Денис Сергеевич Окань

Когда всё только начинается

Книга 1

От молодого пилота до командира воздушного судна

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

От автора

Я посвящаю свою книгу моим родителям. Большое спасибо за ваш пример, за то, что в трудные 90-е не отговорили рискнуть и поддержали мое желание поступить в летное училище. Спасибо за поддержку и помощь, которую вы всегда мне оказывали! Очень люблю вас!

Я посвящаю свою книгу друзьям-коллегам, знакомым мне как лично, так и виртуально. Спасибо за то, что верили, одобряли мои идеи и начинания тогда, когда большинство не понимало и было против. За то, что помогали найти мотивацию, когда я ее уже не чувствовал. За тот результат в работе, который с каждым годом виден все лучше и лучше. Крепко жму ваши руки!

Я посвящаю свою книгу моим «недругам». Без вас у меня ничего бы не получилось. Спасибо за то, что вы без устали подпитывали мое стремление двигаться дальше! Извините, если по молодости лет был где-то резок.

Я посвящаю свою книгу S7 Airlines – авиакомпании, в которой я вырос как специалист. Я горжусь тем, что был частью S7 в годы трудностей и роста.

Летайте безопасно! Будьте счастливы!

Путешествие раненого Фокса

Москва – Сингапур

2007 ГОД, ДЕКАБРЬ

…Рассвет застал нас на подлете к Вьетнаму.

Небо разыгралось красками на полпути до пункта назначения – маленького аэродрома «Селетар» в городе-государстве Сингапур. Три часа назад мы вылетели из туманного и негостеприимного китайского города Ухань, а за несколько часов до этого – из заснеженного вечернего Иркутска.

Где-то позади, едва пробивая шелест обтекающего фюзеляж воздуха и шум системы кондиционирования, мерно гудят двигатели нашего залеченного «Боинга-737-500» с бортовым номером VP-BTF. Воздух спокоен, как сметана в холодильнике. В эфире время от времени квакают на непонятных языках, а в 10 километрах под нами трудолюбивый вьетнамский народ готовится выйти на рисовые поля.

Ночь тянется безобразно долго. Очень хочется спать, но впереди еще два часа лету и посадка. Посадка, которая должна стать важнейшей проверкой молодого капитана.

Этот капитан – я.

2007 ГОД, АВГУСТ

– Денис, у меня к тебе серьезный разговор!

Юрьич, командир третьей авиационной эскадрильи «Боингов-737» авиакомпании «Сибирь»[1], – человек настроения. Никогда не знаешь точно, чего ждать от него после подобной фразы. Мысленно я уже приготовился получить очередной нагоняй за то, что слишком многого (по его мнению) требую со своих вторых пилотов.

– Денис, я хочу поручить тебе очень важное задание. Очень и очень ответственное. Мы тут думали-решали и считаем, что ты наиболее подходящая кандидатура…

Так-так… Вот это уже интересно! Что за задание для «наиболее подходящей кандидатуры», которая меньше года в командирах?

– Ты, наверное, в курсе – наш «танго фокстрот»[2] решили восстановить, сейчас над этим усиленно работают инженеры. А осенью его надо будет перегнать в Сингапур на ди-чек[3].

Я не ослышался? Юрьич сказал: «В Сингапур»?

– Там есть небольшой аэродромчик, – комэска[4] на мгновение задумался. – Се-ле-тар. Слыхал о таком?

Да откуда? Отрицательно качаю головой.

– Селетар, да… Полоса длиной полтора километра. Его даже в сборниках нет. Собственно, никто из наших пилотов там не бывал. В общем, в Селетаре будут делать капитальный ремонт самолету!

Видя мое с трудом скрываемое удивление, Юрьич хлопает меня по плечу:

– Дадим тебе грамотного второго пилота. Уверен, вы справитесь! Сходи к штурманам, пообщайся, почитай, что они тебе дадут по Селетару, потом скажи, согласен или нет.

* * *

Аэродром Селетар. Находится на севере Сингапура. Используемая длина ВПП[5] чуть больше полутора километров. Общая длина полосы – 1900 метров. Систем посадки по приборам нет, из «современного» оборудования только один отдельный радиомаяк, даже не в створе ВПП[6] – чуть восточнее ее центра. Заходы, следовательно, только визуальные – либо со стороны Малайзии, либо с города, Сингапура.

Аэродром со всех сторон окружен ограничениями. С запада и юга – жилые кварталы и нельзя летать ниже 1500 футов[7]. Еще дальше на западе – военно-морская база Сембаванг, на востоке – военная авиабаза Пайа Лебар. Запретные зоны – в них нельзя залетать.

Жилые массивы на юге создают неудобства при заходе на ВПП 03, а с севера могут мешать мачты судов, снующих по каналу, разделяющему Сингапур и Малайзию. Тем не менее заход со стороны Малайзии кажется более простым. При заходе на посадку со стороны Сингапура будет необходимо выдержать установленные ограничением 1500 футов на траверзе[8] посадочного торца полосы, а затем, чтобы не залететь в расположенную по соседству зону ограничений и при этом попасть на полосу, придется интенсивно снижаться в глубоком левом развороте, чтобы эту высоту потерять.

Сразу же в голове рождается идея: перед спаренным «третьим-четвертым» разворотом закрылки выпустить на максимальный угол 40° – это обеспечит меньшую поступательную скорость и, следовательно, меньший радиус разворота, а также меньшую вертикальную скорость, потребную в снижении. И заодно меньшую дистанцию пробега, хотя на пустой «пятисотке» даже такой короткой ВПП должно хватить с большим запасом.

Но до Сингапура еще нужно добраться – при всем желании наш «малек», «Боинг-737-500», не сможет долететь из Москвы до Сингапура без нескольких промежуточных посадок.

Штурманы планируют нам выполнение перелета в Иркутск, что даже для пустого 737–500 на пределе дальности. В Иркутске будет организован минимальный отдых. Затем выполнить посадку на дозаправку в Китае, в городе Ухань (штурманы не преминули рассказать страшилки про китайский английский[9]). После чего предстоит не менее интересный полет над Тихим океаном, где нет нормальной радиосвязи, и веселая посадка в Селетаре, окруженном со всех сторон разнообразными ограничениями. Где никто из работников авиакомпании прежде не бывал.

Что ж, это действительно испытание даже не для самого молодого капитана. Я даю согласие. Штурманы смотрят на меня скептически. И, даже повернувшись к ним спиной, я ощущаю промеж лопаток их недоуменные взгляды.

«Что за юнца назначили в такой рейс?»

* * *

Рейс несколько раз переносят – самолет не готов к вылету. В конце концов нас решают отправить в конце декабря.

Цель полета – проведение сложных регламентных работ на «Боинге-737» с бортовым номером VP-BTF. Он почти год простоял «у забора», являясь «донором» агрегатов для других лайнеров. Такое явление было достаточно распространенным в российских и не только авиакомпаниях того времени. Инженеры проделали огромную работу, доведя самолет до «летабельного» состояния, но все равно на наш полет будет выдано специальное разрешение свыше по техническому акту о готовности воздушного судна к перегонке.

В ноябре меня послали на тренировку на тренажере, необходимую для получения инструкторского допуска. Поначалу в Селетар планировали отправить экипаж из двух пилотов, а по правилам тех лет для полета на незнакомый аэродром требовался инструкторский допуск. Высокое начальство дало индивидуальное «добро» на подготовку меня в качестве инструктора. Нехватки в них не наблюдалось, хотя комэска еще полгода назад упомянул в личной беседе, что хотел бы видеть меня инструктором.

Сразу после тренажерной подготовки я прошел и летную, правда, не понял, с какой целью, – это был обычный полет с рядовым вторым пилотом и большим проверяющим за спиной. А на следующий день меня направили на семинар, организованный для инструкторов «Сибири» нанятыми по контракту швейцарцами. Не буду углубляться, скажу лишь, что те три дня, которые я провел на этом семинаре, дали мне много больше, чем семестры в Академии гражданской авиации с ее методикой летного обучения, авиационной педагогикой и психологией и прочими дисциплинами. Швейцарские ребята, 60-ти с чем-то лет от роду, настолько живо и красочно делали свою работу, показывая, как человек получает знания, какие методики можно использовать для проведения обучения и т. д., что процесс увлекал и захватывал и нисколько не напоминал скучнейшие лекции бубнящих преподавателей (не имеющих практического опыта!) в Санкт-Петербурге.

Например, новый день начинался так: сухонький старичок обвязывал вокруг своей тощей шеи шарф, изображая репортера, и, улыбаясь, брал у каждого из присутствующих «интервью» – мол, расскажите, что происходило вчера, что вам рассказывали «деды из Швейцарии»? Вытаскивал серьезных дядек (а все, кроме меня, естественно, были весьма маститыми инструкторами и руководителями) из зоны комфорта.

– Неудобно, несерьезно! Да у меня двадцать лет инструкторского стажа! – с чувством возмущались аксакалы в перерывах между занятиями.

Мне, как самому молодому во всех смыслах (ровно один день в роли инструктора, да и по возрасту тоже), было очень интересно участвовать в таком тренинге. Пример, показанный швейцарцами, значительно подстегнул мой интерес в понимании основ инструкторской работы, сориентировал в нужном направлении.

* * *

Наконец дата вылета окончательно утверждена: 20 декабря. Вечером этого дня мы должны стартовать из Москвы в Иркутск. Второй пилот, Дима Курбатов, на год старше меня, в прошлом штурман. На «Боинге-737» летает столько, сколько я на нем командиром, – то есть чуть больше года.

В последний момент, посчитав, что негоже такой «комсомольский» экипаж отправлять в столь серьезное путешествие, к нам решили-таки назначить проверяющего. По личной инициативе включился Андрей Колосков, бывший на тот момент заместителем командира летного отряда.

Чуть больше года назад Андрей вводил меня в командиры, однако он уже несколько месяцев не летал на «Боинге-737», так как по весне в первых рядах переучился на новый для авиакомпании самолет «Аэробус-319».

Проходя обязательную предварительную подготовку к рейсу, я чувствую с трудом скрываемое недоверие со стороны старшего штурмана летного отряда. Ему непонятно: почему столь молодого командира «зарядили» на такой ответственный рейс? Однако, немного со мной побеседовав, штурман смягчается – не зря же я три месяца штудировал имеющуюся по этому аэродрому информацию, более того, для расчета параметров планируемого визуального захода на посадку, а также для ознакомления с местными характерными визуальными ориентирами я не раз использовал… Microsoft Flight Simulator и мог по памяти нарисовать рельеф берега, канала, все запретные зоны и сам аэродром. В 2007 году еще не было такой классной штуки, как Google Earth[10]. В ней знакомиться с новыми аэродромами можно еще более наглядно.

Моя идея выпуска закрылков на максимальный угол перед началом финального снижения нашла в симуляторе полное подтверждение: низкая скорость гарантировала успешное маневрирование вне запретной зоны к югу от полосы и обеспечивала достаточно комфортное снижение с вертикальной скоростью 1000–1500 футов в минуту[11] в левом развороте до момента, когда полоса появлялась в поле зрения, в результате чего самолет оказывался на привычном профиле и заход (теоретически, конечно же) превращался в банальность.

Мы, разумеется, будем надеяться на более простой заход с прямой со стороны Малайзии. Но готовы и к сложному варианту с посадкой с юга.

Штурманы предлагают свой расчет нашего путешествия: по их плану мы вылетим из Иркутска так, чтобы прибыть в Селетар после обеда. Но мне этот вариант не нравится: хоть я ни разу не был в тех краях, однако наслышан про местные зимние ливни и грозы, попасть в них я категорически не хочу! Поэтому выступаю с предложением: в Иркутске побыть немного дольше, вылететь в ночь, но прибыть в Селетар рано утром.

Никто не против, и данное расписание утверждается.

20 ДЕКАБРЯ 2007 ГОДА. ВЕЧЕР

Я собираю сумку в дорогу. Одеваюсь буднично – мы летим в обычной гражданской одежде. Выхожу из квартиры. Захожу в лифт, закрываются двери… и вдруг молнией в голове проносится: «Что ж, Денис, теперь надо доказать, что ты чего-то стоишь. Это очень серьезная веха в твоей летной карьере!»

У каждого пилота, наверное, есть свои «до» и «после». Между ними случается Событие, после которого пилот чувствует, что действительно возмужал, что ему это уже не кажется, он на самом деле стал «взрослым пилотом».

Судьба уже не раз подкидывала мне разнообразные события: мой первый год работы командиром был насыщенным на «приключения»…

2006 год, ноябрь. Я всего месяц работаю командиром. Выполняю рейс во Франкфурт-на-Майне. Туда мы слетали без происшествий, а по возвращении выяснилось, что погода в Домодедове не позволяет выполнить посадку. Приземлились на запасном Внуково со второй попытки – во время первого захода погода стала ниже минимума[12], нас отправили на второй круг. Когда условия улучшились, мы сели. Но приключения только-только начинались.

2006 год, декабрь. Сочи. В ночном полете у нас накрылась система автоматического управления. Накрылась весьма подлым образом – без какой-либо сигнализации об отказе. Я обратил внимание, что автопилот неправильно выдерживал скорость на снижении, то есть не выдерживал ее вообще. Самолет как-то летел, при этом директорные стрелки, обычно образующие крест посреди дисплея, разъехались: на левом приборе – вверх, на правом – вниз. Переключение на второй автопилот вроде помогло… но буквально через минуту директоры снова начали разъезжаться. Траекторию самолет упорно не держал, наконец загорелось табло STAB OUT OF TRIM, сообщая о том, что автопилот не справляется с триммированием самолета по тангажу[13]. Вот теперь-то стало очевидно, что нам не кажется – у нас действительно проблемы! Оба автопилота работают неправильно.

Тогда мне пришлось выполнить снижение и заход вручную, без помощи директоров и автопилота. Не то чтобы это было чересчур сложным – все же я имел достаточный опыт ручного пилотирования, несмотря на общий небольшой налет[14]. Но сам факт отказов не радует даже опытных командиров, что уж говорить обо мне, впервые столкнувшемся с чем-то серьезным.

В Сочи мы и заночевали. Решение заночевать стало моим первым опытом отказа от выполнения рейса в связи с неисправностью, хотя мне лично позвонил летный директор и предложил лететь в Москву «на руках»[15]… Я отказался. Я понимал, какие трудности возникнут у авиакомпании и у наших пассажиров, и первое в моей карьере подобное решение далось непросто. Было трудно заснуть, я ворочался и думал: «А вдруг мне показалось?»

На следующий день приехали специалисты, и выяснилось, что нет, мне не показалось. Это был отказ обоих компьютеров, отвечающих за работу автоматических режимов управления самолетом. Обратно в Москву мы перегоняли пустой самолет.

Этот случай позволил сделать замечательную фотографию (см. вклейку). Сегодня увидеть живность на перроне – предпосылка к летному происшествию, ну а тогда… Тогда собаки и кошки встречали каждый самолет в надежде полакомиться бортовым питанием. Сердобольные стюардессы, конечно же, подкармливали гостей.

1 февраля 2007 года, Сочи. Труднейшая ночная посадка на короткую ВПП 02 в условиях очень сильного порывистого ветра. После разворота на предпосадочную прямую я мог видеть полосу через левое окно, настолько сильным был боковой ветер – прибор показывал 27 метров в секунду! К земле он все же стих, а перед самой полосой, когда я уже почти что начал тянуть штурвал для выравнивания, наш самолет взбрыкнул. Как будто кто-то пинком подбросил его вверх, а затем накренил играючи… В груди похолодело, но руки-ноги отработали автоматически, даю штурвал от себя и вправо – пресек попытку уйти с полосы. Боковым зрением замечаю, как и без того от природы торчащие ежиком волосы моего молодого второго пилота встают дыбом. Он блажит: «На второй! Уходим!» Я в ответ: «Куда?! Горы же вокруг!»

В те годы у пилотов существовал лишь один вариант при заходе на посадку в Сочи: после прохождения высоты принятия решения[16] – только посадка![17] Да, история этого аэродрома знает случаи, когда и с полосы уходили на второй круг, но инспекция потом очень уж сильно терроризировала таких пилотов, о чем я, конечно же, был в курсе. Это не мотивировало выполнять уход ниже высоты принятия решения. Пилоты, в том числе и я, были нацелены на посадку.

Пока я боролся с ветром, усаживая лайнер на полосу, в голове пронеслась мысль: «Лишь бы не сесть грубо!» Буквально вчера я стал свидетелем, как Юрьич с помощью чьей-то матери «воспитывал» моего коллегу-командира, присадившего самолет с перегрузкой 1,9 на эту же самую полосу. Мне очень не хотелось оказаться на месте проштрафившегося, в памяти устойчиво висело отеческое напутствие заместителя командира эскадрильи, которое он выдал перед началом моего недавнего ввода в командиры: «…Если залетишь, мигом во вторых пилотах окажешься!». Несколько позже я узнал, что подобное напутствие он выдавал каждому свежеиспеченному КВС[18], а тогда я был уверен, что это было моим личным благословением.

Приземлились без перегрузки, но перелетели чуть ли не половину полосы длиной в 2200 метров. Испугавшись выкатывания, я встал на тормозные педали, остановились почти сразу, с минимальным пробегом. Хо-о-ороший самолет!

Зарулили на стоянку. Впервые я ощутил послеполетный «приход» – дрожание ног после того, как все закончилось благополучно. И было с чего – стоящие около стоянок пальмы необычно гнулись из-за сильного ветра.

После того как пассажиры вышли, в гости к нам пожаловал РП – руководитель полетов, чего обычно они никогда не делают. Спросил:

– Как условия на посадке?

Ожидая подвоха, я промычал:

– М-м-м, не то чтобы очень.

РП помолчал… А потом выдал:

– Вообще, ветер перед вашей посадкой не лез ни в какие ворота!

Я напрягся. РП продолжил:

– Но у нас уже второй день борты на запасные уходят, мы не стали нажимать кнопку[19]. Как только вы сели – вот тогда и записали.

Пожелал нам хорошего полета и ушел, оставив меня в глубокой задумчивости.

2007 год, май. Вынужденный возврат в Домодедово в ночном рейсе и первое в моей карьере расследование инцидента.

2007 год, июнь. Принятие решения об уходе на запасной аэродром в Нижнем Новгороде из-за фронтальных гроз в Москве, после чего один кавказец хотел выломать дверь в кабину, а другой человек кидал с земли мне в форточку свои корочки члена Совета Федерации с угрозами меня уволить.

Опыт набирался семимильными шагами.

Но сейчас те «приключения» кажутся мне далекими и несерьезными в сравнении с тем, что предстоит совершить. Начать хотя бы с того, что авиакомпания в Иркутск на «Боинге-737» не летала, а этот горный аэродром среди летной братии успел обрасти легендами (как и старый аэропорт Ростова-на-Дону с регулярными выкатываниями самолетов за пределы его полосы).

Разумеется, я в Иркутск на «Боинге-737» тоже не летал. Но пару раз все-таки бывал – на Ту-154, вторым пилотом.

В Китай в те годы авиакомпания не летала. Как и в Монголию. Каждый, кто в прошлом хоть единожды имел опыт китайских полетов, узнав, что я собрался туда лететь, усмехался, качал головой и желал удачи в освоении «китайского английского».

Про короткую полосу Селетара каких только наставлений от различного начальства мне не довелось выслушать, поэтому было особо приятно, что Юрьич настрого приказал в Селетаре выполнять посадку мне и Диме. А Андрей, если захочет, пусть подсказывает сзади – все-таки у него большой перерыв в полетах на 737-м.

Приятно ощущать, что тебе доверяют… Вот только бы оправдать это доверие. Не подвести!

2007 ГОД, ДЕКАБРЬ

В Иркутск самолет доставил Андрей.

Как инструктор, хоть и свежеиспеченный, я «закрыл» ему перерыв в полетах на «Боинге». Не помню, чем мы занимались в Иркутске днем (наверное, отдыхали), а вот вечером, ужиная перед вылетом в Ухань, мы попали на корпоратив (Новый год на носу все-таки!), который в том же кафе устроила какая-то организация. И так весело у них пошло, так стало тепло и уютно, что мы размякли. Симпатичные девушки в красивых платьях после шампанского стали все чаще бросать игривые взгляды в нашу сторону, приглашали танцевать… Совсем не хотелось уходить в морозную ночь, лететь в какой-то там Китай через непонятную Монголию.

Но… Есть такое слово – «надо»!

Поздним вечером 21 декабря 2007 года, с трудом заставив себя покинуть набирающий обороты корпоратив, заложниками которого мы едва не стали, добирались до заснеженных дальних стоянок иркутского аэропорта. На одной из них нас смиренно дожидался подлеченный «фокстрот».

Не столько сложно было привести его к жизни – запустить ВСУ[20] и прогреть промерзшее за день нутро самолета, – сколько разобраться с доблестными иркутскими стражами границы и таможенниками, которые на славу поработали, требуя от нас то «справку на выдачу справки», то «фотографию самолета два на восемнадцать, заверенную Генштабом за подписью Сталина».

В конце концов границы России дрогнули и приоткрылись. Используя эту удачу, мы поднимаемся в воздух – впереди пятичасовой полет до китайского города Ухань. Никто из нас троих еще пару месяцев назад об Ухане даже не слышал, а он, оказывается, есть! Меж собой договорились, что полет начнем Андрей и я, затем Дима сядет справа, а я пойду отдыхать. Перед заходом в Ухань я присоединюсь и буду морально поддерживать коллег, сидя сзади.

* * *

Зимой в наших широтах летать очень спокойно: практически никогда нет гроз, не нужно напряженно вглядываться в радар и быть готовым изменить маршрут во избежание неприятностей, что летом так выматывает. Чинно и благодушно мы летим над степями Монголии, приближаясь к китайской границе, где нас ожидает «нюанс», над которым сломала голову вся штурманская служба.

Китай буквально месяц назад ввел в своем воздушном пространстве эшелонирование с сокращенными интервалами (RVSM[21]). Правда, не над всей территорией, но в отдельных зонах. Вот над некоторыми из них нам и предстояло лететь. Предполагалось, что сначала мы зайдем в зону «традиционного китайского» метрового эшелонирования, а далее – в зону с их же метровым, RVSM, где будем менять высоту полета…

По факту внедрения RVSM в Китае российские авиавласти разослали по авиакомпаниям грозное предписание о «допуске экипажей и (!) воздушных судов к полетам в зоне RVSM Китайской народной республики». Пилоты, конечно, тут же «прошли обучение»… А чего там учить, если разница только в эшелонах? В Европе все в привычных нормальных футах, а в Китае – в метрах, переведенных в «кривые» футы. К последнему мы давно привыкли в России.

Что же касается допуска воздушного судна, вплоть до самого вылета из Москвы руководство натужно соображало: «…А допущен ли наш „танго фокстрот“ к RVSM Китая или нет, если он по точно таким же техническим требованиям к самолету допущен в Европе?» Авиакомпания слала запросы российским авиавластям на разъяснение, но ничего вразумительного в ответ не приходило. Авиавласти торжественно хранили молчание, готовя нам сюрприз.

