовь спасать, тоже внимательно и дотошно беседовал.

А через полчаса мы уже всё знали. И происхождение дамы — как Камиль крымчак, так и дама крымская татарка, — и военную специальность в ВСУ. Снайпер она, впрочем, ничего неожиданного, и звание целый капитан, и награды все, и участие в карательных операциях. По результатам она уже не рыдала и не улыбалась, а шипела змеей и кидаться пыталась, но в наручниках на целый взвод спецуры не больно покидаешься. Так что увезли Гюльнару прямо в Волноваху, в лагерь «Азова», в котором она и служила.

Камиль же попал как кур в ощип. Добрый дедушка Синай работал в паре с рексом МГБ. Только Синай строил из себя главного и доброго, а рекс вообще прикидывался обслуживающим персоналом — и злым. И вот напарник Синая, обидевшись на наглость Камиля, и вытащил. Вытащил, что Камиль и Гюльнара мало того что оба крымчаки, так еще и из одного тейпа, или как он у них называется. То есть родственники. И секс между родственниками… А вдобавок и Камиль, и Гюльнара в детстве в одной и той же религиозной школе при медресе учились, только Гюльнара закончила, когда Камиль поступил. И вообще это медресе вызывает множество вопросов у крымских властей.

Так что закрыли Камиля в КПЗ до выяснения, и мой тягач на штрафплощадку. И на допросы Камиля по два раза в день тягали, предлагая написать чистосердечку. Больше двух недель просидел он, пятнадцать суток. А мне Волька сразу же отдал ключи от своей «Панды», и я в тот же день домой, в Донецк.

И пошла работа с Камилем. Единственные, кто приезжал к нему с посещением, были дед Коля и бабка Галина, Галина Филипповна. И каждый раз, входя в камеру для посещений, начинали с «охальник и блудодей», переходили к «а как же тебя бросить, мы ж тебе сами напророчили», а Галина Филипповна каждый раз — «я твоя Пиковая Дама». А потом кормили. И шурпой казачьей, и долмой, и пирожками — им как раз электрическую духовку дальнобои оставили, а большой казан у них уже был. И, каждый раз, еда и посещения — под совестливую промывку мозгов. А я к нему из Донецка два раза муфтия, хазрата и имама Донбасса, привозил, Рината. Первый раз на Курбан-байрам, как раз когда их мусульманский пост закончился, тогда же Николай Фомич с Галиной Филипповной им шурпу привезли. А второй раз через неделю, поговорить о смысле жизни и закрепить результат.

Так что когда через пятнадцать суток за ним приехал Муха и Камиля выпустили, первым делом он, признаться, отмыл и обслужил мой тягач. А потом на этом тягаче поехал к своим благодетелям — к Николаю Фомичу и Галине Филипповне. И с ними — к их сыну, в госпиталь. А потом вместе с ними же — в храм, в главный мариупольский, Покрова Богородицы. А в Донецке сразу в мечеть, к главному муфтию.

И вот там вот, под мечетью, к нему попросилась на «подвези» ополченка в пикселе, офицер МГБ, между прочим. И бежал от нее Камиль, забыв не только закрыть дверь, но даже и выключить двигатель тягача. Бежал, выпучив глаза, ничего не видя, даже нас, которые в двадцати метрах стояли. Пробежал, чуть не толкнув Муху плечом и не останавливаясь. И потом, вечером, пришел ко мне каяться, мол, потерял тягач, оставил — а через два часа на месте не оказалось. Но врать не стал, все честно рассказал, потому я его успокоил, мол, люди — добрые, а тягач уже в парке.

А я Вольке проспорил. Он сразу сказал, что именно это и будет. Так что теперь у меня задача: или капремонт ходовки и двигателя его «Панды», или отыскать ему «Рено Клио». Желательно, года 2008-2009-го, не раньше. Сможешь мне помочь чем?

* * *

Я сразу напрягся: опять этот Волька, и опять он прав до, как женщина — после! А потом, еще раз вспомнив весь Димкин рассказ, вдруг расслабился. Ну или понял, что делать хорошие дела, а тем более подарки сразу двум своим друзьям, много приятнее и полезнее, чем дуться и обижаться. И сразу вспомнил, что моей жены Люськи подруга как раз недавно трепалась, как бы так продать свой «Рено Символ» 2009 года, потому что хочет купить китайский джип, а денег не хватает.

Но ведь «символ» — почти та же «клио», только не хэтчбэк, а седан, с багажником! В общем и целом, осталось узнать все расклады — и можно еще и жене, и ее подруге сделать приятное.

— Н-ну, клио не знаю, н-но й-если устроит с-седан — то же, но с б-багажником, постараюсь п-помочь!

И сам удивился, с чего это вдруг заикаться меньше стал!

Часть четвертая. Павка. Корчагин

1. Павка

Дверь не успела закрыться за моей спиной, и я услышал:

— Он псих, идиот или провокатор?

— Скорее первое. Но очень эффективный. Потому и ничего серьезного не поручаем. Только наблюдение, только сбор информации, тут ему нет равных…

«Блин, ну вот опять, в который раз… Я же вправду хотел как лучше!» — в ярости и на грани отчаянья шагнул в лифт. Единственный лифт в этом городе. Подумайте сами, на весь город — единственное здание с лифтом! Бывшая больница! В городе на «Ж» в области на «Г». Как же я его ненавижу! Впрочем, как и все переполненные ждунами новоприсоединенные территории…

Выскочил из лифта пулей. Забыв про трость в руке, прохромал через полутемный кондиционированный холл. Забыв, что хотел отдышаться в прохладе — бегом, только вперед. И вывалился прямиком в жару, в дико яркое солнце, парную влажность, удушающе горячий ветер и раздолбанный асфальт. И тут же ударил по ушам гудок в порту — полдень.

Ну и, конечно же, с разгону споткнулся в первой же яме на проезжей части — после травм и трость не всегда помогает. Грохнулся на колени. Прямо перед лихачащим жигулем-шестеркой. Но оба успели, он — объехать, я — подняться.

Разве что любезностями обменялись. Он меня обфафакал, я его обфакал: пока на четырех костях стоял, он тормозил с визгом резины по асфальту и одним длинным «фа» — тут я ему из коленно-локтевой факнул средним пальцем. Когда этот тормоз снялся с тормоза, выскочил из заноса и объезжал яму со мной, опирающимся на трость и встающим на одну ногу, он часто-часто фафакал, тут и я ему факанул от локтя. А потом он удирал от меня, не дотянувшегося тростью ему по багажнику, и фафакал что-то музыкальное — тут уж и я ему фак от локтя с тростью вместо пальца. И даже вдруг полегчало, хоть сбитые колени и болят.

Ладно. Вперед, только вперед — не бегом, но поторапливаясь, через клумбу между двумя полосами дороги — присесть? на эту лавочку? в пекло солнцепека? Я, наверное, псих, но ведь не настолько! Через встречку и на другой стороне спрятаться в потной прохладе, между тенью кустов кизила и тенью инжира, вместе с еще десятком ожидающих автобуса.

Стою, трость под копчик подсунул, опираюсь, то одну ногу расслабляю, то другую. Автобус ходит от нового микрорайона, построенного по местным меркам совсем недавно, в семидесятых прошлого века. И ходит до поселка рыбаков на самом кончике косы. Долгий маршрут, километров в тридцать. Дорогой, но безлошадным пешеходам без него никуда. Потому и окупается. Ехать мне всего остановки три, я бы и пешком прохромал, но не в такую же жару! Вот и стою, жду с такими же пешеходами, страдальцами и терпилами, как и я.

Стою, жду, дышу смесью пота с дешевыми духами торговки сушеной рыбой с огромными клунками — и самокопаюсь. Ну вот надо было мне опять завестись, и ведь отчего? Ну приехал новый куратор из Москвы. Ну, как всегда, под прикрытием — в роли энергетика. Ну захотел в прикрытии своем срубить бабла и попилить бюджет потихоньку, нарисовать и продать проект подключения офиса. Ну черезжопный, ну какое, блин, мое дело? Кто меня за язык дернул ляпнуть ему: «А Захарченко в ДНР за такое качество проекта и будущей работы стрелял в коленку»?!

А потом, когда попер высокий пафос «за бойцов и победу», кто меня в спину пинал про «живым нужен приказ наступать и беспилоты-камикадзе, а павшим уже не поможешь»? И потом вдруг из меня полилось про «вор на воре в оборонпроме». Этот-то ведь вообще по сравнению с оборонпромом ребенок, да он в сумме напилить из бюджета хотел меньше, чем разница цены комплектующих и готового большого ударного беспилота! За что я на него наехал? За то, что не может ноу-хау составлять 80 % цены БПЛА? А как же тогда компьютерные программы, все эти ходилки и стрелялки? Или за то, что куратор не такой, как мне бы хотелось? Псих ты, Павка, и вправду псих!

Нет, я-то, конечно, знаю, что нас, донецких, ценят прежде всего за бесстрашие. А как тут не станешь бесстрашным за время войны? Ведь всякого насмотрелся, за восемь-то лет непризнанности так набоялся, что отбоялся жизней на пять вперед, но… Но вот эта нетерпимость на грани ненависти к начальствующим — она у меня откуда? Может, это тоже страх? Преодоленный, сублимированный, но если вдруг начальник не такой, каким тебе хочется, то страх, что он тебя до цугундера или новой войны доведет?

Так псих или трус?..

А вот и автобус. И, как всегда, забитый. И, не разобравшись в этом сущностном вопросе, кто я, псих или трус, — вперед, только вперед! — брать автобус штурмом, вопреки искалеченной ноге и плохо слушающейся руке. И, как всегда, толчея только на ступеньках при входе: или карманники работают, или местные свою остановку проехать боятся?

Прорвался через толчею — трость хорошо помогает потные тела раздвигать — и остолбенел: прямо передо мной на боковой однушке такая дива! Сидит, глазками стреляет, хохочет, с кем-то по телефону разговаривает. Ну прямо из арабских сказок, из «Тысячи и одной ночи»!

Ведь все местные девицы как из одного штампа вышли: щечки пухлые, губки бантиком, глазки луп-луп-луп большие да глупые, ресницы пушистые, брови подведенные, груди от четвертого номера пышные, как белый хлеб из пекарни, юбчонка такая короткая, что две тугих розовых дыни полупопия видны при движении даже сверху спереди! А после первых же родов все это становится квашней, да и талия превращается в ямочки воспоминаний на щеках, переходящих в щиколотки!

А эта… Стройная, длинноногая, высокая грудь чуть в стороны, не больше второго номера, талия — одной ладонью обхвати, волосы ярко-рыжие, длинные, черные глаза миндалинами, нос тонкий и нервный, голос низкий и музыкальный — у меня аж дыхание перехватило, такая красавица! А она на своих колоннах-пружинках радостно вскакивает и мне так заботливо мурлычет: «Ну садитесь же, дедушка!»

И вот тут я обломался конкретно! Да, после правосучьего плена рано поседел, да, шрам от левого глаза до мочки правого уха через нос не украшает, но — дедушка?! Мне же только-только за тридцать пять завалило, до сорока еще дожить надо — какой я ей дедушка? Да я бы с такой красоткой еще бы так позажигал, чтоб долго, радостно и небесам завидно, но… но вот чую я спинным мозгом — смотрят на меня. Смотрят и ждут, что я проколюсь, что поступлю не по роли прикрытия. Ведь я-то тут, по всеобщему мнению, уже старикашка, старпер! Потому и бородка седая, и волосы длинные не стригу. И тросточка, хорошо, что не клюка…

Криво ухмыльнулся, поклонился: «Благодарствую, доченька, но мне сейчас же и выходить». И закопался, затолкался обратно в давку возле дверей, чтоб, не дай бог, она красной морды, да вспучившихся на ширинке штанов, да глаз моих ошалелых не увидела…

И почти выпал из автобуса на остановке. Улица Мира, одна из центральных улиц города. Идет от окраин и переходит в дорогу по косе, в улицу Азовскую. Коса-то, конечно, в Азовском море, но… но они тут все в прошлом были фанаты полка «Азов», твари продажные…

2. Рафик

Вышел из междугороднего двухэтажника на автовокзале, стоящем посреди огромного, как показалось, рынка. Ну это ж надо, автовокзал посреди рынка построить! Или сначала был автовокзал, а потом вокруг него рынок? «Все на продажу понеслось»? Так почему не разогнали, не облагородили, а узаконили? Тут до стоянки такси четыре дороги, в любую сторону, но через рынок все равно пройти, мы автобусом через него минут десять ехали…

О! Частник! Лихач на старой дребезжащей темно-красной шестерке, как это он под кирпич проехал на своем одоробле? Ну ладно, мне и зарплату по контракту, и по ранению выплаты, хоть и оставил большую часть жене с сынишкой и теще, но деньги-то есть. Как говорил начмед в госпитале, «езжайте в Жаботинск, и все внимание воде: если с сероводородом, то поверхностно и обмывать раны, если без — то внутрь, и в питье, и в еде; тем коса и уникальна, что ближе к городу вода мертвая, дальше от города — живая». Есть и адрес — бывший пансионат или санаторий, теперь располага и реабилитационный центр, там таких, как я, «ежиков с дырочкой в брюхе», говорят, очень быстро в строй возвращают. Договорились о цене — ух, для Донецка безумно дорого, но для меня сейчас подъемно — едем.

А я город рассматриваю. Дорог по большей части просто нет, яма на яме. Хотя местами уже начали делать, и два недлинных участка сделали хорошо. Большинство домов в один-два этажа, три уже редкость, как небоскреб, четырех-пятиэтажка — это уже госучреждения. Да, зелено, но, блин, так жарко, что и тень не спасает. Разве что в открытое окно сильный ветер срывает потоки воздуха, хоть чуть-чуть в тени остывшего.

А таксист разговорился. Он уже пенсионер, и вправду в прошлом таксист, а под кирпичи проезжает, потому что владеет домом рядом с автовокзалом. Что, прямо посреди рынка? А товар торговцам на ночь куда складывать прикажете? Так что, получается, и по ночам работаешь охранником? Ну не скажу, что работаю, но за охраняемый склад деньги беру. А проверят охрану? А как в склад, в подвал забраться, если сверху люка кровать, в которой я сплю? Потому и таксовать только к первому автобусу из ДНР, пока со склада товар передашь… Двойная выгода!

Вот под такие разговоры про коммерческую выгоду «и плевать на совесть и закон» выезжаем к большой пятиэтажке, построенной крестом. Неожиданное решение: в центре лифт и подъезды со всех четырех сторон. Первая мысль «нет, не правительственное здание, не в центре, значит, больница» оказалась верной наполовину: «Да, при Союзе строили больничку, но куда она такая большая для Жаботинска; при Януковиче разрезали пополам: те два крыла, что ближе к морю — больничка, два ближе к городу — бизнес-центр».

И вдруг с высокого крыльца бизнес-центра прямо под колеса выскакивает что-то невысокое, седое-бородатое, спотыкается и падает прямо перед нами, метрах в двадцати-тридцати. И таксист в ступоре: хоть скорость и невелика, но по тормозам дал резко, и нас на лысой резине несет прямо на придурка. Таксист просто нажал на клаксон, а придурок лицо поднимает и нам в лобовик тычет фак средним пальцем!

А я смотрю — узнаю и не узнаю одновременно. Ведь это же Павка, одноклассник мой! Он же погиб в самом начале СВО, кажется, в феврале! Как? Откуда? И почему такой постаревший? Может, родственник? Но ведь реакции его, лицо его, даже выражение лица такое же, когда он «нах» или «пох» орет! Мы же с ним в казачьих мотовойсках быстрого реагирования в шестнадцатом-семнадцатом служили, в одном блиндаже спали, он на своем желто-красном «Кавасаки» лихачил, как бог! Он же погиб?!

Не, никого негоже давить, даже если это Павка с того света вернулся: левой выворачиваю руль шохи, преодолевая сопротивление водилы, чтоб объехать. Ну и таксист сообразил, тормоз бросил, клаксон отпустил — выруливает, объезжаем. А я, проезжая мимо, позывной нашей ГБР морзянкой, «S S S», то есть три коротких, три коротких, три коротких. А Павка встает — я уже почему-то уверен, что это Павка, что он с того света — и фак от локтя! Ну понятно, почему я уверен — псих на драйве чисто Павкин! И, когда объехали, вспомнив «шахтерский стрит-рейс» и «красномаечников», профафакал «мы не старперы!», длинный, длинный, короткий, длинный и короткий. А таксист педаль газа в пол, а Павка за спиной по багажнику тростью, да не попал! Я обернулся, через заднее стекло смотрю, машу ему, а он трость в кулак, как средний палец, и от плеча нам вслед фак тростью! И даже плюнул! Слишком живой, подвижный для покойника… Мистика, что-то потустороннее! Аж мурашки по спине…

Смотрю на таксера — а он такой же, как я, то есть совсем охре… невменяемый!

— Да ты знаешь, кого ты сейчас обфафакал? Да мне же теперь совсем не жить! Да ведь это же если не шайтан, то колдун! Все, которые ему гадость готовили — все пострадали, кого посадили, кто разорился, кто уехал, а кто и сам погиб! Да он же теперь меня проклянет, мне по жизни удачи не будет!

Колдун, значит. Та-а-ак…

— И давно он здесь?

— Здесь? — пауза и недоверчивый взгляд на меня. — Да вот как война началась, еще до того, как сюда Россия вошла, он в больничке объявился. Говорят, шибко раненного его привезли…

Ага, в больничке. И мы сейчас мимо больнички едем… Раненого или убитого? И вода тут у них и живая, и мертвая… Но ведь ни позывного ГБР, ни красномаечниковских «мы не старперы» не помнит? Оживление? Зомби? Жуть какая… Но водилу-то нужно успокоить, а то мы прям сейчас приедем… В смысле доездимся, но совсем не туда, куда едем.

— Успокойся! Все будет норм, это одноклассник мой донецкий, Павка. Я думал, он погиб, а он выжил. А если так, то мы с ним все по-свойски порешаем. И вообще фафакал-то я — какие к тебе претензии? Ко мне — да, но откуда на тебя обиды?

— Так ты что, тоже муслим?

Я на правой пальцы крестом и наполовину соврал:

— Не столько правоверный, сколько татарин стопроцентный. Мама-то у меня езидка, из азербайджанских христиан, а папа-татарин — шахтер, ему после забоя настолько забить на все вопросы религии было…

А водитель не унимается:

— Бисмилляхир!

Отвечаю вопросом — мол, ты это хочешь услышать?

— Рахмаанир-рахиим?

— Селям алейкум, брат!

— Ва-аллейкум ассалям…

— Керим! — и руку протягивает.

— Рафаил! — представляюсь и руку пожимаю.

— Ты меня успокаиваешь, брат. Что, все действительно будет хорошо?

— Не волнуйся, все будет по воле Аллаха и ко всеобщей славе Его!

Помолчали.

— Ты как к нам, зачем?

— Вот, после ранения, лечиться еду, на реабилитацию.

— То есть, как и этот, в больничку?

— Да, лечиться, но нет, не в больничку. В санаторий или пансионат…

— Санаторий — это где?

— Увидишь, брат, туда едем.

— И много там таких, как ты?

— Увидишь, брат! Там все долечиваются после фронта, после ранений…

И тут его прорвало. Он так многословно каялся и признавался, что, мол, заранее знал и ненавидел всю укропскую власть, а все те гадости, которые бандеровцы творили, так жестоко терпел, что даже спать нормально не мог, да! Врал, конечно, но так вдохновенно, что я бы и заслушался, и поверил бы, если бы не грызла одна мысль… Восемь лет! Ты восемь лет терпел, говоришь, даже спать не мог, а наши в Донбассе? Спать не могли или жить? Да и не терпел ты, если по-честному, ты свои дела варил. Вон, дом на рынке, склад, разрешение на проезд под кирпич! А хотя… Ты же не мне сейчас врешь, ты же самому себе, самооправдываешься! Тебе же самого себя, мелочного, грязно-торгового да трусливого, стыдно! Стыдно того, как ты живешь, как ты жил все эти годы войны, потому-то ты сам себя и обеляешь. В чьих глазах? Явно не в моих, ты меня первый раз видишь и, может, в последний. Потому ври, оправдывайся, только помни этот стыд, становись лучше, чем ты был, по слову своему, чтоб больше никогда ты не стал такой же укропской эгоцентричной тварью, чтоб именно с тобой такого никогда больше не повторилось… Твои слова — да Богу в уши!

Остановились — наверное, приехали. Только мотор не глушит. Отдышался таксист, зажмурился — и как в омут головой:

— Не сердись, брат, я с тебя денег взять не могу, я неправ перед тобой! Я тебя длинной дорогой вез, а можно было в два раза короче. Я с тебя двойной тариф на длинную дорогу насчитал, а можно было в четыре раза меньше. Я не могу с брата по вере дурные деньги брать, а недурные я не заработал, я же, как шайтан, обмануть тебя хотел.

И с криком:

— Ты ведь почти муджахид, ты за свободу мою и веру свою кровь проливал, ранен, а я кто? Я, как паршивый шакал, тебя обмануть хотел. Хвала Аллаху, что до греха не допустил! Спасибо, брат по вере, что глаза мне открыл! Только от колдуна, одноклассника своего, защити меня, да?

А я сижу и только рот, как рыба на песке, разеваю, ничего сказать не могу.

3. Павка

Да, не доехал я до своей остановки, но с такой красной рожей, как у меня сейчас, правильнее в жару пешком, чем в автобусе с такими, хм, попутчицами. И не важно, псих или трус, хотя действительно боюсь, но только того, что вдруг я этой девицы испугался. Иду по центральной разделительной прямо через самый центр города.

Тут тень. В тени столики бесконечных кафе, кофеен, лимонадниц, шавермичниц, блинных, закусочных, сувенирных, цветочных, рыбных, мясо-молочных. И толпы народу навстречу. И каждые двадцать-тридцать метров арки. То из кирпича, то из металлопрофиля, то из труб, а то и деревья ветками сплели, и получилась арка. По ночам ленты светодиодные светятся. Приезжие в эту жару активно пьют мохито — когда ветер с моря, слюна во рту становится соленой, сладкий мохито лучше всего эту соль снимает. Опытные пьют лимонад — после мохито потом еще сильнее хочется пить, да и мята на сердце влияет, давление снижает. Местные не пьют ни лимонад, ни мохито; местные смотрят на всех «газировщиков» свысока и пьют кофе. Чаще с молоком, но без сахара.

Мне вроде как по прикрытию и статусу положено быть «лимонадником», уже достаточно давно я здесь, но все же не местный. И я так ненавижу сладкую газировку, что пью кофе. Черный американо с сахаром — чтоб не претендовать на исключительные права «капучино со сливками без сахара» местных. Я «почти» местный, я появился в этом городишке еще до войск РФ. Я тут лечился после того, как попал к правосучкам… Попал из-за того, что спасал деда Васю…

Да, меня тогда почти подловили. Но я-то ведь помню уроки того, кто вдруг оказался Волькой: хочешь выжить — удивляй. Поступай так, чтоб от тебя этого и ждать не могли. Я отцу позвонил, объяснил, вот он и успел заявить о похищении. Меня, вместе с машиной, неизвестными. А я потом еще два часа чудил, хоть наручники на одной ноге и левой руке сразу застегнул. А когда уже сдал деда Васю Вольке — машину на таран разогнал, наручники дозастегнул и из машины рыбкой.