Времени было мало, и в итоге вопрос решили по-македонски: в зоне китайского RVSM снизиться до эшелона не-RVSM, пролететь ее, и затем снова набрать нормальный эшелон полета.

Так мы и сделали. Войдя в зону китайского RVSM, запросили снижение до 8100 метров – последнего «нормального» эшелона. На последовавший вопрос диспетчера о причинах такого решения отвечаю (на английском, разумеется):

– Наш самолет не имеет допуска к китайскому RVSM.

На что диспетчер выражает еще большее удивление:

– Но в вашем плане полета указано, что вы имеете допуск к RVSM!

Логично. Во флайт-плане нет специального поля для «отдельного допуска к китайскому RVSM». И что тут ему ответить?

Отвечаю так, как есть на самом деле. Пусть властителям российской авиации будет стыдно:

– Да, мы допущены к RVSM, но допуска к китайскому от наших авиационных властей не получили, поэтому дайте нам снижение до восьми тысяч ста метров. Пожалуйста!

Нас все равно не поняли, но снижение разрешили.

И так в каждом новом секторе: «Почему вы идете на восемь тысяч сто? Что у вас случилось?» И каждому отвечаю: «Все нормально!» Не будешь же им говорить, что в авиавластях сидят, кхм, удивительные люди?

Непатриотично!

* * *

Посадку в Ухане выполнял Андрей, Дима сидел справа. Я же уселся сзади[22] и забрал радиосвязь. Китайский английский действительно оказался таким себе английским…

Когда мы связались с Wuhan Approach[23], первое, что я услышал от диспетчера, английским языком назвать было невозможно – это было тяжелое дыхание в эфир, вроде «дефоа фохау мяу». Лишь со второй или даже третьей попытки я все же понял, скорее интуитивно, что нам дана была команда снижаться до высоты 4200 метров. Понял лишь потому, что такая высота была на схеме и иных вариантов у диспетчера, скорее всего, не было.

Заход планировали выполнить по ILS[24], но… у «фокса» имелись свои планы – самолет подложил свинью, отказавшись показывать нужные нам стрелки. То есть система попросту не заработала! (Естественно, после посадки все исправилось. От удара о землю, как мы говорим в таких случаях.)

Пришлось в спешном порядке заходить по VOR/DME[25] и делать это весьма спортивно, при участии всего экипажа (я сзади дирижировал). Учитывая то, что фактическая погода едва-едва проходила по минимуму, это было совсем нескучно.

Сели!

Серьезные люди, эти китайцы. Как только мы зарулили, самолет окружили хмурые андроиды-автоматчики. Судя по одинаковым размерам и росту, сошли они с одного конвейера примерно в одно и то же время.

Дима под конвоем двоих андроидов заправил самолет, а мы с Андреем подготовили кабину. На все про все ушло 20 минут; мы еще шутили над тем, что если в задании напишем «стоянка 20 минут», то штурманы заставят его переделывать, так как по правилам стоянка не может быть менее получаса. Буквально за неделю до этого штурманы крайне возмущались, что какой-то экипаж привез стоянку менее 30 минут. Мол, физически не может быть такого по нормам подготовки самолета!

Штурманы – они такие!

«Штурманы – отродье хамское, но дело свое зело разумеют. А посему – в кают-компанию их пущать и чарку давать. Во время абордажного же боя на верхнюю палубу не пущать, дабы они своим омерзительным видом не смущали христолюбивое воинство».

Из указа Царя Петра I

Что меня сильно удивило (напомню, я первый раз был в Китае) – это нескончаемые ряды стоящих «Боингов-737» последнего на тот момент поколения NG[26] одной из китайских авиакомпаний. Их было не менее двух десятков, если не больше! Для меня это стало открытием: впервые тогда я задумался над тем, что китайская гражданская авиация значительно обошла российскую по количеству современной техники. Да и в количестве выполняемых полетов, конечно. До того полета я вообще мало что знал о Китае, разве что «сделано в Китае» – выражение нарицательное. Почему-то я был уверен, что китайцы летают на старых советских самолетах и авиация у них не в приоритете. Как же плохо я знал расстановку сил в мире!

Что ж, самолет наш заправлен. Негостеприимный город Ухань избавляется от гостей, и мы берем курс в сторону Саньи, чтобы далее проследовать к Тихому океану. Через несколько часов я узна́ю себе цену как профессионалу. Волнуюсь. Наверное, так себя чувствовали моряки в эпоху Великих географических открытий.

* * *

После того как мы вошли в предрассветное небо над Тихим океаном, диспетчер принялся пытать нас:

– Конфем аэнпи́тен эпрувд?[27]

Э-э-э… Что?! Что еще за «аэнпи́тэн»?

Переглядываемся, пожимаем плечами. Шестеренки в голове перебирают возможные варианты… «Эпрувд» мы или «не эпрувд» для «аэнпи́тэн» – вот в чем вопрос! Что за «аэнпитэн» такой… Черт! «Аэнпи́тэн»! Меня осеняет, и я не могу удержаться от смеха! «Эр-эн-пи-тэн». RNP 10. Ха-ха!

Required navigation performance – 10 nautical miles. Требуемая точность навигации 10 морских миль, то есть на самолете должно быть установлено соответствующее оборудование, чтобы он мог иметь допуск к полетам над морским пространством и в течение длительного времени обеспечивать точность навигации в 10 морских миль. Сегодня это требование выглядит устаревшим и архаичным – по факту лайнеры могут обеспечивать значительно бо́льшую точность.

В России на «русском» английском это сокращение иначе как «эр-эн-пи-тэн» не произносили. Мы привыкли к такому произношению, а тут впервые услышали его так, как оно, собственно, и должно по буквам английского алфавита произноситься: «а-эн-пи-тэн». Ну конечно же мы «эпрувд» – допущены!

Летим дальше. Океан тем временем светлеет. Бесконечная красота за окном…

Под нами Вьетнам. Пытаюсь разглядеть джунгли, некогда залитые напалмом во имя установления демократии (см. вклейку).

* * *

Связь по УКВ[28] закончилась. Перешли на коротковолновую частоту 5000 «Сингапур-Радио». Мы с трудом докричались до диспетчера, а дальше слушаем, как с разной степенью успешности это пытаются сделать другие экипажи. В эфире царит настоящая какофония!

Полет неотвратимо приближается к моменту «икс», который мне снится с августа. Начинаем готовиться к заходу на посадку. На брифинге обсуждаем нюансы, я указываю, какие характерные визуальные ориентиры мы хотим увидеть, чтобы определить, где находится аэродром. Хех! Конечно же, единственная приводная радиостанция как раз в тот день была отключена, так что аэродром можно было найти только визуально. По наводке диспетчера, разумеется. Хотя, сказать, что она сильно помогла… Но об этом чуть дальше.

Андрей настаивает, чтобы на пробеге мы использовали максимальный уровень системы автоматического торможения. Я не вижу в этом необходимости – у «фокса» масса на посадке будет в районе 36 тонн, посадочная скорость менее 120 узлов и закрылки 40, да и температура воздуха там за 30 градусов… Смысл жечь тормоза почем зря?

Но начальник неумолим – видимо, цифры 1592 (длина ВПП в метрах) на него действуют магически. Я не стал спорить. Не так уж принципиально сейчас выяснять и доказывать, что расчетная дистанция пробега значительно меньше располагаемой длины ВПП. Да и тормоза в таких условиях перегреться никак не успеют (см. вклейку).

Диспетчер дает команду на начало снижения, и… начинается чехарда!

Сначала нам сообщают, что предстоит заход с прямой на полосу 21. Я облегченно вздыхаю – данный вариант мне понравился больше еще при подготовке в Москве. Однако вскоре диспетчер опять вызывает нас и меняет полосу на 03.

Хм, жаль… Ну что ж, ладно! Готовимся к 03.

Проходит пять минут. И вновь нам выдают полосу 21 для захода! А мы тем временем идем значительно выше профиля снижения – диспетчер протянул нас в горизонте для расхождения с «Боингом-747», взлетевшим из международного сингапурского аэропорта Чанги. Но и это еще не все – спустя пять минут диспетчер в очередной раз меняет на 03!

Окончательно нас запутав и удовлетворившись этим, диспетчер векторит нас куда-то на границу Малайзии и… предлагает самостоятельно увидеть Селетар. Диспетчерская работа на этом окончена. Так и представляю себе его – откинувшегося на спинку кресла с ехидной ухмылкой, руки за голову, нога на ногу. Кофе дымится на столике, наблюдает за тем, как мы будем справляться…

А мы летим. Высота около 10 тысяч футов. И Селетар категорически не видим! Более того, не видим даже ориентиров, которые я ожидал узреть, изучив имевшуюся об аэродроме информацию. Я пытаюсь разглядеть характерный изгиб береговой линии, за которым расположена ВПП аэродрома… Да вот только никто не предупреждал, что здесь этих изгибов, промоин и излучин на 1 °Cелетаров хватит! Что-то видим, да, какие-то речки есть, но ничего похожего на то, что мы ожидали.

Прошу у диспетчера разрешение на выполнение виража и снижение до семи тысяч футов, чтобы уйти под редкие облака. Андрей стоит сзади и нагнетает обстановку. Я изо всех сил стараюсь сохранять спокойствие.

На втором или третьем вираже мой взгляд вдруг фокусируется на знакомой картинке, и все сразу же встает на свои места. «Вон мужик в пиджаке! А вон оно – дерево!» – слова героя Савелия Крамарова из «Джентльменов удачи» почти про нас. Я увидел «знакомую» излучину, сориентировался по ней и сразу же разглядел серую поверхность ВПП Селетара. Бинго!

Получаем разрешение на заход. Беру курс на аэродром для входа в левый круг полетов. Снижаюсь и занимаю 1500 футов – минимальную высоту. Чувствую, как нарастает азарт: еще немного и проверим домашнюю заготовку!

ВПП проплывает слева-снизу. А строго под нами – да, в схеме не обманули – жилые кварталы. И впереди они тоже виднеются. Летим мы непривычно близко к полосе, намного ближе, чем при выполнении обычных визуальных полетов по кругу.

Приступаю к «домашней заготовке». На траверзе торца ВПП лечу с выпущенными шасси и закрылками 15. Отсчитываю 10 секунд и даю команду на выпуск закрылков в максимальное положение 40. Гашу скорость и ввожу самолет в снижение 1500 футов в минуту с одновременным креном в 30 градусов в сторону ВПП. Разворот должен получиться спаренным, иначе просвистим створ ВПП, а на таком небольшом удалении успеть вырулить на него будет проблемой.

Андрей стоит сзади, он ВПП пока не видит, но вовсю командует: «Доворачивай, доворачивай, проскочим!» Но я уже не поддаюсь командам начальства (достаточно того, что я дал слабину и согласился на максимальный уровень торможения). Я-то вижу слева торец ВПП, а дальше дело техники. Руки-ноги привычно отрабатывают, самолет выходит из крена, оказавшись точно в створе ВПП на нормальном, обычном трехградусном профиле снижения. Идеальней и быть не может!

Целясь в торец, все же замечаю проезжающие под нами автомобили. Мы пролетаем над ними, и наш «фоксик» касается ВПП точно в посадочных знаках…

Мгновенно повисаем на ремнях. Уровень максимального торможения на сухой ВПП – это вам не хухры-мухры! До скорости руления мы затормозились уже метров через 200, я едва успел рычаги реверса[29] приподнять, как тут же пришлось возвращать их на место. Не торопясь, освобождаем ВПП влево по рулежной дорожке[30], делящей ее почти пополам. Чувствую, как по телу начинает растекаться волна эйфории, но я не даю восторженным чувствам взять верх – надо сначала зарулить.

Мы на стоянке. Двигатели выключены. Открываю окно… Тропический свежий воздух врывается в пропитанную напряжением кабину. Температура за окном 36 градусов, но моему лицу они кажутся зимней прохладой.

Мы сделали это! Йу-ху! Нет слов, меня переполняют эмоции. Они льются через край. Теперь можно расслабляться, петь песни и плясать вокруг костра… или самолета. Задание выполнено, наш самолет временно прописан в Сингапуре на ремонт. Полет, учитывая новизну и обстоятельства, более чем удался! После долгой ночи, после пятичасового перелета из Уханя, после сумбурного снижения посадка получилась на 10 баллов из 5, без какой-то излишней скромности.

Впереди у нас есть часов 10, чтобы успеть поспать, погулять-посмотреть и… выехать в аэропорт, чтобы погрузиться пассажирами в самолет «Турецких авиалиний» и улететь через Стамбул в Шереметьево. Налет за этот год у меня без малого 800 часов, сразу по прибытии ухожу в отпуск.

Яркая концовочка!

Всяко-разно фотографируемся (см. вклейку) на фоне самолета и окрестностей (чуть позже выяснилось, что делать фото запрещено).

А на небе разрозненные облачка собираются в серые тучи. Мы чешем затылки: это ж как удачно прилетели-то?! Облачность и так чуть было не помешала нам отыскать аэродром. А что было бы, если бы мы прилетели днем – как в первоначальном замысле наших планировщиков?

Что могло бы быть, мы узнали через несколько часов, когда пошли гулять по побережью. За 40 минут на Сингапур вылилась, наверное, месячная норма осадков города Москвы (см. вклейку).

Да, кстати. С моей стороны будет весьма неправильным не упомянуть о том, что в этом путешествии с нами была Ольга, бортпроводник. Оля не позволила нам умереть с голоду. Спасибо!

Возвращение раненого Фокса

20 ФЕВРАЛЯ 2008 ГОДА

Пассажирами «Сингапурских авиалиний» мы вылетаем из Домодедова через Дубай в Сингапур, чтобы вернуть подзадержавшийся в ремонте «Боинг-737». Ремонт, изначально планировавшийся на месяц, как это обычно бывает, растянулся на два. Впоследствии мне приходилось не раз улетать в командировку «на денек», чтобы вернуться через неделю.

В нашей команде замены: мы летим без бортпроводника («Разогреть еду можете сами», – объяснило начальство), а вместо Димы, второго пилота, со мной и Андреем отправляется Юра Зобнин.

По плану мы должны провести в Сингапуре целые сутки, переночевать, а затем поднять в небо «фокса», чтобы вернуть его, заблудшего, на базу. На этот раз мы не будем искать приключений в полете через Тихий океан, зато побываем в небе Таиланда, пролетев над Бангкоком, и совершим посадку в знакомом неприветливом городе Ухань. После чего перемахнем через Монголию в Иркутск, где наберемся сил перед заключительным марш-броском в сторону Москвы.

Правда, возможность выполнения беспосадочного перелета из Иркутска в Москву мне уже сейчас кажется сомнительной. Даже на пустом самолете с полными баками. Да, два месяца назад мы смогли долететь до Иркутска из Москвы, но нам помогал попутный ветер. Сейчас же он, скорее всего, будет помехой – в наших широтах ветер в основном дует с запада на восток.

Но об этом мы подумаем в Иркутске, сейчас наша задача – спланировать свободный день: что выбрать для посещения? Когда ж еще доведется побывать в Сингапуре?

Мы решаем отправиться в парк развлечений на острове Сентоза.

* * *

С получасовой задержкой начинается посадка в «Боинг-777». Мне уже доводилось летать на таком с авиакомпанией United Airlines, когда я был в США на переучивании, и теперь хочется сравнить восточный сервис с американским.

Первое, что бросается в глаза, – различие в компоновке. Если в United кресла в экономе располагались 2-5-2 (мы занимали как раз средние 5 кресел), то здесь – более логичные 3-4-3. Нам выпали три места в районе левого крыла, сразу за ним, что, признаться, расстроило – это самые шумные места, а путь предстоял неблизкий.

Стандартные проводницы были очень приветливы. Почему «стандартные»? Потому что их трудно отличить – это особенность многих восточных авиакомпаний. И дело не только в схожести лиц, которые европеоидам кажутся одинаковыми. Нет! Я иногда думаю, что при приеме на работу их заставляют пройти через вырез женской фигуры в стене. Кто пройдет с наименьшими зазорами, те удостаиваются чести работать. В этом есть очевидное преимущество – одетые одинаково, стандартно накрашенные и причесанные, стюардессы выглядят очень «к месту» и стильно, в отличие от разношерстной публики в отечественных авиакомпаниях, и, увы, моя среди них не исключение.

Если не считать соотечественников, то полет прошел очень хорошо. На «плече» до Дубая напились практически все наши соседи. Чинная супружеская пара средних лет, сидевшая позади и вполне респектабельно выглядевшая во время посадки в самолет, к концу полета устроила пьяные разборки со слезами и претензиями. Бесплатные спиртные напитки, раздаваемые стюардессами, закончились очень быстро, и народ принялся опустошать личные запасы, а после посадки бутылки катались по полу… Стыдоба!

В Дубае пассажирам предложили выбор – остаться в самолете на время дозаправки либо пройтись по магазинам. В российских авиакомпаниях подобный выбор невозможен – на время обслуживания воздушного судна и тем более заправки (которая с пассажирами разрешена лишь в исключительных случаях) всех принято высаживать. Коллеги пошли глазеть на витрины, а мне было интересно посмотреть, как будут готовить лайнер к дальнейшему перелету.

Что очень понравилось – улыбчивые стюардессы фотографировались со всеми желающими. Правда, я почему-то постеснялся.

* * *

Благополучно долетели до Сингапура, разместились в отеле. Нашли нашего инженера, который, устав от восточных сказок, повесил триколор в номере и рвался на родину, к березкам. Нам же Сингапур, разумеется, наскучить еще не успел. Мы позавтракали и направились в южную часть города-страны, в парк Сентоза.

Парк занимает довольно большую площадь, там курсируют автобусы и мини-поезд. Издалека хорошо виден символ Сингапура – Лев. Его и намечаем первой точкой нашего путешествия. Идти оказалось недалеко. Под монументом ожидаемо красиво – водопад, речка, зелень и цветы.

Хорошо запомнился огромный океанариум. Я вдоволь насмотрелся на различных рыб, акул, гигантских крабов. А затем нашел открытый бассейн со скатами, где этих милых тварей предлагают покормить всем желающим. Я возжелал. Это оказалось нетрудным – зажимаешь меж пальцев кусок рыбы, опускаешь руку в воду, кладя ладонь на стенку аквариума, и скат подплывает и затягивает рыбину в рот. Вместе с пальцами. Пальцы потом неохотно, но отпускает.

Парк действительно оказался интересным, мы не пожалели, что потратили на него единственный свободный день. И особенно не пожалели, когда наступил вечер.

Вечером в парке устраивают огненное лазер-шоу. Наш осингапурившийся инженер настоятельно рекомендовал продержаться до наступления темноты и посетить сие мероприятие. Было непросто – ведь мы практически не отдыхали после длительного перелета, да и разница во времени давала о себе знать. Однако мы продержались.

Когда совсем стемнело, началось представление. Сначала актеры танцевали, бегали, прыгали, изображая историю любви юноши к девушке. Смотреть было забавно, правда, еще не вполне понятно, что здесь исключительного, ради чего стоило засиживаться допоздна? Но после того, как некая злая колдунья прямо в разгар событий украла у парня девушку, шоу зажгло во всех смыслах!

Юноша, как это водится, прошел через все испытания и добился-таки возвращения подруги! Ее лицо, нарисованное лазерными лучами, появилось в мириадах брызг.

А дальше смех, фейерверки, фонтаны, всенародные гулянья и веселье!

Уставшие, но довольные, мы добирались до гостиницы на такси.

Завтра предстояло начать операцию по возвращению «фокса» на базу. Падаю в кровать и еще в полете засыпаю. Думать о перегоне буду завтра.

* * *

Утром прибываем на аэродром Селетар забирать наш «фокстротик». Заждались тебя дома, брат! Правда, пока что неясно – улетим мы или нет. Разрешения затерялись где-то в паутинах пространства, поэтому несколько часов посвящаем безделью, слоняясь по ангарам.

Кроме «фокса», нас заинтересовал грузовой «Боинг-737», покрашенный в цвета «Аэрофлота». Более мятого фюзеляжа я в жизни не видел – это и неудивительно, учитывая, что данный самолет эксплуатировали и в хвост и в гриву, а теперь переделали в грузовик[31].

Наконец все разрешения на руках. Мы идем принимать зеленый самолет!

…Как же ты изменился, брат! Вместо тряпичных сидений – кожзам, салон отдраен до блеска, не найти ни пятнышка! Неужели это наш раненый «фоксик»? Вау!

Но наибольший шок я испытал, сев в командирское кресло и начав регулировать его, как это всегда делает пилот, чтобы найти правильное положение. Я подвинул кресло вперед… и после этого с удовольствием катался туда-сюда еще с десяток раз – настолько легко оно перемещалось по своим направляющим! Вот ведь что бывает, если смазать. Серьезно, на иных бортах пододвинуть кресло бывает очень проблематично: пыль попадает в смазку, и механизм подклинивает (а регулировка кресел на «Боинге-737» только механическая). И ты корячишься и так и эдак, чтобы сначала подвинуть кресло, а потом отодвинуть. А здесь – лишь приподнял рычаг блокировки и катаешься без усилий.

Кабина блестит: все переключатели вдруг стали беленькими, пыль убрана, панели подкрашены. Практически новый самолет!

Умеют же черти!

* * *

В этот раз все перелеты мы будем делить с Юрой. Я лечу до Уханя пилотирующим, затем Юра до Иркутска. Андрей, у которого вышел срок проверки на тренажере «Боинга-737», все время будет сидеть сзади на кресле обзервера.

Условия полета обещают быть много легче, чем в декабре, – бóльшую часть нам предстоит лететь в светлое время, лишь в Иркутск прибудем по темноте. Там нам предстоит остановка на ночлег. Отдохнем, после чего бодрыми стартуем в Москву.

Наконец с некоторой задержкой все бумаги подписаны, рукопожатия закончены. Закрываем двери, прощально машем гостеприимным работникам Селетара. Получаем разрешение на запуск. Выруливаем на исполнительный старт ВПП с номером 03. Два месяца назад наш «фокс» опустился на ее горячий асфальт, а сегодня настало время с этого же асфальта взлететь, покачать сингапурской земле крылом и окольными путями добираться до покрытой снегами России.

Останавливаюсь в начале полосы, плавно увеличиваю режим двигателям, самолет начинает привычно дрожать… Помня о длине ВПП, не мудрствуя лукаво, взлетаю на полной тяге и закрылками в положении 15. Для пустого самолета это сумасшедшая комбинация – «фокстрот» уходит в небо свечой с половины полосы. Красиво ушли! Краем глаза замечаю промелькнувшие под нами мачты кораблей, и «фокстрот» врывается в небо Малайзии.

* * *

Нам фартит с погодой – гроз нет. И маршрут проще, чем прошлый: участков, где надо вести связь на коротких волнах, нет, мы совершенно обыденно набираем заданный эшелон и летим по трассе.

Через пару часов внизу проплывает едва прикрытый дымкой бесстыжий Бангкок, и вскоре мы влетаем в небо Китая. На этот раз при составлении плана полета к нам никто не приставал с «китайским эрвээсэмом», поэтому мы не страдаем ерундой, как в предыдущем полете, снижаясь в зоне RVSM и набирая после, удивляя диспетчеров и вынуждая их задавать нам вопросы, на которые у нас нет вразумительного ответа.

В Ухане нас встречают так же «радостно», как и два месяца назад, – кривым китайским английским, автоматчиками вокруг самолета, заправкой под конвоем и выпихиванием обратно через рекордные, запрещенные штурманами, 20 минут.

Взлетаем, ложимся на курс в сторону Монголии. Проходим всю пекинскую зону, скорее догадываясь, чем понимая, о чем нам мяукают китайцы-диспетчеры.

Начинает темнеть…

* * *

Ночь настигает нас в небе над Монголией. Хочется спать – отдых перед полетом, конечно же, был неполноценным.

Летим по трассе, докладывая каждый поворотный пункт внутри сектора, как того требуют правила полетов в монгольском воздушном пространстве, которые мы прилежно изучили. За нами летят вояки из US Air Force[32] и на доклад пролетаемых пунктов откровенно «забивают». Дисциплинированный диспетчер каждый раз их вызывает, и на третий раз янки высказывают недоумение по поводу необходимости докладов. Диспетчер отвечает, что таковы правила полетов в Монголии. Американцы смеются в эфир. Некрасиво!

Прилетаем в Иркутск. Закрываем самолет «на клюшку», то есть передаем самолет под охрану. Идем в гостиницу.

Теперь – спать!

– Андрей, заправка в обрез даже под запасной Внуково. Сильный ветер на маршруте, надо в Новосибирске садиться!

Андрей, видимо, очень торопится в Москву, к своим делам, коих у заместителя командира летного отряда всегда в избытке, поэтому не сразу соглашается с моим предложением и скрупулезно анализирует CFP[33], словно пытаясь глазами выжать из бумаги максимум.

Увы, больше, чем предлагает расчет, выдавить сложно – нам запланирована заправка «под пробки», но даже так, согласно расчету, мы едва-едва долетаем до Москвы с минимально допустимым остатком топлива по прибытии, при этом нам запланирован максимально возможный для самолета эшелон полета.

– Андрей, если какой сбой, или ветер не оправдается, или эшелон не дадут, нам с малым остатком топлива будет не очень-то весело в Москве. А там еще и очередь окажется, как всегда, – продолжаю давить аргументами.

В конце концов он соглашается. Да и не могло быть иначе – даже для пустой «пятисотки» перелет Иркутск – Москва является очень большим расстоянием. Когда мы летели из Москвы, помогал попутный ветер, а сейчас он превратился во встречный, весьма сильный.

Связываемся с ЦУП[34] авиакомпании, объясняем намерение выполнить посадку на дозаправку в Новосибирске. ЦУП не против, вскоре мы получаем новый план полета. С ним наше путешествие затянется часа на два, которые потребуются для посадки в Новосибирске, на организацию дозаправки и на вылет. Но так спокойнее. И безопаснее!

В полете в Новосибирск пилотирует Юра. Перелет проходит спокойно, однако на заходе ощутимо болтает и трясет. Юра педалирует руками и ногами, удерживая самолет в глиссаде[35] в разумном положении. Наконец мы выполняем посадку.

В Новосибирске я чувствую себя практически дома – я родом из Барнаула, что в 250 километрах от Новосибирска. Меня многое связывает с этим городом, да и авиакомпания наша начало свое взяла в Новосибирске и до сих пор юридически к нему приписана.

Дозаправляемся. Теперь осталось всего ничего.

* * *

Долететь из Новосибирска до Москвы было делом техники. Домодедовский диспетчер привычно поставил нас в зону ожидания, но запас топлива грел душу, и мы полетали столько, сколько диспетчер посчитал необходимым для того, чтобы мы сполна почувствовали любовь Родины.

Наконец с очевидным сожалением он отпустил наш лайнер на волю, и через несколько минут я приземлил «фокса» на бетонную твердь ВПП аэропорта Домодедово.

Все!

Эпопея закончилась.

Вместо эпилога

Эти путешествия стали для меня знаковыми, разделив карьеру на «до» и «после». За два месяца до того момента, как «фокс» вернулся на базу, когда все еще только начиналось, я осознал, что задача слетать в Сингапур – это мое испытание на «готовность».

Так и получилось. После Сингапура новые рейсы и новые, не менее сложные задачи я принимал и выполнял намного спокойнее, без лишнего волнения – появилась уверенность, что я могу.

Я вдруг осознал, что период авиационного юношества остался позади, я вступил в пору зрелого пилота. Много интересного случалось в моей карьере впоследствии, однако эпопея с «фоксом» стоит в моем послужном списке на особом почетном месте.

Сложно переоценить то доверие, которое мне оказали в авиакомпании – ведь к моменту самого путешествия я всего-то чуть больше года работал командиром и был одним из самых молодых как по опыту, так и по возрасту пилотов S7 Airlines.

Впереди меня ждали новые «челленджи» – вызовы, порой не менее захватывающие, чем перегон раненого самолета в Сингапур.

Вызовы делают нашу и без того нескучную работу еще более захватывающей, после них есть что вспомнить… и рассказать другим.

В 2008 году S7 начала вывод «пятисоток». В марте организовалась авиакомпания «Глобус», в которую ушли «Боинги-737-400». «Фоксик» был одним из последних «Боингов-737-500», кто покинул зеленые ряды. Возможно, даже самым последним – точно уже не вспомню.

Романтика прошедших лет

Если ваш отец – пилот…

…То у вас, вероятно, не будет иного варианта, кроме как продолжить летную династию.

На самом деле я хочу рассказать не о муках отсутствия выбора. Фраза родилась, пока я ломал голову над заголовком (для меня придумать заголовок к рассказу – всегда мука). Безусловно, выбор есть всегда, особенно если в голове у человека не опилки, и при этом увлечений и интересов хватит на две жизни. Но все же в один прекрасный момент любому из нас приходится выбирать. Я сделал выбор осознанно и ни разу не пожалел.

Я хочу рассказать о другом.

Часто мне приходится слышать рассуждения вроде:

– Пилот? Хорошая профессия, однако каково семье – его постоянно нет дома. Как же, должно быть, детям плохо – они отца не видят!

Знаю не понаслышке. Я сын пилота гражданской авиации. Но плохо ли мне было?

* * *

– Папа, я так не хочу идти в школу!.. – Мне лет семь или восемь. Я собираюсь в школу, а мой отец – в аэропорт, заступать в очередной резерв. – Скорей бы уже стать взрослым, папа! Чтобы не ходить в школу, а летать на самолетах, как ты! Вот тебе-то хорошо…

Отец смеется:

– Дениска, я бы с радостью поменялся с тобой местами! Знал бы ты, как мне не хочется в аэропорт ехать!

Столько лет прошло, а разговор с отцом в старой нашей двушке на четвертом этаже желтого панельного дома на улице Шукшина в Барнауле все еще жив в моей памяти, словно это было вчера. И я уже сейчас гораздо старше, чем был тогда мой отец, и мне уже пришлось говорить те же слова своим сыновьям… и старшему, и среднему. А скоро буду говорить и младшему.

И точно так же мне хочется поменяться с ними местами, а еще больше я хочу того, чтобы через 30 лет они с такой же теплотой вспоминали свое детство и меня в нем.

* * *

Отец улетал.

Рейсы были разными: дневными и ночными, короткими и длинными. Он мог вернуться вечером или на следующее утро, а мог – через два дня, через неделю, а то и через несколько месяцев: переучивание на новый тип самолетов занимало в те годы очень долгое время и проводилось не в Барнауле.

Я безумно скучал, однако если кто-то скажет, что это отдаляло меня от отца и мне не хватало его внимания, то очень сильно ошибется! Наоборот, каждая встреча превращалась в большой праздник – я бежал со всех ног, чтобы броситься отцу на шею, изо всех сил обнять своими ручонками, мешая поставить на пол сетку с очередной огромной ароматной ташкентской дыней.

Бывает ли столько радости у ребенка, чей отец всегда рядом? Наверное, да, бывает, но я – сын «пилота-которого-постоянно-нет-дома» – как сейчас помню это всепоглощающее чувство счастья после звонка отца в дверь.

– Мама, мама! Папа прилетел!

И застучали пяточки по полу.

Нет! Все же расставания и расстояния… сближают! Я это знаю.

* * *

Отец рос на аэродроме. Домик, где он жил с родителями и старшим братом, был совсем рядом с аэродромом города Рубцовска, что в Алтайском крае. Мои дедушка и бабушка работали в аэропорту в наземных службах. Учитывая дух и идеалы 50—60-х годов прошлого столетия, сложно было представить, чтобы маленький Сережа мечтал о чем-либо ином, кроме авиации.

Мне повезло. В своем детстве я тоже имел это счастье – бегать по аэродрому… тому же небольшому аэродромчику Рубцовска с грунтовой полосой и гремящим «пазиком», который привозил меня с бабушкой и дедушкой. Они шли работать, а я – сновать между самолетами, сидеть в кабине, вдыхать горячие запахи, мешаться у техников под ногами. К слову, они меня никогда от самолетов не прогоняли. Наоборот, разрешали трогать даже то, что трогать нельзя.

В общем, жил я счастливой жизнью мальчугана без интернета и ютуба.

Путь в небо у отца продолжился в местном аэроклубе, кои были практически в каждом городе, давая шанс молодежи прикоснуться к небу. Чего бы сейчас ни говорили, но все же было в те годы что-то хорошее, чего, увы, сейчас не осталось.

У отца есть очень близкий друг детства. Они вместе учились в школе, вместе росли, вместе мечтали о небе, и их мечты осуществились – отец стал пилотом гражданской авиации, а Виктор Трошин – военным летчиком.

В 1970 году отец поступил в Бугурусланское летное училище. Куда через 26 лет приду учиться и я. Правда, мои и его впечатления об учебе в Бугуруслане сильно разнятся – в его годы это было училище, а в мои… разруха и беспредел. Выпуск 1972 года составил более 600 человек! Мой выпуск 1998 года – человек 50, из примерно 75 поступивших. По профессии работают лишь единицы.

* * *

Курсанты носили форму армейского кроя: в те годы военная подготовка была обязательным элементом обучения. Да и по правде говоря, обучение в гражданском летном училище мало чем отличалось от оного в военном. Те же отряды, роты, казармы, наряды, построения и увольнительные. Я это застал уже на излете, в дикие 90-е, когда отцам-командирам на нас, курсантов, было откровенно наплевать. Но построения все еще были.

Признаюсь, во время учебы я завидовал тем, кто учился в то серьезное время. Мне бы хотелось с теплотой вспоминать о годах, проведенных в летном училище, но… Увы! Теплоты нет – это было безрадостное время бандитов и гопников. Они были везде, и летные училища не являлись исключением.

В свои 18–20 лет мне казалось, что 18-летние ребята на курсантских снимках отца выглядели намного старше, чем мы в том же возрасте. А сейчас я понимаю, что эти «дядьки» – такие же пацаны, какими были и мы.

Конечно же, самой главной составляющей летного обучения была… картошка! Уборка картошки – святое дело каждого пилота! Отец «запатентовал» следующий курсантский эпос, сочинив его для выступления в местном КВН:

Один курсант из БЛУ Гэ А

Заменяет два плуга.

А если в руки дать лопату,

Он заменит экскаватор!

Отец говорит, что прекрасное изображение глаз девушки (см. вклейку) знакомо всем бугурусланцам. Я его увидел благодаря отцу. В Бугуруслане подобного творчества уже не застал. По-моему, гениально. И ведь фотошопа тогда не было!

В сентябре 2019 года я побывал в музее Сасовского летного училища и узнал имя автора данного фотоколлажа. Им оказался выпускник Кировоградского высшего летного училища гражданской авиации Русанов Олег Борисович, штурман.

Наконец начались долгожданные полеты. Отец гордится тем, что в первый самостоятельный полет он вылетел вторым – сразу после старшины.

После окончания летного училища отец по распределению попал на малую родину, в Рубцовск. А еще через год с небольшим пришивал к кителю командирские погоны – летали на Ан-2 в те годы не просто много, а очень много! Опыт и налет набирался скоро. Впоследствии нормы уменьшили, и такого быстрого ввода уже не было.

* * *

В 1975 году отец, будучи в Барнауле, заприметил симпатичную стюардессу Галю Стукову. Судьба свела их в парикмахерской, и уже через две недели отец сделал ей предложение. Самым необычным способом: мама пригласила его домой, мол, встречаемся уже две недели, пора бы и с родителями познакомиться, а отец прямо с порога доложил моему деду (подполковнику советской милиции, очень педантичному, во всем ценившему строгость и порядок): «Здравствуйте, меня зовут Сергей, я люблю вашу дочь и хочу на ней жениться!».

Мама любит вспоминать, с каким удивлением она тогда взглянула на будущего мужа. Признание стало для нее полной неожиданностью, ведь они виделись-то буквально несколько раз! И, по маминым словам, даже не целовались.

Тем не менее еще через месяц сыграли свадьбу, и мама из «столичного» Барнаула переехала в «провинциальный» Рубцовск. Через год, в октябре 1976-го, родился мой старший брат Вадим.

Через некоторое время отец переучился на турбовинтовой самолет Ан-24. А 3 июня 1979 года я появился на свет.

* * *

Моя мама по образованию педагог. Она окончила факультет иностранных языков в Барнаульском пединституте и много-много лет отдала обучению молодых оболтусов нюансам английского языка и секретам английской литературы. В нашей семье хитрым образом переплелись две династии: со стороны отца – авиационная, а стороны матери – учительская. Анна Емельяновна Стукова, моя бабушка по материнской линии, всю жизнь проработала в школе. Мама пошла по ее стопам и выучилась на педагога, однако начала трудовую деятельность с авиации. Возможно, отсюда у меня в крови любовь не только к небу, но и к преподаванию.

По понятным причинам быть женой пилота непросто. Но еще сложнее найти такую женщину, которая могла бы стать женой пилота. Сколько историй знает мир, в которых у женщин было всего две причины доводить мужчину до белого каления: «тебя постоянно нет дома» и «ты мало зарабатываешь»! Но это не наш случай. Да, бывали трудные периоды, но никогда моя мама не попрекала отца его профессией. Она его поддерживала! Например, отец не сразу решился переучиться на самолет Ту-154, заново начать путь второго пилота. Он летал командиром Ан-24 и считал, что достиг своего потолка. Его все устраивало. К тому же тогда, чтобы работать командиром лайнера первого класса, каким был Ту-154, требовалось высшее образование. Отец не хотел морочить себе голову ненужной учебой в институте, но мама убедила его подать документы на заочный факультет. Правда, вскоре это требование отменили, отец тут же бросил институт и успешно пролетал до 2008 года на огромных Ту-154 и Ил-76 без диплома о высшем образовании и интегралов в голове.

Да, отец подолгу отсутствовал. В те годы в норме были длительные командировки: курсы повышения квалификации, переучивания, прочая учеба – все это занимало недели и месяцы. Много семей распалось по этой причине, но мои родители более 40 лет вместе, и дай им бог здоровья!

Моя мама – очень умная и мудрая женщина, но при этом, как говорится, с характером. В ее детстве родители шутили, что забрали ее из табора – черные волосы и карие глаза приводили в качестве доказательств и оправдания ее «цыганской» импульсивности. Что-то из этого унаследовал и я. Где-то горячность мне помогла, где-то – наоборот. Мой старший брат по характеру куда более флегматичный.

…Из нас двоих Вадим всегда был чуть более влюбленным в небо. Пока меня кидало от одного увлечения к другому (музыка-рисование-программирование-теннис, и каждому я был готов посвятить жизнь), Вадим твердо знал, чего он хочет – быть ближе к самолетам.

Во всем виноват отец, конечно же. Именно на него мы с малых лет всегда стремились быть похожими, именно он своими красочными конспектами из летного училища завораживал наше сознание, именно его мы месяцами ждали, чтобы с порога броситься на шею, но только Вадим всегда чуть сильнее мечтал стать летчиком, чем я. Любимой нашей игрой были игры «в самолетики», которые мы вырезали из бумаги. Это были вполне успешно летающие бумажные копии: Як-3, Ил-2, МиГ-21, Ту-2 и прочие. Придумывали и свои собственные модели. Строили не то что эскадрильи (сколько нагоняев мы получили от родителей за разбросанные вокруг обрезки бумаги!) – целые армии! Сначала это были военные самолеты, затем, когда отец по разу взял каждого из нас с собой в полет на Ту-154, исключительно гражданские: Як-40, Ан-24, Ту-134 и, конечно же, любимый лайнер Ту-154!

Вадим взрослел, и мне, не наигравшемуся, было все сложнее и сложнее уговорить старшего брата поиграть «в самолетики».

Мы не были особенно дружны в детстве, скорее наоборот, разница в 2 года 10 месяцев была ощутимой. Все поменялось, когда Вадим круто изменил свою жизнь и стал курсантом Омского летно-технического училища, а я, после окончания школы, – курсантом БЛУГА.

А для того, чтобы стать курсантом ОЛТУГА, Вадим бросил обучение на факультете английского языка в Барнаульском педагогическом университете.

К сожалению, в нашей стране огромной любви к небу недостаточно, чтобы стать пилотом. И даже летная эрудиция не является преимуществом при поступлении в летную школу. В первую очередь надо иметь здоровье как у космонавта, а Вадиму не повезло со зрением. Он пытался улучшить его по разным методикам, но безрезультатно, поэтому, когда встал вопрос о том, что делать после школы, Вадим по настоянию мамы подал документы в иняз и поступил. Однако учеба в «земном» институте радовала мало. Да и отец поспособствовал, взяв студента Вадима в один из полетов на Ил-76, командиром которого он в те годы был.

Вадим бросил учебу (ох сколько скандалов в семье было!) и поступил в ОЛТУГА, которое безупречно окончил с наикраснейшим из дипломов. Вадим, в отличие от меня, всегда отличался способностями в области радио и электроники. Если я даже после школьного и академического курса физики до сих пор имею о ней лишь общее представление, то Вадим с ранних лет разбирался в этом доскональным образом.

После окончания училища Вадим без колебаний решился попробовать исправить зрение по только-только появившейся тогда в стране методике коррекции зрения. Операция проходит успешно. В это же время Вадим начинает работать по специальности в Барнаульском аэропорту, где и трудится по сегодняшний день. Пусть не пилотом, но все равно рядом с самолетами.

* * *

В 1985 году отец стал вторым пилотом Ту-154, а еще через четыре года выполнил первый самостоятельный рейс в качестве командира этого лайнера. Его экипаж мне хорошо знаком – мы дружили семьями, вместе отдыхали, праздновали дни рождения. Это был рейс Барнаул – Омск – Симферополь с пятидневной остановкой в Крыму. Я впервые увидел Черное море… да и море вообще. Но главное – я впервые слетал в кабине Ту-154!

Приключение было, как бы сегодня сказали, бомбическим! Жаль, сейчас я не могу устроить подобное своим сыновьям. Признаться честно, подобное и в те годы запрещалось, но глаза закрывали, а сейчас такое попросту невозможно. Да, я отлично понимаю этот запрет как пилот, инструктор и летный начальник… Однако для меня – 11-летнего, стоящего за командирским креслом и потерявшего дар речи от панорамы Земли, от вида ночных гроз, от яркой россыпи огней городов и взлетно-посадочной полосы… Это было потрясающе! Невообразимо!

Думаю, что тот полет и определил окончательно мой выбор, когда шесть лет спустя я задумался, стоит ли в годы кризисных 90-х, имея золотую медаль и свежую голову, податься в отвесно «пикирующую» отрасль. Это детское впечатление и сейчас поддерживает мой выбор.

Почему я так люблю свою работу? Она красивая! Сложная, утомительная, иногда раздражающая, иногда рискованная… Но всегда очень красивая! Полет, пусть даже полет зарегламентированного разными правилами линейного пилота, – это жизнь в ярких красках!

Жизнь пилота советской эпохи – не только полеты, резервы и тренажеры. Это и очень много наземных событий. Например, учебных курсов или разборов полетов. Разбор звена, разбор эскадрильи, разбор летного отряда, предварительная подготовка, летно-техническая конференция… Иногда (в годы расцвета гласности и перестройки) разборы проводили немного необычно – на природе (см. вклейку).

А еще через десяток лет, в середине 90-х, послеполетный разбор в экипаже Ил-76 отец проводил на берегу Аравийского моря…

Этот период я не люблю вспоминать.

Я был уже вполне взрослым парнем, учился в старших классах, когда отец начал работать на грузовиках Ил-76. Ужасное время 90-х годов, время, когда пилоты либо шли на грубые нарушения, либо не приносили в семью деньги. Коммерсанты заставляли пилотов летать с большими перегрузами – то есть брать на борт груза куда больше, чем разрешалось по документам. И взлеты, и посадки регулярно выполнялись с превышением ограничений по максимально допустимым весам.

А куда деваться? Если ты не полетишь – значит, полетит другой, более сговорчивый пилот, а твоя семья останется без денег. Каждый полет отца превращался для нас в тягостное ожидание… Катастрофы не заставили себя ждать. Ил-76 в Абакане, Ан-12 в Верхневилюйске.

Отец начал курить и смог бросить только через несколько лет.

Кульминацией моего страха за отца стал ноябрь 1996 года.

Я учился на первом курсе в Бугуруслане. Как-то вечером, разговаривая по телефону с родителями, я узнал, что отец должен лететь в Дели. На следующий день, утром, слышу новость – в небе Индии, возле Дели, российский самолет Ил-76 столкнулся с «Боингом-747». Чуть позже выяснилось, что Ил был не российским, а казахским… но можете себе представить, что мне пришлось пережить, пока я ждал хоть каких-то сведений – ведь жили в те годы без сотовых телефонов и без интернета, возможности быстро получить информацию попросту не было!

А отец называл свой Ил кормильцем. Он очень любил его. Но скольких же нервов стоили такие полеты! Китайские челноки, африканские джунгли… Камчатка, Москва… Постоянные взлеты с перегрузом. Хочешь кормить семью? Взлетай с перегрузом!

В итоге сократили и отца. Слишком громко выступил он на очередном разборе по поводу таких рейсов, и в компании решили, что следующим в очереди на выход будет он.

В 2000 году в возрасте 47 лет отец ушел на пенсию, благо давно ее заработал. Думал, что никогда больше не поднимется в небо. Но через пару лет случилась интересная история: полукриминальная авиакомпания «Авиаэкспресскруиз» решила выполнять рейсы на Ту-154 через Барнаул из Москвы. Наняла экипаж в Барнауле, к нему присоединился и мой отец. Восстановил допуск и стал периодически летать. Заработком это назвать было нельзя – платили три тысячи рублей. Просто три тысячи – неважно, сколько рейсов выполнил. Полеты были как хобби. Отец летал, а семья «проедала» баксы, заработанные его нервами и здоровьем на Ил-76. А чем не «хобби»? Штурманом у него в экипаже был очень небедный мужик, который в 90-е ушел в бизнес и открыл оптово-розничную сеть по продаже алкоголя. Вот для него это было самым настоящим хобби!