Нет, конечно, не поверили; если шрам на роже от падения, то руку и ногу именно правосучки изуродовали. Но деваться им было некуда: заявление есть, причем из Киева, от уважаемого бизнесмена-отца. И я в наручниках. И на своем стою: захотел подвезти — по голове ударили, что-то вкололи, очнулся в наручниках, дождался, пока дверь открылась, и выпал. Месяц мурыжили, но отпустили: отец на все рычаги надавил…

Эх, отец-отец… Нету уже его. Ни его, ни брата. Мама еще до войны умерла. А их убили. Судя по всему, те же правосуки. Когда они в Турцию на бизнес-сейшен лететь собрались. Конечно, из укропского дурдома удрать, но ведь намерение недоказуемо? Вот и грохнули обоих. А я, подлец и придурок, их не ценил…

Час дня. Сижу в кофейне у Аньки Рафайлович, в «Анка-Ра», спиной к горотделу полиции, как раз на стыке трех улиц: Мира, Центральной и Храмовой. Точнее, Храмового спуска. К морю. К большому разросшемуся отелю «Мореман». Пью свой черный с сахаром и наблюдаю распределение связей. Кто, как всегда, в своем кругу, со своими общается, кто вдруг от своего круга откололся. А кто и общается с «чужими» кругами. Городишко ведь маленький, до войны тут всего-то тысяч пятнадцать жило. Да, за восемь лет войны до семнадцати дотянулись, но ведь как началась СВО — самые откровенные укропы и сдрыснули. То есть опять двенадцать-пятнадцать тысяч. Если бы не приезжие да беженцы от укропской оккупации и обстрелов, местные бы вообще всех в лицо и по именам знали. А теперь жителей раза в два больше, чем до войны. И под ширмой из неместных да понаехавших то, что тут все всех знают как минимум в лицо, размывается, прячется.

Сегодня ничего интересного, все, как и предполагалось. Взяла таможня турецкого контрабаса, который из Турции (!) через два моря сюда китайский (!) ширпотреб возил. Как будто в Турции своего ширпотреба нет! Ну и, ожидаемо, не столько торговцев тряпками, сколько всех наркобаронов залихорадило — а я ведь предупреждал, что таможня мух ловит, что палево пропускает! И если не нашли наркоту, а здесь «О! Крестный!» и жаркие объятья бригадира портовых ремонтников с управляющим СТО таксистов, главных местных барыг наркоты — значит, очень плохо искали!

Зато…

Зато это несравненный кайф — наблюдать, как формируются и курсируют слухи и сплетни. Тут ведь неформальный центр всего подпольного бизнеса города. Такой себе курултай всех тех, кто, если «не здесь», с удовольствием порвет глотку каждому из сидящих рядом. Конечно, чаще всего в сфере бизнеса, а не реально, но… Как там, «от любви до ненависти один шаг»? А от бизнеса до уголовки? А если слухи и сплетни — прежде всего оружие в бизнесе, как в информвойне? Да-да, в этом случае любая мелочь и незначащая подробность приобретают прямо-таки мистический смысл. Например?

Ну, например, выезжал нынче на УАЗике из управы суровый и злой правдолюб, майор полиции Лиховод Артем Никитич, следак по особо важным, а дорогу перебегала беременная сука дворовая. Ну и, пропуская собаку, тормознул сыскарь так резко, что УАЗ заглох. Ну че, бывает! Но вслед за сучкой перед этим чудом автопрома («А у нас теперь УАЗ, а у вас? И у нас, такая боль, и у нас…») успела прошмыгнуть еще одна, Амалия Карловна. Официально — главная торговка разнообразными цветами, неофициально — бутлегер со стажем и большими производственными мощностями; там же, в теплицах с цветами.

Ну и то, что «Никитич Карловну пропустил, это неспроста!» — так теперь обиженный на полицию Мелахман, хозяин гостиничного комплекса «Мореман» и по совместительству тоже торговец всем паленым, в том числе контрафактным алкоголем, готовит своих абреков к налету на цветочные рынки. Готовит, но очень боится, что «от ментов прилетит». Потому думает, как бы так бы споить да травануть контрафактом все управление полиции. С каким праздником поздравить так, чтоб и непьющие выпили? А все стрелки — на Амалию Карловну, мол, алкоголь — ее! Это с учетом того, что на новоприсоединенных территориях полный и жесткий сухой закон. Конкретно здесь — даже без пива.

Полтретьего. Пора. Самая жара, самое сонное для бизнеса время — даже решалы с деловарами расползаются из кафешки в кондиционированные берлоги. Вот и мне по прикрытию нужно быть жлобом и крохобором. Служба. А что делать, если местные даже слухами со сплетнями с «приезжей властью» не делятся? Вот и приходится мне, только мне, который, хоть и не местный, но уже «давний» и «не власть». Встаю, оставляю щедрые чаевые — и неспешно по Храмовому спуску мимо бывшего монастыря, мимо отельного комплекса «Мореман» хромаю в сторону бывшего ресторана «Золотая рыбка». Потому как в дневную жару там самые низкие цены.

Когда-то это был очень громкий и пафосный ресторан на стыке порта, вокзала и городского пляжа. Когда-то тут живая музыка играла с полудня до пяти утра. Когда-то стоянка возле ресторана была забита такими машинами, что продай их за полцены — и полк пехоты может до старости не работать, ни в чем себе не отказывая. А потом началась СВО. И все уважаемые постоянные клиенты из города сдрыснули.

И перешел гордый ресторан в ситуацию «аренда офисов и помещений». Помилуй бог, какая аренда? Где, в кабаке? Аренда кухни? Подвалов и складов? Или залов ресторана — отдельно бара, отдельно трех обеденных, отдельно банкетного и почти сотни кабинетов поштучно? Так что нынче «Золотая рыбка», в просторечии «Зрыбка» — уже не кабак, а просто крышка. Для обналички. Но крышка, а не крыша, потому как крышует уже «Зрыбку» все тот же Мелахман, вон его «Мореман» на склоне горы прямо над «Зрыбкой» нависает.

Тут даже благотворительный фонд помещение арендует, если верить вывеске. Но самая главная «благотворительность» в «Зрыбке» — девки. Да-да, обычные девки, шлюхи, падлы, гулящие, шалавы, сучки, ляди, продажные, то есть проститутки! Но, судя по всему, этот бизнес со стажем; вроде бы как изначально это был эстрадно-танцевальный коллектив «Зрыбки», вот и посейчас каждая из девок по документам — если не певица, то танцовщица, прям как в Китае древнем. Да почти иллюзионистки — такие фокусы вытворяют с причиндалами клиентов!

Есть и у меня в «Зрыбке» пассия. Ну как, пассия, если по прикрытию положена, то почему бы и нет? Я же жмот, инвалид и извращенец, верно? Вот потому-то моя пассия на полторы головы выше меня (типа, комплекс низкого роста компенсирую), смотрится сущей девочкой, нимфеткой, ее выдают за шестнадцатилетнюю (по личному делу от того же Никитича, она моя ровесница, тридцать пять), танцовщица и наркоманка со стажем. По документам сейчас Гюльнара Сафиева (на самом деле Карина, дочь известного крымского каталы, шулера Ашота Залкинда и местной скупщицы краденого, Софии Салтанович), я ее зову Гупик, по полицейскому личному делу кликуха Султанка, ведь мама была Султанша.

Личное дело в полиции потому, что была она осведомительницей. Попросту говоря, стучала. Выбора у нее не было — сидела на тяжелых опиатах, кололась в вену под коленкой, чтобы на руках «шахты» не светить. Потом, уже во время этой войны, в «Зрыбке» подобрали, пересадили на кокаин. И стала Султанка очень популярной среди девиц «Зрыбки», особенно в связи с тем, что нимфетка оказалась еще и нимфоманкой. Ее оргазмы славились бурной продолжительностью, что подстегивало сильный сальный интерес среди клиентов и извращенцев. К слову, меня зауважали и приняли «за своего» только после «подвигов с Гупиком». Но все дело в том…

Все дело в том, что бывших героиновых наркоманов не бывает. Что героиновая зависимость, даже и забитая кокаиновой, все равно присутствует. Кровь как будто помнит и ждет опия, хочет обмануться. И если к опиатам добавить барбитуратов, то девяносто процентов «сыворотки правды» в крови уже есть. Осталось только подстегнуть эмоциональную компоненту, причем желательно — в сторону удовольствия и доверия. И все тайное станет явным. Например, окунуть анальный и/или вагинальный вибратор в мефедрон…

Подло? Да. Гадко? Да. Но дело-то нужно делать, даже если местные стучать не хотят… Иду, злюсь на себя и на нее, и сам себя же накручиваю. Потому что я к ней всегда такой прихожу, злой и взвинченный.

— Ну где эта сучка драная? Сволочь длинная худая где? — достаю из ячейки камеры хранения дипломат со своими «причиндалами»: вибраторы, презервативы, смазки.

— Вы о ком? Вам Гюльнару? — на ресепшене новая девка, перепуганно глазами лупает.

— Ее, Гупика разнатянутого! Бегом сюда!

— Гы… Минуточку! — да, не любят Султанку подруги-сотрудницы-конкурентки!

— Здравствуй, мой витязь, здравствуй, мой повелитель, мой падишах!

Появилась, улыбается, аж светится своими медово-желтыми глазами. Длинная, худющая, бедер почти нет, талия только намечена, груди первого размера, над головой высокий куколь темно-каштановых волос. Она что, всех так встречает, или и вправду в меня влюбилась? Я как раз оплачивал аренду игрового зала — отдельного кабинета — банковской картой («Что вы! Никакой налички, мы же официальное, почти бюджетное предприятие! Только безнал, только карта!»). Скосил глаза, а из-за портьеры еще с десяток девичьих лиц разной степени потасканности выглядывают — учатся? завидуют? Бог весть, но сплетничать и издеваться точно будут.

Скорчил недовольную рожу, молча кивнул ей на свой дипломат с «причиндалами», молча прохромал мимо портьеры с девками, а Гупик с дипломатом покорно шла сзади, умерив шаг своих длинных ног под мои хромые коротышки. А за спиной язвительный «хех» и завистливые вздохи…

4. Сула

Нахрен мову! Нет, конечно, «Жаботинськ менi не до сподоби» очень музыкально, певуче звучит. Но не передает степень моего отвращения к этой провинции, заштатной селухе, только-только переставшей гадить под обеденный стол и таки загнавшей часть своих свиней в свинарник, но вдруг возомнившей себя региональной столицей! Центропупность местечковая пафосная просто бесит! Тут только по-русски: «нахрен мову», «нахрен Жаботинск»! Даже с паскудой Бродским соглашусь, если про Жаботинск: «лучший вид на этот город, если сесть в бомбардировщик»! С каким бы удовольствием я бы вошла сюда со своим тербатом «Санта-Мария»! Я бы вот тут вот, на месте их любимой кафешки «Анка-Ра», виселицы поставила. И прямо здесь, возле общего забора с полицией, между кустов жасмина и мальвы, столы с нацпатриотичным судом. И вешала бы, на каждой из их любимых арок и арочек, гроздьями! У-у-у, твари продажные! Как только запахло деньгами и едой, компенсации и гуманитарку получать, так сразу за паспортами к русне побежали! И каждый второй, если не первый, теперь зрадныки, с москальскими паспортами наших ждут! Ждут, надеясь, что все по-старому будет. Что по-прежнему будут воровать, воровать и делиться, чтоб с ними ничего не было! Вот и сделать им в будущем полное «ни-че-го» от слова «вообще»!

Но не могу, права не имею. Партийное задание, глубокое внедрение. Вот мы под внедрение тут уже полтора месяца и топчемся. Всеми остатками плутонга, двумя неполными сквадами! Вот, Старый вроде выход нашел, вспомнил. Вот тот татарчонок… Я его личное дело смотрела, он ведь по возрасту всего на два года старше меня, сейчас кривой да хромой, — они ведь его в свое время за сепара приняли, даже пытали, вот он и окривел, и захромал. Потом, правда, выпустить пришлось, из Киева надавили. А он ведь тут еще с наших времен остался! Остался-остался, подлечился и вроде неплохо устроился — живет, паскуда!

Вот через кого натурализоваться нужно, он ведь из Киева крышу имел! Вот за Киев его и поймать и за яйца подвесить, падлу! И, гад, ведь на меня — и не клюет! Уж как я ему глазки строила, как его в автобусе кадрила, да на мою «пружинку вставания со смехом» полурота британских сасовцев вся завелась, даже геи с лесби, а он, гад, взял и сбежал! С бешеным стояком — но сбежал же! И мне вместе со Старым пришлось плестись вслед за ним по самому солнцепеку. И в кафешку, и сюда, в бордель.

Зато мы теперь знаем, где местные деловары свои дела варят — там, в «Анка-Ра»! Даже пропащий контакт с позывным Морячок здесь нашелся! Подумать только, обычная стекляшка рядом с забором полиции… Что, самая густая тень под лампой? Раньше вместо него было интернет-кафе на почте — кажется, «Коннект», а теперь тут все по-другому. И тут все они, все фигуранты, кого мы искали и найти не могли! Теперь если не татарчонка, то все равно здесь кого-нибудь зацепим!

А сейчас он приперся… в бордель! Мы сами не знали куда. Ведь там, под горой, на прибрежье тоже вкусных объектов море. В самую жарюку вслед за паскудником ползли, прятались, он в «Золотую рыбку» — мы в забегаловку напротив. Ведь странно же, из одного жрального заведения в другое такое же — зачем, почему? Но минут через десять, заглушая музыку, услышали из окон женские стоны, сначала редкие, а потом такие частые и долгие охи и крики, что… что никаких сомнений, зачем он там, не осталось. Тут и девки гулящие из бывшего кабака выползли, и сюда же. Я за столиком в углу, одним из трех. Они сначала сели за тот, что в другом углу, тут и Старый у барной стойки к ним поближе сдвинулся — так паршивки тут же пересели за средний, от Старого подальше! Ну и после такого уже я ушки на макушке держала, не столько мохито хлебала, сколько вслушивалась.

— Ой, девки, слышите, как Гулька орет! А ведь он такой страшный, мелкий, хромой, рука плохо гнется, а еще и шрам через всю рожу!

— Ага, а знаете, как его Фарид называет? Колдун! Самый настоящий колдун татарский!

— Ой, а она! Страшная, как моя смерть — смотреть не на что, еще и старая! Наша Гулька ведьма не меньше, чем он колдун!

— Ага-ага, худая, как таранка, длинная, как стерлядь. Вся высушенная, ни кожи, ни рожи, ни фигуры, ни талии, кожа как клеенка прошлогодняя, а вот ей он такой и достался!

— Но как он ее трахает, девки, как трахает!..

— Та вона ж стара! А як було ранiше, як вона танцювала, як танцювала!..

— Ага, а теперь на сцену плеткой не загонишь, все разговоры про «мой ненаглядный, мой господин»…

— И каждый раз с ним орет, и как орет! Целый час орет!..

— Скажешь, час! Да я прошлый раз троих успела, а она все под ним под одним орет! Часа полтора, не меньше!

Постой, думаю, так что, этот шпендрик татарский вдруг весь из себя гигант секса? По полтора часа шпилит какую-то таранку сушеную? А на меня внимания ноль? Как?! Я — и ему не до сподобы?! Ну не просто обидно, но даже и заело где-то! На часы — а они там уже минут сорок пять! Уже сорок пять минут какая-то Гулька под моим татарчонком от удовольствия орет! Такое зло взяло!..

А девки не унимаются:

— А ведь он, девоньки, ей ни одного подарка не сделал! Уже больше года ходит — и хоть бы колечко или брошку какую дешевую подарил!

— Вона менi «не за подарки я в него влюбилась, а за удовольствие»! Й так зверхньо на мене дивиться, як камаз на павука чи таракана!

— А он-то, он-то, козел, ее еще и прилюдно обзывает! Вон, только сегодня — и сучкой драной, и сволочью длинной худой, и рыбой разнатянутой!

— Ну, «рыбками» нас тут все по городу называют, а он ее гупиком! Гупиком! Знаете такую аквариумную мелочь?

— Да сам вiн «мэлочь» пагана, злюча та дурна!

— Ой, девки, наша Гулька, если всерьез, не лучше!

— Во-во, обое рябое!

Вот тут я и поняла, что я не я, Сабина, буду, если этого козлину недобитого, этого гаденыша жлобского в свою койку не уложу! И будет он, вонючка, звать меня тихо и ласково и будет каждое мое слово ловить, как музыку, как приказ! И, как миленький, подарки носить будет каждый день! И все через него сделаем — и легализуемся, и приказ выполним, и захват трассы, и победим! Ведь он меня в лучших моих умениях, умениях влюблять и быть любимой, обидел! Никуда ему теперь от меня не деться, бо то не я, Сабина, буду, если он от меня опять сбежит!

5. Павка

Я тщательно отмывался в душе — каждый раз после Гупика не могу без душа. Хоть и вроде незачем, хоть и вода тут, в нижней части города, сероводородом воняет, как из нужника, но… но так гадко, противно и стыдно, что не могу. Как вспомню, как она кристаллы соли-мяу с презерватива слизывала, так аж передергивает… Как будто грехи с себя смываю, а Гупик все еще голосит и сквиртует от оргазма.

Моюсь и обдумываю, группирую сплетни, от Гупика услышанные. Если по месту… Что получается? Главный скупщик всей браконьерской рыбы из села Рыбачка в пяти километрах от Жаботинска переезжает в город. Очень задорого дом покупает, да, тоже на берегу, и из Рыбачки все ценное вывозит. И атаманы браконьерских артелей тоже в город подались, жилье, что и так дороже, чем в Москве или Крыму, почти в два раза в цене взлетело. А вдобавок… А вдобавок и главный игрушко-канцелярский торговец — пять магазинов игрушек, три магазина канцелярии, два книжных магазина, вдобавок крупнейший в Жаботинске валютный меняла — всю свою склад-базу из Рыбачки по разным местам в районе разбрасывает. В Азовке два пустующих дома купил, в Червонце в развалинах МТС старый аккумуляторный сарай взял в аренду, по самому Жаботинску все, что можно использовать как склад… Такое впечатление, что из Рыбачки бегут.

А что может заставить очень богатых и беззаконных бежать из привычного, подготовленного и обустроенного логова? Причем не просто бежать, а вывозить с собой «нажитое непосильным трудом» за гранью закона? Только угроза это имущество потерять, так?

Потерять имущество можно по трем причинам… Боже, ну до чего вонючая вода!.. Так вот, по трем. Или наезд силовиков-проверяющих, что маловероятно, Никитич бы предупредил, а не знать он бы не мог. Или бандитская разборка. Или атака укропов. То есть, в любом случае, если они прячут майно — это результат инсайдерской информации. А кому бы сливали инсайд? Нет, вернее, не так: чтобы получить инсайд от угрожающих, нужно быть этим угрожающим «чуточку своими». Еще точнее: угроза должна быть не им напрямую, но вот чтобы не смогли пострадать случайно под горячую руку… Вот-вот! Значит, угроза не им, не бандюкам беззаконным, но тогда кому? Кто и кому может угрожать в Рыбачке, но не бандюкам?

А кто или что у нас еще есть в Рыбачке? Прачечный комбинат? Кухонно-кондитерская? Пекарня? Продуктовые склады? Мясопереработка с коптильней? Нет, все не то, это большие предприятия, но не единственные в области. Тогда что еще? Бывший рыбоконсервный завод, задействованный как рембаза и склад бронетехники? Железнодорожная станция? Транзитная подстанция мобильной связи? А вот это все ведь уже стратегические объекты, Павка!

Так… Что — понятно: стратегические объекты. Но тогда понятно и кто: силовики-проверялы на территории своей страны войнушку не устроят, бандюкам-конкурентам все эти стратегические объекты интерес могут представлять лишь как собственность, причем своя, а если надежды нет никакой, то и нафиг. Остается…

Остаются враги, укропы. Ну, от Рыбачки до линии фронта километров сто пятьдесят… С гаком! Значит, что? Значит, или налет бомбардировочной авиации, или обстрел. Скорее всего, ракетами. Они ж на такую дальность дорогущие, миллиона по два долларов минимум — что будет целью? Рембаза бронетехники? Железнодорожная станция? Вряд ли транзитка мобильной связи… Думать надо.

А если по месту… В Жаботинске передрались участники государственного тендера на постройку дороги и моста. Есть у местного губернатора шальная идея — по косе дорогу построить. Большую, красивую, как Таврида. И чтоб в конце ее — мост. Прямо на Крымский полуостров. То бишь прямо не получится, но через острова — почему нет. Большой такой, аналог Крымского моста, только с косы. И проезд сделать платным. Вот об этом и был тендер.

А передрались участники, когда общая стоимость работ оказалась… Да-да, не поверите, ниже цены материалов! Почти в два раза! И тут же всеми участниками тендера заинтересовалась прокуратура: а как это может быть — боже, да какая же вонючая вода! — если не в связи с тем, что деньги собираются из бюджета взять, а дорогу с мостом — не строить? Это как же они с паршивой овцы, то есть с государства, хоть чего-то урвать спешат! Почему? А теперь фигушки, теперь тендер прикрыт, и они между собой ищут, кто же так задемпинговал, что всех попалил…

А ведь это тоже показательно! Распил бюджета — привычная игра строителей с чинушами, но вот чтоб так внаглую хапнуть… То есть нужно срочно выяснить, где база стройматериалов — не в Рыбачке ли? Они рассчитывали, что разбомбят базу или что укры придут аж сюда, в город, и строить не придется?

И только тут услышал, что Гупик уже не стонет, а говорит:

— Павлик!.. Ах, Паша-Паша, любимый, что же ты со мной делаешь?.. Ты же… Ты же для меня стал как наркотик, я же уже не могу без тебя! Ты же меня совсем не знаешь, и я тебя тоже, но я же жду тебя, каждый день жду, как солнышко ясное утром, Пашенька!..

С языка чуть не сорвалось «почему как». Но стало так стыдно, гадко и противно от самого себя, что я, не вытираясь, впрыгнул в свою одежду и, как ошпаренный, выскочил из кондиционированного номера с вонючей водой на летнюю послеобеденную жару. В ненавистном городишке воняло гораздо меньше, чем под освежающим душем в «Зрыбке»…

6. Сула

И тут он выскочил из «Золотой рыбки»: волосы мокрые, серо-зеленая майка к спине прилипла, серые штанишки хлопковые мокрыми пятнами, сандалеты на босу ногу, из заднего кармана носки торчат — он что, ее прямо в одежде и шпилил? Выскочил и сразу к таксисту. Тот минут пять назад клиента сюда же привез, но стоял, ждал. О чем-то очень бурно совещались, видно, цену согласовывали, потом татарчонок в машину прыг — и старенький «Гольф» рванул вверх по улице, как ужаленный. Старый сразу вслед за ним да бегом по улице рыскать. Да вот хрен в этом Жаботинске такси так сразу найдешь, если нужно!

Я скептически глянула на побратима и решила завернуть в бывший кабак. Благо, девка все еще постанывала, было слышно, куда идти. Просто на всякий случай, чтоб понять, что же этот гад там, падла, делал. Нет, что бабу шпилил — то ясно, а кроме? Очень кстати и девки свой кофе со льдом допили, засобирались обратно.

В общем и целом, нашла где просочиться: девки через черный ход с охраной, а через два окна на том же первом этаже форточка открыта. И окно без решетки. Вот я в ту форточку и просочилась. Оказалось, в сортир. Судя по писсуарам на стене, в мужской. Выглянула — рядом с кухней, хорошо, что нерабочей. И, разувшись, аккуратненько по стеночке, по некрашеной, а значит, служебной лестнице — наверх, на звуки.

Вот и крыло с кабинетами. Бесшумно и медленно крадусь на звук, от идущих по коридору прячусь за портьеры. Вот и кабинет, откуда звуки. Вжалась в дверной проем, задницей нажала ручку двери — открыто. Так вот и вошла в комнату, соскользнув с двери. Так же, спиной прикрыла двери, подперла каблуком туфельки. Открытая дверь в сортир, высокий порог, за ним еще ступенька, как подиум. Бойлер над унитазом, а на полу, перед унитазом — лужа воды. И сверху душевая лейка — у них что, душ с сортиром совмещен? И две темно-кремовые портьеры, а из-за них — затихающие стоны.