А потом «Авиаэкспресскруиз» помахал своим пассажирам чемоданчиком с их деньгами и скрылся в неизвестном направлении, оставив экипажи наедине с обманутой толпой. Отец снова оказался на земле. И уже практически смирился с тем, что навсегда… Однако через полгода чудесным образом подвернулась (иное слово подобрать сложно) работа в красноярском «Сибавиатрансе». Более того, оказался востребованным и совершенно зеленый пилот – его сын, то есть я, с чего и начался уже мой путь в большой авиации.

После года незабываемой работы в «Сибавиатрансе» отец устроился в «Сибирь», в Барнаул. Казалось бы, вот она, мечта пилота-пенсионера – наконец-то осесть дома и долетать до окончательного выхода на пенсию. Но нет! Через год коммерсанты решили, что от филиалов надо избавляться, и среди прочих закрыли барнаульский. Отец нашел работу на краю света (простите меня, жители Дальнего Востока) – в авиакомпании «Владивосток-Авиа».

Эх, не детям пилотов – женам надо памятник ставить. Наверное, только когда изнутри видишь эту работу и этих людей, только тогда понимаешь, что это такое. Увы, не каждой жене пилота такое под силу, но моя мама справилась!

На самолете, что изображен на фото во вклейке, мы оба полетали, как и на других Ту-154 авиакомпании «Сибирь». Теперь он стоит памятником в аэропорту Толмачево, отец давно уже радуется жизни на пенсии, а я…

* * *

А я стараюсь соответствовать.

Отец ушел на заслуженный отдых вместе со списанием всех Ту-154 в авиакомпании «Сибирь» в 2008 году. С его слов, он не чувствует себя расстроенным или обиженным – ведь не по здоровью списали, не прогнали! Отец пролетал 36 лет, провел в небе около 20 тысяч часов, видел жизнь во всех ее красках, сумел пройти через горнило 90-х, не сломался и поднял семью. Он и его самолет славно отработали, а теперь заслуженно отдыхают. Мы с братом продолжаем династию авиаторов.

* * *

Глядя на своих подрастающих сыновей, задумываюсь: как они мыслят, о чем думают, мечтают? Есть ли у них интерес к небу?

Я надеюсь, что и через 20 лет профессия пилота все еще будет востребованной и актуальной, и мои дети окажутся со мной в одной кабине на пилотском кресле, как повезло мне, зеленому юноше, в 2003-м.

Возможно, через годы они продолжат поднимать фамилию в облака, а я…

Я буду писать рассказы о полетах на прекрасных лайнерах «того старого доброго времени», периодически воевать с «ничего не понимающей молодежью» на авиафорумах и иногда жарко спорить с сыновьями по поводу политической мировой обстановки.

Кто знает?

Вся жизнь – мечта, вся жизнь – полет!

В СССР было несколько летных училищ гражданской авиации, ежегодно выпускавших сотни пилотов во славу единого тогда «Аэрофлота». Правильнее будет сказать – единственного: других авиакомпаний в СССР попросту не было.

После распада Союза два высших училища, Кировоградское и Актюбинское, оказались за пределами России, а оставшиеся на ее территории шатко-валко продолжили существовать. Правда, то были училища средние, поэтому в стране было принято решение организовать высшее учебное заведение. В 1993 году Ульяновск принял первых курсантов, а в новом веке первые пилоты покинули стены Санкт-Петербургской акаде… простите, теперь уже Санкт-Петербургского государственного университета гражданской авиации.

Оставим за рамками сегодняшней беседы «брендовый» отечественный подход к подготовке пилотов через среднее и высшее образование, который я так люблю критиковать. Скажу лишь, что 2 года 10 месяцев – это еще ничего, смириться можно, если с умом подойти к вопросу. Но учить на пилота пять лет – изобретение так себе. Кое-как освоив воздушное право на первом курсе и не применяя его на практике, ко второму году обучения курсант высшего летного, как правило, благополучно все забывает. Да и… Но не будем об этом. И поныне в России существуют летные училища, в которых государство за счет налогоплательщиков (или за счет тех, кому не повезло учиться на бюджетном отделении) обучает будущих пилотов для частных авиакомпаний, выдавая первым корочки пилота коммерческой авиации.

Я учился в Бугуруслане.

* * *

Изначально планировалось, что я буду поступать в Ульяновское летное училище, которое незадолго до этого спешно начало давать пилотам высшее образование. Я оканчивал школу в 1996 году, специально занимался с репетитором по физике и математике, готовясь к сдаче вступительных экзаменов в этот вуз. Кроме того, усиленно тренировался, так как экзамены в УВАУ ГА[36] предусматривали еще и физкультуру. Хотя спортом в школьные годы я и так занимался активно: всерьез увлекался большим и настольным теннисом и немного баскетболом и волейболом.

Тем не менее, чтобы не держать все яйца в одной корзине, было решено подать документы еще и в БЛУГА. Приехав в Новосибирск (в аэропорту Толмачево располагалась региональная приемная комиссия) в июне 1996 года, буквально через день после выпускного бала, я прошел медкомиссию, затем профпсихотбор. Экзамены я не сдавал, так как закончил школу с золотой медалью.

Насколько престижно в те годы было учиться на пилота ясно говорят следующие цифры: всего на региональную комиссию Новосибирска было выделено… 27 мест! А кандидатов было… девять. Три места на одного человека – вот емкая характеристика мрачных 90-х. Страна рушилась, а в авиации кризис шел даже с опережением средних темпов. Единый «Аэрофлот» развалился на сотни мелких компаний, началась анархия, отголоски которой до сих пор чувствуются в гражданской авиации как следствие деяний руководителей, вышедших из того периода.

Но речь о другом. Я прошел тесты на профпсихотборе с рекордным на тот момент значением 365 баллов. Улицезрев такой результат, начальник приемной комиссии, строгий дядька с огромным шрамом на лбу, вызвал меня на собеседование и долго рассказывал о том, что в Бугуруслане «*опа полная», не лучше ли тебе, парень, перенаправить документы в Питер, в Академию – учиться на штурмана? Ведь там сразу на большой самолет попадешь, да и город куда культурнее! Не летают сейчас в Буграх, бензина нет и не предвидится, набор 91 года еще не отлетал программу, и перспективы закрытия летного училища маячат очень явственно.

Выслушав столь позитивное напутственное слово, я тем не менее вежливо, но твердо отказался от планов стать рыцарем навигационной линейки и «отродьем хамским» и через несколько минут был окончательно зачислен в ряды курсантов Бугурусланского летного училища гражданской авиации имени Героя СССР П. Ф. Еромасова.

А как же Ульяновск?

А про Ульяновск моему отцу популярно объяснили, что «для поступления туда еще на медкомиссии машинами расплачиваются». Денег на взятку в моей семье не было, лишней машины в гараже отца тоже не застоялось, поэтому я помахал ручкой в сторону Ульяновска и принял решение ехать в бандитский Бугуруслан.

По правде говоря, Ульяновск 90-х годов, так же, как и Питер (да и, пожалуй, любой другой российский город в то время), были не менее бандитскими, чем небольшой городок на краю Оренбургской области, окруженный холмами. С чьей-то легкой руки, благодаря рельефу местности и созвучному имени, его за глаза ласково называют Буграми.

* * *

Каждый, кто жил в Бугуруслане, помнит особенность почвы этого города. Глина (несмотря на чернозем на полях), так что малейший дождик превращает все, что не заасфальтировано, в грязевые «направления». Представьте себе: за воротами знаменитого на всю страну летного училища, выпускавшего ежегодно до 600 пилотов в 70-е годы, до недавнего времени не было асфальта, соединявшего его с городом! Пройти по «дорогам» и не набрать килограмма два глины на ботинки и брюки было делом категорически невозможным.

Именно глина и грязь стали моим первым впечатлением от Бугуруслана, когда 29 сентября 1996 года я сошел с поезда Новосибирск – Адлер на местной железнодорожной станции, куда прибыл вместе с отцом. Вторым, когда мы уже дочавкали до «заднего входа» на территорию училища – обшарпанные стены когда-то белоснежных зданий.

– Ну что, может быть, вернемся домой, сынок? – предложил отец, по-своему расценив мою отвисшую челюсть.

– Нет, пап, – ответил я, провожая взглядом троицу хмурых тощих курсантов, закутанных в темно-синие шинели с поднятыми воротниками. Ну точно французы под Москвой двенадцатого года! – Буду учиться.

* * *

Учиться в Буграх образца 90-х было очень полезно для жизненного опыта, который набирался весьма быстро. После первой же субботней ночи примерно 10 первокурсников посчитали, что опыта набрались достаточно и подали документы на прекращение каких-либо отношений с училищем в лице тогдашнего начальника Василия Яковлевича Рузова.

Еще бы! Когда твой сон рушит грохот двери, вырванной вместе с косяком, а первое, что ты, открыв глаза, видишь, – это окровавленная рожа неизвестной гориллы в тельняшке, склонившейся над тобой в облаке перегара и предлагающей пойти подраться, то для того чтобы остаться учиться на летчика, необходимы либо большая любовь к авиации… либо состояние души, родственное страданиям той гориллы.

Но не этот факт глубоко поразил мою наивную молодую душу, воспитанную примером отца, книгами Марка Галлая, Арсения Ворожейкина и других знаменитых летчиков, кумиров моего детства. Совсем не это стало главным потрясением первого месяца жизни в Бугуруслане!

Всех дебоширов «первой субботы» вычислили и заставили предстать пред очи Рузова. Нас собрали в актовом зале, как мы думали, для того чтобы наглядно показать, как в таких серьезных учебных заведениях поступают с нарушителями порядка… Святая наивность!

Нарушителей – перед лицом нас, первокурсников, пострадавших той ночью, – благородно «простили». Этот чудовищный факт выписал моему все еще чистому взгляду на советскую авиацию мощную оплеуху. Мое циничное и насмешливое отношение к советскому авиационному «порядку» и людям, вышедшим из него, во многом основано на опыте той самой первой субботней ночи и ее последствиях.

Спасибо вам, Василий Яковлевич! Мне врезались в память ваши проникновенные слова, сказанные в тот позорный день: «…Я не знаю, что мною руководит, но я хочу дать этим молодым людям шанс исправиться!»

Извините, но вас я не могу простить, несмотря на все дифирамбы, к которым вы, как я полагаю, привыкли за последние годы! Думаю, вы лукавили и тогда. Вы прекрасно знаете, и я тоже знаю, что, а точнее, кто тогда вами руководил – отец или отцы кое-кого из дебоширов, работавшие в авиакомпании, которая периодически предоставляла бензин для полетов «своих» курсантов.

* * *

Дебоширов простили.

Некоторое время было спокойно, но вскоре проникновенная речь «отца курсантов» была забыта и… Каждую субботу мы были предоставлены сами себе – дежурные пилоты-инструкторы спешно покидали расположение летного училища, и начинались брожения и шатания. Наш курс жил в общаге на третьем этаже, а прямо над нами селились старшекурсники. Практически все вечера пятницы и субботы проходили по одному сценарию: старшие пили водку, сначала довольно тихо, затем все громче, а потом кто-нибудь приходил к нам на этаж. Или приходили все сразу.

Через некоторое время «праздники» стали распространяться и на другие дни недели, разве что в будни дни старшие старались вести себя осторожно, так как на этаже оставался ночевать дежурный пилот-инструктор. Правда, очень скоро было пофамильно выяснено, кто из них относился к своим обязанностям добросовестно, выходил на малейший шум из своей комнатушки, а кто нет. То есть либо закрывался в комнате и спал до утра, либо попросту уходил из общаги в неизвестном направлении. Соответственно, зная, что дежурным сегодня будет подобный «пинстр»[37], наше настроение резко падало – ждали очередной «веселой» ночки.

Под впечатлением от «подвигов» старших «товарищей» я написал саркастическую курсантскую песню:

ДЕНЬ АЭРОФЛОТА

Молодые годы – веселая пора,

Пьянки да гулянки с утра и до утра.

А когда учеба, тогда вот мы не пьем,

Все мы ждем субботу – в субботу мы гульнем!

Припев

Каждая суббота – День «Аэрофлота».

Деньги улетают, как быстрый самолет.

А наутро встанем и снова загужбаним,

И так целый день… и так целый год…

А КУРСАНТ не ПЬЕТ!

Летчики не курят, летчики не пьют,

Летчики летают и денежки гребут!

Денежек накопят, накупят пузырей,

Девушек подцепят, чтоб было веселей!

Припев

Девушки нас любят, любят нас за то,

За то, что мы летаем очень высоко.

А злые рогопилы[38] кусают губы в кровь —

Никак не достается им девичья любовь!

Общага была очень холодной. В самую первую ночь по приезде (напомню, это был конец сентября) я чуть не окоченел, так как по привычке разделся до трусов и майки. Ночевка в одежде – двое штанов, простые носки, теплые носки, футболка, свитер – стала обычным делом, но наступил ноябрь, и даже это уже не спасало.

Мы смогли выбить у начальников вторые войлочные одеяла. Это помогло, но не очень. Несмотря на то, что мы заткнули все многочисленные щели в оконной раме и даже занавесили окно одеялом, полностью отгородившись от солнечного света, до февраля температура в «номере» держалась на отметке 8—10 градусов.

Нет, в феврале не потеплело – просто мой сосед по комнате притащил откуда-то калорифер. Кроме того, из зимнего увольнения я привез из дома спальный мешок, и вот тогда ночевать стало более-менее комфортно.

Те, кто считался спортсменами (среди них был и я), пару раз в неделю выезжали в город в спортзал при старом здании летного училища, так называемый батальон на улице Ленинградская, 9 – тренироваться игре в баскетбол. Я играл еще и в настольный теннис, на втором курсе в качестве первой ракетки несколько раз выступал за сборную училища, вместе со мной играли парни-первокурсники. Мы даже заняли первое место в городском командном соревновании! Нам выдали денежный приз, которого хватило как раз на то, чтобы прямо на задворках «батальона» отметить победу.

Кроме спорта никакого организованного культурного досуга не было, зато хватало досуга бескультурного, который как могли организовывали курсанты 91-го (не обманул дядька со шрамом!) и последующих лет набора, все еще не закончившие свою двухгодичную программу обучения из-за тотальной нехватки бензина для полетов. Полетать они не полетали, а вот в армию на два года после первого курса сходить успели – кто в ВДВ, кто в спецназ, кто в горячие точки…

Обязательный призыв в армию из средних учебных заведений закончился как раз на них. Курсанты набора 1992 года в армию уже не ходили и успешно завершили полеты почти в срок. Затем и бензин для Ан-2, и керосин для Як-40 резко закончились, как раз к возвращению курсантов набора 1991-го из армии. Вернулись они, следует понимать, далеко не мальчиками-зайчиками. И были крайне опечалены тем фактом, что курсанты 92 года набора уже заканчивали полеты, не испытав при этом на себе славу и доблесть российской армии!

Вы меня поняли, надеюсь.

Дорогостоящий авиационный бензин марки Б-91/115 в училище поступал очень редко, поэтому долги по полетам отдавались не сразу – после госэкзаменов курсантов отправляли в бессрочный отпуск, а затем, по мере поступления топлива, вызывали на полеты. В 1996–1997 годах «шестикурсников» вызывали по одному, по два, по три в месяц. Представляете, сколько радости было у их товарищей (и сколько печали у нас), когда приезжал кто-то новый?

Одна предприимчивая старушка, живущая на близрасположенной улице, организовала бизнес по разливу «Рузовки» 40-процентной крепости, и он процветал!

«Рузовкой» эту мутной консистенции жидкость прозвали курсанты. Понятно почему.

Будучи курсантом и видя бочки, стоявшие на путях у железнодорожной станции, я наивно верил, что состав направлен в Бугры для того, чтобы вернуть курсантам долги по налету. Каждая бочка – 60 тонн. Учитывая расход Ан-2 в 120 кг/ч, на одной бочке можно было налетать 500 часов! А это 8,3 курсантской программы (как раз тогда выпускной налет уменьшили до 60 часов).

Сегодня, летая на мелких DA-40 и 42 с их смешными расходами килограммов 20 в час, на одной такой бочке можно налетать три тысячи часов и выпустить 20 курсантов по сегодняшней программе в 150 часов. Если я и ошибаюсь в цифрах, то, думаю, незначительно.

Никто из ответственных лиц летного училища нами не занимался, курсанты были предоставлены сами себе. Утром построение, далее, до обеда, учеба, и… все. Если ты не спортсмен, то ищи занятие себе самостоятельно.

В пятницу после 17:00 в общаге воцарялась тишина, к вечеру прерывающаяся ревом очередной приехавшей «на полеты» гориллы. Иная суббота проходила относительно спокойно, как правило в месяцы интенсивных полетов, а в некоторые не удавалось поспать совсем – старшие «товарищи» разнообразили наш досуг ночными построениями и поисками целой фанеры[39] на груди у нас, первокурсников.

Хотя почему только первокурсников? Второму курсу, живущему в общаге напротив учебного здания, доставалось тоже – для армейцев-«шестикурсников», впервые увидевших холмы Бугуруслана в далеком 1991 году, мы все были «салагами» и «черепами». Даже третьему и четвертому курсам (тех стали вызывать на отлет программы ближе к концу второго года моего обучения) тоже «прилетало» от 23-летних «дедушек».

Когда я учился на втором курсе, случилась поножовщина: один на всю голову отмороженный «пилот» 91 года набора ночью ввалился в кубрик курсанта набора 93 года, вызванного на полеты, и немедленно приступил к избиению спящего парня. Тот, застигнутый врасплох, пытаясь защититься, нашарил на тумбочке нож и воткнул в нападавшего. Затем, в чем был, прибежал на вахту в учебный отдел (телефон был только там) вызвать скорую. Расследование, милиция, шумиха… Обоих, по-моему, отчислили. Раненый, насколько я знаю, не раз пробовал восстановиться (не уверен, что безрезультатно), а во втором полугодии моего первого курса учебы в питерской Академии, он «гастролировал» в ее общагах, пытаясь найти и отомстить тому, кто его пырнул… Это были единственные два неспокойных дня и ночи за все время моей учебы в Академии.

Периодически мы пробовали выступить против, но в ответ пускалась тяжелая артиллерия – в виде, например, той человекообразной гориллы, экс-десантника, прославившегося в первую нашу субботу. Да, именно того, кого Рузов простил, «сам не зная почему». Но и без «гориллы» других отморозков хватало. Как вам кличка курсанта (почти все старшекурсники имели кликухи, как на зоне) «Фашист»? Говорящая, однако!

Когда мы перешли на второй курс, ситуация мало изменилась, если не сказать, что стало даже хуже. Похоже, что самых главных отморозков набора 91-го руководство училища поставило в конец очереди, и «семикурсники» порой заставляли нас чуть ли не с теплотой вспоминать об их коллегах прошлогоднего образца. Лишь к нашему третьему курсу, который по задумке начальников начался сразу же после окончания второго – в июне 1998-го, жизнь стала более-менее спокойной. Почти все армейцы либо получили пилотские, либо все же были отчислены, а приезжавшие по вызову на полеты «неармейцы» оказывались куда более спокойными. Инциденты случались, но воспоминаний о них у меня не осталось. Видимо, не так усердствовали, как истинные «армейцы».

В общем, вчерашние школьники лицом к лицу столкнулись с жизнью без прикрас. Неудивительно, что в моей памяти слово «Бугуруслан» вызывает исключительно темный образ без какого-либо намека на нечто хорошее. Все мои детские представления о небе, авиации, работе пилотов, были весьма цинично втоптаны в грязь и раздавлены каблуком человекообразной гориллы в тельняшке.

* * *

В 2016 году я посетил Бугуруслан по приглашению курсантов – принять участие в праздновании 75-летней годовщины основания летного училища. Забегая вперед, скажу, что училище разительно изменилось, и исключительно в лучшую сторону. Даже асфальтовую дорогу провели к главному въезду на территорию училища! Четыре с половиной миллиарда лет земля не знала асфальта в этом месте.

От поездки я получил огромное удовольствие и не жалею, что, несмотря на нежелание возвращаться в город, запечатлевшийся в моем сознании как исключительно мрачное место, я все же приглашение принял. Я порадовался изменениям, встретился со многими знакомыми мне людьми, поглядел на Рузова… Простил старика, чего уж там. А в одном из разговоров я услышал от одного из тех инструкторов, кто работал в те годы: «Да время было такое – трудное…»

Эх! Это не время было «такое трудное»! Это вы и ваши коллеги расписались в бессилии управлять молодежью, организовывать их распорядок жизни, отвечать за безопасность. Не обвиняю (столько воды утекло), просто констатирую.

…Три моих однокурсника возвращались вечером из бани, расположенной в километре от летки. В училище образца тех лет мыться было категорически негде – не было теплой воды.

У самых стен летного училища их встретили старшекурсники. Без особых прелюдий последние приступили к избиению первых – за просто так, потому что кровь молодецкая, распаленная спиртным, взыграла. Захотелось удаль показать, силушку.

В результате нападения двоих списали по медицине – от ударов по голове у парней упало зрение. Их распухшие лица невозможно было скрыть от пилотов-инструкторов. Началось расследование, и… Все трое потерпевших упорно стояли на том, что нападение – дело рук местных жителей. Мол, шли, никого не трогали, подошли местные, избили, убежали. Приметы не помним.

Ни один из курсантов, кто знал о происшедшем, не нашел в себе смелости «настучать» на старшекурсников – это считалось «западло», и у «сдавших своих» были бы огромнейшие проблемы. Парней списали, «герои» не пострадали. Один из них вполне себе летает сегодня в одной из авиакомпаний.

«Сам погибай, а бандитов не сдавай!» Вот так мы и жили в 90-х годах в знаменитом некогда летном училище. Чудовищно, но вот так. И это лишь один из запомнившихся мне эпизодов.

…С мечтой летать пришли сюда.

Дорога вверх казалось ясной.

Нырнуть хотелось в облака,

Но оказалось, что напрасно.

Нас сразу взяли на испуг —

Учиться надо очень долго.

И может быть, далекий путь

Не сможет принести нам толку.

Для командиров мы – никто!

Их мы за это уважаем…

Нас унижают ни за что!

Что будет дальше, мы не знаем…

Припев

Жизнь трудна, но впереди

Кого-то ждет конец пути.

И может быть, им буду я,

А может быть, им будешь ты…

Здесь можешь не учить совсем.

Что будет с авиацией вскоре?..

Не любит небо алкашей,

Не знать бы нам такого горя!

Чем дальше в лес, тем больше дров,

О доме часто вспоминаем.

Висит на стенке календарь,

На днях прошедших крестик ставим.

Но, зубы крепко сжав, идем

К концу мучений… иль ученья.

Сдадим мы госы[40], и диплом

Поднимет наше настроенье!

Я был весьма дружен с гитарой и оставшееся после учебы и тренировок время посвящал творчеству – сочинял песни. Свободные часы было просто необходимо чем-то заполнить, иначе постоянное напряжение, ощущение опасности от творящегося вокруг беспредела изматывало душу.

А в первую неделю, оставаясь до субботы наивным школьником, я пел вот так:

Зарей окрашен небосвод.

Спешу к тебе, мой самолет!

Встречает радостно меня,

«Привет, мой Друг!» – сказал и я. —

Ну что же ты, готов? Вперед!»

Несет меня мой самолет.

Небеса! На крыльях облака!

И под крылом земля, а впереди звезда.

А впереди звезда мерцает и зовет.

Неси меня быстрей! Вперед, мой самолет!

Поет мне песню твой мотор,

И я вступаю в разговор:

«Мой самолет, неси меня

Вперед и вверх, прошу тебя!

Смотри, земля, ведь я Пилот!

Вся жизнь – мечта! Вся жизнь – полет!

Небеса…

Вся жизнь – мечта, вся жизнь – полет…»

«Полетали» мы неплохо. Кто-то меньше, кто-то больше. Но так или иначе успели полетать все. Был очень сложный период.

Тем не менее я упрямо верил в то, что у хороших парней все сложится. С первых дней учебы поставил себе цель: что бы вокруг ни происходило – учиться! Учиться прилежно, чего бы там ни говорили о том, что «в отряде на диплом не смотрят» или «лучше выпуститься с красной рожей и синим дипломом, чем наоборот». Я учился, стараясь не думать о «гориллах». Признаться, это даже помогало, отвлекало от дурных мыслей, от ожидания пришествия очередного идиота.

…Лето 1997 года. Жаркий июньский день. Общага практически пустая – в последние дни «старшаки», недавно вызванные на полеты, особенно озверели, и попадаться им на глаза не хотелось никому. Все куда-то разбежались.

А мне надоело гулять, дожидаясь вечера и расправы. Я не пошел. Я сижу в комнате, в которую мы по зиме поставили черно-белый телевизор. Смотрю его и пытаюсь читать конспект.

В комнату входят «пришельцы». Сердце мое уходит в пятки, ожидаю худшего.

– Сидишь? А где, [нецензурная брань], все? – развязно спрашивает один из них.

Пожимаю плечами:

– Кто где. Гуляют, наверное.

– Гуляют? – заржали идиоты. – Сбежали, значит! Крысы! А ты что – самый смелый? Чего не гуляешь?

Пожимаю плечами. Молчу. Страшно.

Старшекурсники решили сыграть в «благородных бандитов»:

– Ну, раз смелый, тогда сиди дальше. Учись хорошо!

Ушли. А тех, кто начал подтягиваться к вечеру, встречали совершенно иначе…

А на мои дипломы Бугурусланского летного училища и Академии гражданской авиации Санкт-Петербурга ни в одной авиакомпании никто и не посмотрел.

* * *

Что учили и что нравилось?

Безусловно, мне нравились летные дисциплины – аэродинамика, самолетовождение, метеорология, конструкция двигателя и самолета и тому подобное. Тем не менее раз уж я решил учиться, то не халявил и с основами общественных наук, культурологией, авиационной психофизиологией и прочими предметами. Более того, я с удивлением почувствовал, что мне по душе тема авиационной психологии, особенно когда стали изучать предмет «Безопасность полетов».

Было очень много часов английского языка, но от него меня, только что закончившего школу с углубленным его изучением[41], освободили практически сразу же после первых занятий и не привлекали вплоть до той поры, когда стали проходить непосредственно авиационный английский.

Согласно традиционной методике обучения, мы вели конспекты. С раннего детства учеба в летном училище ассоциировалась у меня именно с ними. Красочные отцовские конспекты привлекали мое внимание. Еще будучи малышом, я любил разглядывать картинки, которые отец рисовал в них.

Соответственно, когда я сам стал курсантом, у меня был образец для подражания. И я продолжал в том же духе. Конечно, на занятиях я не рисовал. На них приходилось быстро-быстро записывать за преподавателем мелким убористым почерком (который, опять же, я подсмотрел у отца). После лекций я возвращался в кубрик и вот там уже доставал карандаши и раскрашивал. Тогда не было планшетов и интернета, поэтому времени для художеств оставалось чудовищно много.

Как учил? Сначала разбирал все нюансы очередной темы, чтобы не оставалось ни одного непонятного момента. А затем просто зубрил. Чтобы, если вызовут, отвечать четко и красиво.

Как зубрил? Сначала заучивал, а потом брал черновик и по памяти писал то, что выучил, рисуя графики, таблицы и рисунки. Вот таким вот образом я постигал материал по всем основным дисциплинам. Когда мы проходили конструкцию «АШ-62ИР»[42], двигателя Ан-2, то в свободное время я приходил в класс, где стоял стенд с этим двигателем. И учил.

Периодически садился за повторение пройденного… от начала года. В итоге к экзаменам я подошел со способностью написать по памяти конспекты по аэродинамике, СВЖ[43], метеорологии и конструкции двигателя и самолета. К госэкзаменам я не готовился вообще – пришел и сдал. На отлично!

Возможно, по прочтении этого в вашей голове сформировался образ некого зубрилы-ботаника, только и делавшего, что корпевшего над книжками. Нет, это занимало гораздо меньше времени, чем даже мне самому представляется сегодня. Несмотря на такое отношение к учебе, свободного времени оставалось очень много (где бы сегодня столько взять?). Я регулярно занимался спортом и любил летать на тренажере Ан-2. В дни, когда меня назначали дневальным, я, закончив со своими обязанностями, отправлялся в тренажерный центр, где Игорь Андреевич Сазонов, о-о-очень своеобразный дед (еще отца моего учил – был у него командиром авиаэскадрильи), всегда шел навстречу – тратил свое время на мои тренировки.

– Ну что тебя все в право тянет! У тебя, что, правое яйцо тяжелее левого? – кричал Игорь Андреевич в моем самом первом полете на тренажере. Помню, я вышел из кабины красный от стыда, с мокрой спиной, но полный решимости доказать, что с ними у меня все нормально!

И начиная со второй сессии, к которой я очень основательно подготовился теоретически, у меня начало получаться. С каждым разом летал все чище и чище. Яйца постепенно сравнялись в весе.

Я фанател от полетов даже на таком тренажере, какой был у старичка Ан-2. Это была кабина, стоящая неподвижно, без какой-либо «картинки за окном», то есть все «полеты» проходили исключительно по приборам.

По программе обучения надо было налетать 60 часов на тренажере. Я налетал и их, и как минимум не меньше сверху! И ведь я не просто приходил «покататься» – Игорь Андреевич это считал неинтересным. Он постоянно гонял меня по задачкам: «выйти на заданный пеленг[44] под таким-то углом» или «выполнить полет по маршруту с таким-то ветром». Подчеркну – исключительно по примитивным приборам и без автопилота (его, собственно, нет на Ан-2).

В моей жизни не так уж много людей, которых я мог бы назвать своими наставниками. Игорь Андреевич – один из них. Через 20 лет, на встрече выпускников БЛУГА, посвященной 75-летию училища, я смог поблагодарить старика лично.

* * *

Мне нравилось учиться несмотря ни на что! Ни на отсутствие бензина, из-за чего сложилась огромная очередь из курсантов. Ни на полубандитские отношения среди будущих пилотов.

Мне неприятно писать об этой неприглядной стороне учебы, но без нее картина моего дальнейшего повествования будет неполной. Поверьте, это очень сильно подавляло желание расти, дискредитировало профессию! Этот период оставил печальный отпечаток на всей отрасли, который до сих пор не стерт.

К счастью, сегодня такого беспредела, который царил в летных училищах моего времени, нет даже близко. Я очень рад за сегодняшних курсантов! Возможно, вам, не имеющим подобного опыта за спиной, удастся гораздо больше.

Однажды, будучи уже довольно известным благодаря своему блогу пилотом, я получил комментарий от курсанта летного училища примерно следующего содержания:

«Стоит ли излишне напрягаться, лезть из кожи вон, учиться, если перспективы трудоустройства очень туманны? Может, не стоит тратить особые усилия на второстепенные, ненужные предметы?»

В мои годы такой подход, следует понимать, был очень даже моден. Учитывая сложную обстановку в отрасли и вообще в стране, найти мотивацию для прилежной учебы было крайне непросто. Тем не менее я ее как-то находил, хотя проблем было больше, чем я успел выше рассказать. Я верил, что судьба обязательно предоставит шанс тому, кто будет со своей стороны стремиться делать все, что от него зависит.

Герой известного романа Дюма, Д’Артаньян, представлял себе удачу в виде эдакого лихого паренька с единственным вихром на лысой голове. Когда он пробежит перед тобой, твоя задача – уцепиться за вихор и не отпускать. Но это требует определенных умений.

Так вот, парни и девушки! Развивайте знания и умения. Не позволяйте соблазнительной лени взять верх над вашей мечтой. Будучи курсантами, вы должны делать то, что можете сделать именно сегодня – учиться, учиться и еще раз учиться. У вас нет в этом периоде жизни иного способа повысить свои будущие шансы зацепиться за профессию, кроме как учиться. Грызть, грызть, грызть гранит науки! Времена, когда не смотрели на оценки в дипломе, прошли. Сейчас смотрят.

Очень соблазнительно слушать говорунов, которые, заметьте, сами толком не учатся, но вокруг себя распространяют слухи, что «неважно, как ты учишься, возьмут только блатных, поэтому зачем стараться?». Такие слабаки существовали всегда, и в мои годы тоже.

Не соблазняйтесь. Учитесь.

В своих полетах, когда ситуация, сначала пахнувшая керосином, вдруг благополучно разрешается, я говорю так: «Когда летят нормальные парни, даже грозы отступают!» Будьте «нормальными парнями» и «нормальными девчатами»! Растите вихор у того лихого д’артаньяновского паренька с именем Удача, чтобы было проще в него вцепиться при встрече.

Пусть ленится кто-то другой, но не вы.

Истории из жизни «зажравшихся» пилотов

Конец 90-х, начало нулевых… Время, когда квартиры в северной столице стоили от 10 тысяч у. е.[45], а завидным женихом у питерских девушек считался всякий, кто имел в месяц доход в тысячу долларов и больше.

В то время учился я на командном факультете в Академии гражданской авиации города Санкт-Петербурга, куда я поступил сразу после Бугурусланского летного училища. Летное училище и Академия – обычный путь для выпускника среднего училища тех лет. На летную работу устроиться было нереально, вот и пытались новоиспеченные пилоты продолжить обучение в надежде, что когда-нибудь ситуация изменится. Работа пилотом не считалась престижной, конкурс в летных училищах – три места на одного человека, да и контингент там обитал, скажем так, не слишком интеллигентный. В общем, мрачный был период!

Это сегодня, благодаря стоическим усилиям генерального директора «Аэрофлота», только и слышно, что пилоты де «зажрались». С такими-то деньжищами еще требуют к себе какого-то особого отношения! «В то время как космические корабли бороздят просторы Большого Театра…»[46]

В Академии слушателей командного факультета питанием не обеспечивали, приходилось кормить себя самим. Изначально, во времена СССР, идея командного факультета заключалась в том, что на нем будут учиться «взрослые дяди» от «Аэрофлота», состоявшиеся мужчины, которым авиакомпания будет платить деньги во время обучения. Однако после распада СССР концепция изменилась, и на КФ учились в основном такие, как я, вчерашние выпускники различных авиационных училищ: пилоты, техники, диспетчеры.

Концепция изменилась, но кормить нас государство не стало. Наши средства к существованию заключались в стипендии (100 рублей простая, 150 – повышенная[47] тем, кто не имел троек), помощи родителей и личных заработках.

О последнем я и хочу написать.

Самым распространенным видом подработки была разгрузка вагонов.

Когда я перешел на третий курс, ко мне в комнату подселился Андрей Макиевский, знакомый мне еще по Бугуруслану – он шел на курс младше. Крепкий парень, настоящий Шварценеггер, который мог в одиночку за ночь разгрузить 36 тонн! Если вы не впечатлились этими цифрами по незнанию, то просто поверьте – это очень много.

Здоровья такая работа, конечно, не добавляла. Однажды я вызвался подработать, однако в процессе погрузки один из парней не очень удачно снял коробку с замерзшими окорочками весом 20 килограммов, и она в падении прошлась по моей ноге. Слава богу, по касательной. Лишь чудом обошлось без травмы, всего-то кожу содрал. А заработал я в ту ночь 150 рублей – свою месячную стипендию «академика». Можно было два пакета пельменей купить! По килограмму каждый.

Тем не менее после этого инцидента я решил, что данный вид подработки не для меня. А кто-то из вчерашних пилотов и авиатехников сделал на этом карьеру, начав с разгрузки вагонов, продолжив тем, что организовывал студентов на разгрузку, и вырос далее – в менеджеры. Но уже не в авиации.

На втором курсе Академии у меня был занятный опыт подработки охранником… в Петербургской синагоге. Вот так! Находилась она где-то в районе канала Грибоедова. Целый месяц, ночь через ночь, я там охранял-спал. Заодно посмотрел на жизнь ортодоксальных евреев, даже имел несколько философских диалогов…

– А ты знаешь, что Ельцин – еврей?

– Да ну?

– Ну да! Его фамилия – Ельцман! А Лужков – Лушкац!

Забавно то, что парень, который с жаром мне это доказывал, сам евреем не был.

Меня хватило на месяц. Заработал я 500 рублей, что в пять раз больше минимальной оплаты труда того времени и в три с лишним раза больше повышенной стипендии студента Академии.

* * *

На выпускном четвертом курсе после зимней сессии предусматривалась преддипломная практика в авиапредприятии, направившем специалиста в Академию. По крайней мере такая была задумка тех, кто открывал Академию в 70-х годах прошлого века. В нашем же случае практика (если повезет) заключалась в том, чтобы прийти хоть куда-нибудь и поделать хоть что-нибудь. Или просто рядом постоять. Главное – привезти в Академию отчет о практике.

Мне повезло – удалось два летних сезона немного поработать на авиационных химических работах в барнаульской авиакомпании «Алтайские авиалинии». Я и дипломную работу писал на тему повышения производительности обработки полей за счет новой методики (правда, этой новой методике уже лет …цать было) на примере цифр, полученных в авиакомпании «Алтайские авиалинии».

В общем, той зимой моя практика была вполне стандартной. Полетов на Ан-2 в зимний период почти не было, а дома сидеть стало совершенно невыносимо по причине существовавшей на тот момент сердечной депрессии из-за одной питерской барышни. Я начал задумываться о том, чтобы найти себе занятие и хоть немного заработать.

Как-то вечером, сидя перед телевизором, в бегущей строке увидел объявление: «Клуб „Пилот“ приглашает на работу официантов». Ну чем не работа для пилота? Позвонил, мне назначили день «кастинга», я надел костюм поприличнее и пошел.

Не могу удержаться от улыбки, вспоминая тот день. Ведь на самом деле был кастинг! Пришло человек 50, и, судя по их шумным разговорам, все были опытнейшими официантами! Сливки профессии. Бомонд. Ну, думаю, ловить мне среди таких нечего. Тем не менее, раз уж пришел, записался в очередь, сижу, жду. Периодически от администратора выходят претенденты, а новые заходят.

Прошел час, второй. Народ отчего-то разволновался, я один сохранял олимпийское спокойствие – мне терять было нечего, эта вакансия не была смыслом всей моей жизни.

Все закончилось весьма неожиданным образом. Из кабинета вышла администратор, показала пальцем на трех симпатичных девушек и двух парней, в том числе и на меня. Видимо, костюмчик был все-таки хорош, да и я – на академовских харчах – был строен, не успел по-пилотски отожраться.

Зашел в кабинет, где состоялся примерно следующий диалог:

– Денис, опыт работы официантом имеете?

– Нет.

– Санитарная книжка есть?

– Нет.

– Хорошо. Сегодня в ночь приходите, посмотрим на вас.

Из всех «сливок» нас пятерых только и взяли. Наверное, у остальных были санитарные книжки. В клубе «Пилот» я проработал месяц, получив весьма занятный опыт. А также одну тысячу рублей в виде зарплаты и в три раза больше – на приработках официанта.

* * *

По возвращении в Питер я вдруг решил, что хочу после окончания учебы там остаться. И загорелся мечтой трудоустроиться в авиакомпанию «Пулково».

Авиакомпания «Пулково» в начале XX века в глазах пилотов выглядела… примерно как Emirates сегодня. Ва-а-ажная! Туда даже опытных капитанов Ту-154 с первым классом и налетом 15 тысяч часов не брали вот так вот, с улицы. Только через очередь, только через работу на земле: в то время для того, чтобы претендовать на место пилота в «Пулково», необходимо было встать в очередь и работать в любом из наземных подразделений.

Я устроился в ВОХР[48] и проработал там почти полгода, с первого месяца начав получать четыре с половиной тысячи рублей на руки. Мне, студенту, жившему на полторы тысячи в месяц, это казалось огромной, нет, астрономической суммой! Я проверял пропуска у пилотов, идущих на вылет, либо впускал и выпускал автомобили на территорию и обратно. Иногда я подходил к перрону и глядел на белоснежные Ту-154… К горлу комок подкатывал: «Когда же я окажусь по ту сторону барьера? И окажусь ли вообще?»

В конце июня я успешно защитил диплом. Постепенно друзья-сокурсники разъехались. У меня были планы (не из любви к науке, а чтобы сохранить койко-место в общаге) и рекомендации на поступление в аспирантуру, так что еще два месяца после окончания Академии я прожил в Питере.

Однако в итоге я вернулся в Барнаул, так как появились ожидания, связанные с трудоустройством – сначала мне пообещали место в «Аэроэкспресскруизе», где работал отец, затем в авиакомпании «Сибирь».

Сентябрь. Октябрь. Ноябрь. Пусто. Дома сидеть определенно не хотелось. Душа тосковала. По рекомендации друга отца – того самого штурмана из «Аэроэкспресскруиза», для которого полеты являлись исключительно хобби, – я устроился на работу кладовщиком на склад пиво-лимонадных изделий. С графиком два через два.

Этот опыт стал еще более интересным, чем работа официантом. Зима, сибирские минус 30, почти не отапливаемый склад, в котором хранилась продукция на два миллиона рублей[49]. Под моим началом бригада из пятерых грузчиков разных возрастов. Простые мужики с трудной судьбой, среди них даже бывший заключенный. Да я и сам часто работал вместе с ними как грузчик. А что делать, если надо? Наступает вечер, ты домой уже собираешься, но приезжает припозднившаяся фура, босс дает 200 рублей, чтобы коллектив купил бутылку водки для разогрева и закуску… и вперед с песней – разгружать фуру! Зарплата – полторы тысячи рублей. В качестве бонуса – хорошая физическая форма. И опыт.

Простые люди оказались очень честными. Однажды я по ошибке отгрузил дорогой продукт, не оформив документы соответствующим образом. Продукт ко мне вернулся вместе с поучением от водителя грузовика: «Смотри, сынок, в другой раз тебя „обуют“!» Спасибо вам, мужики!

Отработал я два месяца, и тут впереди забрезжил свет – в очередной раз «железно» пообещали, что возьмут в «Сибирь». Я распрощался с бригадой. Еще через пару недель в «Сибири» мне отказали однозначно. Пилоты не нужны.

* * *

Мне отказали в «Сибири», затем в «Тюменьавиатрансе» (ныне «ЮТэйр»), и вдруг мне сказочно повезло трудоустроиться в красноярский «Сибавиатранс», где я не только начал-таки «отжираться» в качестве пилота, набирая килограммы, но и познакомился с шахтерским бытом.

Точнее, познакомился с ним я в Норильском промышленном районе, который был основной базой для нашего единственного Ту-154. В то время я активно увлекался авиасимуляторами и был завсегдатаем соответствующих форумов. Вот через это увлечение, узнав, что я базируюсь в Норильске, на меня вышел Костя – местный фанат авиации, бригадир шахтеров. Для него эта встреча стала роковой: заразившись историями от «реальных пилотов», несколько позже он с ног на голову перевернул и свою жизнь, и жизнь семьи, но стал-таки пилотом гражданской авиации. Сейчас летает капитаном на большом самолете.

Но тогда я был шокирован: насколько, оказывается, можно фанатеть от авиации! С душой относиться к каждому «артефакту»! Например, к старым аэронавигационным картам. Увидев у Кости эти «реликвии» и его нежно-трепетное отношение к ним, я чуть не прослезился – в туалете штурманской комнаты в красноярском аэропорту они заменяли бумагу. Не менее значимой реликвией любителя авиасимуляторов тех лет была книга Игоря Супрунова «Летать – это просто!».

…Когда-то Игорь Супрунов окончил летное училище, но не смог устроиться на летную работу – наступил кризис. Он увлекся симуляторами, написал книгу, которая очень быстро нашла своего читателя.

Прошли годы, удача наконец улыбнулась – Игоря взяли на работу в «Аэрофлот». Следует заметить, что гендиректор этой авиакомпании уже тогда в своих публичных интервью не раз жаловался на то, что пилоты те еще негодники – слишком много кушают и все время недовольны, в то время как бедные менеджеры последнего рябчика без ананасов доедают.

Игоря убили, когда он возвращался домой после рейса. Бандиты обратили внимание на его форменную одежду. Летчик? Значит, много зарабатывает – гендиректор «Аэрофлота» во всех интервью об этом заявляет! Не будет же он врать?

Костя был шахтером, более того – бригадиром! В 2003 году он зарабатывал в шахте примерно в пять-шесть раз больше, чем я, второй пилот Ту-154. Чтобы было от чего отталкиваться, уточню: максимальная моя зарплата после налета 81 часа в «Сибавиатрансе» составила 11 400 рублей. Дополнительный приработок мы привозили на своих горбах, промышляя так называемой «коммерцией» параллельно с полетами: в Краснодаре купить бананы, в Норильске бананы продать. И все равно выходило меньше, чем у шахтеров. Значительно меньше!

Однако счастье на деньги не купишь, в итоге «престижная денежная работа» была послана моим новым другом куда подальше, машина и квартира проданы. Человек решился на осуществление своей мечты.

И долго еще шел он к своей прежней норильской зарплате – постепенный рост доходов у пилотов начался лишь в 2008 году, ускорившись в 2011-м, когда летчиков вдруг стало «почему-то» не хватать.

Говоря словами некоторых домохозяев, мы «долго зажирались».

* * *

Вот таким был мой жизненный путь к белым рубашкам и хорошей кухне. В качестве резюме обращусь-ка я к молодым читателям, которые, с опаской глядя в свое ближайшее будущее, регулярно пытают меня:

«Что же делать после окончания школы? Стоит ли вообще идти в пилоты? Возьмут ли меня в „Аэрофлот“ или „Сибирь“, что выбрать – „Боинг“ или „Аэробус“, и сколько я буду зарабатывать?»

Имея за плечами описанный опыт, могу сказать следующее: не вешайте нос и сохраняйте оптимизм и веру в то, что все будет хорошо! Знаете, у меня не было сомнений, когда я шел в авиацию в очень трудное для страны и пилотов время, куда более тяжелое и непроглядное, чем сегодня! Я решил связать свою жизнь с профессией, которая уже тогда мне казалась самой интересной из возможных.

Запомните главное: ни в коем случае не надо идти в авиацию, если приоритетом являются деньги! Позавчера их у пилотов не было, потом появились, затем снова пропали… и снова появились. В кризис 2020-го года снова многие остались не у дел, а те, кого не сократили, значительно потеряли в зарплатах.