Осторожно придавила край портьеры, быстро глянула в щелочку на все еще постанывающую на взбитой пене простыней девку — и обомлела. Потом вернулась назад, закрыла входную дверь на замок, обулась, вошла в комнату, пододвинула стул, села рядом с кроватью. Закурила. Дождалась, пока девка сфокусировала взгляд на мне, и поздоровалась:

— Ну здравствуй, старшая сестричка Каринка! Вот уж не ждала, не гадала тебя увидеть. Особенно здесь…

7. Павка

Автопарк бывшего маслосырзавода сейчас в городе популярное место. И не только потому, что это единственная точка, где все остальные автомастерские запчасти берут. Дело в том, что здесь восстанавливают любую технику. Все лучшие местные специалисты по автоделу тут сейчас работают, и издалека едут тоже. Просто сейчас это автопарк военно-гражданской администрации.

Никаких вопросов у таксиста, зачем мне сюда ехать, не возникло. А когда «тройной тариф» и «да заплачу я за твоего клиента тоже, поехали», то все, что его интересовало — что, точку накрыли? Всем свои машины забирать срочно? Успокоил: мол, на мою запчасти прибыли, но нужно успеть у чиновников перекупить. Под таким соусом минут за пять долетели, если бы хотел, успел бы к «Зрыбке» еще и своего клиента забрать.

А в автопарке мне нужен был всего один человек. Учетчик. Старенький дедушка, сидящий в своей каптерке с чайником и стаканом в подстаканнике, в старой форме охранника, в «дубке». Илья Дмитриевич, Митрич. Есаул казачьей национальной гвардии есаульской службы. Службы безопасности казачьего округа. Второй есаул, по разведке. Первый есаул всегда по внутренней безопасности, бывает еще и третий, по контрразведке. Действующий. Под прикрытием, конечно, роли учетчика. Хотя в военно-гражданской администрации его ценят, любят и берегут именно как учетчика. Вон, целый кондёр на каптерку повесили, премии выплатили, зарплату подняли, двух помощниц на выданье в штат определили, домик рядом с автопарком выделили, сейчас обещают помочь с приватизацией. А о том, что у подполковника в запасе Митрича в Донецке жена, трое детей и уже семеро внуков, и у всех детей по квартире, и у них с женой дом и дача, местным невдомек. Другое дело, что дача на линии фронта, а квартиру осколками секло, но чьему жилью в Донецке от укропов не доставалось…

Митрич, как всегда, сдвинув очки на шнурке на лоб, гонял чаи. Я, по легенде поставивший свой бусик на «ремонт» в автопарк, осторожно поскребся сбоку и протянул в окошко руку с пачкой пакетированного бергамотового чая. Как положено по инструкции, нужный угол замят, а целлофан в нужном месте надорван. И пароль «приятного времяпровождения с чаем и графом» сказал, не показывая свою морду в оконце каптерки (все равно на мониторах системы видеонаблюдения и так все видно). Отзыв «ну если граф такой седой, как я, то заходи» услышал вместе с щелчком электронного замка, а Митрич закрыл окно каптерки фанеркой изнутри.

Вошел — и мы обнялись. Терпеть не могу этой казачьей привычки, чуть что — обниматься. Но с Митричем, когда от него исходит неподдельная радость тебя видеть, еще с фронта в ЛНР, обниматься — одно удовольствие. Но — сразу к делу. Митрич сделал телевизор с футболом погромче, а я выложил все, что надумал. Митрич тут же вызвал на экран карту Рыбачки, и мы заспорили о том, что же может быть целью ракетного удара укропов.

— Смотри, Павка. ПВО работает неплохо. Забить массированной атакой, конечно, можно, но и в этом случае пролетит одна, три, максимум пять ракет. Что может быть такой целью, чтобы даже две-три ракеты заставили отселяться из этих районов?

На экране засветились известные места дислокации браконьеров, игрушко-канцелярские склады, точки валютных менял и скупщиков рыбы и краденого.

— Вот, в центре — желдор!

— В том-то и дело, что это станция, а тупики, отстойники и запасные пути — они вот, сбоку, рядом с частным сектором! Ведь нет же никакого смысла влупить по частному сектору? Пожар, конечно, будет, но не такой большой, чтоб на их хазы с малинами перекинулся! Сама станция пассажирская? Бред, тут большие поезда не останавливаются!

— А может, расчет на ветер? Конец лета, начало осени, ветра тут о-го-го, если ветром понесет, тогда всем ой!

— Добре, накладываем карту ветров… Смотри, если по желдор, то ветром понесет как раз в сторону порта. Маловероятно, это им подгадать нужно, когда состав с топливом через Рыбачку проходить будет, но допустим. А в порту что?

— А в порту свои баки с топливом, с солярой!

— Правильно! И если рванут эти баки, тогда понесет… тогда понесет вот сюда! То есть браконьерских хаз и малин вместе со складами не станет точно. Валютчик-игрушечник, правда, вроде не при делах, но вдруг он того, тоже за компанию перепугался?

— Митрич, а путины осенней у нас не предвидится?

— Хор-ро-ший вопрос!.. В начале осени, если верить справочнику, нет, а вот в середине — да!

— А топливо к путине завозить будут когда?

— Правильно! Вот и решили мы эту загадку, Павка! Значит, ПВОшников предупреждаем, чтобы перенацелить на защиту порта. А топливо завозить не сейчас, но хорошо потом, лучше уже чтоб сразу с цистерн в сейнеры лить!

И тут фанерка, в которую ломились, стучались и хныкались на протяжении всего нашего разговора, вдруг взяла и поднялась. Не сама, ножик под нее подсунули. И сразу под фанерку проскользнула пачка «Граф Грея» с правильно замятым и надорванным, и очень знакомый голос прохрипел, мол, Митричу приятного времяпровождения с графом и чаем, а не с футболом!

И мы с Митричем, не сговариваясь, в один голос:

— Рафик!

8. Рафик

Устроился.

Получил даже ключ от палаты на троих, но я сейчас пока один. Прошел врачей, получил предписания, даже докупил в аптеке того, чего в лечебной части нет. Посетил обед — порции небольшие, не наешься, но готовят отменно. Соседи по столику докупаются в ларьках на косе (безумно дорого!) или в городе: фрукты, мясное, рыбное, даже овощи. И призадумался.

Ну нет у меня никакого желания тянуть бодягу, но надо. Я бы с удовольствием все закосил, ни за что не брался, отдохнул, все же рана и реабилитация, но как быть с казаками? К тому же дела наши — они ведь не только фронтовые, они еще и на мирную жизнь растянутся. Сделать так, чтобы подобное майдауну в четырнадцатом на наших землях стало в принципе невозможно, а значит… а значит, хочешь не хочешь, но к казакам, нашим же, донецким, только служащим сейчас тут, ехать надо. Мне ведь не случайно контакт давали. Мол, не только, если что, прикроют, но и ты помоги чем сможешь. Мне пока ничего не надо, а вдруг у них швах?

Тем более, если, как я подозреваю, я этот контакт и так очень давно знаю. Еще с Луганска, с ГБР. Так что лучше сразу съездить, доложиться, отметиться, заодно симку местного телефона купить. И если ничего нет срочного, спокойно долечиваться дальше. Иначе — по обстоятельствам.

До кучи закупиться можно. Набрал заказов от соседей по столику в столовке. Те, с кем успел познакомиться, тоже попросили. Оказалось, через косу идет автобус, один рейсовый маршрут и две маршрутки, дребезжащие газельки. Дороже, чем в Москве, но всё дешевле, чем такси. И все проходят мимо автовокзала. Там ходьбы пять минут, но нужно ж знать, куда идти. Вот я и поехал на разведку дислокации. Прямо в том, что мне в медчасти выдали: в больничной пижаме и тапочках, разве что на голове армейская панама.

Повезло, подошел рейсовый автобус. Он побольше газельки, даже место сидячее нашлось. И как-то сразу попал в очень дружелюбную атмосферу: пассажиры спрашивали, кто, откуда, советовали, где что купить, как пройти или проехать. В результате первым местом, куда я попал, оказался все тот же рынок: и обувь, и одежду, и шляпу от солнца, соломенное такое ковбойское сомбреро, даже плавки и смену белья, — всё купил сразу, по наводке попутчиков. И еды, и заказы соседей, и даже деликатесы: отличнейший балык из судака, прозрачный, аж янтарный, настоящий домашний хамон, конская колбаса махан. Дороже, чем в Донецке, но по деньгам. И жители мне очень понравились, и сам городишко: маленький, уютный, дружелюбный, тихий — в таком хорошо жить на пенсии. В кругу друзей. Уважаемым пенсионером.

А потом, нагрузившись пакетами с больничным и покупками, не выдержал и устроил себе пир: зашел в кафе над центральной дорожкой по улице Мира. Само кафе деревянное, легкое, ажурно-резное, две винтовые лесенки, все увито виноградом. Снизу гуляют люди, сверху плетеные столики. Уже перед входом в кафе купил копченую журалку — это кефаль азовская такая. Дорого, конечно, но готовят — отменно!

И вот, натаскавшись по жаре пакетов, а потом набив брюхо после больничного обеда деликатесами, закусив обалденным мороженым с вкуснейшим кофе, закурил я ароматизированную сигарету и пришел в полудремотное состояние. То есть и не сплю, и глаза закрываются, и готов уснуть в любой момент, как пьяный, хотя спиртного во рту уже месяца три как не было, еще до госпиталя. Сижу и лениво так размышляю: а может, после Победы плюнуть на все, приехать в этот Жаботинск, купить тут жилье, забрать жену с сыном и спокойно проработать до пенсии? Водитель я экстра, все категории открыты, всё от бэтра до танка водил… И вот в этом состоянии слышу, как та самая продавщица копченой рыбки, она, получается, почти подо мной сидит со своим товаром, говорит кому-то:

— Ну то й що, напился и заснул той москаль госпитальный? Может, ты ту рыбку ще раз покрадешь, да я ее потом и продам?

У меня аж глаза раскрылись, внутренне весь напрягся, а рукой-ногой двинуть настолько лень, что уже пепел с сигареты на грудь сыпется.

— Да не похоже, да и с чего б ему? Я за ним полтора часа таскался. К цветочницам не подходил, к моремановским торгашам тоже, откуда ему взять спиртное, если он первый день в городе?

И кто же, думаю, тут такой умный, что уже меня просчитал? А потом смотрю в бок блестящей металлической вазочки для мороженого. А там через решетку пола как на ладони и бабка-торговка, и бомж — лохматый, бородатый, нечесаный, в рванье, с грязными ногами и в резиновых вьетнамках. И как обожгло воспоминание: я же видел его, он мне еще тогда показался каким-то неправильным. По всем параметрам бомж как бомж, но от него не пахло! То есть вообще — ни немытым телом, ни мочой, ни сивушным перегаром! А еще и потому неправильный, что у бомжей, как правило, взгляд мутный, а у этого очень умные, серьезные и внимательные глаза, скорее присущие сыскарю или безопаснику, а не бомжу. И аж резануло догадкой — глаза офицера! А «неправильный бомж» так же тихо, но авторитетно продолжает:

— Ты бы не за гешефт свой рыбный пеклась, а по сторонам смотрела. Ты же связная: вдруг Старый или Сула появятся?

— Тьфу на тебя! Если им надо — пусть они меня ищут, а торговка, которая денег не хочет, — это подозрительно, это провал! Понял?

— И что тебе с этой израненной русней — воевать? Смысл, если он уже совсем отвоевался? Да он сам скоро сдохнет, как только врачей траванем!

Врачей? Траванем?! Ах ты гнида укропская, дай я на тебя сейчас напрямую гляну, запомню без зеркальной мороженицы! Полез под стол, вроде как в свои пакеты и сумки. Тут-то все и началось.

Издалека завыли, загнусавили полицейские сирены, и перед кафешкой поперек Мира пронеслась, вопя двигателем на разрыв, старая, но сияющая хромом и никелем шоколадная «Победа» М-20 в кузове «кабриолет». Крыша откинута, но кто там сидел за рулем, мне видно не было. Но и «неправильный бомж», и торговка в один голос выдохнули: «Старый!» И тут же на беседку кафешки со всех сторон полезли люди. «Неправильный бомж» так вообще вдоль по решетке стенки и на соседнее дерево бешеной макакой прыгнул. Торговка с клунками аж взлетела по винтовой лестнице — и сверху, взгромоздясь с ногами на клунки, поверх перил высматривает. Еще человек тридцать-сорок в беседку набились, как селедки в бочку, и смотрят: «Победа» — удирает, а за ней полицейские машины несутся. Два УАЗика, три «Гранты», несколько «девяток», даже гибрид «Тойота Приус». И все обгоняют, и подрезают, и сиренят, и фафакают, а из «Победы» водитель уже отстреливаться начал. А в него не стреляют — почему? И опять «Победа» свернула, развернулась и пересекает Мира уже после кафешки, и за ней уже только УАЗики, а все остальные легковушки в объезд.

Все набившиеся в беседку как ломанулись с одной стороны на другую, тут и решетчатая беседка аж накренилась, как лодка при перегрузке одного борта. Вот и я понял, что мне пора линять: рухнет беседка — меня с моими сумками и пакетами просто затопчут, а с «дырочкой в правом боку» я тот еще бегун и драчун, и сдачи дать не смогу. Потому спокойно собрал свои вещички, благо рассчитался сразу, и по винтовой лесенке вниз. Переходить Мира — а тут утренняя темно-красная «шестерка», и из открытого окна:

— Салям алейкум, дарагой!

Вспомнил, что с утра я ему так и не заплатил, и:

— Ва-алейкум ас-салям, брат, можно я тебя арендую по долгому кругу? А то видишь, с покупками! Теперь я хорошо заплачу!

Быстро уговорились о цене, сажусь, а сам думаю: «А какая вероятность встретить одного и того же таксиста два раза за день, если он за тобой не следит?» Но молчу об этом, а спрашиваю про «Победу»: мол, что это?

— Вай, тут такой анекдот! — а заводиться не спешит. — Есть у нас мэр. Ну, в каждом городе есть свой мэр, но у нашего — бзик. Бзик — это Победа и «Победа». Хочет он встретить праздник Победы на «Победе». Где он эту рухлядь откопал — Аллах ведает! Денег в нее ввалил кучу, все хочет, чтоб было «аутентично», ну то есть так, как когда она выпускалась. Только ленивый на этой «Победе» не заработал, но… но ведь городок у нас маленький, хороших мастеров мало, они люди занятые, потому «Победа» эта не едет! Ну не то чтоб вообще не ехала, но мэр хочет, чтоб она ехала девяносто, а в реальности после семидесяти сдыхает. Весь город про эту «Победу» знает, а тут, наверное, какой-то хмырь залетный появился, взял — и угнал! И вот сейчас за этой победой и ДПС, и ППС, и МЧС, да вообще все гоняются — а что там гоняться, если она не едет! — а стрелять или повредить боятся. А хмырь залетный отстреливается! Цирк с конями, а не угон!

— А ты как здесь оказался, тоже на цирк с конями и «Победой» полюбоваться приехал?

— Нет, мне на микрорайон ехать надо, там деньги за аренду склада забрать. Тут мимо микрорайона не проедешь. Ты подождешь, брат, пока я справлюсь?

Не могу сказать, что поверил, но отпустило, от сердца отлегло, даже немножко стыдно за подозрение стало.

— Да, конечно! А что, ты сам за аренду деньги собираешь, тебе не привозят?

— Смотря какой клиент, брат… Бывают такие, которые за лишнюю копейку удавятся, бывают такие, которые за то, что ты сам за деньгами приехал, еще и надбавку дают… Этот из тех, что просто ото всех прячется, из дому не выходит. При старой власти был король, а сейчас…

— Укроп? Ждун?

— Да кто ж его знает, кто правду скажет…

— Не стремно с ним работать, не стыдно?

— Ну по поводу стыда, так нет, а вот страшно… Ты ведь, в случае чего, прикроешь, брат? Мне тебя Аллах послал сегодня, да?

И тут я вообще перестал его подозревать. Он ведь меня именно как бойца использовать хочет. Даже зная, что я раненый и боец никакой…

Он завелся, тронулся, и тут нам под колеса сверху спрыгнул «неправильный бомж». Таксист только и успел что тормознуть и грязно выругаться, а гад с офицерскими глазами мазнул по нам взглядом и побежал куда-то в сторону рокота двигателей и стрельбы.

— А этот кто такой?

— Да там же, за Микрорайоном, на дачах, куда и мне за деньгами заехать, живут. Ни с кем не общаются, ни с кем не пересекаются, на всех смотрят как на дерьмо. Их там около десятка, и все вот такие непонятные…

— Укропы?

— Да не знаю я, но гады — однозначно! Что ты заладил — «укропы»? Вроде люди как люди, а ведут себя как какие-то инопланетяне.

— Донецкую молитву за укропов знаешь? «Дай нам, Боже, простить их мертвых, ибо нет им прощенья живым!» То-то…

— Неправильная молитва, Аллах не велит человеку смерти желать! Грех!

— А убивать беззащитный мирняк, детей, женщин, стариков артой, издалека?

— Тоже грех, и я не Аллах, чтобы знать, чей грех больше. Ладно, обгоним «Победу». Сначала куда?

И мы поехали сперва за деньгами таксиста, а потом к автопарку бывшего маслосырзавода.

9. Сула

Обиднее всего даже не то, что мы с сестрой посрались из-за этого недомерка-татарчука, этого засранца. И не то, что эта затраханная наркоманка выбросила меня, перворазрядницу по тхэквондо, из окна второго этажа. И даже не то, что я грохнулась как раз между клумбой и стеной в открытый мусорный бак, ушибла и пятки, и затылок. Смех! Жуткий, громкий и протяжный смех и охраны, и обслуги, и девок из «Золотой рыбки». И чей-то хриплый коммент: «Шо, дерьмо к дерьму?»

Под спиной что-то хрустнуло, в бок что-то укололо, между лопатками раздавилось и разлилось что-то жидкое и липкое. На голову, на волосы, на мою любимую прическу плеснуло чем-то белым, густым и кислым, в голове помутилось, в глазах потемнело. За один раз перекинуть ноги и выбраться из бака не получилось, задница перевесила. И я еще раз плюхнулась в густое и вонючее лицом, грудью, руками. Только с третьей попытки смогла выползти ногами вперед из мусорки, но тут-то и отказали, подогнулись отбитые ноги. Опять я растянулась возле бака. А сверху светило, давило, жарило уже вечернее, но все так же неумолимое азовское солнце.

Под градом насмешек и издевательств, придерживаясь за металл мусорного бака, встала на нетвердые ноги и, покачиваясь, похромала в обход кабака, на городской пляж. Не могу же я в таком виде по городу шляться, я же себя все-таки уважаю! Охрана при входе на пляж тоже ржала и демонстративно затыкала нос, отдыхающие показывали на меня пальцами, а дети издалека забрасывали песком и мусором. С трудом доковыляла до парапета, нашла пустую лестницу спуска в море. Туда, где о груды дохлых медуз и вонючих водорослей разбивались высокие и злые азовские волны. И совсем уже хотела прямо в одежде, так — и в воду. Лучше быть мятой и мокрой, чем вот такой, как я есть сейчас. Но тут в кармане зазвонил телефон.

Уселась на лестницу, достала телефон — звонил Старый. И после этого разговора мне стало совсем уже не до того, как я выгляжу.

— Але, Сула?

— Да, Старый, что-то случилось?

— Трапылося. Я не ту тачку угнал. Щось дывне: меня догоняють, окружають, но не стреляють. Я и рад бы удрать, но не могу: цiя старюча «Победа» не едет!

— Старый, бросай машину и уходи пешком! Спасай себя, хрен с тем татарчонком! Найдем через кого легализоваться!

— Не могу, обложили круто, их тут машин двадцать.

— Ну, спетляй в частный сектор, бросай машину и уходи огородами через заборы!

— Уже не выйдет. Першый сквад нашого плутонгу зараз меня от погони отсекает, а по них мэнты стреляють… В меня — не, а по них — з усих стволов. Если с хлопцямы зацепятся — задавят числом, наших всего пятеро, а их не меньше сорока, и с машинами.

— Старый, что за дела?! Что за паника? Ты же сможешь и сам уйти, и сквад спасти! Ты ж и не такое на фронте делал! С чего ты взял, что здесь, в краю непуганых идиотов, не сможешь?

— Я не за то звоню, Сула. Нас тут, на мусорнику, де був маслосырзавод, вже зажимають, потому слухай та запоминай, доню. Поперше. У другому сквадi вас шестеро, трое хлопцiв та три бабы. Вам силову акцiю без нас неможлыво. Тому… Тому початок акцii не через пьять днiв, а зараз. Вже зараз запустять ракеты, та мы спробуем спетлять. А по друге. Ось покы мы тут шарились… Знаешь, що я побачив? Буса комбата! Да-да, той самый, кузов вiд ПАЗа, дизель вiд ройса, а повный привод вiд Хундая! И кенгурятнiк никельованый, и кольоса вiд Хаммера, лише не жовтый, а синий, синий-синий, як вечiрне небо! Ты, Сула, зрозумiла, що це значить? Це ж общак усього нашого батальона, Санта-Марii! А хто за рульом буса був, угадаешь? Той самый татарчонок, що мы тогда недоубили! Думай, доню, думай! И прощавай, живи довго, а менi тут, скорiше всього, пiзда!..

И гудки отбоя…

«Доню». Меня в семье «дочкой» называли, когда поругать хотели. В остальное время и умницей, и красавицей, и Сабинкой, и Сабинушкой. А вот если виновата, то эдак с подковыкой, с русским акцентом — «дочька». Вот я всю жизнь и рвалась в первые ряды. А ведь всего-то надо было, чтобы с лаской и нежностью, как Старый сейчас. Что-то в нем такое я всегда чувствовала, отцовское. И вот теперь сижу вся в дерьме и вони на лестнице над вонючим и дерьмовым морем, внутри тоже дерьмо и воняет, а слезы из глаз сами — не остановить…

10. Павка

— Вот он! — я открыл створки ворот и показал Рафику с Керимом свой наследный бус. Ну как наследный — это брата. Он его где-то вот в таком виде, с ходовкой от «Хёндэ», с двигателем «роллс-ройса» и полностью простреленным кузовом от ПАЗика подобрал, восстановил и легализовал. А когда в Турцию с отцом из Херсона лететь собирался, в аэропорту на стоянке оставил. В аэропорту их и убили. Мне потом, как наследнику, в больничку счет на оплату стоянки пришел, я его забрал и перерегистрировал. Разве что прожорливый, падла, да тупой: я, пока отец мне «эволюшен» вместо «ланцера» не подарил, «Мицубиси L-200» водил и каждый день проклинал за неспешную динамику. А тут… Да в этом уснуть можно, пока от нуля до сотни разгонишь! А потом еще и хрен остановишь… У меня постоянно его продать руки чешутся. Если б не последняя память о брате и отце…

Доказывать Рафику, что я — это я, а не зомби, пришлось долго. Митрич сначала ржал, а потом за Керима принялся. Если бы я знал, что он не разубеждает Керима в том, что я — колдун, а наоборот — убеждает и запугивает, я бы, наверное, обиделся. А так, под разговоры о прошлом, вспомнил родителей. И стало пофиг. И вот я «хвастаюсь». Или горюю. И двое водил — местный таксист и наш, донецкий, военный, — смотрят на меня с завистью, а на этого уродца с обожанием. И я, глядя на них, в очередной раз терзаюсь: что я понимаю в любви и дружбе? И что я понимаю в пользе? И вообще, что я про эту жизнь знаю?..