Авиация – это нечто большее, чем материальные блага. Быть пилотом – это состояние души!

Химические полеты

Свой путь в авиации я начал с полетов на кукурузнике Ан-2. Я полетал на нем совсем немного, но считаю большим везением то, что два коротеньких сезона пробыл на авиационно-химических работах. АХР в моем родном Алтайском крае давно уже почили, но в сезоны 2000–2001 нашествие казахстанской саранчи озадачило государство, и оно выделило денег на борьбу с насекомыми, что позволило мне, совсем молодому парню, лично ощутить прелести этой работы.

Я с теплой ностальгией вспоминаю «сельскохозяйственный» период своей летной карьеры. Казалось бы, что тут особенного – летаешь на кукурузнике, в котором настолько шумно, что разговаривать можно лишь через СПУ[50]. В кабине жарко, одолевают запахи химии, порой весьма вонючие… Никаких тебе белых рубашечек и стройных красоток-стюардесс, предлагающих чай-кофе, милую улыбку и если повезет, то себя. (По крайней мере, такой образ летной работы сложился в головах обывателей.)

Полеты на АХР безумно интересные! Это совершенно иной вид авиации, нежели полеты на больших реактивных лайнерах по зарубежным весям. Сравнивать их в принципе невозможно, так как все совершенно разное – и цели, и правила, и способы, и окружение.

В каждой разновидности летной профессии есть своя романтика. Мне кажется, что я прочувствовал и романтику больших лайнеров, тем не менее до сих пор нет-нет да жалею, что очень мало полетал на Ан-2. Конечно, летай я на нем подольше, все равно мечтал бы о «больших реактивных», на которых летаю сегодня, но еще пару сезонов было бы в самый раз…

Дописал эти строки, и в очередной раз захотелось вернуться в юность. В то время, когда я только-только попробовал АХР.

2000–2001 ГГ

Я приехал на тряском автобусе в далекое село Устьянка, расположенное близ города Горняк Алтайского края, где мои коллеги заканчивали работу и планировали перелететь в другой район – в деревню Ракиты. Я должен был сменить второго пилота и…

Замечательным был тот факт, что мне предстояло получить первый опыт настоящей производственной работы в принципе. Зеленее меня были только неспелые яблоки, что росли в саду у деревянного домика, куда меня подселили ночевать к моему будущему экипажу – командиру Евгению Плотникову и авиатехнику Валере (к сожалению, запамятовал его фамилию).

Невозможно забыть ту ночь, ведь с нее началась моя летная «романтика»! Деревня, дом на отшибе. В доме ни на минуту не стихает стрекот сверчков. Что-то иногда вздыхает за окном, топает по полу. Из соседней комнаты раздается богатырский храп авиатехника, которому всегда все нипочем. Спать получилось урывками, и в одно из пробуждений я увидел прямо перед носом огромного черного-черного сверчка!

Хорошо, что я прошел школу Бугуруслана и Академии и не успел еще отвыкнуть от курсантского бытия, поэтому и первую, и все последующие деревенские ночевки я воспринимал с живым любопытством, но не с ужасом. Это же романтика авиации!

На следующее утро меня засунули в самолет на место второго пилота, и мы полетели в сторону Рубцовска – уже не помню зачем, но мы должны были выполнить там посадку на заброшенном аэродроме, на котором рос мой отец, да и я тоже.

Летное училище я окончил в 1998 году, после чего сел «подержаться» за штурвал Ан-2 лишь через год, а к моменту описываемых событий минул еще один. И хотя я много времени проводил на различных тренажерах во время учебы в Академии, к самостоятельной работе я был фактически не готов, поэтому во время командировки мне пришлось обучаться заново.

* * *

Долетели до Рубцовска, я даже вел штурманский бортовой журнал, опираясь на остатки знаний после летного училища. Это оказалось не таким уж сложным делом (видимо, не все забылось); меня больше волновали вопросы взаимодействия в кабине и как вести связь с диспетчером. Про сложности с пилотированием я почти не думал. Хоть все то, чему меня быстро научили, с той же скоростью успело выветриться из головы, я понимал, что механические навыки рано или поздно восстановятся.

«Медведя в цирке по канату ездить на велосипеде учат, и ты научишься…»

Оказалось, что некоторым вещам в училище не учили вовсе – например, взаимодействию (инструкторы на Ан-2 даже карту контрольных проверок доставали редко!) и тому, что радиосвязь при полете по кругу над училищным аэродромом кардинально отличается от той, что требуется на маршруте. Все это вызывало у меня неподдельный интерес и переживания: «Как на меня посмотрят опытные коллеги?»

Я был наивным юнцом и верил, что дядьки в летных отрядах привыкли получать из летных училищ пилотов, полностью готовых к работе. Жизнь быстро расставила все на свои места – фразу «Забудь все, чему тебя учили, мы тебя научим, как правильно» я слышал регулярно еще долгое время после начала работы. А сам задавался вопросом: в чем же суть того красного диплома, который был выдан мне по окончании летного училища, если от меня требовали «все забыть»?

Не исключено, что это противоречие стал основой моего дальнейшего упрямства в защите своих принципов. Мне хотелось (и хочется, конечно), чтобы учеба не проходила впустую! Авиакомпании должны получать молодых пилотов, подготовленных к работе, чтобы не приходилось учить их элементарным вещам, которые априори должен знать обладатель лицензии коммерческого пилота.

Через несколько лет, когда мне довелось стать летным руководителем и участвовать в отборе кандидатов из числа вчерашних курсантов, я, помня о собственном «раздрае», обращал внимание на диплом, оценки и тему дипломного проекта.

* * *

Сложно передать мои чувства, когда наш Ан-2 шаркнул колесами о заросший асфальт «новой» взлетно-посадочной полосы аэропорта Рубцовска!

Нас выбежала встречать орава ребятни – для них встреча с самолетом, даже кукурузником, была событием! Я смотрел на восторженные детские лица, напустив на себя важный вид и отвечая на вопросы, а сам вспоминал, как каких-то 10–12 лет назад сам бегал по этому аэродрому от самолета к самолету.

Что-то символичное было в этом жесте судьбы, которая распорядилась начать мою карьеру с посещения заброшенного аэропорта города Рубцовска. Дедушка был еще жив…

В следующий раз я побывал в аэропорту Рубцовска лишь через 10 лет, когда вместе с отцом приехал навестить могилки.

После Рубцовска мы перелетели в поселок Табуны, близ Славгорода. Там и началась моя первая летная работа.

* * *

Мы просыпались утром часа в четыре – орошать поля можно лишь тогда, когда температура воздуха невысокая, чтобы не испарялась рабочая жидкость, и нет сильного ветра, чтобы ее не сносило. Работали примерно до 10 утра, после чего следовал дневной перерыв, который командир с техником тратили на обед и сон, а я – на заполнение бумажек и рисование барографической[51] ленты. Рисование этой ленты считалось наукой исключительной необходимости, так как играло важную роль в отчетности и в итоговой зарплате. По ней подтверждались оформленные в задании на полет посадки и налет.

Часов в пять вечера работа продолжалась и заканчивалась с закатом. В день мы выполняли примерно по 50 взлетов и посадок, моим рекордом стало 60. Полет продолжался в среднем 10–15 минут, а сама работа заключалась в следующем.

Сначала необходимо было организовать полевой аэродром. Колхоз выделяет тебе ровное поле, скашивает траву. Экипаж прилетает и начинает строить стоянку: копает ямы, в них кидает железные бруски-якоря, к которым крепятся тросы для фиксирования самолета во время ночевок. Ямы засыпаются грунтом.

На определенном расстоянии устанавливают «домик» и пожарный щит, место для заправки самолета и дегазации (так называется процесс мойки «химического» самолета). Все это должно быть обязательно нарисовано в инструкции, которая утверждается подписью проверяющего.

Строишь взлетно-посадочную полосу (процесс называется «разбить старт»). Огромными белыми полотнищами, закрепляемыми на определенном расстоянии друг от друга, выкладывается прямоугольный контур полосы. Рабочий курс в зависимости от ветра обозначается полотнищами в форме буквы «Т». Размер такой ВПП что-то вроде 650 на 60 метров, сейчас точно не скажу. Для неприхотливого «Ан-2» таких размеров более чем достаточно. Разбивка старта, рисование инструкций были моей задачей как второго пилота.

После того как аэродром был построен, подписи собраны, начинались полеты. Цикл полета состоял из следующих операций:

1. Самолет заправляют бензином. По правилам не более 600 килограммов (могу ошибиться), но лили больше, чтобы не тратить время на дозаправки.

2. Самолет заправляют «парашей» – ядохимикатами, смешанными с водой. Объем бака, который установлен в салоне, 1400 литров.

3. Быстро все закрываешь, запускаешь двигатель, выруливаешь и взлетаешь. Работаешь над полем, выбрасываешь «парашу», крутишь развороты, после чего приземляешься и, если дозаправка не требуется, начинаешь новый цикл с пункта 2.

У экипажа есть кроки[52] полей, по которым он ориентируется в полете. По заранее составленному вместе с представителем колхоза плану пилоты обрабатывают то или иное поле. До полета производится тонкая настройка системы выброса химикатов, чтобы на один гектар выпадал конкретный объем жидкости. В первых полетах эта настройка проверяется и, если требуется, корректируется. Существуют научно выверенные формулы для расчета необходимой заправки и производительности, все это я изучал на специальных курсах в Академии гражданской авиации. К слову, это то немногое, что мне пригодилось из четырех лет, проведенных в ее стенах.

Производительность считается от того, сколько гектаров в час ты успеваешь обработать, что, в свою очередь, напрямую зависит от времени подлета к полю, длины «гона» (воздушного участка над полем, на котором самолет летит по прямой, разбрасывая «парашу») и расхода жидкости на один гектар. Соответственно, если удачно расположить аэродром посреди обрабатываемых полей (то есть сократить время подлета), и если поля имеют вытянутую форму, а норма расхода 25 литров на гектар, то производительность зашкаливает! Мне вспоминаются цифры 1200 гектаров в час при норме в 600. Это очень много!

Существуют, конечно, строгие правила выполнения полетов: на какой высоте лететь на поле, над полем и как разворачиваться. Например, лететь на поле надо на высоте не ниже 50 метров, над полем – 5 метров, а если КВС имеет специальный допуск, то на 1–2 метрах. После «гона» необходимо сначала набрать 50 метров (при определенных условиях – 100) и только затем выполнить стандартный разворот[53] для захода на следующий гон.

Муторно и длинно. Естественно, пилоты летали, «как им надо», – к полю летели буквально «над деревьями», разворот начинали сразу после начала набора высоты после «гона» и над полем летали «пониже», что очень положительно сказывалось на производительности. И не очень – на безопасности.

Много пилотов побились в годы интенсивного применения авиации в народном хозяйстве. Когда весь день кружишься, особенно после бессонной ночи (кто ж будет спать, когда ты молод, а вокруг столько статных деревенских девушек с большими глазами?), внимание притупляется. Деревьев и проводов линий электропередач на полях в избытке.

Что же мешало выполнять полеты по правилам? По правде сказать, правила были действительно очень консервативные. Никто за рубежом так не обрабатывает поля – слишком большие расходы. Соответственно, и наши пилоты быстро сообразили, как им выгоднее летать – в пользу производительности и, как следствие, экономии бензина.

Экономия, собственно, и ставилась во главу угла. Норма расхода бензина была около 160 кг/ч, а по факту экономия была сумасшедшей, порядка 30–40 килограммов за час, что за два полетных дня давало около полутонны!

Авиационный бензин прекрасно подходит к автомобильным двигателям, если разбавлять его с автомобильным в определенной пропорции. Поэтому АХР всегда считались прибыльным бизнесом. Настолько прибыльным, что были случаи, когда в один прекрасный день к экипажам приезжали серьезные бритые дядьки с соседних автозаправок и «по-дружески» просили «не демпинговать».

В моей юной и наивной голове царило противоречие: я собственными глазами видел, как можно эксплуатировать Ан-2, насколько наша работа может быть более эффективной. Я ничтоже сумняшеся спрашивал отцов-командиров: «А чего бы не легализовать новые нормы на пользу родному авиапредприятию и стране?»

Отцы по-доброму ухмылялись в усы и похлопывали по плечу… Мол, хороший ты парень, Денис, да больно молодой и глупый! Но это пройдет. Надо и о себе думать, о семье. Ведь изменят нормы – исчезнет разница. Платят за полеты мало, зимой работы нет – надо успевать зарабатывать за сезон.

…Пройдет пара-тройка лет, и применение Ан-2 на АХР в Алтайском крае загнется окончательно. Ан-2 окажется невыгоден в сравнении с дельтапланами и наземными установками для обработки полей. Еще через несколько лет Ан-2 выведут из флота авиакомпании окончательно, за ненадобностью. Исчезнет вообще все, с ним связанное, а не только «разница».

А мне вот дюже интересно: если бы случился пересмотр правил и норм, если бы задействованным сторонам было выгодно работать «по-белому» – пошло бы это на пользу сельскому хозяйству и, как следствие, летному составу? Я знаю, что в Краснодарском и Ростовском краях АХР все еще очень популярны, и в черную, и в белую – там Ан-2 нашел свое применение, значит, он выгоден?

Уже тогда я чувствовал себя «инопланетянином»[54]. Я работал на АХР, будучи студентом Академии и готовясь писать дипломную работу на тему АХР, видел изнутри, насколько эффективным может быть применение Ан-2 в сравнении с «нормами». Мне казалось, найдутся умные люди, которые внедрят новые подходы на практике. Диплом я написал и успешно защитил. Однако, как и все дипломные работы, канула она где-то в недрах вуза.

А пока полеты продолжались. Очень и очень важные для становления молодого пилота полеты. Много маневрирования у самой земли, настолько много, что в первый день после каждого полета я вываливался из кабины и ничком падал на траву – надо было прийти в себя и вернуть на место кружащуюся голову. Зато уже на второй день почувствовал себя лучше, а дальше получал лишь исключительное удовольствие от этой карусели!

Постоянно хотелось спать – четырех часов для сна явно не хватало. Днем не получалось, так как, с одной стороны, много времени уходило на обед и заполнение документов (командир и техник в это время заслуженно почивали), с другой – молодость давала о себе знать: мне казалось, что спать днем – это кощунство! Работа на больших реактивных самолетах от этого заблуждения быстро меня избавила.

…Однажды, заправившись под пробки, взлетели, и сразу после отрыва, как всегда «вдруг», перед нами поднялось облако из ворон! Деваться некуда – полетели сквозь него. Замелькали они меж расчалками, я только машинально втянул голову в плечи. Насчитали затем на самолете восемь кровавых попаданий, одно из них оставило на память хорошую вмятину на левом предкрылке.

Каждый час мы должны были выходить на связь, сообщать о нашем статусе: «работу продолжаем, на связь через час», либо «работу закончили». Так как до Барнаула было километров 400, то докричаться по УКВ-станции было решительно невозможно! Коротковолновая связь тоже не всегда помогала. Выручали большие самолеты, летящие в Новосибирск или Барнаул. Они снижались чуть севернее Славгорода. «Большие» передавали информацию диспетчеру, затем сообщали нам. Мы благодарили, а я думал про себя: «Будет ли у меня шанс хоть когда-нибудь стать пилотом большого реактивного?»

…Через несколько лет я уже сам помогал «братьям меньшим» и каждый раз вспоминал себя, кричащего: «Башенка[55], Башенка! Работу продолжаем!»

Для деревни появление самолета и летчиков, особенно такого молодого второго пилота на фоне остальных («Как же тебя в авиацию-то взяли, сынок?») тоже стало событием. Вниманием мы обделены не были. Тепло вспоминаю радушие деревенских жителей, их непосредственную искренность. И… печаль деревенского быта. Зарплату они не видели уже несколько лет, работали по привычке. Для мужиков была одна, понятная, радость в жизни, а для женщин – все остальные редкие дни, когда первые были трезвыми. Не стесняясь нас, костерили они друг друга, но как-то беззлобно.

По окончании работы председатель организовал «выезд на природу», с шашлыками и прочими удовольствиями. То, как мы ехали обратно на председательском «козлике» ночью по полям, вспоминать можно лишь с улыбкой. Это был кошмар!

То есть романтика!

* * *

Однажды, в очередной раз загрузив химикатов доверху, а топлива под пробки, мы вырулили на полосу и начали разбег. Взлетал я.

Бежим. Бежим, бежим… Бежим! Пора бы уже самолету и взлететь, но он предпочитает скакать по кочкам. Я поддернул его штурвалом «на себя» (чего в нормальном взлете на Ан-2 не требуется), он нехотя подлетел и снова плюхнулся. С нарастающим волнением поддернул еще раз – эффект тот же. К нам неумолимо приближались лесопосадки, внутри ощутимо похолодело, я начал подруливать левой педалью в сторону просеки…

Краем глаза замечаю, как командир делает быстрое движение, после которого самолет взлетает аки ракета – вертикально. Так мне показалось.

Оказывается, карту контрольных проверок, которую, как я выяснил еще в летном училище, на «кукурузнике» доставать не любили, все же не просто так придумали. Мы забыли выпустить закрылки, именно поэтому тяжелый самолет, не имея достаточной подъемной силы, не мог взлететь на привычной скорости.

Это был очень хороший урок.

Романтика!

* * *

Перелетели на берег чудного небольшого озера, рядом с селом Мирабилит Кулундинского района. Огромные рыжие комары впились в нас без предварительных заходов и ласк, чтобы выразить радость от встречи.

Командир же чесал в затылке, грустно рассматривая потрепанный винт – не рассчитал высоту травы, по которой рулил после посадки, а в ней подло скрывались невидимые из кабины кустарники. Встречающая сторона не подготовила площадку должным образом.

В итоге виноваты все. Не то чтобы повреждения были сильными, но забоины на лопастях остались. Летать вроде как нельзя, но можно.

Поселили нас в здании детского сада, куда в первый же вечер с инспекцией прибыл жигуленок с пятью крепкими девицами кровь с молоком… Еле-еле от них отбились. На этот раз. Кормили на убой! Пообедаешь, а добрые поварихи спрашивают: «Чего, соколики, вам на ужин приготовить?» Говоришь: «Пельмешек хотелось бы, только, пожалуйста, немного!» Приезжаешь после смены, на столе пельменей – гора! И работницы столовой сердобольно на тебя смотрят, ждут, когда наешься до отвала… А ты уже сыт, но милым женщинам кажешься, конечно же, голодным.

В линейной авиации стюардессы так не кормят.

* * *

Настал день возвращения на базу. В деревне нашелся любитель авиации, который начал приставать к командиру с вопросами, как построить самолет. Тот, не будь дурак, сплавил его ко мне: «Есть тут у нас один академик…» А я, наивная душа, принялся рассказывать местному Антонову[56] тайны авиастроения, которые постиг за годы учебы. Остановился лишь тогда, когда командир мне непрозрачно намекнул, что пора бы помочь драить самолет.

Самолет мыли бензином. Это было строжайшим образом запрещено, однако на этот запрет будущих пилотов учили не обращать внимания еще в летном училище параллельно со сдачей зачетов, на которых мы должны были уверенно отвечать, что бензином мыть самолет запрещается, поэтому диссонанс в моей голове по этому поводу был не таким уж сильным.

Это правда – бензин лучше каких-либо спецсредств отчищает грязь с самолета, но он очень и очень опасен! В истории авиации было много сгоревших самолетов, но так уж повелось, что беды, случившиеся «где-то, но не с нами», людей не пугают.

После мойки самолета полагалось отдохнуть, и за это время наш «технический состав» так неплохо отметил праздник Нептуна, что погружать в самолет его пришлось вместе с остальным неоформленным грузом – мешками с гречкой и флягами со свежеотжатым маслом, которыми радушное правление совхоза нас отблагодарило. В кабину я пробирался по мешкам. Не знаю, какой был окончательный взлетный вес у самолета. Боюсь думать об этом.

Каким-то чудом, едва не зацепив в развороте колесом верхушку некстати выросшей в лесочке сосенки, мы все же взлетели и повезли добро на базу. Летели на высоте всего-то 300 метров, но мне казалось, что мир вокруг остановился – ведь до этого мы в течение нескольких дней гоняли над полями на высоте в пару метров, глаза привыкли к мельканию земли под нами. А сейчас поля под колесами самолетика, пыхтящего со скоростью 160 километров в час, застыли и не двигались…

Эх, романтика!

* * *

Через год в этой же авиакомпании мне предложили работу. Но на вертолете «Ми-8». Директор, Тягунов Александр Яковлевич (добрый был человек, царствие ему небесное!), вызвал к себе в кабинет, нарисовал красивые перспективы молодому толковому выпускнику Академии…

Ну а мне было очень неловко отклонять его предложение. Чувствовал себя обманщиком – ведь я был должником за то, что мне урывками, но удавалось получать опыт в то время, когда большинство моих однокашников сидели на земле. Даже сегодня чувствую себя неуютно, когда вспоминаю ту беседу в директорском кабинете.

Замечу, что в вертолетной работе, которая меня миновала, романтики даже больше. Если бы я согласился, то летал бы в горах Алтайского края, возил богатых бизнесменов, любовался шикарными видами и получал адреналин от сложных посадок.

Но вертолет никогда меня не манил, я хотел стать пилотом большой авиации, в чем честно признался Александру Яковлевичу. Как пилот, он меня, конечно же, понял, ведь он тоже успел полетать «в большой» на Ил-76.

Через три года я начал наконец познавать романтику больших реактивных самолетов.

Ту-154, Норильск и коммерция

Десятое марта 2003 года – памятная для меня дата. Девять месяцев прошли с момента, как я закончил учебу в Академии, но в моем трудоустройстве пилотом не было никаких сдвигов.

После шести месяцев обещаний и предложений «позвоните завтра… через неделю… через месяц… после Нового года» меня окончательно отфутболили везде. Отец, на тот момент пилот на пенсии, вспомнил, что три месяца назад он созванивался со своим бывшим штурманом Юрием Витальевичем Гришиным, который теперь работал в Красноярске в авиакомпании «Сибавиатранс». Товарищ предлагал отцу устроиться к ним. Правда, Ту-154 был там всего один, рейсы на нем выполнялись только летом. Да и мотаться отцу по стране уже порядком в свои годы поднадоело – 9 марта ему исполнилось 50 лет, он уже почти смирился с ролью пенсионера, надеясь лишь на то, что сына куда-нибудь примут.

А я сам уже устал от подработок официантом, охранником и кладовщиком-грузчиком. В 1996 году я поступил в летное, в 1998 – в Академию, в сумме отдал почти семь лет обучению, а когда руки смогут взять штурвал, не представлял. В то, что есть такая профессия «пилот», уже практически не верил. В душе царили разочарование и апатия. Мечта ускользала… Авиакомпания «Сибирь» осенью кормила обещаниями, мол, «железно возьмем, не переживай!», а сегодня был получен сухой окончательный отказ. Не нужен!

Снова возвращаться на пивной склад? Проситься обратно в кладовщики?