Щелкнул пультом сигнализации, нажал «секретную кнопку» под крылом, открыл водительскую дверь, сел в кабину и вдавил клавишу открытия двери. Двери с шумом и посвистом распахнулись — заходите, пожалуйста! Пока Рафик, Митрич и Керим рассаживались в салоне — щупая, встряхивая, восхищаясь! — я прогрел свечи и завел дизель. Мотор утробно заурчал, как, должно быть, урчал огромный сытый доисторический кот, какой-нибудь саблезубый тигр ростом со среднего слона. Полминуты — давление поднялось, лампочка потухла, хоть температура еще не норм, но ведь лето, можно по чуть-чуть трогать. Оборачиваюсь в салон — мол, куда вас отвезти, а Митрич уже подмигивает: «А отвези ты нас, мил человек, на эстакаду над старым складом, пусть люди сверху на Жаботинск глянут!»

Не вопрос, можно и туда! Видно, Митрич давно эту экскурсию наметил, потому как и маршрут туда, и вид оттуда, и, самое главное, спуск — это экстрим! Дело в том…

Дело в том, что когда-то — еще при Союзе, когда Жаботинск был районным городишкой, — основой его экономики была переработка. И не только рыбы, которой в сталинские годы в море было полно. Прежде всего — мясо-молочной продукции. И вот маслосырзавод в те годы — одно из ведущих предприятий. А сыр по классической технологии должен вылеживаться. Доходить. Вот в подземных карстовых пещерах — а их вокруг города, да и в самом Жаботинске, полно — его и хранили. Вылеживали. Равно как и рыбу, и мясо коптили-высушивали тоже в пещерах. За счет этого получали очень необычный, пикантный вкус сыра. А потом война — не наша, Великая Отечественная. А потом поднялись грунтовые воды, пещеры подтопило — куда сыр девать? Вот над старыми пещерами выстроили новые хранилища, а потом еще и еще, и все это землей засыпали — так и получилась посреди маслосырзавода двадцатиметровая рукотворная горка. В которой, как дырки в сыре, склады и склады, со всех сторон въезды и выезды, и не только машинами, даже желдорвагонами. А ремонтировать где? Вот так поверх складов и появилась эстакада, и рядом были еще и ремонтные мастерские. Были. Только фундаменты от этих мастерских сохранились, и без всякой войны, еще задолго до нее, самостийники нахозяйничали…

Еду. Небыстро, но лихачу однозначно: поворот на сто семьдесят пять градусов из спуска в подъем с крутизной уклона градусов в тридцать-сорок — слабо? А на четырехтонном монстре с очень высоким центром тяжести и аэродинамикой табуретки? А на сорока-пятидесяти километрах в час? А через сорок-пятьдесят метров еще один, и так раз пятнадцать по серпантину? Вот тут вот весь наш старый шахтерский стрит-рейс и работает, и эту махину железа, проходимой мощи и дури двигателя чувствую, кажется, кончиками нервов где-то там, в районе копчика, ногтей и кончиков волос на спине. Даже Митрич молча вцепился во все доступные поручни и прожевывает уже третью сигарету. Керим вслух молится Аллаху, а Рафик лег грудью на двигатель, вцепился руками в правое кресло кабины, радостно сверкает глазами и в самых острых местах восхищенно матерится.

И — бинго! — после последнего поворота втопить педальку газа где-то на две трети, вдавить и отпустить, чтоб монстр разогнался в горку и буквально вспрыгнул на двухметровой высоты эстакаду. И остановиться на самом ее на краю. Заглушить двигатель, открыть двери. И сверху видно все — далеко-далеко. Хоть в море, хоть в любую сторону суши, прогретой заходящим солнцем насквозь, сверкающей, как море, как драгоценность, как мечта ювелира — плоской, просторной, как богатый праздничный стол, как ладонь Бога!

И все, выйдя наружу, офигели. От воздуха, от солнца, от вида, от простора. И молчат потрясенно — да, это то, чего я хотел. Думаю, Митрич тоже.

Сверху видно все, но и все слышно. Сразу Донецком пахнуло: частая-частая стрельба, стрелковка. Снизу справа, за забором — давно заброшенная часть маслосырзавода, одни фундаменты от бывших цехов. Сейчас — мусорка, свалка, но свалка умная, с сортировкой. И между квадратами отсортированного мусора — движ со стрельбой. Даже разволновался, наблюдая.

Юлит, мелькает, сверкает между кучами мусора блестящая темно-шоколадная «Победа» — кабриолет. А вокруг нее вьется с десяток авто, каждый на прямой «Победу» сделает, как гепард черепаху. Но у «Победы» — клиренс, и у «Победы» двигатель низкооборотистый, и водитель у «Победы» опытный да умелый: прыгает кабриолет с места то в одну сторону через фундамент, то в другую прямо по кучам мусора. Два УАЗика вслед за «Победой» тоже рвут, но двигатель другой, потому тупят, не сразу и не вдруг успевают, а куча легковушек все время по кругу, все время «Победу» стремятся загнать. И преследователи по раритету не стреляют, зато с нее…

Вот, высунулся откуда-то из кучи прессованной бумаги один, по одежде вроде как бомж, в руках «Форт» укропский с явно увеличенным магазином, патронов на двадцать. Чуть ли не очередью по УАЗику, лобовое стекло пробил. Тот тормознул, из открытых окон заднего ряда два АКСУ-«укорота» по стрелку короткими очередями. А бомж в кучи бумаги нырнул, вдруг выскочил, петляя, как заяц, за «Победой» и на бегу через борт, через багажник, через откинутую крышу внутрь перевалился. И как только он оказался рядом с «Победой», тут же стрельба прекратилась.

Но пока бомж в кабриолет запрыгивал, с другой стороны из «Победы» вывалился по одежде вроде как рыбак. И, не приподымаясь, почти что на четырех нырнул вбок, в другую кучу мусора. Там какой-то металлолом, и оттуда с двух рук по полицейской «Приоре»: колесо разорвало, задние боковые двери насквозь, внутри заорали, через разбитое стекло еще одна «ксюха» врезала по груде металлолома. Грохот, звон, дребезг, рикошеты… А этот «рыбак» уже сбоку, и вслед «Победе» на полусогнутых — бегом. И все это приближается к горе с эстакадой, к нам: тут высокая стенка и тупик, сюда «Победу» загоняют. А мы стоим и сверху на все это смотрим. И ни у кого никакого ствола нет, хотя сверху — лучшая позиция для стрелка. Аж обидно.

Тут водила «Победы» голову поднял и нас увидел. И, видно, понял, куда и зачем его загоняют. Я даже глаза его увидел — дикие, затравленные, злобные. Прямо как у тех правоссученных, которые меня тогда уродовали. Бросил водила руль, вдруг два ствола в руках, с обеих рук в нас по пуле! Только Керим, местный, присел, испугался, мы же, донецкие, и так понимаем: с такого расстояния да на такую высоту из короткоствола — только ворон пугать да патроны тратить.

И такое зло меня взяло! Может, ты водила — ас, может, ты вообще где-то в чем-то бог, но меня да на такое фуфло, как стрельба из пистолета вверх метров на пятьдесят-семьдесят, ловить… Это уже даже обидно будет! Не прощу!

— А ну, — кричу, — орлы! Покажем этим пижонам, как настоящие шоферы умеют в загонялки играть? Только держитесь за воздух зубами!

И в кабину буса. И трое пассажиров за мной — в салон. А я завожу и одним глазом на «Победу» кошу. Нет, водитель — ас! Полицейский разворот на месте, и прямо навстречу двум УАЗикам — молодец, хоть и очень рисково! Я-то по-другому хотел, я хотел показать пассажирам тот же маршрут, только на задней передаче. Теперь придется разворачиваться. Гадство, тут ведь и места нету. Хотя, если сразу после эстакады… Да на полном приводе… Ну, не так красиво, как полицейский разворот на заднем, но если попробовать…

И, съезжая с эстакады, чуть-чуть подвернул руль. Так, чтобы бусик не съехал, а соскочил в сторону. Тут же резко руль до упора, полный газ назад — и другой ногой несильно тормоз, чтобы передние колеса сорвать в дрифт. И как только под девяносто градусов к первоначальному курсу — не отпуская тормоза, руль резко на возврат и в обратку. Первую передачу — и резко вперед. И тут же по тормозам до упора. И, спрямив руль — задний ход, на эстакаду.

Уф-ф, получилось! Да, на легковушке, даже на L-200 давалось и быстрее, и много легче, чем на многотонном монстре, но ведь смог! Сердце колотится, из горла выпрыгивает, руки дрожат. В глазах момент, когда передние колеса, дрифтуя, скользили над пропастью. В горле пересохло, но ведь получилось же! Сумел развернуть буса на пятачке диаметром не больше длины монстра!

Кошусь на зеркальце в салон. Рафик смотрит круглыми глазами, обеими руками большие пальцы показывает. Керим, хоть и муслим, мелко крестится и читает молитву. Один Митрич просто вцепился двумя руками в поручни, распер себя на сиденье: или ничего не понял, или, наоборот, понял все, но боится помешать, сидит с невозмутимостью гипсового будды. Такого же серо-белого цвета.

И, заглушая адреналин, отправляя его в другую сторону — взгляд в окно, на кабриолет. Он как раз между двумя УАЗиками проскакивает. Куда пойдет? Налево, на запад? Вряд ли, там минимум три легковушки и солнце глаза слепит. Прямо, на север? Там две легковушки, может и проскочить. Там центральный выезд, но туда же и подмога погоне подъехать может. Направо, на восток? Там длинный петляющий проезд вдоль полумесяца складских и кучи недоразрушенных фундаментов. А в конце въезды в склады уже вниз, просели боксы. Мне нормальный съезд в другую сторону, но в конце полумесяца плавный подъем, могу рискнуть прыгнуть. Куда пойдет? Направо? Прямо? Налево? И, радуясь предчувствию, кручу руль вправо — на восток пошел!

Он понизу, я поверху; ему между препятствий по горизонтали петлять, мне вверх-вниз с подворотами по верхотуре складов прыгать. Мчимся. И я, молясь, чтоб крыши складов под обваловкой выдержали, не провалились, начинаю по чуть-чуть рассчитывать: где я сверху спрыгну, уже представляю пару мест. Спрыгнуть перед ним, чтоб дорогу перекрыть? Спрыгнуть сзади, чтоб мощным рывком догнать? Или спрыгнуть на него, чтобы придавить и никто не сопротивлялся? «Победе», конечно, гаплык, да и бусу тоже не поздоровится, но… но вдруг оно того сто́ит? Обогнать, тормознуть или упасть сверху?

Но не пришлось делать выбор. Минуты три мы так мчались на пятьдесят-семьдесят, а у него в салоне вдруг крутилки подъема крыши кабриолета ожили. Я еще удивиться успел, мол, что за нах. А на то, что преследователи в лабиринте поворотов снизу безнадежно отстали, глазами его не видят, внимания не обратил. Как раз метров двадцать до первого «спрыга» оставалось, когда «Победа» резко взяла влево, в тупик, и в поднявшейся туче пыли грунтовой дороги остановилась. Я спрыгнул, конечно, но уже понимал, что, хоть и перед шоколадной заразой, но мы безнадежно отстали.

Подстреленным зайцем вскрикнула ходовка при приземлении, тут же заложил вираж и, дрифтуя на грунтовке, остановился, перекрыв проезд. Рывком из-под сиденья монтировку. Смотрю, Рафик сорвал стойку перил перед дверью и одну трубу протягивает Кериму. Митрич достал свой штатный ПМ. Даже не знал, что он с оружием. Не глуша двигатель, вывалились из монстра, аккуратно и осторожно обходим «Победу» — а в салоне пусто. Только гильзы расстрелянные со стороны водительской двери еще катаются, да на заднем сиденье в луже крови укропский «Форт» с удлиненным магазином и со вставшим на задержку затвором: патронов нет. Тут и завыли сирены погони.

Договариваться и трясти корками удостоверений выступил Митрич. Мы вышли из облака пыли и демонстративно оперли свое импровизированное барахло — монтировку и трубы от поручня — о колесо буса. Слава богу, погоню возглавлял и документы наши проверял все тот же Никитич, который сегодня утром «Карловну пропустил». Мазнул глазами по моему лицу, в документы не заглянул. Одобрительно кивнул, читая документы Рафика, вопросительно поднял бровь, рассматривая паспорт Керима. И поставил задачу — кто бы сомневался? — вспомнить посекундно все и скрупулезно описать в объяснительной, как свидетели. Но сначала помочь операм полиции обшарить хотя бы ближнюю часть развалин на свалке.

Как раз осела пыль, и первое тело по следам крови и волочения мы нашли буквально метрах в десяти-пятнадцати от «Победы»: тот, который «рыбак», поймал пулю шеей. И истек кровью, судя по всему, еще в машине. Потому тело вытащили, доволокли до ближайших кустов бузины, затолкали под нависающие ветки и бросили. По словам полицейских, еще одну тушку, словившую в упор очередь из «укорота», беглецы бросили в самом начале погони по свалке. То есть третье тело — «бомжа» — нашли только через полчаса, уже в начинающихся сумерках, с помощью служебной собаки. «Неправильный бомж», как его назвал Рафик, судя по всему, приготовился отстреливаться, прикрывать отход, потому и засел на пригорке, рядом с кучей битых кирпичей под прикрытием чахлого деревца. Но пуля в живот — тоже истек кровью. Самое плохое, мы не знали точно, сколько народу было в «Победе». Да, не больше пяти, больше просто места бы не хватило. Но скрылись двое или один — мы не знали. И после «бомжа» собака след уже не брала.

До самой темноты сидели в бусе, писали объяснительные. Приехал хозяин «Победы», местный мэр. Долго ходил, осматривал авто, вздыхал, чуть ли не плакал, а потом взял и огорошил меня: предложил купить бусик за любые деньги! Я посмотрел на попутчиков. Рафик просто отрицательно махал головой, у Керима были глаза побитой собаки, Митрич презрительно ухмылялся… Отказал я мэру. Последняя память об отце и брате, да и ходовку после этой погони наверняка шерстить придется.

Свалка все еще была оцеплена полицией, гражданской и военной. По развалинам все еще шарахались поисковики с собаками и фонариками. А монстр спокойно и неспешно дополз до своего «гнездилища» в боксе авторемзавода, и мы пересели в «шестерку» Керима. Митрич очень долго и бурно прощался с нами, Керим, как местный, а значит, потенциальный проходимец, сначала очень сильно хотел понравиться «таким большим людям». И, самое главное, чего-нибудь подмутить для таксования. Но потом вдруг резко успокоился, распрямился, взглянул орлом и начал благодарить. Рафика — за то, что познакомил с такими людьми. Митрича — за то, что позволил принять участие в таком важном деле. Меня — как мастера и учителя вождения…

Я слушал его и думал, что все наши программы привлечения местных именно потому и не работают, что мы не даем им проявить себя, проявить именно там, где для них важно. Вот вместо того, чтобы раздавать деньги и гумпомощь, чтобы звать в общественные движения, нужно бы таких, как Керим, просто привлечь. В оцеплении стоять, машины проверять, служить общему делу и Родине, самим себе служить. Чтобы они могли себя уважать. Чтобы они не переходили из категории проходимцев в полупроходимцев, а как Керим, сразу прыгали к ощущению себя человеком. Хозяином своей жизни. Ответственным за свою жизнь.

Пока я предавался таким душеспасительным и трудноисполнимым мечтаниям, вдруг завыло ПВО — и в пяти километрах от Жаботинска загрохотали взрывы. Посыпались ракеты, посчитали разрывы — пять ракет. По Рыбачке прилетело. Все вздрогнули, Керим даже присел. Мы с Митричем глянули друг на друга и хором выдохнули: «Не успели!»

11. Сула

Восход солнца мы встречали на заброшенной спасательной станции на пляже. Даже замки не срывали, просто одну металлическую секцию забора отжали. Плохой, кровавый, ветреный восход. Перед тем, как солнце оторвалось от горизонта, Старый, лежавший головой у меня на коленях, затрясся и затих. С простреленной насквозь почкой долго не живут, и то за счастье, что его к нам дотащили. Помер старый волчина, отмучился сиделец в наколках, как рыцарь в кольчуге. И сейчас подельник его, Юзеф — а может, и партнер сексуальный, у них в первом скваде даже бравировали, мол, «боевые пидарасы», или шутили так? — горько рыдал, копая в песке яму. Прямо здесь, внутри забора спасательной станции. Оно кому надо, чтоб на пляже надыбали могилу? Юзеф такой же «синяк», зек, как и Старый, правда, лет на десять моложе меня. А у меня, как назло, ни слезинки. Все вчера на пляже выплакала. Сейчас только жгучая боль и неугасимая ярость.

Ярость и ненависть. К этому городу, который не защитил, а мы в нем ради него же. К этому татарчонку, из-за которого ссора с сестрой, который, как заноза, всюду. К русне, которая, как тараканы, расползается везде и проникает в любую щель, от которой не спрятаться, которую не победить. Нет, больше всего именно к татарчонку, хоть он и не русня. Из-за чего? Из-за сестры? Нет, из-за казны батальона…

Все начиналось в Мариуполе. Главный бал там правил «Азов», ну и морпехи вместе с ними. От нашего тербата там была одна рота, и та на подхвате: сбор, добыча, обработка информации. Ну и обработка тех гражданских, которых полезно привлечь на нашу сторону. Мы-то знали, что в начале марта, как раз в честь Розы и Клары, «Азов» с морпехами пойдут мочить ЛДНРовскую русню. Мы же готовили кадры тыла, нашего тыла. Чтобы было кому в захваченных городах внедряться, сепаров вычислять и сдавать. А двадцать первого февраля Пуйло начал процесс признания ЛДНР. И сразу всем нам запахло жареным, правила игры изменились. Даже наши игрища в «плохой/хороший полицейский» не пригодились. Двадцать четвертого февраля, еще до того, как Пуйло объявил СВО, «Азов» устроил первую свою провокацию, и наш комбат вместе с ними: зачистка гипермаркетов. Там ведь продуктов горы, а с продуктами рядом — сопутствующие товары, от одежды до электроники и ювелирки. Вот на еду и шмотки пустили всех желающих из местных, а особо ценное, прежде всего ювелирку — только для своих. А когда ювелирку и электронику вычистили, по гипермаркетам с мародерами из местного мирняка отработали из РСЗО. Под запись, под видео — мол, глядите, что этот «руснявый мир» с людьми творит. А вечером уже и Путин свое СВО объявил. То есть мы их заранее подставили.

«Азовцы» ювелирку выбирали себе побольше, побогаче да покрасивее, а наш комбат не дурак, он как раз брал самые неброские цацки. И набрал за один день ни много ни мало восемьдесят килограммов! Вдумайтесь: восемьдесят килограммов хоть и мелких, но камушков, хоть и 585 пробы, но золота! И все это безлико, неопознаваемо! И все это удумал спрятать под приборную панель буса, внутрь переборки между кабиной и двигателем.

Ну и пока русня не замкнула кольцо окружения, вслед первой колонне беженцев с бизнесменами, отцами города да чиновниками и поехал двадцать пятого февраля комбатовский «Буцефал», как он его сам называл. Вроде бы как с ранеными. А мы тогда в городе остались, вместе со всем штабом. Мол, негоже комбату, как крысе, первому с корабля бежать. Удрали, уже когда бои под городом шли, в ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое. Нас тогда здорово переколошматили, из полной роты человек тридцать пять — сорок оставалось, вот и загрузились в комбатовский «Мицубиси Аутлендер» и в бывший школьный автобус, «Богдан». Комбат вообще любил желтый цвет, и на «Буцефале» тогда сверху стоял кузов не ПАЗа, а школьного «Богдана», ярко-желтого цвета. И «Аутлендер» перекрасил из белого в лимонно-желтый цвет. Мы потом про тот «Богдан» очень пожалели и всех, кто в нем был, потеряли под Ореховом, просто попав под обстрел. Медленная, слишком медленная черепаха, с «Аутлендером» ни в какое сравнение не идет.

Надо сказать, комбат с «Буцефалом» связи не терял, сам им маршрут диктовал, и как чувствовал: колонна пошла на Запорожье, где их свои же обстреляли. А буса комбат завернул на Мелитополь, потом на Новую Каховку, потом на Херсон, а с Херсона резко на север, на Киев. И где-то возле Фастова мы бус потеряли: то ли российские колонны, то ли местная тероборона. Тут такая каша тогда была… Мы же шли другой дорогой: вырвавшись из захлопывающегося кольца вокруг Мариуполя, сначала шли на Запорожье, а потом свернули на харьковскую, на Новомосковск, потом на Днепр. Там переправились на правый берег и потянули на Киев. И вот где-то под Белой Церковью попали в чужую перестрелку — тероборона что-то делила с местной полицией. Ушли, конечно, но комбат свою пулю в бедро схватил. Уже под Вышгородом встретились со второй и третьей ротой, те вместе с «Айдаром» под Луганском стояли, и…

И похоронили комбата.

Комбат-комбат… Я в него была чуточку влюблена, хоть ему и за полтос было. Такой мощный мужчина, такая энергетика — волевой, торжественно-парадный! Казалось, ни в чем ему неудачи не было и не будет, ан нет — погиб. И глупо так погиб: случайная, слепая пуля даже стекло не разбила, сверху влетела, между броником и ребрами по груди скользнула, в мякоти бедра застряла. Он сперва даже сделал вид, что и не чувствует ничего, еще с полчаса хорохорился, а потом лбом в руль клюнул… Сменный водитель еле успел руль подхватить да ногу с педали газа столкнуть. Так, в сознание не приходя, и умер.

А нам достался желтый «Аутлендер» с залитым кровью водительским сиденьем, который сейчас стоит во дворе нашей располаги под навесом. Там, на дачах, за Микрорайоном. А сунуться туда сейчас… Стремно это, тела минимум троих хлопцев наверняка у русни, вдруг опознает кто-то, нас-то там наверняка видели. Но деваться некуда, надо: если я хочу найти комбатового «Буцефала», если я хочу наказать татарчонка… Старый рассказал, как этот недомерок на «Буцефале» их с крыш гонял. Клялся-божился, если бы не «Буцефал» сверху, они бы успели удрать. Короче, мне нужны колеса. Воровать-угонять? Во-первых, я не умею. А во-вторых, был уже вчера опыт. Повторять не хочется.

Ладно, хватит. Я осталась старшей по званию. Принимать командование мне. Нужно связаться, доложить наверх — и приступать к делу. Водителем возьму Юзефа, всех остальных озадачить по распорядку дня. Да, Старый был прав: оставшимися силами мы захват трассы по косе не потянем. И подрыв госучреждений, и отравление коллаборационистов, почтальонов, телефонистов, учителей с врачами, что с русней сотрудничают, тоже. Зато остались взрывчатка и газ, отравляющие вещества, а это ресурс. Нужно будет сначала со схрона все в «Аутлендер» перегрузить, перепрятать и тем временем придумать, как его правильнее и эффективнее использовать. Если, конечно, Киев подтвердит и силовой акции не будет.

12. Павка

Я сидел с кофе в «Анка-Ре» и делал вид, что читаю очень увлекательное чтиво. Оно действительно было увлекательным, но перед глазами разворачивалась такая драма, что никакой латиноамериканский сериал не идет в сравнение. Очень трудно было не реагировать то ржачем, то слезами. Но еще труднее было делать вид, что тебя это не касается — и одновременно подмечать тонкие нюансы поведения…

Утро началось с разбудившего меня очень раннего звонка. Звонил куратор, сам, причем на «вы» и с придыханием. Мол, как я с высоты своего опыта смогу охарактеризовать Вартарьяна Керима Артуровича. Я спросонья чуть не брякнул «а кто это», но зацепился за имя. Да, точно, вчера же весь вечер в одном бусе с Керимом ездили. Он приехал вместе с Рафиком, кажется. Или просто таксер, или его знакомый водила. Да-да, Керим, а вот внешность характерная армянская! Так, а кого он мог так неожиданно заинтересовать, чтоб даже мой «масковский» куратор с самого утра и с таким необычным пиететом икру метал? Никитич! Точно он, ведь не случайно вчера бровь вопросительно гнул, когда документы Керима проверял!