Особенно не надеясь, отец взял телефонную трубку и набрал номер своего друга. Тот подтвердил, что на лето планируется программа на Ту-154 и им все еще нужен командир. Про вторых пилотов ничего не знает. Дал номер телефона летного директора Левандовского Ивана Альфонсовича.

А дальше состоялся разговор (я слушал по параллельной линии), и прозвучали слова, которые определили всю мою дальнейшую жизнь. Не знаю, какой была бы она сегодня, если бы эти слова не были сказаны:

– Здравствуйте, я Окань Сергей Иванович. Командир Ту-154 (перечисление всех регалий), слышал, у вас есть вакансия?

– Да, есть необходимость в командирах, приезжайте!

– Очень хорошо. А как насчет вторых пилотов? Мой сын – выпускник, но имеет переучивание на Ту-154. То есть «школьник». Не летал, без опыта.

– Вдвоем приезжайте.

Вот так просто. Может быть, это выглядит безлико стороннему читателю, но слова «вдвоем приезжайте» заставили мое сердце остановиться… и забиться снова. В 2003 году найти работу (еще и на Ту-154!) вот так, по телефонному звонку высокому начальнику от неизвестного ему человека – тогда такие вопросы подобным образом не решались!

Мне действительно невероятно повезло, и, следуя примеру героя Дюма, я стараюсь крепко держать Удачу за вихор.

Я по сей день отрабатываю этот аванс небывалого везения.

* * *

После того как в марте мою трудовую книжку приняли в «Сибавиатранс», мне пришлось вскоре еще раз появиться (прилететь из Барнаула) в Красноярске для прохождения подготовки к полетам в весенне-летний период уже в качестве принятого на работу пилота. Допуск к ВЛП был обязательной процедурой, как и допуск к полетам в ОЗП, осенне-зимний период.

Я прилетел один. Был уже вечер, стемнело. Дошел пешком до гостиницы аэропорта Емельяново, взял у консьержки ключ, открыл дверь потрепанного, но чистенького номера. Сделал шаг…

И тут мое сознание обожгла неожиданная мысль: я только что переступил невидимую черту. Детство, школа, училище, Академия. Периодические полеты на Ан-2. Работа охранником, кладовщиком. Все это осталось позади. А теперь – большая авиация. Разъезды, полеты, командировки. Гостиницы, запасные аэропорты. Начало новой жизни. Той самой, к которой я шел так много лет. Той самой, к которой я прикоснулся 11-летним пацаном, стоящим за креслом командира-отца и восторженно наблюдающим за ночными грозами!

– Что ж, здравствуй, большая авиация, – негромко произнес я и переступил через порог.

* * *

И вот я – второй пилот Ту-154 в красноярской авиакомпании «Сибавиатранс». Парк авиакомпании состоит из Ан-24, Ан-26, Ан-32, Ту-134, пары Як-40 и одного Ту-154Б-2 с бортовым номером 85395. На нем два полноценных экипажа: два командира из Абакана с огромнейшим опытом – Иванов Валерий Анатольевич и Лаптев Николай Петрович – и два вторых пилота. Зеленый я, и «опытный» («целых» 400 часов на Ту-154, но с опытом работы вторым пилотом на Як-40) Дима Гришанин. Кто читал книги Василия Васильевича Ершова[57], наверное, вспомнит его штурмана Филаретыча. Дима, сын Филаретыча, тоже в его записках несколько раз упоминается.

Моего отца назначили пилотом-инструктором авиаэскадрильи. Он меня и вводил – других инструкторов Ту-154 в авиакомпании попросту не было. Ту-154 относился к эскадрилье Ту-134, все начальство летало на них.

Десятого мая 2003 года я своим ходом добрался до аэропорта Толмачево, где меня взял на борт экипаж Ту-134 теперь уже моей авиакомпании. Белый самолет с красной полосой вдоль фюзеляжа доставил меня в аэропорт города, который стал моей первой летной школой в большой авиации.

Город назывался Норильск.

* * *

Знакомство с аэропортом, о котором я успел услышать столько не очень позитивного, получилось впечатляющим. Сначала ветер не проходил по ограничению для посадки, и самолет уже развернулся для следования на запасной аэродром, как вдруг все поменялось, и ветер стал «приемлемым». На заходе на посадку мне из пассажирского салона была видна полоса – настолько сильным был боковой ветер! – самолет летел боком, борясь со сносом. И экипаж командира Свиридова, круглого невысокого весельчака-усача, отлично справился.

На выходе из самолета меня встретил отец, по соседству стоял наш Ту-154, в который я и переместился вместе с вещами. Буквально через три часа мы уже были в Красноярске. Я летел в кабине «пассажиром» (сейчас бы назвали «обзервером»), а перед вылетом обратно сел в правое кресло. Происходящее мне казалось абсолютно нереальным!

Признаюсь, еще долго – несколько лет! – после начала работы я не мог всерьез поверить, что дорога моя на самом деле началась, что я правда работаю в авиации и мне это не снится! Да мне и сейчас не до конца верится.

А тогда, во время первого рейса, сидя в кресле второго пилота и с пассажирами за спиной, я был крайне взволнован!

И было от чего. На подлете к Норильску выяснилось, что погода 70 × 900[58] – строго по посадочному минимуму норильской полосы. От меня пользы в экипаже не было, поэтому нагрузка на командира и штурмана была высокой. Как можно догадаться, тот полет закончился благополучно.

Романтика? Видимо, да, она. Но в тот момент я ее совершенно не ощутил. Когда наш Ту-154 задрал нос, а через мгновения земля скрылась в облаках, в голове искрой промчалась мысль с признаками паники: «Что это было? Где же романтика?» Вокруг лишь облачная мгла и никаких красивых видов. Самолет летит по командам штурмана, ты несколько часов сидишь в своем кресле, не занимаясь чем-либо особенно романтичным. Разве может быть таковым нудное заполнение задания на полет и прочих бумажек?

Лишь по прошествии определенного времени, втянувшись в процесс анализа предстоящего полета, переночевав в различных гостиницах, научившись по-настоящему управлять капризной многотонной машиной, получив опыт посадок на запасных аэродромах, опыт работы с пассажирами, я начал понемногу понимать романтику линейной авиации. Она совсем иного рода, нежели та, что была на Ан-2. На последнем воля-вольная, летай как хочешь да наслаждайся видами за бортом, а на большом лайнере ты загнан в жесткие рамки, при этом в каждом полете возникают факторы, делающие процесс не таким томным, как иногда хотелось бы. Каждый твой полет контролируется специальным устройством, отклонения становятся известными начальству – изволь отчитаться!

Соответственно, каждый новый полет, проведенный красиво от начала и до конца – с принятием изящных решений, с ловким выходом из сложившихся скользких ситуаций, в котором экипаж сумел остаться в границах существующих правил и не попасть на ковер к начальнику, – вот это стало новой романтикой. А если при этом ты повидал незнакомую страну или красивейший аэропорт (такой, как Тиват, Катманду или Шамбери) – это романтика вдвойне!

* * *

Потекли насыщенные будни. Посещены Красноярск, Новосибирск, Екатеринбург, Белгород. Все взлеты и практически все заходы на посадку отдавались мне (под строгим контролем!), поэтому навык рос от рейса к рейсу.

Конечно, многому еще предстояло научиться. И если выдерживать параметры на взлете и заходе вплоть до высоты выравнивания, у меня стало получаться неплохо буквально через несколько полетов, благодаря постоянной роли пилотирующего пилота, то из-за этого же ведение радиообмена долго еще вызывало затруднения. Кстати, не только я столкнулся с такой трудностью – многие пилоты начинают уверенно пилотировать намного раньше, чем приспосабливаются бойко вести радиообмен. Правда, об этом я узнал позже, став инструктором. А тогда мне казалось, что это исключительно моя проблема, и она рождала неуверенность, которую я пытался бравурно скрывать.

Были и другие трудности. Увлекаясь выдерживанием траектории, курса, крена, я не уделял достаточно внимания выдаче команд бортинженеру по изменению режима работы двигателей. И каждый раз, когда вместо меня командир командовал «Малый газ!» на выравнивании перед приземлением, я мысленно бил себя по лбу: «Опять забыл!»

Перед сном, лежа с закрытыми глазами, я занимался муштрой самого себя, представляя конечный этап посадки, читая мантру: «Шесть метров, четыре метра… выравнивание… малый газ… Малый газ, черт побери!»

Еще одной проблемой, всегда имеющейся у новичков, было неумение правильно рассчитать профиль снижения с эшелона для захода на посадку. Сегодня у пилотов современных самолетов есть хорошие подсказки от компьютера, а на Ту-154 об этом мечтать не приходилось. У каждого пилота были какие-то свои методики, а умение считать профиль снижения, как я понял впоследствии, однажды выходит на уровень подсознательного понимания – если ты, конечно же, до этого на протяжении нескольких лет каждый свой заход строил, обдумывал, а не просто снижался абы как, чтобы потом идти в горизонте 50 километров.

Мне, зеленому, надо было этому еще научиться.

Я придумал свою методику расчета. Старшие товарищи советовали считать снижение по градиенту «1 к 20». То есть на удалении 200 километров высота должна быть 10 километров, на удалении 60 – 3 километра и так далее. Я расчертил и заполнил таблицу зависимости потребной вертикальной скорости снижения от путевой скорости и засунул ее в навигационный планшет, который на Ту-154Б находился на центральной панели. Забавно, что до этого в нем лежал мой другой рисунок – красивой девушки, – но начальство подобное творчество не оценило. А вот к наглядной подсказке по расчету снижения отнеслось с одобрением!

Снижение и заходы стали получаться неплохо, я даже получил похвалу от штурмана отряда, человека, сыгравшего значительную роль в моей летной карьере, – ведь именно он пригласил отца работать в «Сибавиатранс». Было очень приятно добиться хоть и маленького, но ценного успеха!

Но не обходилось и без негатива.

До меня стали доходить разные неприятные слухи. Не все коллеги по цеху спокойно восприняли тот факт, что на Ту-154 «пристроился 24-летний пацан». Это сегодня в 23 года вводятся в капитаны «Боингов» и мало кто удивляется, а тогда быть вторым пилотом на Ту-154 в 24 года… Такое для всех означало быть родственником очень высоких начальников. В «Сибавиатрансе» кроме Ту-154 были еще Як-40, Ан-24 и Ту-134. Вот с той стороны я и слышал различные версии о своем «непростом» происхождении.

Много нелепых сплетен довелось мне услышать за годы «постоянной молодости». Мне «повезло» стать самым молодым в разных ипостасях: вторым пилотом Ан-2, Ту-154, Б-737, командиром Б-737, инструктором, замкомэской, старшим пилотом-инструктором, заместителем летного директора…

Подобные разговоры отзывались очень болезненно в ранние годы, когда я еще принимал любые слова близко к сердцу. Я был наивным, в чем-то даже глупым и совершенно не знал людей, хоть и прошел водоворот Бугуруслана. Последующие годы меня закалили, научили не обращать внимания на зубоскалов и сплетников, коих каждый третий в большой авиации. Главное – идти вперед и не останавливаться в развитии. Находишься под пристальным вниманием? Значит, надо постоянно подтверждать, что ты занимаешь свое место заслуженно. Учиться и еще раз учиться!

В качестве средства от негативных эмоций и недобрых взглядов я выбрал проверенный способ – знания. Я стал использовать каждый момент, чтобы что-то повторить, выучить. НПП[59], РЛЭ[60], технология работы и взаимодействия экипажа стали моими любимыми книгами. В гостинице учил, в полетах закреплял изученное практикой.

Через месяц после начала полетов я закончил ввод в строй, и, по отзывам старших коллег, у меня получалось достаточно неплохо работать вторым пилотом, если делать скидку на отсутствие опыта.

Опыт.

Молодому второму пилоту предстояло еще многому и многому научиться. Недостаток опыта я стремился компенсировать получением знаний. Эх! Глядя на того себя сегодня, я вижу слепого котенка, который бессистемно тыкался от одного источника информации к другому.

Но моей вины в той неуклюжести не было. Практически все, что преподавали в Академии, мне так и не пригодилось. Ни физика, мало отличавшаяся от школьной, ни высшая математика, ни аэродинамика через интегралы. Бугурусланское летное училище дало «неплохие» знания: там объясняли на пальцах и лили воду, как в Академии. Но изучение нормативных документов, воздушного законодательства было поставлено отвратительно и в БЛУГА, и в ОЛАГА.

На производстве тоже не было выверенной системы подготовки, поэтому движение пилота по пути освоения профессии было, мягко говоря, несколько хаотичным. Очень многое было отдано на самоподготовку – и это в профессии, связанной с риском? Тоже одна из причин, почему я так радею за изменение «традиционных» подходов!

Правильно выстроенный процесс подготовки молодого пилота – это основа безопасности полетов. Данный процесс должен начинаться с первых дней обучения на пилота. Он должен быть непрерывным при вступлении в ряды авиакомпании. Пилот не должен бегать за преподавателями в поисках знаний с вопросом: «Чему мне еще надо научиться?» Это неэффективный способ! Далеко не каждый способен добывать знания самостоятельно, тем более в стране, где с детства приучают слушать учителя.

Даже сегодня, после стольких лет полетов, я не перестаю учиться.

Древний философ сказал: «Чем больше я знаю, тем больше я понимаю, что ничего не знаю».

Знание – это радиус некоего круга, который всей длиной окружности соприкасается с областью неизвестного. Пока знаний мало – круг маленький. Окружность небольшая, и тебе кажется, что знаешь все! Но как только узнаёшь что-то новое, то радиус увеличивается незначительно… а окружность, соприкосновение с неизвестным, – гораздо заметнее! Познав новые границы, ты гадаешь: «Как же я раньше без этого-то работал? Как?» Хорошо, если углубиться в книжки тебя заставила не какая-то серьезная ошибка. Но бывает и так, что набивание шишек стимулирует человека расширять свой кругозор.

Мне очень повезло начать карьеру именно в «Сибавиатрансе» и именно в Норильске. Мои первые командиры дали многое, но их главный урок – это спокойная атмосфера в экипаже, которую они обеспечивали при выполнении заходов в непредсказуемом аэропорту Норильска! Хладнокровие и уверенность командира крайне значимы для экипажа в любой обстановке, но уровень доверия зеленому второму пилоту, какой показывали мои учителя, я в полной мере оценил только тогда, когда сам стал инструктором.

* * *

Мой самый любимый самолет!

У экипажей Ту-154 сложилась уникальная ситуация. Мы относились к авиационной эскадрилье, в которой основным типом был Ту-134; маленьких «туполенков»[61] было несколько. Но ни комэска, ни его заместитель на Ту-154 не летали (позже они переучились). Поэтому работать на «большой тушке»[62] было весьма комфортно – в удалении от Красноярска мы сами себя планировали, никто не стоял над душой. Воля вольная! Романтика!

Время летело быстро. Летом работы хватало, были интересные рейсы в Нижний Новгород, Белгород, Абакан. В последний мы вывозили детей по государственной программе, по пять ребятишек на блоке кресел для троих. Осенью мы резервировали Ту-134, своих рейсов было очень мало. Я мог по 7–10 дней подряд и более торчать в Кайеркане, не летая. То еще испытание! Абсолютно нечем заняться. За окном постоянная ночь… и снег, снег, снег. Иногда так завьюжит, что по нескольку дней виден только белый свет в прямом смысле этого слова – на улице все бело: и небо, и земля. Было невозможно дойти до столовой, находящейся от нашего «отеля» в 200 метрах!

* * *

«Сибавиатранс» перевозил много грузов. Иногда грузом были деньги для банков. Много денег. Тонны денег! К разгрузке и погрузке такого груза никого, кроме своих, не допускали, ее контролировали вооруженные автоматами люди. Они потом летели с нами до пункта назначения.

А у экипажей были свои грузы.

Зарплаты у пилотов в те годы были скромными. Мой оклад составлял около тысячи рублей, как у официанта в клубе «Пилот». Дополнительная оплата шла за налет, также платили суточные – по 100 рублей за один день в командировке.

Интересно то, что проводники в «Сибавиатрансе» зарабатывали больше второго пилота и иногда даже больше, чем КВС! Менеджеры ведь как считали? Пилоты ничего больше не умеют и никуда не уйдут, будут работать за гроши. А вот проводники – народ вредный! Может сбежать, и тогда придется учить новых. Кстати, аналогичная ситуация была и в авиакомпании «Сибирь»: московские проводники, особенно летавшие на А-310, имели зарплату выше, чем у командира Ту-154 в Барнауле.

Приходилось выкручиваться, и ни один рейс не улетал «пустым». Каждый полет мы рассматривали с точки зрения личной выгоды. Норильск – это закрытый район в прямом и переносном смыслах, к нему не ведут автомобильные дороги и не ездят поезда. Летом грузы доставляют по Енисею и воздуху, а зимой – только по воздуху. Свои фрукты-овощи там не растут, производства нет… Поэтому бизнес по обеспечению населения всем необходимым в Норильске всегда процветал. Вносили свою посильную лепту и работники гражданской авиации.

Летим в Краснодар? Отлично! Бананы, огурцы и клубника.

Новосибирск? Шапки женские, запчасти автомобильные.

Барнаул? Огурцы и помидоры. И конечно же, мед!

Абакан? Снова огурцы, шины автомобильные.

И так далее.

Рискованно, но прибыльно было возить клубнику из Белгорода. Рейс выполнялся с посадкой в Екатеринбурге, Норильск работал не круглосуточно, а погода в нем вы уже знаете какая. Если застрянешь в дороге – придется съедать свои сотни килограммов клубники, чтобы не пропали зря.

Но нам везло.

* * *

После каждого рейса руки были оттянуты до пола – сами грузили, сами выгружали. Иногда зарабатывали дополнительные деньги тем, что выискивали в толпе пассажиров тех, кто притащил на вылет слишком тяжелый чемодан – больше нормы, и сбивали цену аэропорту, предлагая свои услуги… неофициальные, разумеется.

Сложности доставляли работники службы авиационной безопасности – они хотели иметь свой гешефт с пилотов и проводников, таскавших мимо них свои «доходы». Почти каждый проход сопровождался локальным скандалом.

Да и не было грандиозных заработков – возили ведь не тоннами, а килограммами. Каждый член экипажа мог провезти (на это имелось разрешение гендиректора авиакомпании, которым мы размахивали перед носом ретивых сотрудниц САБ) до 40 килограммов личных вещей. Соответственно, имея в экипаже девять человек, четыре члена летного экипажа и пять проводников, в сумме мы везли 360 килограммов. Прибыли имелись, но не астрономические, и все честно делилось между членами экипажа.

«Коммерция» давала мне не более 10 тысяч рублей в месяц дополнительно к зарплате, которая лишь в первый месяц работы, когда налетал сверх санитарной нормы, превысила это значение. «Целых» 11 400 рублей[63] заработал я за май в кресле пилота!

Как только рейсы пошли на спад, «коммерция» практически прекратилась.

* * *

Удавалось дополнительно сэкономить суточные, выдаваемые на пропитание: кормились мы зачастую одними самолетными касалетками, благо их качество в «Сибавиатрансе» было весьма неплохим. Я бы даже сказал, что нигде больше не ел таких вкусных касалеток, как в СиАТ! Однако вскоре эта «жила» пропала.

Деньги перестали давать наличкой, компания заключила новый договор со столовой в Кайеркане – оплата по безналу, исходя из тех же 100 рублей в сутки. Но и здесь нашелся выход – оставшиеся к концу командировки средства на счете мы меняли на шоколад и спиртные напитки. Долго еще в Барнауле мы с отцом выставляли на праздничный стол бутылки, полученные в столовой Кайеркана.

В общем, романтики хватало за глаза! Неудивительно, что, как только в авиакомпании «Красэйр», на фоне маленького «Сибавиатранса» выглядевшей грандом, появились вакансии, наши пилоты побежали туда – платили в Красноярских авиалиниях ощутимо больше. И возможности для «коммерции» тоже были шире.

«Коммерция» пользовалась популярностью еще со времен СССР. Пилоты и проводники умело оборачивали в свою пользу дефицит товаров в различных городах страны, прибавляя доходы в семейный бюджет и наполняя праздничные столы – свои, чужие. На эстафетах вместо предполетного отдыха носились по известным злачным местам, скупая товар. Увы, в стране всеобщего равенства равны были далеко не все, и регионы обеспечивались совершенно по-разному. Я, например, впервые попробовал бананы лишь в начале 90-х. И только благодаря отцу я ранее познал вкус настоящих ташкентских дынь, сочинских персиков и абрикосов.

После перехода к капитализму коммерцией пришлось заниматься практически в обязательном порядке – летные зарплаты стали совсем уж маленькими или не платились вовсе, а кормить семью надо. Не брезговали пилоты и таксованием по ночам.

Лишь относительно недавно я перестал видеть коллег-коммерсантов, таскающих баулы и коробки через проходные, используя штурманскую комнату аэропорта как склад. «Коммерция» сошла на нет по мере повышения оплаты нашего труда, и лично для меня это стало знаковым достижением отрасли.

С содроганием вспоминаю «коммерцию», которую мне удалось застать. Нет, не ассоциировались у меня книги Марка Галлая с «коммерцией». Не такой «романтики» искал я в авиации! Надеюсь, никогда больше пилотам не придется опускаться до подобного, чтобы прокормить свою семью.

* * *

В «Сибавиатрансе» за осень произошел ряд пертурбаций. Сначала отец ввел в строй нескольких командиров «маленьких тушек», переученных на Ту-154, включая командира эскадрильи, а затем меня… сократили задним числом. И почти сразу этим же числом восстановили.

Оказалось, что Дима Гришанин (как и только что введенные отцом командиры, за исключением комэски, конечно) уходит в «Красэйр», и, сократив меня, компания лишилась вторых пилотов. Меня без меня сократили, осознали глупость случившегося и через несколько дней восстановили. В это время я был в командировке, а когда прилетел в Красноярск, меня попросили расписаться в обоих приказах. Я расписался.

И мне стало очень неприятно.

Работы на зиму для нашего Ту-154 не предвиделось, чувствовал я себя в Красноярске чужаком (да так оно и было), так что приглашение от «Сибири», которая стала зазывать в свои ряды ближе к новому, 2004 году, стало очередным везением на моем пути. А ведь меньше года назад «Сибирь», накормив завтраками, отказала мне в трудоустройстве. А сейчас пригласили официально. Приятно!

По-доброму распрощавшись с коллегами, в феврале 2004-го мы с отцом вступили в сине-белые ряды авиакомпании «Сибирь». И началась совсем другая работа… Иная романтика.

Путешествие в Америку

Предыстория

В феврале 2004 года мы с отцом вернулись на родину – стали работниками авиакомпании «Сибирь», ее барнаульской отдельной авиаэскадрильи. Очень компактной, всего в несколько экипажей, где все друг друга знали уже много лет. Эскадрильи, замершей в развитии со времен развала Барнаульского государственного авиапредприятия: командиры летали командирами, вторые пилоты летали вторыми пилотами. Движения не было.