Прокашлявшись, авторитетным голосом, в сдержанных тонах, не вставая с кровати, дал положительную характеристику. Мол, очень короткое знакомство, и сразу в дело. В горячих условиях проявлял выдержку, страх преодолевал, был готов к неравному бою. Никаких лишних слов, истерик, и вообще достойно себя вел. В связи с неожиданностью ситуации не похоже, чтобы заранее себя к ней готовил. То есть это его поведение естественно для него. И совсем припечатал куратора фразой: «А если у Артем Никитича есть сомнения в истинности имеющихся у него данных, может прислать электронную копию личного дела Керима, мы через свои связи в Республиках проверим их достоверность». И еще минут пять слушал искреннее лебезение благодарностей начальства.

Потому-то и приперся в «Анка-Ру» в рань несусветную, сразу после восьми: разбудили, спать не получается. И вот теперь ем кексы, пью кофе, читаю личное дело Вартарьяна Керима Артуровича. Точнее, делаю вид, что читаю. Потому что не могу больше — так хочется реагировать на то, что вокруг, но нельзя. У людей-то оно ведь действительно горе. Причем еще вчера я бы не сказал «у людей», но сегодня, увидев их в горе… Таки действительно — у людей. Разных, плохих, преступных, паскудных — но людей.

Нет, не смогу про Керима Артуровича внятно и вдумчиво, вокруг много нужного для всех. Понял, не наш это кадр, с таким прошлым — и Нагорный Карабах, и осмысленно принятое мусульманство вместо армянского христианства, да еще и труд религиозный, «О самооправдании собственной греховности в глазах Аллаха как главном отличии иудеохристиан от правоверных»… Это для нас перебор, к нам его не возьмут. Отправлю личное дело Рафику, он этого Керима нашел, пусть он теперь с ним и нянчится. Заодно с Артемом Никитичем ближе познакомится.

А люди — атаманы браконьерских рыбацких артелей — шумели и возмущались, и больше всего теми, кто дал неверную дату обстрела. Обстрел случился вчера, в ночь с понедельника на вторник. Людям же кто-то сказал, что он будет в ночь на выходных — или с субботы на воскресенье, или с воскресенья на понедельник. И почти что никто не успел все свое спасти из Рыбачки. Ни майно вывезти не успели, ни семьи.

Но с самого утра было даже смешно: тут как раз дети, ученицы первого курса медучилища, прибежали на переменке, когда в товарном количестве, хоть призывной пункт открывай, прибыли эти — свое отношение к обстрелу старшинам высказать. Ну и в присутствии собственных дочек и внучек вынуждены оказались базар фильтровать. Каких только эвфемизмов для обсценной лексики я не наслушался! Тут был и «штопаный крот», и «си тебе в ля через фа и соль, особенно через фасоль», и «якорь в сиропе», и «стрекать тебя в спину», и «гать твою за реку», и «трепать твой лысый череп», и… Причем «носи буй — сам буй носи» всем и так понятно, но вроде бы перед малолетками этикет соблюден. Не ругаются рыбаки как пьяные биндюжники, только как трезвые.

А потом в училище переменка закончилась — и пошел расчет, подсчет личных и коллективных убытков и долгов, кто кому сколько должен. И оказалось, что деньги-то у них крутятся по кругу! То есть один получил в долг и в рост, часть вложил в дело и тут же перезанял оставшееся под больший процент другому, и так далее.

Амалия Карловна совсем неожиданно вдруг узнала, что именно у нее денег и вовсе нет. И задолжала она со своей самогонной империей все деньги мира плюс букет цветов в придачу! «Тут ваще началось — не опишешь в словах». Зазвучали такие имена, такие отношения, такие суммы, такие операции, такие связи… Я только пожалел, что диктофон в телефоне не направленный, а салфеток в салфетнице, чтоб схемы рисовать-конспектировать, всего с десяток! Вся подноготная подпольного бизнеса Жаботинска за последние два года всплыла наружу, была вскрыта в запале спора из-за денег.

И буквально в каждой третьей, если не каждой второй схеме присутствовал «Мореман» или его хозяин Мелахман. То как кредитор, то как заемщик, то как гарант, то как исполнитель, то как хозяин. Сам присутствующий здесь только успевал поворачивать голову к очередному скандалящему и рот открывать, как рыбка на пляже. Но слово бросить в кипящую вокруг него свару так и не сподобился. Когда бледность его лица стала меняться на нездоровую полнокровную буряковость, по улице Мира к «Анка-Ре» внезапно подъехала скорая.

Подъехала, открыла боковую дверь. Медленно и бережно, под руки, двое в белых халатах спустили на землю статную черноволосую женщину лет пятидесяти. Третий за спиной поднимал вверх бутылку с лекарством, шприц капельницы торчал из вены пациентки. И тут же все рыбаки зашумели: «Павлина!», «Жена Алима!», «Сестра Равиля!» И даже я привстал, ибо увидел столь легендарную личность в первый раз.

Ведь почему Равиль, игрушечно-валютный король, свою штаб-квартиру в Рыбачке, а не в Жириновске имел? Потому что семья. Потому что старшая сестра, выкормившая, поднявшая, пристроившая к «делу» его, все так же жила в Рыбачке. А в Рыбачке жила она, потому что любовь. Потому что Алим, в юности нищий рыбак, был единственным кормильцем престарелых и больных мамы, папы и двух бабушек, беженцев из Абхазии, турок-месхетинцев. И Павлина, в те времена Полина, сумела, комбинируя два бизнеса, поднять обоих своих близких мужчин до не чаянных ими высот. Просто…

Просто рыба, особенно редкая, сортовая и браконьерская — это ценность не меньшая, чем валюта. А приготовить из свежей рыбы такую вкуснятину, чтоб очередь желающих попробовать четыре раза вокруг косы по воде обернулась, здесь все рыбаки и рыбачки умеют и любят.

Алим стал лучшим атаманом браконьерской артели. Мог бы быть единственным, мог бы всех или скупить, или задавить, или подмять, но не сделал этого. Работать на Алима было престижно. Да, дуриком слупить в путину денег больше, чем в артели у Алима, могло повезти всякому, но Алим, как и СССР прежде, гарантировал стабильность. Никто у него не голодал и не сидел без денег, если работал по полной, конечно. И в артели было больше трех сотен лодок. Которые ловили в открытом море, с восточной стороны косы, а не в мелкой бухте Жириновска. Обходить же косу каждый раз, когда на лов идешь, и долго, и показательно нескромно. Потому, пока все рыбаки артели из Рыбачки не ушли, ни Алим, ни Павлина покидать деревню не собирались. Капитан с корабля должен уходить последним, вслед последнему матросу. Ну или рыбаку. Как говорили, в прошлую ночь Алим вел еще один караван лодок из Рыбачки в новую бухту, и сведений о нем пока еще нет. А Павлина так в Рыбачке под обстрелом и осталась.

И стихло все — каждый увидел глаза Павлины. Я видел такие в Донецке, когда женщин и стариков откапывали из-под завалов после укропских артобстрелов. Эти глаза смотрели в глаза смерти. И смогли выдержать ее взгляд. А смерть не выдержала, отвела свой взгляд от них. И Павлина смотрела именно такими глазами. Пересмотревшими смерть.

Семен Янович, главный скупщик рыбы в округе, подсуетился подбежать — Павлина просто повела рукой, и Семена как ветром сдуло. Медленно, очень с трудом — шаг, остановка, еще шаг. Трое в белом сопровождают женщину, переглядевшую смерть, прямо в гущу столиков «Анка-Ры». А все в кафе молчат и смотрят на нее, как завороженные, не отрываясь.

Павлина остановилась перед столиком, за которым сидел Мелахман с двумя мордоворотами-охранниками. И протянула руку назад. И тот, который с бутылкой капельницы, вложил ей в руку пачку фотографий. Павлина покачала эти фотографии в руке и хрипло процедила:

— Восемьдесят четыре человека. Кто уже мертв, кто выздоровеет, неизвестно… Запомни: восемьдесят четыре!

Бросила эти фотографии в лицо владельца «Моремана» и припечатала:

— Вот цена твоего слова, твоей лжи!

И закашлялась. И медики подхватили и понесли на руках женщину в машину. Пока дверь закрывалась, все услышали еще одно хриплое:

— Восемьдесят четыре!

13. Рафик

Пока я вчера ездил по Жаботинску, у меня появился сосед Юра, позывной Вертолет, зенитчик. Проснулись мы в палате от вибрации моего смартфона и зуммера с мигающей лампочкой над дверью. Мигало табло «Обход», а в смартфоне — вот тебе на, спохватился! — недавний покойничек прислал мне какой-то файл. Но обход — главнее, все обождет, важно ведь не попалить всю малину! И мы кинулись вдвоем в санузел, умываться, скрывать следы вчерашнего «хорошо посидели».

Посидели и впрямь хорошо, Керим, хоть и муслим, но выпить не дурак, и даже Юрино сало с хреном так наворачивал — «пока Аллах не видит» — любо-дорого посмотреть! А все началось с того, что Митрич с Павкой там остались, а мы поехали, и Керим повез меня опять через автовокзал, через свой дом. Где набрал из холодильника и выпивки, и закуски. Да и у меня с собой было, и Юра не пустой лечиться приехал. Короче, набрались основательно.

Нет, как ни авралили, как ни сверкали свеженачищенными, что сапоги старшего офицера на разводе, зубами, как ни гулял через палату утренний летний ветерок через все открытые окна — опытных врачей не обмануть! Главврач — как приговор: «Вчера бухали! Точно-точно бухали! Ладно, встречу отметили, теперь до конца лечения — сухой закон! Или выгоню обратно в часть с волчьим билетом! И где же только берут? Нет, эти, понятно, с собой привезли, но остальные где берут? Тут по всей области сухой закон, а в нашем заведении тем более!» И увел Юрку на обследование, а мне процедуры прописал после обеда. Чтоб протрезветь успел.

Выдохнул я в стакан, нюхнул — мда, амбре мерзкое. Пили самогон, аж коричневый от добавок и настойки. Пился так легко, что можно было догадаться: поутру будет «лучше бы я умер вчера»… Уселся на кровать. Не выдержал, повалился: в голове вчерашние разговоры, настроения, события, встречи. Мало мне ожившего Павки с Митричем, так еще и Керим с Юркой. Кстати, а что там Павка от меня хотел?

Запустил мессенджер, увидел шифровку, сохранил. С трудом вспомнил, с еще большим трудом ввел личный 128-знаковый пароль в программу дешифровки. Она призадумалась — что-то большое Павка прислал. Эх, Павка-Павка! Когда наша ГБР закончилась, закончились мотоциклы и байкеры, которые умели на них укропам «цирк без проволоки» показывать, я стал мехводом бэтра. А Павка одно время на пикапе L200 подвизался, как сам шутил — «на очень быстром бэтре, только без бэ», то есть без брони. Ну и попал под раздачу, под обстрел из сто двадцатого миномета. Мицык L200 в хлам, груз в хлам, из четверых, кто был в кабине, трое трехсотые тяжелые, а у Павки ни царапины. И тогда он свои танцы с дальней разведкой танцевать начал. Через ленточку ездил, людей и бэка и туда, и обратно возил, грузы. И как раз в первую неделю СВО до нас слух дошел — мол, двухсотый Павка. Спекся. Товарища из укропского плена спас, а сам подставился. Говорили, что сгорел, что и хоронить нечего. Просто жуть тогда была — мы же его уже и в храме отпеть, и помянуть успели…

А он выжил! Он, гад такой, выжил! Изуродованный, постаревший, покалеченный, левой рукой и кусок хлеба не удержит, одна нога не гнется, другая хромает — но ведь выжил! Да, на себя не похож. Да, злой стал, как собака бешеная. Да, сразу видно, что, может, уже и на людей кидается. Но как только за руль сел — да тот же Павка, все тот же артист, пижон и ас! Как он вел, нет, как он эту громадину вел — я поражался! Ногами по педалям — как Бах на органе! Рулем — что дирижер оркестром! И все выверено до мельчайших деталей, до отрывков каждого мгновения! Специально в боковые зеркала смотрел, там по два-три сантиметра от края протектора до обрыва оставалось, как по проволоке!

Ага, вот оно, открылось! Читаем… и хренеем. Ну ни фига себе Керим Артурович! Мда… Читаю — и не верится! А ведь старый уже Керим Артурович, как мой тесть, а то и старше, как Волька. Но ведь смотрится лет на десять-пятнадцать моложе! Сын агронома и учительницы, армянина и азербайджанки из-под Степанакерта. Получил в СССР образование мелиоратора, служил в погранвойсках. Сам женился на азербайджанке из соседнего села, тоже учительнице. Сельская горская кавказская интеллигенция, одним словом. Но случилась горбачевщина, и Нагорный Карабах запылал.

Когда отец и сын Вартарьяны были в отъезде, в их село пришли даже не ополченцы, а отморозки. Армяне, из соседнего села, вроде бы даже родственники, двоюродные дядья Керима. И сожгли их дом, изнасиловали мать и жену. На глазах единственного ребенка, дочери. Жена была беременна — выкидыш, сошла с ума; мать не выжила. Отец с сыном ушли в партизаны.

Дальше, как в случае любой войны — никакой точной информации, только слухи и сплетни. Достоверно известно, что Керим принял ислам, что деревня, откуда были родственники-отморозки, уничтожена (впрочем, как и родное село Керима), что Артур Вартарьян на войне пропал. А Керим Артурович еще при Союзе привез больную жену и дочь к родственникам-армянам в Жаботинск. И успел еще и дом в селе, в Задорожном, купить, недостроенный.

Но тут рухнул Союз.

С малолетней дочерью и больной женой не сильно-то себя проявишь в общественной жизни. Культурой земледелия и образованием мелиоратора на черноземном юге Украины, где каждый сам себе агроном — тем более. До девяносто четвертого года Керим с семьей просто выживал. Наблюдали за ним, пасли его — и СБУшники, и бандюки местные, а через них и менты. Хватался за любую работу, дома строил, электриком пахал в пансионате, растил теплолюбивые фрукты в товарном количестве — никакого успеха. И ушел Керим в медресе.

Тут, к слову, ему хоть чуть-чуть помогли. Жену в больницу, потом от мечети сиделку, дочь в спецшколу с религиозным уклоном. А сам Керим то ли к роли муфтия себя готовил, то ли к роли кади, но не муллы точно. Его даже на год в Турцию стажироваться отправляли, и дочь вместе с ним. Именно там он свою скандальную речь и опубликовал, причем по-турецки, по-английски, по-русски и по-армянски. А ну-ка, всему христианскому бомонду кинуть в лицо абсолютно европейское, практически греческое по логике рассуждение «О самооправдании собственной греховности в глазах Аллаха как главном отличии иудеохристиан от правоверных»! Околорелигиозные круги присели. Саму речь, если верить присланной ориентировке, очень внимательно изучали и в радикально-мусульманских кругах Турции, и в американском посольстве. И не получил Керим гранта на дальнейшее обучение, именно как слишком уж радикальный, нетолерантный, негибкий и окончательно правоверный. Мол, в политике таких не нужно.

Вернулся в девяносто пятом, и, видно, хоть и с дочкой на учебу ездил, но денег поднакопил. Потому купил себе жигуля и начал таксовать. Автомеханик из него получился так себе, за три года убил одну машину, продал, купил другую. Так и до сих пор ездит, правда, сейчас у него в автопарке уже два жигуля: на одном сам катается, второй внаем сдает. Дочка папе подарила, когда замуж в Крым вышла.

Больше вроде бы вообще никаких телодвижений, привлекающих внимание силовиков. Ни в войне в Арцахе, ни в бандитских разборках, ни в браконьерстве с рыболовством, даже в нашей войне и потом СВО — нигде, ничем, никак. СБУшники после четырнадцатого к нему нездоровым вниманием воспылали, но и те к восемнадцатому и наблюдение сняли, и дело сдали в архив. Только таксер, только фрукты по чуть-чуть на рынок, даже отдыхающих летом к себе не берет. Ну это-то понятно: Задорожное в трех километрах от Жаботинска, и если Жаботинск — дыра, то у него и вовсе конец географии, кто туда поедет. Хотя, если подумать…

А в восемнадцатом он отдает дочку замуж и хоронит жену. Покупает дом между рынком и автовокзалом. Убитый в ухнарь дом, практически только стены, даже крышу заново делать пришлось. И вот с этого момента начинается складская деятельность Керима, вызвавшая пристальный и недобрый интерес и бандюков, и полицаев, и бандеровцев. Был-таки в полиции один эпизод, когда охамевшего рэкетира-бандеровца кончили рыбаки-бандюки. Там Керим вроде как проходил то ли свидетелем, то ли еще одним пострадавшим, но и это дело рассыпалось «в связи с отсутствием улик», то есть опять мимо пропетлял. И ни рыбу, ни валюту, ни наркоту у него на складе никогда не находили. Даже при внезапных обысках. Хотя насколько они «внезапные», если хозяева товара сами полицаям платили…

В общем и целом, ни в Павкино ведомство Керима не возьмут, ни к Митричу, ни даже в мое. Даже если он захочет сесть за рычаги пехотной бронетехники, той же бэхи. Стар. Стар и судьбой сильно битый. Зачем же Павка мне его личное дело прислал? Неужто для развития эрудиции? Мол, посмотри, с кем ты дружишь и водку пьешь. Так если бы водку, а то самогонище…

Ага, вот, нашел. В сопроводиловке. Ага, опер-следак. Артем Никитич. Помню вчера такого, еще не был пьян. Ага… Надо с Митричем посоветоваться.

С трудом вспомнил, куда же я записал его номер. Помню, что на визитку — но на какую? Ага, просто на визиточницу, вот! Звоню…

— Але! Илья Дмитриевич? Рафик вас беспокоит, помните такого жителя края многих низких черных гор? Ага-ага, горца с донецким душком, да? Посоветоваться надо. Вы, конечно, знаете Артема Никитича, ну, того, который наши документы вчера смотрел. А сегодня ему зачем-то потребовался наш вчерашний попутчик, таксист… Да, тот, который меня привез… Ага, и увез… Ну, не без этого, и напоил тоже. Нет, пока эскулапы меня не выгнали, слава богу!.. Как не до него? Ого, даже так? Сильно прилетело? Все на выезде в Рыбачке? Разрушения сильные? И двухсотый мирняк? Тогда почему же… М-м-м, я понял! Нет, ни в мою службу, ни в вашу, ни в Павкину он не подойдет, прошлое… Да нет, не здесь, давно, на Кавказе. Не хочу по телефону долго, если есть айди в системе, могу прислать то, что мне Павка прислал… Ага-ага, записываю! Мне подождать? Как «отдыхай пока»? Что значит «сходи на море»? Нет, не был, но… Есть отдыхать. Есть ближе к вечеру. Понял, принял, жду звонка!

Зашифровал принятое от Павки, вошел в систему, отправил на айди Митрича. Смотрю на часы, смотрю в окно, думаю. Начало десятого, завтрак я того, да и после вчерашнего кусок в горло не лезет. Сходить, что ли, действительно на море? Где-то я вчера себе плавки покупал… Такие — шортами, ядовито-зеленые с оранжевыми вставками, с пальмами и попугаями…

14. Павка

Не успела скорая с Павлиной уехать, еще даже посетители «Анка-Ры» не успели отойти от шока, охранник Мелахмана еще только подбирал рассыпавшиеся фотографии, как за моей спиной раздалось «во имя Аллаха, всемилостивого и милосердного», причем по-русски.

От неожиданности чуть было не подпрыгнул. Я-то ведь всегда усаживаюсь спиной к стенке, конкретно тут — к кустам, за которыми сетка ограды горуправления полиции. Так что, в сетчатом заборе есть калитка?

Быстро крутанулся на стуле — и увидел Керима, уже в милицейской полевой форме, но с шевроном ФГУП «Охрана» Росгвардия. И абсолютно на автомате ответил:

— Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас! — и перекрестил правой напугавшего меня паршивца. А тот вдруг наклонился, поймал двумя ладонями мою поврежденную левую и поцеловал.

Тут я вообще охренел, но с тона соскочить так и не смог:

— Что привело тебя, Керим, в это утро ко мне?

— Благослови, учитель! Меня на работу зовут, нужных людей на благое дело возить надо!

А я к нему наклоняюсь и тихонько, чтоб никто другой не услышал, спрашиваю:

— С чего бы умный человек, мелиоратор, понюхавший пороху и знающий цену вкуса крови врагов, вдруг поверил в колдуна и назвал его учителем? Что-то ты темнишь, Керим! Или ты все-таки Карен?

Он вздохнул, помолчал и, не поднимая головы, так же тихо ответил:

— Ты, хоть и молод, ведь тоже знаешь цену вкуса крови врагов, верно? И здесь ты не просто так, и в какую игру тобой играют — тоже не ведаешь, как и я тогда. А масть у тебя тут козырная, не то, что у меня тогда. Посмотри, какие люди с тобой работают, кто из тебя колдуна делает! Много видел, много вытерпел, молод, удачлив, даже в чем-то знаменит — зачем? Делай свою игру, становись для местных упырей чем-то бо́льшим, мне будет проще их за жабры взять. И быстрее получится.

Помолчал, глаз не поднимая. Вздохнул тихонько.

— А Керим, Карен… Я паспорт не менял, мама меня Керимом назвала. Папа звал Карен, но когда отец поймал своего брата-убийцу и вместо «за что убил» начал про деньги… Нет, я теперь только Керим! Хотя муслим все так же хреновый…

Я только крякнул в голос, но вернуться на прежний тон все же сумел. И возвестил громко, как поп с амвона:

— Знаю, Керим, уже по форме вижу, понимаю и поддерживаю! Но при чем здесь благословение?

— На опасное дело едем! В Рыбачку, на разминирование!

— Ты повезешь саперов? Но ведь это МЧС, а не Росгвардия?

— Знаю, учитель! Но надо, очень надо, а некому! Помолись за нас Богу, чтоб никто не пострадал, а успех был с нами!

— Но почему я?

— А некому больше! Как везти больше некому, кроме меня, так и благословить некому, кроме тебя!

И тут меня понесло. Совершенно неожиданно для себя слепил суры с аятами и псалтырью и выдал:

— Аузу би-Лляхи мин аш-шайтани-р-раджим! Прибегаю к Аллаху от Сатаны, побиваемого камнями! Бисмилляхи рахманир-рахим! Во имя Аллаха, всемилостивого и милосердного! Ангела-хранителя вам, Керим, тебе и тем, кого повезешь ты на богоугодное дело защиты бедных и страждущих от шайтанов смерти! Да пребудет с тобой Бог, да поможет Он в трудном деле! С молитвой и верой в Бога, вперед, не мешкай!

Выдал с чувством, как в детстве, в школьном театре. Ну или когда отца покойного (мир праху его!) пытался раздразнить и к чему-нибудь склонить. Керим вдруг сверкнул слезой в глазах и спиной вперед исчез за кустами. Я вместе со стулом медленно повернулся к столику — и обмер: на меня смотрели все. Нет, не такими глазами, как на Павлину, но абсолютно осоловело-оловянно и молча.

Я не выдержал этой паузы — с раскрасневшимися щеками спрятал глаза в недопитую чашку кофе. Тишина просто давила: ни шепотка. Казалось, даже машины с птицами затихарились и молча смотрят. А от стойки кафешки с новым кофейником ко мне спешила сама хозяйка, Анька Рафайлович.

15. Рафик

Да, море — это вещь! Даже Азовское, даже такое непонятное, как тут, на дальней косе, на Генгорке. Сначала идешь — и ниже колена. Потом вдруг вниз, вниз, уже по грудь, уже и нырнуть можно. Поплыл — опять коленками по дну, встаешь — ниже колена. И так пять раз; может, и больше, мне пяти искупаться хватило. Вода соленая, аж медовая по цвету, пока по мели идешь — тепленькая, ласковая, мальки под пальцами ног шевелятся, пятки щекочут. На глубине нырнул — и сразу зеленоватая, как бутылочное стекло, и прозрачная, и прохладная, — бодрит! А со дна на тебя крабы смотрят и мидии скорлупками шевелят, как дышат! Вмиг все вчерашнее похмелье смыло!

Выполз на берег, нанырялся-наплавался, аж в желудке, кажется, морская вода плещет. Улегся на припекающем уже солнышке на тряпку, голову в тень от грибка, тело на припеке греется, ветер посвистывает, чайки покрикивают, наши Ми-8 с Ка-52 парами в дозоре вдоль косы ходят — благодать! Даже засыпать начал, а тут телефон звонит, номер незнакомый.

— Слушаю.

— Херово, не по-людски слушаешь! Что тебя по-человечески сделать просят? Это майор Лиховод с тобой говорит!

— Артем Никитич? — и вспомнил сразу вчерашнего лысого крутолобого и курносого следака из полиции.

— Он самый! Слушай, тебя ведь просили с утра быстро дать ответ по Кериму Вартарьяну? Просили или нет? Нахер же вы, дэнээры, все вместе время тянете, за моей спиной личное дело Керима друг другу перепихиваете? Что, блин, за тайны мадридского двора в одном отдельно взятом донецком казачестве?

— Но поймите, Артем Никитич, дело-то непростое, у него такое прошлое…

— Да знаю я про его прошлое! Может, и побольше вашего знаю. Он сам про себя понарассказывал, при хохлопских нациках на три вышки бы хватило! Ты пойми, вот он сейчас везет… людей, спецов, важняков московских! На разминирование везет, а вы тут мумубебёте, резину тянете! Ведь это ты его нашел здесь? Вот ты мне и скажи: он, вот этот, такой как есть — довезет? Не зассыт? Пострадавших не бросит? Доверять ему можно или нет? Вот как ты, лично ты думаешь и чувствуешь?

— Лично я доверил бы!

— Ручаешься? Головой своей ручаешься? Ты пойми, они — важняки, за них не только мне голову снимут, но и тебе. Хоть в больничке твоей, хоть в войсках в ДНР, хоть сразу, хоть через тыщу лет! Ответственность на себя берешь?

Аж во рту пересохло. Выдохнул, вдохнул, вспомнил вчерашнюю поездку и — как с парашютом в первый раз:

— Беру! Ответственность за то, что в роли водителя Керим Артурович, как его там по фамилии, не подведет, беру полностью! В других ролях, в других должностях — смотреть надо, а водителем — да. Наш человек!

— Вот так бы и сразу! А то развели, понимаешь, гнилую толерастию с гнусной дерьмократией…

Проворчал и отбил вызов. А я и не заметил, что во время разговора встал, и стою почти по стойке смирно, но босиком и в трусах. И сна ни в одном глазу. Только ветер песком по коже сечет и так жарко, что и курить, и пить, и выпить, и в море хочется одновременно…

16. Павка

Пока я поглощал уже третью чашку «кофе со сливками без сахара за счет заведения» — за своего приняли? только на сейчас, или уже окончательно? — вроде в кафешке наступило вооруженное перемирие. Амалия Карловна подсуетилась, пример подала. Завела с телефона группу в телеграме, выложила туда свое файло. И все остальные тут же примеру последовали. И Мелахман. Как в покере вскрылись. И каждый все файлы видит, и открыть может, и сравнить, и просуммировать, и баланс подбить. Кризисный аудит называется.

И застучали пальцами по виртуальным клавишам, и пошли морщить лбы до складок вокруг пупка и напротив, только кофе литрами течет. Под шумок и я в эту группу вступил, втихаря чужих файлов насохранял, потом разбираться буду. Тут Анна Рафайлович тащит мне блюдце с сахарными язычками из слоеного теста, внутри которых сыр. Называются самса с сыром и яблочным джемом, местный аналог хачапури. И тоже за счет заведения. Да что же это такое делается, я же тут растолстею нафиг! Глядь — а все остальные тоже заказывают именно сахарную самсу с сыром! Да, реклама — двигатель торговли. Что, Павка, до роли рекламного баннера докатился?

И пока я так над собой издеваюсь, что, согласитесь, крайне трудно делать с набитым вкуснятиной ртом, вдруг замечаю, что по лицам старшины и атаманов чем дальше, тем больше разливается облегчение, умиротворение, довольство, иногда даже радостная усмешка. Ага, даже у Амалии Карловны вдруг какое-то превосходство пополам с самодовольством, и так свысока на Мелахмана косится. Да и все остальные нет-нет, а на Мелахмана поглядывают. Причем кто-то просто с интересом, кто-то сочувственно, кто-то с превосходством, а кто-то и злорадно.

Вот что внеочередной аудит финансового состояния по условиям форс-мажорной невозможности исполнения обязательств делает! Да и сам Мелахман вдруг побледнел, погрустнел, осунулся. Одного из своих мордоворотов в машину отправил, а возвращается — с бокалом! А в бокале, надо думать, не крепкий чай. Да и запах, ведь его не обманешь — как от хорошего дагестанского лет пятнадцати выдержки!

Полбокала Мелахман жахнул залпом, мне даже жаль такой вкуснятины стало. А потом уже в смартфон не смотрит, мелкими глотками смакует, глаза опустил. Видно, думу думает. Тут все и притихли, и на одного него смотрят. Смотрят и чего-то ждут.

— Ну что же, сумма внушительная! — начал хозяин «Моремана». По углам зашушукались — мол, более чем.

— Однако… Однако что не может не радовать? По общим раскладам, в этот раз самый большой должник перед обществом — я. Было время, все у меня взаймы брали. Что ж, настало время, когда, получается, я у всех взаймы взял. И это хорошо!

Сидящие вокруг просто обалдели, услышав это «хорошо». Что может быть хорошего, если ты должен всем и тебе сейчас предъяву кидать будут? Чем расплачиваться Мелахману придется? Отельным комплексом? Недвигой? Товаром? Техникой? Связями? Что из этого кому из собравшихся вкусно будет?

— Я понимаю, что причина нынешних проблем — неверная информация. От меня вам всем. Но ведь и я эту информацию взял не на пустом месте, верно? Значит, есть те, кто меня, а через меня и всех нас, подставил. И нынешняя информация — она бесценна. Теперь мне есть что предъявить тем, кто мне соврал. Не буду утверждать, что мы вернем все и сразу, но разговор теперь не может не быть жестким. И я всем вам обещаю, что…

Но Амалия Карловна вдруг перебила:

— Восемьдесят четыре!

И заткнулся Мелахман на полуслове, словно тумблер повернули или сломали где-то пружину. И на «Анка-Ру» навалилась тишина.

17. Сула

Я еще не успела отойти от шока: ночью прилетало как раз туда, где нас взрывчатка ждала. И да, Киев акцию не отменил. Но изменил. Теперь от нас никто не ждал захвата трассы по косе. Теперь мы были чистыми диверсантами. Газы в больницу и в госучреждения, взрывчатку под мосты и на склады. Вот мы за ней поехали — и наткнулись на группу разминирования.

Или, может, нужно начать с того, как мы «Аутлендер» доставали? Впрочем, не важно: мы успели. Успели завестись и уехать, и даже ворота гаража заминировали на растяжку, когда к нам — или за нами? — пришли. Мы были уже где-то в полукилометре от располаги, когда за спиной раздался взрыв.

Забрать авто смогли, а за взрывчаткой опоздали. Их было три точки хранения, три обычных сельских дома, в которых жили люди. Обычные, наши люди, патриоты нации и Украины. Но в их подвалах нас ждали закладки. Уже больше двух лет ждали. Больше двух лет наши люди жили не на бочке с порохом, но на подвале с динамитом. И именно по ним, по этим домам, ночью и прилетело.

Двум домам полностью не повезло, как и их соседям. От одного осталась только яма, со всех соседских домов сорвало крыши и устроило пожар. От второго остатки фундамента с несколькими рядами кирпичей одной из стен, и дальше на три ряда домов «снесено до подоконников», «снесено по верхушки окон», «сорвана крыша». А вот третий…

Мы с Юзефом лежали на груде обломков второго дома, а рядом рыдали в голос три женщины и пятеро детей из третьего. Дом развалило, но ракета не взорвалась. Повреждена ПВО русни? Под обломками остались трое мужчин, дед и отцы выживших детей. Они допоздна с чем-то задержались в гараже. Именно в стык стены дома и крыши гаража и прилетело. Гараж провалился внутрь. И сверху его засыпало камнями. И из стен гаража, и от стен дома.

Юзеф еще не отошел от похорон Старого, все время бурчал себе под нос про рыдающих: «Чому не на мовi?», но хотя бы стрелять не рвался. А внизу двое в костюмах высокой степени защиты и один в необмятой форме Росгвардии разбирали завал. Вытаскивали из ямы камни и маленькие зеленые деревянные ящики со взрывчаткой. Они откапывали тела погибших, и стоящие на краю ямы восемь человек — женщины и дети — ничем не помогали, скорее мешали.

Вот один что-то передал росгвардейцу. Тот сначала отшатнулся, а потом бережно и аккуратно поставил на камень на краю ямы голову. Отдельно седую голову макушкой вверх. Наверное, хозяина дома. И грянул такой вой!..

Я не вынесла. Бог с ней, с той взрывчаткой. С трудом отозвала Юзефа, и мы поехали за отравой. Точнее, за тем человеком, который должен показать нам, где отрава и как ее забрать. Если не задумываться, что по поручению Киева после погрузки отравы мы должны этого человека прикончить…

Проводник оказался стареньким седым дедушкой, учителем и краеведом. Причем именно из Задорожного, то есть чуть ли не сосед. Мы забрали его на блокпосту перед косой, постовые даже помогли дедуле забраться в кузов и на прощание помахали нам рукой. Дед, правда, забравшись в машину, выдал: «Какие они доверчивые и веселые, москаляки без гиляки». Юзеф при виде того, как русня деда провожала, было опять дернулся, но я, вспоминая его «чому не на мовi», посадила деда на заднее сиденье. А сама с переднего обернулась к нему, всю дорогу занимала его разговором, забалтывала, чтоб он на Юзефа внимания не обращал.

Дорога наша лежала через косу. И, столкнувшись с тем, что первая деревня по вывеске называется не так, как на нашей карте, я дедушку и спросила: почему так?

— Ну да, ну да, а дальше как вы еще удивитесь! Тут же все названия исторические, в них кровь и боль минувших столетий. А когда в этих больных нервах пустили поковыряться носом разное темное сельское быдло… Вот и получилось вместо «Спесивцево» в честь штабс-капитана Спесивцева, предупредившего тылы войска Суворова о наступлении турецкой армии, такое себе «Спесивэ». Наверное, потому что там живут спесивые люди? И из «Драгунцево» в честь драгунского эскадрона, выскочившего навстречу десятитысячному войску и давшего ценой собственных жизней время всему войску приготовиться к битве, получается, как на вашей украинской карте, «Дригачово». Тут, надо полагать, все жители дрыгаются. Но хотя бы уже не спесивые, и то хлеб. А дальше что у вас? Генеральшина Гiрка? Генеральшина Горькая. Наверное, это такая водка, которую генеральша гнала? А в действительности на повороте косы, на единственном пятиметровом возвышении стоит церковь, построенная генерал-майором… в честь победы. Когда трехтысячное войско из армии Суворова разбило и сбросило в воды Азова десятитысячное турецкое войско. Правда, в битве погиб каждый второй русский воин. Вот и горка — генеральская, и поселок в честь нее Генеральская Горка, или Генгорка, ни о какой водке или генеральше речи нет…

Так дед брюзжал, пока мы до этой самой Генгорки не доехали. Я поддакивала и делала удивленные глаза, а Юзеф всю дорогу пытался обернуться или в зеркало заднего вида рассмотреть нашего проводника. Хорошо хоть рукой под сиденьем рыться не пытался: там у меня спрятан комбатов пистолет, и Юзеф о том знает.

Вот и пятиметровый пупырь посреди деревни. А на пупыре — церковь. Красивая, краснокирпичная, посреди совершенно экзотического сада. А перед ней — капонир, в котором старая корабельная пушка. И цифры: бронзовые — 1941, а ниже краской — 2022. Врут, конечно, в двадцать втором никто из нее не стрелял. Ни наши, ни по нашим, но у местных предателей нэньки патриотизм кипятком шпарит. А дед нам:

— А теперь пешочком, вот туда, под памятник!

И мы нырнули в люк рядом с пушкой, потом по круговой лестнице вниз. А там дверь, как в бомбоубежище, с огромным штурвалом и окошком из четырех цифр с шестеренками. Штурвал не крутится ни в какую. А над ним пятно краски, тире, бронзовая бляха, крест и цифры мелом: «1802». И дед радостно скалится: «А разгадайте-ка шараду!» Придурок старый, нашел время. Я, честно скажу, залипла, но Юзеф сообразил:

— Две тысячи двадцать второй минус тысяча девятьсот сорок первый плюс тысяча восемьсот второй, это будет…

— Это будет тысяча восемьсот восемьдесят третий! — вот считала я всегда быстро.

Юзеф выставил эти цифры шестеренками, и штурвал провернулся удивительно легко. Открылась бронедверь, автоматически зажглась старинная лампа накаливания, мы прошли еще пол-оборота по лестнице и оказались в древнем каземате. В котором стояли очень старые двухчастные снаряды и наши баллоны. Я их сразу узнала, ненамного больше обычного огнетушителя, только в зеленой краске и со стилизованной белой краской иконой Богоматери на кресте — шеврон нашего карательного батальона.

— Добре! Наше! — радостно выдохнул Юзеф, и мы кинулись вниз по лестнице к баллонам. И упустили деда из виду.

Зря мы это сделали. Не успели коснуться баллонов руками, как свет погас. И в полной темноте раздалось старческое брюзжание:

— Так-так! Вот, значит, какие гуси за этим грузом прилетели! То есть речь об утилизации или безопасном уничтожении отравы не идет и с той стороны линии фронта? То-то я смотрю, уж больно «наши». Для «вежливых людей» или эфэсбэшников очень смурные и совсем недружелюбные!

И металлический грохот, как будто что-то покатилось, металл по металлу. Не сговариваясь, вдвоем с Юзефом включили телефоны и в свете их экранов увидели, что выход перегораживает толстая решетка, прутья толще пальца и квадратные в сечении. Кованая? А за решеткой скалится дед, погань старая!

Я тут же экран к себе, включаю режим фонарика на смартфоне, а Юзеф вдруг из подмышки рвет свой пистолет и, не останавливая движение руки — четыре выстрела по деду. Попал, с такого расстояния и ребенок попал бы, но грохот! От звуков выстрелов в закрытом помещении мы на время оглохли, потому дед по решетке сполз на пол для нас абсолютно беззвучно. Кинулись к решетке — не поднять. Подтащили тело деда-краеведа к решетке, обшарили карманы — никаких ключей. Абсолютно тупиковая, патовая ситуация, остается только сдохнуть! А вдобавок еще и воздух в помещении довольно спертый: что, вентиляции тут нет, или закрыта? Тогда уж точно сдохнуть, вопрос лишь времени…

Признаться, больше всего мы боялись, что на выстрелы люди набегут. Но полчаса, час — никого. Видно, звукоизоляция хорошая, но нам-то от этого как раз никакого толку. Решетку не поднять, встала намертво. Что делать — не знаю. Можно разве что попросить у Юзефа ствол, застрелиться, но сколько у него патронов осталось — тоже не знаю.

Опять дело спас Юзеф. Походил по каземату, разобрался с древним механизмом, это оказался элеватор. Который подавал снаряды к пушке. И когда элеватор проворачивается, в подземелье по чуть-чуть поступает свежий воздух. Но бензиновый двигатель отсутствует, демонтирован. Есть электропривод, но электричества нет, остается только крутить ручку. Я попыталась — и не смогла, не хватило сил провернуть. Юзеф крутить может, но с трудом. Он и предложил:

— Смотри, Сула! Ты мелкая и худая, мы вот тут вот тебя положим, ты ноги подогнешь, чтоб во второе снарядное гнездо попали, я тебя и подниму. А потом баллоны, по три штуки в одно снарядное место, то есть всего-то на пять… нет, на шесть снарядов. Ты, как наверху окажешься, сначала баллоны загрузи, а потом посмотри, сможешь ли открыть решетку.

Не споря, влезла боком на элеватор, коленками сдавила разделитель, Юсуф взялся за ручку. И пока по несколько миллиметров за оборот проползла двухметровый железобетонный свод, натерпелась! Хуже всего было ногам, я-то ведь в платье, лето, то есть совсем без чулок. А свод смыкается и давит, и в конце концов на коленках кожа свезена полностью. Если бы это все на скорости, хотя бы как упала, но ведь нет, по несколько миллиметров! Боль, а еще хуже ожидание боли, и страшнее всего, что не закричишь, ведь могут услышать! И не дернуться, зажата со всех сторон…

В конце концов, через несколько минут или несколько часов, я выпала на бетон со стороны казенника пушки. Аккурат коленками. И взвыла от боли. Нет, кожа на коленках осталась, но свезло ее элеватором о бетон где-то наполовину, а тут еще в это же место и удар. И немедля захохотали дети — мелкие паршивцы, видно, местные. Обалдуям и бездельникам конец каникул скоро, вот они и носятся-играют где попало от делать нечего:

— Гля! Коленки свезены! На коленках трудилась! Тетя, тетя, ты, наверно, миньетчица! Что, уже себе на пушку насосала?

И разбежались с диким хохотом. Как я порадовалась, что с собой пистолета нет, а то бы их тут же пристрелила не задумываясь!

Элеватор за спиной понемногу проворачивается, не успела подняться на ноги, как показался краешек бока баллонов. Я-то ведь Юзефа с собой специально брала, чтоб самой тяжести не таскать, а тут пришлось побегать… Все загрузила и дерюгой прикрыла, и вот уже, морщась от боли в коленках, лезу опять в люк.

А здесь ничего не изменилось. Лежит тело краеведа, лужа крови натекла, а света так и нет. Смотрю на решетку: снизу защелка пружинная и сверху такая же. С одной стороны отжать я могу, а и сверху, и снизу — никак. Есть шестеренки привода решетки, есть электродвигатель для подъема. И никаких следов тумблера, рубильника, просто висящих проводов, чтоб цепь разомкнуть или замкнуть. Вернулась к дверям — какой-то контакт есть, вышла, закрыла дверь, повернула штурвал, открыла штурвал, открыла дверь — свет не появился. Как же он свет выключил, гад?

Вернулась обратно к решетке.

— Юзеф, иди сюда! Смотри, тут две защелки, одна снизу, одна сверху. Какую из них ты отжать сможешь? Если под защелки что-то подсунуть, мы сможем попытаться решетку поднять!

Попробовали. Вроде как даже получилось, только не совсем. Сверху защелку отжала я, снизу Юзеф. Под нижнюю защелку подсунули ствол пистолета Юзефа, под верхнюю — гранату. А приподымать решетку вверх, даже вдвоем, сил не хватает. Промучались, пропотели где-то с полчаса, устали. Я ему: мол, ты подожди, я наверх за палкой или трубой, чем-то вроде рычага, чтоб усилие больше, нам ведь немного надо, лишь бы Юзеф под решеткой проползти смог. И побежала. А за спиной:

— Да шо тут думать, трясти надо!

И только я за поворот, как снизу рвануло. Меня аж подбросило и об незакрытую дверь приложило. Контузило, даже сознание ненадолго потеряла. Пришла в себя, проморгалась, прокашлялась, спускаюсь обратно в каземат. Так и есть: Юзеф сверху из-под защелки гранату вытащить, наверное, решил — да под решетку засунуть. Только когда выдергивал — не заметил, похоже, как чекой зацепился — и сорвал. Бросить успел, а вот сам отскочить… Да и некуда там отскакивать.

Спину деда на куски порвало, Юзефу тоже хватило, уже не дышит. И как еще все те старючие снаряды, что в каземате хранились, не сдетонировали, если нижний край решетки выгнуло и в щели расклинило?

Посмотрела я на то, что осталось от деда, от Юзефа, и вдруг поняла: свободна! Нет, ну вправду, меня теперь эта проблема не колышет. Нет Юзефа — никого спасать не надо! Можно ехать смело!

Ехать можно, но куда? Зачем? Делать порученное Киевом дело? Травить ничего не подозревающих врачей и ренегатов в госорганах? Сейчас? У меня за спиной с утра и так уже два трупа, да еще и Старый…

18. Павка

И вот посреди этой громовой паузы, как из «Ревизора», прямо посреди «Анка-Ра» опять нарисовался Керим. Торжественный, сияющий, даже надраенные берцы на летнем солнце не так сверкают, как его глаза и улыбка. Чуть не строевым прямо мимо всех к моему столику. И неожиданно — бух на одно колено!

— О учитель, позвольте доложить! — и подмигивает так агрессивно.

— Никто не сможет помешать слову Правды найти путь к Аллаху и к сердцу истинно верующего. Говори смело! — вошел в роль и с трудом проглотил положенное по стилю в конце фразы «сын мой».

— Вашими молитвами, о учитель! Аллах услышал вашу молитву, его защита сберегла нас и несчастных жителей Рыбачки! Никто больше не пострадал! Все успешно разминировано! Извлечено больше трех тонн взрывчатки!

— Какой взрывчатки? — Сказать, что я был удивлен, — это ничего не сказать. Но надо было еще увидеть глаза и лица всех тех, кто в этот момент восседал в «Анка-Ра»!

— А вот какой! — Керим махнул рукой, и двое в саперных костюмах высшей степени защиты бережно и аккуратно внесли небольшой зеленый ящичек, на котором были выжжены со всех сторон трезубцы, а на крышке — «Обережно! Вибухiвка!».

Правда, морды двоих под прозрачными забралами кривились и корчились от еле сдерживаемого смеха. И, когда ящик ставили на мой столик, сдвинув пустую посуду в сторону, один как будто про себя пробубнил: «Порожняк! Разряжено!»

И я уже со спокойным сердцем включил актера на полную катушку:

— Да прибудет милость Господня на тебе, Керим, и на твоих боевых товарищах еще долго за то, что, рискуя своими жизнями, спасли беззащитный мирняк Рыбачки! Аллах Акбар! Бисмилляхи рахманир-рахим! Во имя Аллаха, всемилостивого и милосердного! Ангела-хранителя вам, и Бог в помощь на благие дела! Ныне, присно и во веки веков, аминь!

И заранее спрятал лицо в ладони, понимая, что сейчас мне будет за все наживо слепленное и сказанное так стыдно. Но все вокруг закрестились, не только Керим с двумя саперами. Даже иудей Мелахман, муслим Фарид и Амалия Карловна. А Керим все не унимается:

— Учитель, помолись Аллаху и благослови наших людей на новое дело. На наказание виновных!

— В чем виновных, Керим? В гибели людей в Рыбачке? Разве это не от укропских ракет?

— Не только, учитель. Укропы далеко, но виноватые есть и близко. Вот прямо тут, рядом. Да они сейчас сами себя покажут. Те, кто знал, что это такое, где оно лежит и зачем. И ничего не сделал, чтоб люди не пострадали! — и кивнул на ящик у меня на столе.

Тут же со всех сторон полетели крики:

— Это неправда!

— Меня подставили!

— Я здесь ни при чем!

— Меня заставили!

— Это все она!

— Явка с повинной! Я сейчас все сам расскажу!

А двое — Мелахман и Амалия Карловна — бросились бежать. Правда, далеко убежать не получилось, весь периметр кафе уже был оцеплен. И ДПС, и ППС, и военная полиция, и комендачи, все невыспавшиеся и злые, пахнущие порохом. Кажется, все те, кто вчера вечером ту самую «Победу»-кабриолет гонял, а потом на прилеты в Рыбачку поехал. Ну и как происходит задержание, не мне вам рассказывать. Всем известно: чтобы нежно и бережно подсадить задержанного в кузов зэковозки, ему нужно сначала отбить гениталии, а потом пробить скворешник…

Посреди ярко освещенного южным солнцем бедлама с дурдомом островками спокойствия выступали пятеро: я, Керим с его парой саперов и Анька Рафайлович, как раз появившаяся из дверей бара с подносом «кофе со сливками без сахара». А через бушующее море броненосным ледоколом продвигался майор Лиховод Артем Никитич, уверенно и неотвратимо сверля глазами задерживаемых и чеканя шаг уставными ботинками. Правда, обойдя нас, он за спиной показал большой палец, я так и не понял, кому из нас. И тут Анька не растерялась, метнулась белой чайкой прямо к Никитичу, сотворила книксен и подала ему поднос:

— За счет заведения!

Никитич глянул подозрительно и со значением, потом медленно взял чашку, уточнил:

— Со льдом?

— Этот — нет, но если надо…

— Да, этот мне, а остальным — только со льдом! День нынче жаркий! — и залпом выпил чашку горячего кофе, как стопку водки.

И положил на поднос пятитысячную купюру.

19. Сула

Я сидела, привалясь спиной к переднему колесу со стороны водительской двери «Аутлендера». Спрятав ссадину и шишку от встречи головы с бункерной дверью в куколь прически. Бесстыдно задрав содранные колени навстречу солнцу — все было уже пофиг. Болела и кружилась голова, закладывало уши, двоилось в глазах, а тошнило так, что поневоле возникали мысли: «Может, действительно, кого-нибудь поймать, заломать и сделать минет — авось сблюю, и полегчает?»

«Это контузия, это просто контузия! Это контузия и бред!» — уговаривала я сама себя. Но от этого на душе становилось только паршивее и тоскливее. Два трупа в каземате и один, зарытый в песок на пляже, давили.

«Дывлюсь я на небо, та й думку гадаю» — это про меня? Да, может, и про меня. «Чому я не сокiл, чому не лiтаю…» Нет, я — точно не сокол, особенно сейчас… А кто я?

Я — Сула. Сула — это рыба такая. Хищница. Не самая большая, но быстрая и кровожадная. Судак по-русски. А я — Сула. То есть я хищница, причем именно украинская. А как же быть хищницей по-украински, причем так, чтобы не по-русски?

Только на небо смотреть больно, солнце глаза жжет, яркое августовское солнце. И глаза поневоле сползают с неба вниз, на море. «А над морем летят облака…» Ни облачка в жарком небе! Носятся, орут непрестанно птицы, белые чайки и черные бакланы. Чайки просто скандальные, а бакланы еще и вонючие… Мусорные чайки и свалочные бакланы… Над ними пара рашистских вертолетов басовито перекрикивает птичий гомон. Море рябит, шумит, волнуется, толкается, лупит в берег пенным прибоем, как две скандальные торговки на базаре лаются. Вон, какой-то ненормальный с берега в воду удочку забрасывает. Чуть подальше с десяток идиотов в море купается… Ну конечно, идиотов! Кто в нормальном уме и трезвой памяти здесь в море купаться будет, тут же война! Тут же рашисты наш берег захватили — как можно тут купаться? Тут же опасно! Если москальская русня не постреляет, всегда из моря всплывет какой-нибудь хищник и чего-нибудь откусит! Даже такой небольшой, как сула. Как я. Откусит — и не за что будет делать минет…

Тьфу, какая гадость! Нет, точно нужно сблевать. Но не сюда, не на траву на холме возле церкви. На песок. Как на пляже. В песке похоронили Старого. А по песку, по пляжу носятся стайки местной детворы, пугая гулкое эхо полупустых пансионатов в куцей тени пирамидальных тополей. И ногами по песку — туп-туп, топ-топ. Как же тяжко лежать в песке и все это слышать, как Старый!

А еще… А еще вдоль пансионатов идет дорога. Плитняк, бетонка, по которой летят машины. Бац-клац, клац-бац — это подвеска отрабатывает прыжки на стыках плит. Легковушки шуршат быстро, но в конце концов начинают дребезжать на стыках, как старый чайник со жменей болтов и гаек в них. Джипы и грузовики русни рычат степенно и басовито, и от их прыжков с плиты на плиту, наверное, можно почувствовать сотрясение земли. Если лежать на песке неподалеку.

Или — в песке.

И очень солидно, внушительно шумит автобусик. Небольшой такой, как «Богдан» или ПАЗик, но на высоких колесах и с мощным двигателем, явно дизелем, как у «Буцефала». Надежный такой автобусик, темно-синий, со сверкающим никелированным бампером. Синий-синий, как ночь. «Нiч така мiсячна, зоряна, лагiдна…» Что-то Старый говорил про ночь. Нет, про буса. «Синий-синий, как ночь…»

Стоп! Это уже не бред и не контузия! Это же комбатов «Буцефал», только в другой цвет покрашен! Это же казна нашего карательного батальона мимо меня едет! И где?! Здесь, в рашистском тылу! Чтобы найти в «Буцефале» ухоронку, его разбирать надо. Значит, она, скорее всего, так и ездит, а новый хозяин понятия не имеет, сколько на самом деле его транспорт стоит…

Плюнуть и отдать деньги москалям? Даже если не деньги, а золото-брильянты? Наше бабло? Мое?!

Никогда!

Даже тошнить перестало. Сильнее забилось сердце, участилось дыхание, телефон будто сам прыгнул в руку. И голосовым сообщением в приватный канал вайбера: «Термiновий збiр! Срочно всем! Красная тревога! Точка сбора — за въездным на косу блокпостом. Точка номер пять. Пересекать по мели со стороны старого рыбацкого порта. Комплектация номер ноль, бэка не меньше, чем на час боя!» В принципе, там того боя планируется от силы минут пять, если в шесть стволов, но пусть лучше будет запас, уходить придется с грузом…

Медленно полезла в кабину. Нужно еще доехать до точки номер пять, небольшого клочка масличных деревьев вокруг ручейка посреди камышей в болотистой части внутренней бухты за косой. Доехать, замаскироваться, переодеться, вооружиться и решить, где мы гада перехватывать будем.

Интересно, кто будет за рулем? Старый обещал, что за рулем будет тот самый недобитый татарчонок, из-за которого мы с Кариной подрались…

Это хорошо.

20. Павка

Пока всех задержанных заводили в горуправление полиции, мы вчетвером — без Керима, он за Лиховодом проследовал сразу — очень неплохо посидели. Анька Рафайлович оказалась совсем нашим человеком. Ну, то есть вообще в одной службе со мной, только по другому отделу. Один из минеров-москвичей (они оба оказались «масквачами», как сами себя обзывают) даже служил в ЛНР в СпН рядом со мной, о похождениях нашей ГБР не только наслышан, но и был свидетелем неоднократно. Впрочем, второй тоже не промах — «сириец». И лично знал Аньку Рафайлович, еще когда она служила в Москве в звании мамлея и звалась Зиной. Звания у них нынче, понятно, много побольше моего. И просветов больше, и звезд, думаю, тоже. Но посидели душевно!

И тут появляется ефрейтор и приглашает меня в кабинет «тащмайора» для очень важного разговора. Пришлось идти. Возле кабинета стоял и курил в открытое окно Керим, но перекинуться парой слов не получилось — нас сразу пригласили внутрь.

Артем Никитич просто сиял: его стол был завален папками дел, на большей части которых стоял красный штампик «Архив», наскоро перечеркнутый синим, а поверх черной пастой Лиховод писал «Завершено» и ставил размашистую подпись.

— Заходите, присаживайтесь, герои! Нет, я всегда думал, что эта ваша мышиная возня не к добру, — это глядя на меня, — но сегодня вы и вправду герои. Кто этот цирк придумал?

Я кивнул на Керима, Керим кивнул на меня.

— Вы поймите правильно, я не виноватого ищу. Я как раз ищу на кого представление писать. К награде!

Мы переглянулись с Керимом и, не сговариваясь, выдали хором:

— Мы втроем!

И тут же мне стало стыдно: ведь я до последнего момента не понимал, что творит Керим и, главное, зачем.

— Ага, значит втроем с этим вашим раненым, Рафаилом Гаджиевым, так? Замечательно! Тогда будем обкатывать сценарий, что начальству врать, уже на троих и вместе. Он сейчас где? В санатории своем? На процедурах? Тогда давай так… Я вчера у вас видел замечательный бусик! Нет, нам в горотдел такой бы даже очень, но на чужое мы не претендуем, мы же не укропы. Будет просьба. Тут по ходу следствия всплывает очень много мест, которые надо бы проверить и зачистить. На косе. Так пока будешь ехать за вашим третьим, ты возьми с собой нашего народу и повысаживай, где попросят. А на обратном пути подбери, лады?

— А список можно глянуть, тащмайор?

— Так, рядовой Вартарьян, хоть это и ненадолго! Субординацию соблюдать ты все равно обязан. Я не услышал ни «разрешите обратиться», ни мотивировки «зачем». Но на первый случай прощаю, ты нынче герой. На, смотри! Но на будущее, а тем более при подчиненных… Все понятно?

— Так точно, господин майор!

— А вот «господин» — лишнее. Товарища хватит.

— Товарищ майор, а можно попросить добавить в список на проверку кой-чего? Особенно в точке поворота, на Генеральской Горке?

— Попросить? У тебя какой-то личный интерес?

— Никак нет. Но где кто что когда прятал, я знаю. Вот по Мелахману в списке не хватает еще семи точек. Я не знаю, используются ли они сейчас, но еще за год до СВО это были центральные его склады.

— Всерьез! Еще раз отсутствие «разрешите обратиться» прощаю! Пиши! А по другим тоже что-то знаешь?

— Сейчас списки просмотрю…

— Ладно, забирай списки себе, я себе еще распечатаю. До маслосырзавода тебя Керим довезет — это уже мне, — а ты, — опять Кериму, — потом оставляй там свою жигу, я попрошу Митрича, может, что подшаманит, и возвращайтесь сюда автобусом. А уже отсюда на косу за вашим третьим! Время пошло, приказ получен, чего ждем?

21. Рафик

А вообще в этот день за время процедур от больных, коллег по несчастью, я про Жаботинск наслушался предостаточно. Врачи и медперсонал в таких обсуждениях участия не принимали — ну это и так понятно, на то они и местные. Однако смотрели сочувствующе и даже иногда радостно ржали. Например, когда минометчик Эдик из-под Каховки сказал — мол, название наложило отпечаток, всех местных давит жаба. Большая, зеленая, сильная, как Жаботинский, просто не дает пройти мимо чужого!

Я бы с ними и не согласился, я за первый день в Жаботинске с очень разными аборигенами познакомился, от Керима до неправильного бомжа, но… но ведь и Керим не местный, верно?

Вот уже на финальной на сегодня процедуре, на сероводородных ваннах, размышлял я о своем отношении к городу. О том, как такому благословенному месту с таким климатом и такой природой не повезло с жителями. Ведь если даже местные так над собой про жабу смеются, то… то что-то явно есть. И дружными патриотами своего города их это не делает стопудово, да?

И в этот момент зазвонил телефон, благо я его рядом с ванной положил. Звонил Павка — мол, готовься, мы за тобой едем с автобусом полиции. Я-то Павку давно знаю, это шуточки у него такие, так что удивляться ничему не сто́ит. Даже если именно с автобусом полиции он за мной и заедет.

И ведь, шельмец, не соврал! Именно с автобусом, своим ПАЗом переделанным, и именно с полицией. Сначала с тремя, а под конец нашего движения по косе в город так уже и с двадцатью полицейскими. За рулем сидел Керим, и он был счастлив, управляя Павкиным монстром.

Меня быстро ввели в курс дела. Я, конечно, тоже не поверил в бескорыстие Керима, но подивился хитроумности плана: сыграть на суеверии, чтоб заставить бандюков вскрыть собственные мутные схемы. Но и поймать Керима пока ни на чем не удалось: по старым нычкам Мелахмана трое полицейских с нашим участием накрыли ого-го чего. Это при всем при том, что врач строго-настрого запретил мне напрягаться, таскать тяжести, пить спиртное, есть острое, жирное, соленое… И вообще лучше всего лечь, накрыться белой простыней и привыкать к земле. Но разве я усижу в доме, если все вокруг идут бандюковскую заначку вскрывать?

Зато положительных эмоций набрался по самые уши, и на обратном пути уже я попросился за руль. Очень уж мне переделанный этот ПАЗ напомнил армейский бэтр: чуть короче, чуть уже, высота побольше, но весит в два раза меньше, а мотор даже мощнее. С полной загрузкой, с кучей изъятого, от контрабанды и наркоты до оружия и боеприпасов, уже после Спесивцево он все равно летел по дороге, плавно подпрыгивая на неровностях, как хороший катер подпрыгивает на волнах моря.

Так что я радостно балдел от управления этим монстром, когда случилось это. Все произошло так быстро, что я и испугаться толком не успел. Да и скорость была под сотню, бэтр до такой только с горки разогнать, но управлять при этом нельзя — только вперед…

Дорога вильнула в плотные заросли маслин, сузилась до двух рядов и пошла чуть-чуть под уклон. То, что бетонка полита чем-то масляным или мыльным, я сперва не понял, и мы нырнули в тень деревьев. Сразу сбросить скорость тоже не сообразил, и нас занесло. Ну как занесло: бус ехал почти по центру, и теперь, потеряв держак, разворачивался вперед левой фарой. Лобовое стекло смотрело вскользь чуть на правую обочину, заднее левое колесо обогнало правое и почти достало кювет встречки.

И вот в таком вот подвывернутом состоянии лобовик принял первые пули.

Стреляли из чего-то легкого, пистолеты или пистолет-пулеметы. Стекло у Павки оказалось бронированным, потому я поначалу даже не сообразил, что это за вмятины с разбегающимися трещинами, зато Керим не сплоховал, сразу закричал:

— Стреляют! Ложись! — и упал на груду изъятого стрелкового. Тут уже и полицейские зашевелились.

Тут прилетело в левый борт, где было обычное стекло. И из проносящегося мимо посадки буса ударили в два десятка единиц: полиция из короткоствола, Керим из калаша.

Я же лихорадочно пытался сделать сразу две противоположные вещи. С одной стороны, важно было выйти из заноса, вернуть бусу управляемость. С другой стороны, эта посадка из маслин скоро закончится, будет объезд родника. И потом опять дорога вверх, в чистое поле. То есть вроде хорошо идем, еще несколько секунд, пусть полминуты — и мы место засады проскочим, нам бы скорость не снижать. Дергаясь между этими двумя крайностями, я проворонил момент, когда прочность бронестекла закончилась, ведь стрелять в лобовик все так же продолжали. Вдруг стало очень хорошо видно, осколок стекла ударил меня в лоб, одна пуля в руку, другая скользнула по ребрам под мышку, в грудь ткнулась третья, впереди забрезжил просвет в ветвях — и я потерял сознание.

22. Сула

Мы всё успели хорошо и правильно приготовить. Даже пять литров моторного масла развели десятью литрами жидкого мыла и смазали метров десять дорожного покрытия, не говоря про огневые позиции. Кто же знал, что эти идиоты будут по узкой дороге на тяжелом бусе лететь со скоростью больше сотни?

Так и получилось, что когда их понесло, они пролетали мимо слишком быстро. Плюс лобовое стекло оказалось бронированное. Я два магазина по нему высадила, пока оно раскололось. Плюс водитель у них оказался ас, очень грамотно и точно управлял заносом. Плюс — я специально смотрела — за рулем оказался не тот татарчонок, гигант продажного секса, а кто-то другой. Татарчонок прыгнул за руль позже, когда я их водилу достала, и сумел все-таки, курва его мать, вывести «Буцефал» из заноса. То есть тоже не рядовой «крути педаль, топчи баранку». И вдобавок, откуда у них в салоне взялись два десятка полицейских с оружием?

Нет, если бы я заранее знала это все, то план не годился никуда. Вот от недостатка исходных данных я так и лажанулась. Но все равно ничего уже не изменишь, карты сданы, нужно играть и побеждать.

Диспозиция была следующей. Справа для нас, слева для них, посадка тянулась метров на тридцать-сорок. Длинная позиция, там я и поставила троих своих дам. Слева же кусты были низкие и чахлые, зато возле объезда родника как раз слева было густо. Туда я поставила двоих мужчин, хоть и засорокет с заполтосом, но сил все равно побольше, чем у женщин, им еще выживших добивать и бус потрошить. А сама села на дерево прямо над серединой дороги. И строго-настрого запретила стрелять по колесам и двигателю. Была надежда, что мы бус захватим, отвоюем и на нем же уедем. Если б знать заранее, то вот как раз по колесам и нужно было бы стрелять, чтоб из заноса бус не вышел, перевернулся, а теперь…

И я усиленно била по лобовому стеклу, пока его не пробила. И водилу не вальнула. И тут же кинулась к «Аутлендеру», потому что увидела: уйдут, твари!

Не успела плюхнуться за руль и воткнуть ключ в замок зажигания, как мне в куколь вцепились сзади. С диким ревом:

— Не дам моему Павлику сделать плохого!

Карина, сестричка, чтоб ее! Как она сюда попала? Да вброд, конечно, как и остальные наши! Ведь пляж, с которого брод, как раз под окнами их «Золотой рыбки». А узнала как? Неужто бабье сердце что-то подсказало?

Так думала я, почти теряя сознание от боли, все же под волосами ссадина от бронедвери каземата. И отбивалась от старшей сестрички пистолет-пулеметом. А потом нажала кнопку подъема задней двери, выпустила ремень пистолет-пулемета и дала резкий газ. Шлюха и наркоманка так и выпала из «Аутлендера» вместе с автоматом, и на нее просыпались баллоны.

Но бешеная не унималась: с рук, из положения лежа на спине, выпустила остатки магазина одной очередью в машину. И в сыпящиеся баллоны. Хватило и баллонам — один оказался с отравой, второй с напалмом, нам и тут соврали. Хватило и мне: одна из пуль пробила спинку и ударила мне в спину. Дикая боль, и ноги сразу отнялись, но я уже ехала, вела «Аутлендера» наперерез «Буцефалу»! Потому просто сползла непослушными ногами вниз, на педаль газа. И, воя от боли до кровавых кругов в глазах, направила джипчик прямо в лоб бусу. И закрыла глаза: это страшно, когда на тебя надвигается такая высокая махина с блестящим хромом кенгурятником.

23. Павка

Я сидел на первом правом сиденье от двери и нащупал ногами под ковриком какую-то неровность. И прямо перед началом атаки наклонился, чтоб поднять коврик и найти еще одну потайную нычку. В нычке оказалась папка с банковскими документами — штамп банка, где работал брат. Только я распрямился, чтоб заглянуть в папку, раздался вопль Керима, и через три-пять секунд по салону засвистели пули. Потому и вперед, на помощь Рафику, я кинулся тоже почти ползком: я уже понимал, что буса занесло, и понимал, что Рафик из заноса бус зачем-то не выводит, а управляет его трассой.

Потому, когда рассыпался лобовик и Рафик принял свои пули, я уже был рядом, за спинкой кресла, правильно видел и оценивал все, что он делает, и ни одного неверного шага найти не мог. Мне потребовалось не больше секунды, чтоб шагнуть вперед, столкнуть хрипящего Рафика на кожух двигателя и занять его место. Но за эту секунду двигатель потерял обороты, бусик почти что клюнул носом, сбавил скорость, зато колеса за дорогу схватились. Мы вышли из заноса, но дорога виляла вправо, в объезд бассейна с родником, а навстречу мне летел неправдоподобно желтый джип. Я, не разгибаясь, просчитал траектории и крутанул руль налево, навстречу джипу. Чтоб силой удара нас вывернуло опять на дорогу.

Так оно и произошло. Только за джипом — чего я сразу не увидел — тянулось облако непрозрачной белой дряни, а вслед ему разливался ручей огня. Потому удар был не просто жестким (все же пять тонн веса у меня и две у джипа), ударом из джипа выбросило еще несколько баллонов, сорвало с них вентили, и полетели они в посадку справа от бассейна. Где и полыхнуло, и выкинуло облако белого, и вдруг завоняло хлоркой.

Захлебываясь кашлем, из буса через двери сыпались полицейские, Рафика ударом выбросило через отсутствующее стекло прямо в бассейн, я ударился грудью о руль и головой о нижнюю рамку стекла и тоже выпал ногами вперед в бассейн.

Оказалось мелко. Даже ногами о дно ударился и воды не наглотался. Тут же схватил Рафика и потащил его на берег.

Белый дым под порывами морского ветра быстро рассеивался. Все блевали — и я, и полицейские, и даже Рафик, не приходя в сознание, исторгал из себя потоки желчи. Положил его на бок, чтоб блевотиной не захлебнулся, половина тела при этом сползла в бассейн. Из кустов справа от бассейна полицейские тащили двоих боевиков, обгорелых, надышавшихся этой белой гадости, но живых. Внутри таранившего нас «Аутлендера» кто-то хрипел и булькал. Я пошел глянуть, ведь сначала нужно устранить угрозу полностью.

Из открытой задней двери и выбитых боковых окон клубами вырывался белый дым, что-то ощутимо горело. Внутри джипчика все было затянуто той же белесой мутью. Рывком распахнув водительскую дверь, закрыл глаза, задержал дыхание, сунул руку внутрь, ухватил чье-то тело за одежду и постарался вытащить. Получалось плохо. Такое впечатление, что оно или зацепилось, или тот, внутри, за что-то держался.

Бросил, дохромал до бассейна, промыл глаза, проблевался, прополоскал рот. Полегчало. Вернулся, выбил все стекла в «Аутлендере». Стал виден скукожившийся, буквально завернувшийся винтом кузов джипа. Позвал на помощь старлея, вдвоем мы тело из-за руля выволокли, дотащили до бассейна, перевернули на спину. Пригляделся — не может быть! Та самая рыжая гречанка на пружинках! А руками она держится… Не поверил своим глазам: огромный спутанный клубок золотых цепочек, колец с мелкими брильянтами, диадем, брошек, прочей драгоценной бабьей мишуры! Смотрю, а она глаза открыла. Видно, тоже от белой гадости продышалась и губами шевелит. Наклонился и услышал шепот:

— Брехня! Все брехня! И газ напополам с напалмом, и скарб не в бусике, а в джипе! В джипе, нам за бусом гоняться совсем не надо было! Все — брехня!

И тут ее тошнить начало. Блевала она долго, мучительно, и так, во время блевотины, и умерла.

А за джипом я нашел… Гупика! Надышавшуюся, с разбитой головой и ссадинами, без сознания, но пульс есть. С тем же старлеем оттащили ее к бассейну, умыли. И только после этого я обратил внимание, что Керима нет нигде.

Керима мы нашли внутри буса. Несколько пулевых — полицейские стреляли из короткоствола, а он ведь бил из калашмата, то есть стоя. Его было виднее всех, вот в него и целились. Но хуже всего было другое: от тарана вылетели, рассыпались стекла по правой стороне (а может, и в эту сторону прилетело насквозь через салон слева?), и острый треугольный кусок форточки пробил грудь Керима насквозь. Керим еще был жив, но уже не в себе, шептал по-армянски, а сержант полиции Мреш Галустян переводил:

— Я отомстил всем, да? И тогда, и тут, всем тем, кто жить нормально не давал, да? Мама, папа, вы же там у Бога все живые, все-все? Я иду к вам, вы там мою Руфию не забыли? Она все так же скорбна умом или любит меня, помнит и ждет? Я иду к вам…

И только потом обратили внимание на его телефон, из которого бубнил голос майора Лиховода:

— Керим! Держись! Помощь к вам уже выслал! Рядовой Вартартян, не смей умирать, ты мне еще не по всем фигурантам тайные склады написал! Ты же всем нам нужен! Керимчик, дорогой, держись!

Я поднял телефон:

— Артем Никитич, это Павка. Да, просто Павка, тот самый. Мы попали в засаду, но отбились. Надышались какой-то гадостью. Есть и раненые. А Керим мертв. Да, погиб геройской смертью. За помощь спасибо, ждем.

И нажал отбой. И в недоумении уставился на время разговора. Пять минут. Откуда взялись пять-то? Получается, разговор он начал еще до того, как нас обстреляли? Так что, все было меньше пяти минут, так быстро?

И тут заревел гудок в порту: полдень. Всего сутки назад, минута в минуту, я нахамил в больнице куратору…

А из кустов по левой стороне дороги полицейские волокли тела. Женщины. Всех видел много раз. Торговка рыбой. Уборщица в больнице. А эта раздавала рекламки на переходе между супермаркетом и почтой, напротив банка. Все из тех, кого обычно не замечаем, но которые видят всех. И у всех пулевые от АК, всех вслепую Керим срезал…

24. Волька

Мы наконец-то едем.

Уже Москву засыпало снегом, уже заледенелый Донецк представился сказочным хрустальным королевством, по которому не скользит только то, что с места не сдвинешь, а мы только-только едем. И да, за рулем не я, хотя и я тоже числился подсменным водителем. Декабрь приближается к своей середине. Полноприводный бус «Шевроле» медленно и упорно перемалывает стеклянный лед дороги цепями на своих колесах, а мы едем на юго-запад.

Все началось еще в начале сентября. Я заехал к атаману, который в сердцах бросил трубку, заканчивая разговор с кем-то, вдруг увидел меня и вызверился:

— И тебе хрен, а не командировку к Корчагину! Иди, работай!

Чтобы разобраться, что к чему и почему, потребовалось не меньше недели. Атаман молчал, как Зоя Космодемьянская на допросе, всю информацию пришлось получать длинными обходными путями. Здорово помогли Олег и Синай, потому как все события оказались в прямом смысле слова межведомственными. И каждое из ведомств подало ходатайство на награждение. В результате такой конфликт интересов заплелся, что мало не показалось никому.

А потом, здраво пораскинув мозгами, еще включились и мы. И уже атаман, науськанный мной да Димкой, ходатайствует за награждение Димкиного зятя Рафика. За то же дело. А Синай по своей, по церковной линии, ходатайствует о награждении Керима-Карена. Посмертно, но православной церковью, московским патриархатом. И все ссылки на один и тот же эпизод. Все закончилось тем, что в ноябре прибыл в Донецк подполковник Лиховод, разобраться и определить степень причастности и вины. И вот только теперь, после полного утрясания и согласования всех представлений и ходатайств, мы едем в Жаботинск.

Дорога, и так понятно, отвратительная. В Жаботинск же переводится для продолжения службы и завершения реабилитации Филипп Николаевич, хирург от Бога, а везут его, само собой, его родители, Николай Фомич и Галина Филипповна. Галина Филипповна рядом с сыном, в салоне, Фомич за рулем, я рядом. Фомича таки приняли в казачество, уболтали написать заявление, и он теперь не просто так лысый старый хрыч, а целый старший вахмистр.

Ну а еще в салоне Димка Диньдон с женой, Людмилой Викторовной, к зятю едут. Димка даже канючить прекратил: «Б-брошу вс-се, уй-йеду в Моск-ву ж-журналистом! С-соврем-менная м-молодежь ни х-хрена п-писать н-не ум-меет, с-сопляк-ки, я им п-покажу старую ш-школ-лу!» Правда, не знаю, надолго ли. А дочь Диньдона и сын Рафика пока в Донецке. Может, позже приедут, может, и навсегда. Мы ведь не только награды с чинами везем, еще и назначения.

Вот и Мангуш. Мы встали колесами на трассу «Ростов — Одесса». Еще чуть-чуть, и будет граница Запорожской области России, Червоне Поле. Там у нас по плану остановка и смена водителя — ровно два часа пути. Потому спешу собраться с мыслями, скоро мне эту полноприводную махину вести.

Конечно, когда я узнал, что Павка — позывной Корчагин — жив, хоть и снова пострадал, отравлен, сначала была радость. Огромная радость и облегчение. Потом пришли вопросы: как так, за почти два года ни разу весточки не подать? С чего бы? За что он так с нами? И только потом, когда Синай устроил несколько неофициальных встреч с разным начальством, пришло понимание, что даже у дальней разведки есть в пределах одной службы разные ведомства, и у каждого ведомства есть масса направлений. В каждом из которых свое начальство, своя специфика и своя секретность. Ох, как это напоминало поговорку пятнадцатого-шестнадцатого годов! Мол, «в Кремле много башен, в каждой башне много окон, из каждого окна много рук торчит, и каждая Донбассом порулить хочет». Что ни говори, но бюрократическое древо не просто растет, ветвится и множится, но и воспроизводит всегда в разных условиях одну и ту же структуру. И не всегда получается — хотя, верней, практически никогда не удается — в этой структуре совместить свои желания, страсти и привязанности с требованиями службы.

Вот так и Павка вынужденно засекретился прежде всего от нас, от своего корня, привычного окружения. Зато теперь — можно. Потому что эта операция закончена. А в новой ему пока места нет. Вот мы теперь к нему и едем.

Пересел за руль «Шевроле», Фомич пересел в салон, Димка занял место рядом со мной, он следующий подсменный. Дорога резко вверх с поворотом, не спеша усиливаю давление на педаль газа, разгоняюсь, но несильно, не так, чтобы сорвать колеса в занос. И тут звонок:

— Але, это Лиховод беспокоит! Вы где?

— Да, Артем Никитич, едем. Въехали в Запорожскую, приближаемся к вам.

— По приезду в Жаботинск сперва заверните ко мне, в горуправление полиции. Приказать не могу, потому очень настойчиво и убедительно прошу.

— Плюс. Понял, принял, сделаем.

— Да, еще одно. В районе Бердянска будут дожди. Противные, проливные. Долго будут, аж за Приморск. Будьте осторожнее!

— Понял, принял.

— Конец связи.

Скосил глаза на Димку. Уже не делает вид, что спит, гордый птиц Диньдон. Кивнул мне головой, мол, принял, согласен, сделает — это ему ведь в Жаботинск въезжать, значит, ему и дорогу к управлению полиции искать. Хорошо, что не бузит и не выпячивает демонстративно свою независимость, с ним таким приятно работать.

Тут меня пробило: а с чего это Артем Никитич так хочет первым наш транспорт встречать? Нет ли тут каких подковерных игр и ведомственной борьбы нанайских мальчиков? И я Димке:

— Был бы тебе очень благодарен…

Димка весь аж развернулся ко мне лицом и вопросительно бровь поднимает.

— Смотри, Лиховод меня просил сначала к нему, а почему? Может, сто́ит подстраховаться? Чтоб не получилось, что за наш счет кто-то себе чего-то на погоны прежде всех навешать хочет.

Смотрю, призадумался Димка, и так всерьез кивает.

— Потому прошу тебя. Чтоб не я звонил, чтоб просьбу-приказ Лиховода не нарушил. Позвони-ка ты Илье Дмитричу, помнишь такого? Позывной Муха. Ну и расскажи о полученных цэу от неиерархического, но хоть чуть-чуть начальства.

Опять Димка вдумчиво кивает, сидит молча. Ладно, он услышал, ехать нам долго, торопить его не будем. Едем дальше.

Смотрю, полез Димка в телефон, в справочник. Набирает. И сам телефон на громкую ставит.

— Але, Илья Митрич? Диньдон беспокоит, п-помните т-такого? — А я удивляюсь, ведь почти не заикается. Глянул в зеркало заднего вида — а Любовь Викторовна подсела поближе и сзади его по шее и плечам оглаживает. То-то Димка такой довольный и самоуверенный!

— Мы к вам с-сейчас едем. И п-полковник Лиховод нас п-просил… — и все, что он слышал, во вполне журналистской манере, с эмоциями и скрытыми оценками.

— Да-да, спасибо, Дима, чего-то подобного я от него и ожидал. Скажи, пожалуйста, какой машиной вы едете? Бусик «Шевроле» Николая Фомича? Так что, и сын его, Филипп Николаич, тоже с вами? А кто еще? Ну, Вольке привет, мы еще с ним не раз выпьем рюмку чаю, и даже очень скоро. А к кому едете? Понятно, что к Рафику, и к Павке тоже? Ну, про награды и чины казачьи даже не спрашиваю, и так ясно. Тогда так. Когда с трассы будете сворачивать к Жаботинску, а лучше чуть раньше, перед концом Запорожской области, набери меня. Набери и отбей, и ничему не удивляйся, лады?

Вот так мы и ехали. Дождь начался перед Осипенко, еще до объезда Бердянска. Врубил всю люстру. Мы ее на бусик Фомича перед поездкой поставили и генератор обновили на более мощный. Теперь еду через дождь, как в световом тоннеле, хотя темнеть еще и не думало. Стараюсь держать хотя бы восемьдесят, не ниже, хотя при том количестве дальнобоев, которые ползут в дожде в сторону Крыма, это и проблематично. Но справились — и слава богу. Дозаправились в Приморске, добежали до объездной Мелитополя. Вот и река Молочная (а берега у нее и вправду кисельные, в любую сушь там грязь, как кисель, не дай бог подъехать — утонешь даже на танке!), тут мне Димке руль отдавать. Остановился, вышел из кабины, глянул в салон — и полез на Димкино место, пассажирское в кабине. Фомич так сладко спал, уткнувшись головой в плечо сына. А на коленках сына, свернувшись клубком, спала Галина Филипповна. Благодарный Филипп Николаевич только головой кивнул, боясь потревожить сон родителей.

Поехали. Выехали за пределы Запорожской области — набрал и отбил Митрича. А Димка, какой-то радостный и гордый, буса ведет, как поп в церкви службу служит, любо-дорого посмотреть! И чем ближе к Жаботинску, тем дождь сильней, а воздух теплей. Или, наоборот, оттого, что воздух теплей, и дождь сильней? Впрочем, не важно, важно, что едем.

Уже перед самым Жаботинском нас вдруг обгоняет «Тигр» военной полиции, вслед за ним белый УАЗ с красной полосой «экстренная медицинская служба», а сзади пристраивается черный УАЗ с кучей антенн и черными номерами. И все помаргивают нам аварийкой. Я только Димке — мол, это, наверное, за нами. Смотрю, он головой кивает, аварийку включает и несколько раз мигает дальним светом. Все аварийку погасили, и вот такой колонной мы через въездной блокпост без всякой проверки проскочили. И прямо к горуправлению полиции подрулили. Въехали внутрь территории за большим решетчатым забором. И встали плотной группой из четырех машин под проливным дождем.

Только выпрыгнул из «Шевроле» — из здания горуправления подполковник Лиховод. И смотрит на всю нашу кавалькаду.

— Откуда же они узнали? Я же просил вас сразу к нам! Вы что, звонили кому-то?

— Я? Звонил? Упаси боже, я же за рулем был! Отвечать через гарнитуру, вам — да, а чтоб звонить — так нет! — и перекрестился. Пока Никитич сверлил меня недоверчивым взглядом, открылась дверь «Тигра», и на землю шагнул целый генерал-майор медицинской службы. И побежал Лиховод докладывать:

— Тащ генерал-майор…

— Отставить, Артем Никитич! Вы лучше мне майора медслужбы, Филиппа Николаевича, покажите!

— Тащ генерал-майор, но он же по распределению направлен…

— Да-да, он по военно-гражданской администрации распределен, главврачом госпиталя! — гражданская штафирка женского пола и въедливой внешности из «экстренной медицинской службы» тут же влезла в разговор двоих военных.

— Но, позвольте, у меня приказ!

— И у меня! И приказ, и направление!

— А у меня распределение, направление, приказ и вот, ордер на жилье в центре!

— Кгх-м-м-м! — привлекаю к себе внимание и, пользуясь своей полугражданской одеждой, перехватываю инициативу: — Уважаемые товарищи командиры! Может, чем тут под дождем спорить, спросим у самого майора медслужбы, что у него в предписании? Он ведь сюда не своей волей, он же военнослужащий, у него наверняка предписание имеется! — и кивнул на открывающуюся боковую сдвижку буса, где вышедший Филипп Николаевич подавал руку Людмиле Викторовне.

— Тащ майор! У вас ведь наверняка есть предписание? Что в нем написано, к кому обратиться, в чье распоряжение вы поступаете? — И три отца-командира застыли, затаив дыхание.

Филипп Николаич козырнул командирам, забрался за отворот бушлата, достал пакет, из пакета бумагу и внятно прочел:

— По прибытии доложиться полковнику ФСБ… от которого получить распределение.

И тут же замигал дальним светом четвертый в нашей колонне, черный УАЗ с кучей антенн и черными номерами. Филипп Николаевич развернулся, перешел на строевой шаг, подошел к опустившемуся стеклу задней дверцы УАЗа, козырнул, доложил, а потом развернулся и отправился по указательному пальцу, высунувшемуся из окна. Очень знакомому мне указательному пальцу, показывавшему на генерал-майора медицинской службы!

— Да, не судьба! — Я уже стоял за спиной у гражданской из «экстренной медицинской службы». — Но не отчаивайтесь, если вы найдете жилье для вот этого специалиста, — кивок в сторону Людмилы Викторовны, — и ее мужа, — кивок в сторону наконец-то выбравшегося из-за руля Димки, — то вы получите не только высококлассного хирурга, но еще и прекрасного главу пиар-службы. Журналист от Бога, без пяти минут иерей православный, да еще и любую технику водит!

И пока дамочка нацеливалась на новые жертвы, быстренько отшагнул в сторону Лиховода, уже слегка багровевшего от обиды.

— Артем Никитич, а ведь всех негодных к военной службе все равно правильнее трудоустраивать в вашем ведомстве!

— Что вы имеете в виду? — обида еще не прошла, но уже начала сублимироваться в продуктивное русло.

— Ну давайте порассуждаем логически. Рафик, зять Людмилы Владимировны и Дмитрия, не помню отчества, позывной Диньдон, — кивок в сторону обильно окучиваемых акулой экстренной медицины пары. — Он ведь уже по медицине в группе «Д» — куда ему идти? Таксовать? В автопарк? Или вам в службе водитель и опер с его талантами и опытом лишние? Да еще и с офицерским казачьим чином. Но это пока секрет.

— Позвольте, но ведь тогда и Павка…

— Ну, про Павку пока медицина своего приговора ВВК и ВКК не сказала, но скорее всего… Только вы Рафику тогда весь соцкультбыт обеспечьте, у него и жена молодая, и сын маленький. Чтоб по съемным углам не тынялись. — И скорчил солидно-загадочную рожу. И отошел в сторону от жадно заблестевшего глазами Лиховода. Не потому, что не хотел мешать фантазировать о перспективах горуправления полиции, а потому, что под шлагбаум как раз въезжала раздолбанная темно-красная «шестерка».

Жигуль не успел остановиться, как из открывшейся пассажирской двери выскочил вихресмерч и, оттолкнув медицину, бросился на шею с криками:

— Мама Люда! Папа Дима! Как, какими судьбами? — и медицина зависла в умилении.

Тем временем из остановившейся шохи выступила нога в до блеска начищенном берце. Вслед за берцем появилась черная штанина с узким серебряным кантом, вслед за штаниной выступил такой красующийся павлин в черном казачьем мундире с серебряными кантами, короткой кубанке с черным верхом, черной же портупее с кортиком и белых лайковых перчатках! Вот строевым у Павки не получалось, хоть он и старался, подходя ко мне. Приложил руку к кубанке и начал с военного медика:

— Господин генерал-майор, позвольте обратиться к господину есаулу казачьих войск!

Все вокруг закрутили головами: мол, что есть такое есаул? А где это и с чем его едят? Покажите, поднимите мне веки!

Генерал от медицины кивнул, и он уже ко мне:

— Господин есаул, сотник… в ваше распоряжение прибыл!

Я только крякнул, забрался во внутренний карман куртки, достал кубанку и взгромоздил ее на голову.

— Вольно. Господа офицеры, господа генералы, господа гражданские! От имени и по поручению генерала армии казачьих войск, главного атамана казачьих войск Российской Федерации…

По мере произнесения сам собой возвращался командирский тон, и присутствующие военные волей-неволей становились по стойке смирно. Даже Илья Дмитриевич, полковник ФСБ, соизволил показать из УАЗа свою личность. Остальные высыпали и вытянулись возле машины.

— Смирно! Слушай приказ! — и оглянулся на «Шевроле», а Николай Фомич уже тянул из бусика мне папки с приказами и патентами и отдельный саквояж с коробками орденов.

— За проявленные смелость, инициативу, настойчивость и героизм при исполнении воинского долга на территории Донецкой Народной Республики Российской Федерации наградить старшего урядника Гаджиева Рафаила Исмаиловича медалью «За мужество» и присвоить очередной воинский казачий чин «вахмистр»! Вахмистр Гаджиев, получить награду и патент! — Фомич быстро нашел нужную папку и коробку, вручая, пожал руку и поздравил с «мужиком». — Оставайся на месте. За инициативу и героизм, проявленные в момент лечения вне боевых порядков, наградить вахмистра Гаджиева Орденом Святого Георгия четвертой степени и присвоить внеочередной воинский казачий чин «хорунжий»! Вот теперь можешь благодарить и принимать поздравления.

Ну и пока присутствующие хлопали, я отыскал глазами Павку. Он в своем промокшем щегольском мундире был похож на нахохлившегося воробышка, правда, с хищным орлиным клювом. Но искренне радовался за товарища, чуть не подпрыгивал от радости на месте.

— За проявленные смелость, инициативу, настойчивость и героизм при исполнении воинского долга и спасении боевого товарища на территории Донецкой Народной Республики Российской Федерации наградить хорунжего… Павла Маратовича Орденом Святого Георгия четвертой степени и присвоить очередной воинский казачий чин «сотник»!..

— За инициативу и героизм, проявленные в момент лечения вне боевых порядков, наградить сотника… Павла Маратовича Орденом Святого Георгия третьей степени и присвоить внеочередной воинский казачий чин «есаул»! Вот теперь, Павка, мы с тобой сровнялись, догнал ты меня чинами!

По лицу у Павки текли слезы.

— Вольно! Господа-товарищи, а может, хватит нам под дождем мокнуть, «у нас с собой было», потому, Артем Никитич, вы бы хоть под крышу нас пригласили! — и Галина Филипповна попробовала вытащить из буса баулы с выпивкой и закуской, но офицеры ФСБ тут же кинулись ей на помощь.

Дальнейший день, переходящий в вечер, был праздником. Радовались и праздновали все, и если бы Мелахман с Амалией Карловной не сидели под следствием долго и плотно, как археологические окаменелости в пластах угля под Донбассом, они вполне смогли бы в этот день споить и отравить все горуправление. Начальник горуправления, подполковник Лиховод, проявил широту души, которой от него по личному делу не ожидали. Но параллельно решались кучи вопросов, выдавались цэу и подсказывались правильные действия.

— Рафик, ну тебя же спишут стопудово, ты же сам медицину знаешь, да? Как что делать? Добиться заключения ВВК и ВКК, получить свою группу, написать заявление на увольнение по медицине, получить еще одно воинское звание и следующий казачий чин, написать заявление в полицию к Лиховоду и приравнять специальное полицейское звание к казачьему чину с повышением. Уволиться сотником, начать службу в полиции капитаном. А потом вызвать сюда жену и сына и жить здесь. Да еще и папу с мамой медицина тут тоже с руками и ногами оторвет. Переселяйтесь!

— Нет, Волька, у меня теперь с жильем проблем нет. Я, наверное, женюсь. На дочери Керима, машина-то, шоха — ее! Ну и что, что была замужем — я что, отбить не способен? А бизнес Керима — а что бизнес? Таксовать, понятно, не буду, а складское дело, если захочет, пусть сама и ведет: это ведь ее наследство, не мое!

— Дим, я бы на твоем месте сначала в храм сходил, а потом в епархию обратился. Не спорю, по медицине у тебя журналистской работы будет море, но давай все же приоритеты расставим: тело над душой или душа над телом? Вот ты заикаешься, а когда молитву или псалом в храме поешь, ведь нет? Вот видишь, это не я, это Господь тебе путь указывает!

— Я бы на вашем месте, Филипп Николаевич, внимательнее присмотрелся вон к тому юному есаулу, который на одну ногу хромой, а другая не сгибается. Это его укропы так, в плену. Мне кажется, оно так само срослось, и при внимательной, скрупулезной и старательной работе вы этому юноше все намеки на инвалидность ликвидируете. Ну вы сами подумайте: в тридцать пять лет инвалид на группе или молодой и полноценно действующий мужчина? Он ведь жениться собрался, ему еще детей делать надо. Каково деткам будет, если их папа инвалид?

— Николай Фомич, пока Филипп Николаич семью из Крыма сюда не переведет, кто ему поможет, кто его поддержит, если не вы с Галиной Филипповной? Вот-вот, рано еще на покой, еще с внуками и правнуками понянчиться нужно!

— Людмила свет Викторовна, я же знаю, вы гиперответственная и очень активная дама, но гляньте сюда: тут же просто некому! Да, у вас в Донецке имя, отделение, статус и тому подобное, но… Но скажите честно, умных и правильных коллег в вашем отделении в желдорбольнице хватает? А молодежь вы обучили? А тут? Вот не спешите, посмотрите, подумайте — может, наоборот? И молодежь сюда потянуть? Там-то хороших спецов много, а тут? Вдруг вы одна?

И уже совсем поздно вечером, заболтавшись с Мухой, вышли покурить на галерею второго этажа, а на первом, за колонной, Павка говорил по телефону:

— А все-таки, Карина, ты перерегистрацию пройди! Да, я понимаю, на краю косы никакого нормального жилья нет и не будет, только летние домики. Да, жить там ты не будешь, слава богу, помочь жилье тебе снять у меня денег хватит. Но если у тебя не будет регистрации, то и работы не должно быть! Даже в полиции, даже в комиссии по делам несовершеннолетних! И держись, Карина, держись, ни курения, ни спиртного — ничего! Помни, на тебя все время, всегда смотрят! Дети, люди, враги, друзья… и Господь Бог! Ему-то — не соврешь! А если трудно, то в храм сходи, на исповедь! Ладно, давай о другом. Мреш твой как? Любит? Не попрекает? А ты его? Не ругаетесь? Ты его радуй почаще, радуй и помогай, если видишь, что ему что-то тяжко. Добро? Ну, храни тебя Господь!

Примечания

1

Красно-черный — флаг украинских нацистов, бандеровцев, «негосударственных» карательных и территориальных батальонов фашистских оккупантов территорий независимых Народных Республик.

2

«Хочу, чтоб за спиной стоял мой брат… Бог тебя пусть оберегает, джан мой брат…» — детская армянская песня.

3

Синяк — здесь: диалектное обозначение человека, густо покрытого татуировками, по умолчанию — уголовника.

4

Ах вы, дети пьяной ящерицы и дохлого осла! (армянск.)

5

Да чтоб вам триста лет жить без секса и зарплаты! (армянск.)

Content

Станислав Кочетков
Такси за линию фронта

Часть первая. Волька. Перевозчик

1. Позывной

2. Поездочка

3. Корчагин

4. Археология

5. Кумыс

Часть вторая. Фомич. Навигатор

1. Клац-клац

2. Кузьмич

3. Пляж

Часть третья. Воины

1. Побратымы

2. Неврология

3. Причастие

4. Автосекс

Часть четвертая. Павка. Корчагин

1. Павка

2. Рафик

3. Павка

4. Сула

5. Павка

6. Сула

7. Павка

8. Рафик

9. Сула

10. Павка

11. Сула

12. Павка

13. Рафик

14. Павка

15. Рафик

16. Павка

17. Сула

18. Павка

19. Сула

20. Павка

21. Рафик

22. Сула

23. Павка

24. Волька

Примечания