Это сейчас ввод в командиры свежеиспеченному пилоту светит уже после трех лет с момента окончания летного училища. В лихие 90-е он мог не светить вообще, будь у тебя хоть тридцать семь пядей во лбу. В авиации царили разруха и деградация, и один факт удержания на летной работе на фоне постоянных сокращений уже значил многое.

В ноябре 1997 года, будучи курсантом второго курса Бугурусланского летного, мне довелось зайцем лететь из Москвы в Барнаул с барнаульским экипажем, для которого это был последний (в прямом смысле слова) рейс. После его окончания они становились безработными – это был как раз тот период, когда новосибирская авиакомпания «Сибирь» стала владельцем остатков Барнаульского объединенного авиаотряда. И брала «Сибирь» на работу не всех… Списки уже были доведены до работников, нашего экипажа в нем не оказалось, все знали о своей судьбе.

Надо ли говорить, о чем были все разговоры в кабине в ту ночь?

Но, начиная с 2004 года, забрезжил лучик надежды, которого так долго ждали, и давно осевшая махина под названием «гражданская авиация России», скрипя несмазанными шестеренками и теряя детали, начала постепенно набирать обороты и перемалывать новых специалистов. Наконец-то «на заборах»[64] стали появляться объявления о наборе пилотов на работу, профессия становилась востребованной, что положило начало новому для российской авиации явлению – перебеганию пилотов от одного работодателя к другому, лишь бы тот платил на 10 % больше. И везде пилотов ждали с распростертыми объятиями.

Авиакомпания «Сибирь» качественно отличалась от «Сибавиатранса». Взять хотя бы количество самолетов в парке, основой которого была модификация Ту-154 с индексом «М». Даже маленькая авиаэскадрилья Барнаула имела в разы большее количество пилотов «полтинников», чем сиатовская!

Но вот количество рейсов, отведенных нашей АЭ[65], было безобразно малым. Основная работа заключалась в выполнении ежедневного утреннего рейса номер 218 из Барнаула в Москву. День давался на отсып, затем экипаж возвращался в Барнаул ночным 217-м рейсом.

В мае добавились командировки в Москву. В молодом на тот момент московском филиале «Сибири» наметился рост перевозок, своих экипажей не хватало. По воле командира барнаульской авиаэскадрильи, через два дня после свадьбы меня «зарядили» в Москву на две недели. Вот такой забавный был подарок молодоженам в медовый месяц! «Стариков» послать было никак нельзя – у них майские праздники, картошка и все удовольствия, с этим связанные. Ну а молодого мужа в медовый месяц – запросто!

Командировка в барнаульском филиале мне позволила получить опыт работы в разных экипажах с разными людьми. Я стал понимать, что, несмотря на единую технологию работы, методики у разных командиров свои, и второму пилоту приходится подстраиваться под каждого. Мне повезло большинство рейсов выполнить с Виктором Бачуриным – очень талантливым пилотом, который своей ехидно-саркастической манерой обучения заставил меня научиться летать не на один, а на несколько корпусов впереди самолета.

Учил меня Виктор примерно так: «Работать, Денис Сергеич, надо так, чтобы перед вылетом отсюда уже думать о размещении экипажа там. И о культурном досуге соответственно».

Виктора я знал с детства. Одно время он числился вторым пилотом в экипаже моего отца, и однажды (мне было лет 12) я с ними слетал в Сочи. Когда я учился в Академии, он пару раз доставлял меня из Москвы в Барнаул. Отец очень высоко ценил его как профессионала.

Признаться, постоянное ехидство Бачурина и его шпильки в мой адрес сильно меня задевали, я психологически был зажат, каждый раз хотелось показать мастерство, но не всегда это получалось. Кроме того, въедливый командир знал РЛЭ самолета и технологию работы в таких нюансах, в каких его не знало даже начальство (тогда я еще по неопытности считал, что уровень знаний растет вместе с должностью), и ставил мне на вид, если их не знал я. Но при этом он еще и показывал примеры успешного использования теоретических сведений на практике. Приходилось соответствовать.

«Ехидная школа» Виктора Бачурина дала мне очень многое, и я безмерно благодарен ему за въедливость. Она заставила меня пересмотреть подходы к профессии, стремиться знать не только то, что мне было положено, как второму пилоту, но и работу штурмана, бортинженера, диспетчера. В стремлении понравиться учителю и в чем-то его превзойти я штудировал методические пособия килограммами, а РЛЭ вновь стало моей настольной книгой.

Большим подспорьем стало то, что я познакомился с поклонниками авиации, которые реализовали свои мечты в небе виртуальном – так называемыми симмерами[66]. Нас объединила любовь к лайнеру Ту-154, и в итоге собралась команда, которая сотворила, без ложной скромности, едва ли не самый успешный (притом некоммерческий!) продукт тех лет для Microsoft Flight Simulator[67] – проект «Туполев-154». Сначала это была виртуальная модель самолета Ту-154Б, потом, после долгих уговоров, удалось вдохновить главного идеолога проекта, Дмитрия Колесника, на начало работ по Ту-154М. В итоге продукт получился настолько хорошим, что даже получил сертификат на использование модели в качестве методического пособия при подготовке пилотов в учебных центрах – такой качественной была имитация работы систем и, замечу отдельно, параметров полета.

* * *

Конец 2004 года ознаменовался не очень приятной для нас новостью – в верхах авиакомпании было принято решение об укрупнении филиалов. Барнаульский, кемеровский, томский и новокузнецкий филиалы решили упразднить.

Всем пилотам предложили выбор: либо перейти в Москву, либо попасть под сокращение. Не каждый был готов перевестись в столицу – многие барнаульские пилоты были уже в возрасте за 50, крепко вросли в место проживания и предпочли уйти на пенсию. Однако несколько пилотов, и я в том числе (мне, как самому молодому и необремененному квартирами и гаражами, было проще всех), написали заявление о переводе в московский филиал.

Кроме того, в отрасли наконец-то появился выбор. В те годы набирала обороты авиакомпания «Владивосток Авиа», и мой отец вместе с Бачуриным приняли решение работать там. Решение мотивировалось просто – зарплата. В «Сибири», даже в Москве, она была, мягко говоря, не слишком высокой. Во «Владавиа» пилотам платили в два-три раза больше, чем в «Сибири»!

Предлагали перейти во Владивосток и мне, но я не видел профессиональных перспектив. Я выбрал Москву, так как в столице вариантов априори больше, а «Сибирь», что уж говорить, не единственная авиакомпания. Более того, ее необъяснимый подход к персоналу не мог способствовать патриотизму. В 2003 году «Сибирь» после долгих «обещаний и завтраков» отказала нам с отцом в трудоустройстве. Через год кому-то внезапно пришло в голову развивать филиалы и нас пригласили в Барнаул. Еще через год те же люди приняли решение избавиться от большинства филиалов и буквально насильно начали заполнять Москву, ставя пилотов с периферии перед выбором: либо Москва, либо сокращение. Почему-то не предлагали вариант с трудоустройством в базовый Новосибирск, что было бы идеально для барнаульцев.

А через два года стали набирать и в Новосибирск. Отец перешел туда из «Владавиа» и вышел на пенсию в конце 2008 года после вывода Ту-154 из парка авиакомпании «Сибирь».

* * *

Одиннадцатого января 2005 года, с чемоданом в руке и с ясным взглядом, я прилетаю в Москву. Теперь я работаю вторым пилотом в авиаэскадрилье Ту-154 у Данцига Алексея Борисовича. Успешно отлетал с ним же проверку, после чего меня закрепили за Игорем Ракитенко, командиром из Кемерово, таким же «погорельцем», как и я.

Мы приступили к полетам.

Благодаря известному в узких коридорах «Сибири» методу планирования Алексея Борисовича, днем у нас было время для поиска жилья. На период ассимиляции авиакомпания разрешила нам пожить в своем гостиничном комплексе (бывшая база отдыха «Нефтяник» близ г. Домодедово, которая впоследствии превратилась в учебный центр), и мы, три барнаульца, командир, штурман и я, ютились в номере площадью не более 10 квадратных метров.

За время поиска жилья пришлось испытать на себе снобизм московских жителей. Было неприятно, когда арендодатели-москвичи разговаривали со мной как господствующая раса с варварами. От квартир подобных «римлян» я гордо отказывался.

Наконец, через месяц поисков, звезды сошлись удачно, и нашлась однушка на улице Воронежской, недалеко от станции метро «Красногвардейская». Более того, до станции метро «Домодедовская» пешим ходом было минут 10, ну а там на автобус и в аэропорт. Даже и не мечталось найти жилье лучше – можно было и на метро дважды сэкономить (перед рейсом и после), и прогуляться по свежей московской слякоти!

Но вот аренда квартиры стоила 400 долларов в месяц (12 000 рублей), что при зарплате второго пилота Ту-154 в самом лучшем случае в 25 тысяч рублей, значительно стесняло молодую семью. Конечно, я начал думать, как улучшить материальное положение. Даже рассматривал смену работодателя, но имевшиеся варианты мне были не по душе. Престижный в то время «Аэрофлот» летал из Шереметьева, а трудоустройство могло занять очень длительный срок, во время которого семье нужно было на что-то жить.

Обосновавшиеся в соседнем с «Сибирью» здании «Домодедовские авиалинии» не внушали доверия. Набиравший обороты «ВИМ-Авиа» брал на работу лишь пилотов с большим опытом, а похвастаться им я еще не мог. Снобистская авиакомпания «Трансаэро» не рассматривала заявления от «зеленых» вроде меня. Таких она просто не замечала.

«Не авиамодельный кружок, че…»[68]

И вот тут в еще не позеленевших[69] коридорах авиакомпании «Сибирь» начались брожения насчет «Боингов-737».

* * *

Все случилось как-то очень быстро. От первых слухов до конкретики прошло так мало времени, что в правдивость затеи совершенно не верилось – не привыкли мы к стремительным решениям. Тем не менее всем желающим было предложено пройти тестирование на знание английского языка. Прошел и я, набрав высшие баллы – 10 лет обучения в школе с углубленным изучением английского языка мне очень пригодились в жизни.

И вот здесь надо сделать одну важную ремарку. Я… не любил «Боинги», «Эйрбасы» и прочую иностранщину. Как я сам сегодня характеризую подобных людей – был я квасным патриотом. Очень квасным, поверьте!

И особенно не нравился мне… именно «Боинг-737»!

Будучи студентом Академии, я работал в ВОХР Пулково и очень часто, когда нас развозили по КПП[70], проезжал мимо «Боинга-737-200», представителя самого первого поколения 737-х. Как результат, все 737-е у меня ассоциировались с этими несуразными птахами с коротенькими шасси и маленькими колесиками, двигателями-сигарами, смотрящимися гадкими утятами на фоне грациозных Ту-154.

Я был дремучим и не знал, что другие модификации Б-737 выглядят куда гармоничнее, в моем мозгу прочно сидело негативное отношение к «гадкому утенку». Я был ура-патриотом, считавшим, что если отечественное – значит, лучшее! И наши самолеты надежнее «пластмассовой иномарщины», и пилоты наши, конечно же, профессиональнее!

Так нас воспитывали в летном училище. Сейчас это и смешно, и грустно одновременно. Конечно, если ничего слаще морковки не пробовать, то… Но я и не пробовал ничего слаще морковки.

Мое решение попытать счастья и попасть в ряды кандидатов на переучивание на «Боинг-737» было принято исключительно из меркантильных соображений. На Ту-154 платили копейки, перспектив не было видно, а буквально за пару дней до тестирования выяснилось, что мы с женой ждем первенца. Деньги и мысли о будущем своей семьи оказались сильнее любви к «Туполю»!

Да… Я очень любил Ту-154, ничуть не меньше, чем сегодня – «Боинг-737». Я мечтал стать капитаном этого лайнера. В принципе, ничто моим целям не препятствовало – я был на хорошем счету, но по налету, конечно, еще не подходил. Года полтора-два можно было даже и не мечтать. Да еще и вакансия должна была появиться. А жить надо было уже сейчас, но как жить на 10 тысяч рублей в месяц с маленьким ребенком, тратя существенную часть бюджета на проезд в аэропорт и обратно? Любовь любовью, а есть хочется всегда.

Вечером 5 апреля 2005 года я выполнил свой заключительный рейс пилотом Ту-154 по маршруту Москва – Кемерово – Москва.

* * *

Седьмого апреля 2005 года я приступил к изучению нового самолета в учебном центре S7 Training в «Нефтянике». Моя группа – восьмая по счету, в каждой по три экипажа. Всего на первом этапе освоения было отобрано 30 экипажей, сформировано 10 групп.

Экипажи первой группы во главе с комэской уже вернулись из Денвера и успели по-дедовски поведать нам страшилки о требовательности американских инструкторов: мол, не чета нашим! Строгие! Халява не прокатит!

Это мотивировало… А самой большой, прямо сказать, отличной мотивацией был подписанный контракт, в котором было обозначено, что в случае неуспешного прохождения подготовки на тренажере в США, пилот обязывается вернуть авиакомпании 25 000 долларов.

При зарплате в 20 000 рублей это очень вдохновляло учиться.

За три недели, проведенных в учебном центре, CBT[71] я успел пройти три раза (спасибо Цибровой Наталье Викторовне, моей школьной учительнице английского языка). Уже на этом этапе в голову начали закрадываться сомнения в том, что «Боинг» – плохой самолет. Наоборот, я стал подозревать, что самолет этот очень логичный и продуманный. Созданный в угоду пилоту, в отличие, увы, от любимого Ту-154, многие конструкторские решения которого вызывали недоумение и раньше, а уж после первого знакомства с 737-м…

А ведь самолеты «Боинг-737» второго поколения (именуемого «классическим», Classic) и Ту-154М создавались примерно в одно и то же время!

Так как пилотов, имеющих опыт на 737-м, в авиакомпании не было, подготовка в «Нефтянике» велась исключительно самостоятельно. Заключив договор на покупку 10 «боингов» у американской авиакомпании United Airlines, «Сибирь» подписала с ней договор и на подготовку пилотов. Согласно ему, мы будем обучаться по программе, аналогичной той, что проходят пилоты United. Поэтому еще в «Нефтянике» нам выдали документы: FOM[72] и Pilot Training Manual[73] этой авиакомпании. По ним мы в «Сибири» и учились тому, как летают в United Airlines на «Боингах-737-300/500».

* * *

Конец апреля. Обучение окончено. Отстояв долгую очередь в посольстве США, мы получили американские визы. Каждому из нас авиакомпания перечислила по 140 000 рублей (5 000 долларов по курсу того времени); это была запредельно огромная сумма для меня – руки тряслись, когда я несколько дней подряд снимал деньги в банкомате. Я казался себе как минимум Березовским[74]!

Двадцать шестого апреля мы отправились в США.

Феерия и культурный шок

ДОРОГА В ДЕНВЕР. ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

Наш путь в Денвер тернист.

Сначала мы летим на самолете во Франкфурт-на-Майне, где предстоит пересадка на борт United Airlines до Вашингтона, а там – на следующий самолет до Денвера. Мне, мягко выражаясь, волнительно. Я еще не до конца верю в то, что оказался в авиации, а уже предстоит такое путешествие, о котором всего лишь два месяца назад и помыслить не мог! Просто в голову не приходило, я и не мечтал о подобном, это было за гранью возможного. Я лечу во Франкфурт, а мне кажется, что я вот-вот проснусь и все закончится.

Я второй раз в жизни покидал пределы России – первое заграничное путешествие состоялось в 1994 году, когда я две недели провел в Англии, изучая английский язык.

Наконец мы в Германии, в аэропорту Франкфурта-на-Майне. Гляжу по сторонам широко раскрытыми глазами – все новое и необычное, разительно отличающееся от того, к чему я привык. Невероятно!

Стою у выхода на посаду, рассматриваю пузатый «Боинг-777», на котором нам предстоит пересечь Атлантику. Вижу, как пилот, взяв в руки фонарь, обходит самолет, выполняя предполетный осмотр. Мало того что пилотом оказалась женщина, так она была еще и в светоотражающем жилете! Прям как гаишник, жилет надела. Ха-ха! Посмеялись мы тогда. Что ж, мы были весьма, кхм, «русскими» пилотами в тот момент.

Это был мой первый в жизни рейс и на иностранном самолете, и от иностранной авиакомпании. Впечатление осталось двоякое: с одной стороны, обходительные бортпроводники, приветливость и общительность летного экипажа меня покорили, это было в новинку и безумно понравилось – в России так работать с пассажирами было не принято. Поразила возможность видеть маршрут полета на встроенном мониторе и слушать переговоры пилотов в портативных наушниках.

Просто иная вселенная!

С другой стороны, на этом «Боинге-777» было пять тесных кресел в центральном ряду, а кормили невкусной едой без особого выбора. Последнее позволило почувствовать гордость за свою авиакомпанию – на рейсах «Сибири» в те годы рацион предлагали значительно лучше, да и выбор был богаче!

В следующем, трехчасовом внутреннем перелете на «Боинге-767» из Вашингтона в Денвер, нас… вообще не кормили. Это стало весьма удивительным открытием – Россия, получается, нас разбаловала, а для США и, как впоследствии выяснилось, для Европы минимальный сервис на внутренних рейсах уже становился нормой.

После такого опыта мы дружно решили, что пассажиры в России не иначе как «зажрались», если критикуют наш выбор «мясо, курица, рыба» на рейсе из Барнаула в Москву, схожем по продолжительности.

* * *

Каких-то 20 часов на ногах, и мы в Денвере. В аэропорту по уже сложившейся традиции нас встретили ребята из предыдущей группы. Мы глазели на них, как первокурсники на выпускников, а они нам, как бывалые, рассказывали, что да как. Через несколько дней мы сами, так же снисходительно и «по-бывалому», встречали очередную группу.

После встречи состоялся традиционный банкет «за прибытие». Толпа взрослых мужчин, разгоряченных спиртным, разговоры о тяжелой судьбе российских пилотов… Я чувствовал себя в такой обстановке крайне неуютно: мне всего 25, большинству – за 30 и даже за 40, кому-то за 50, и время от времени я ощущал косые оценивающие взгляды тех, кто постарше. Да и не только взгляды буравили – очередной разгоряченный коллега подходил и делился переживаниями: «Вот когда я был таким же молодым, да я и думать не мог, а вот ты…»

Конечно, большинство пилотов оказались вполне нормальными, адекватными, а уж мои одногруппники за время обучения в «Нефтянике» привыкли, что я всегда помогу, если что-то непонятно, и относились ко мне не как «к пацану», а как к коллеге. Но среди остальных были такие, кто считал своим долгом кольнуть, унизить, показав свое превосходство в размере живота/опыте. И делали это с очевидной радостью. С извращенным удовольствием. С улыбочкой на лоснящемся лице.

Что ж, за короткое время в большой авиации я уже привык. Значит, снова примусь грызть гранит науки, чтобы быть на голову выше. Тем более здесь, на 737-м, у меня для этого есть все возможности – я умею и люблю учиться, да и мои знания английского языка должны пригодиться. Еще посмотрим, кто кого!

И я снова начал учиться в привычной манере. После каждого занятия возвращался в номер и садился повторять пройденное от самого начала. Вникал в суть, разбирал по полочкам, чтобы не оставалось непонятных моментов. А потом тупо зазубривал, чтобы отвечать красиво, – схема, которой я следовал еще в летном училище.

Когда начались тренажерные тренировки, я готовился на пару сессий вперед, в чем наличие Pilot Training Manual, содержащего описание каждого занятия, было огромным подспорьем.

Через несколько лет, став инструктором, а затем и летным руководителем, я бился, чтобы в авиакомпании был такой же документ для переучивающихся, даже самостоятельно приступил к работе над ним, но… в вышестоящие начальники выбился один из тех, кому доставляло удовольствие «кольнуть и показать превосходство», и в итоге моя инициатива была сочтена ненужной. Не потому, что плохая, а потому, что моя. И я бросил создание мануала на середине. В течение последующих лет меня несколько раз просили поделиться наработками, я с удовольствием делился. Но документ так и не выпустили – не осилили!

* * *

В первые дни пришлось особенно непросто, надо было привыкнуть к смене часовых поясов – все-таки 11 часов разница! Это был мой первый джетлаг, и каким же мучительным он оказался! Днем очень хотелось спать, но именно днем нужно было ходить на занятия. Каждое последующее утро просыпался на час позже, пока наконец, дней через пять, не вошел в русло. Стало значительно легче.

С самых первых дней обучения в United Airlines и жизни в США мое мировоззрение пошатнулось и начало переворачиваться. Да у всех нас случился натуральный культурный шок, в первую очередь оттого, насколько открытым и доброжелательным было отношение всех, с кем пришлось встретиться: от работников учебного центра до продавцов в магазинах.

По пути в учебный центр из отеля и обратно с нами заводили разговоры коллеги из других авиакомпаний, проходившие там же ту или иную подготовку. Отношение к нам, русским, было очень хорошим. Показательным для меня стал следующий эпизод: как-то раз с нами разговорился один американец. Он спросил, откуда мы. Узнав, что из России и учимся на «Боинг-737», он начал упоительно рассказывать, какой это замечательный самолет, что мы обязательно его полюбим, что он сам отлетал на 737-м много лет и сейчас, работая на А320, скучает по нему. Беседуя, мы незаметно добрались до центра, и мужчина, сидя перед дверью, учтиво пропустил нас вперед, пожелав успехов в обучении.

В привычных тогда реалиях такая открытость и абсолютно естественная, не напускная приветливость, были чем-то немыслимым. «Синдром советского лифта» не позволяет нам, россиянам, вот так вот просто разговориться с незнакомыми людьми. В лифте или в автобусе мы скорее будем пялиться в стену, усиленно делая вид, что никого нет рядом, чем улыбнемся зашедшему и спросим, как его дела. Для многих иностранцев эта будничная общительность в порядке вещей.

Сам антураж Денвера – весна, тепло, птахи, чистый воздух, горы, ухоженные улочки, утопающие в зелени, подстриженные газоны, улыбающиеся люди – все это поражало воображение и пьянило.

Учебный центр «Юнайтед» выглядел величественно: огромная территория, несколько корпусов, ровные асфальтовые дороги кругом – тогда я не представлял, что учебный центр может быть таким. Я привык к другим – обшарпанным, с разбитыми дорогами, с плохо оборудованными классами, скучными преподавателями, вместо рассказов по теме предпочитающих вспоминать, как хорошо они летали когда-то и как плохо все стало сейчас.

Пол в коридорах выстелен ковровым покрытием. В коридорах же находился и музей авиакомпании.

Командир, Александр Михайлович Илюшников, с кем мы переучивались в паре, тоже был из Барнаула. Как раз с ним и с Артуром Паутовым, штурманом Ту-154, мы жили вместе в одной комнате в «Нефтянике» в период ассимиляции в Москве после перевода. Александр Михайлович сыграл важнейшую роль в том, что я оказался в Денвере.

Так получилось, что результаты моего тестирования по английскому языку, что проходили пилоты, пожелавшие переучиться на «Боинг», почему-то оказались не в той папке на столе у ответственного за набор, и, если бы у Александра Михайловича неожиданно не забрали изначально запланированного пилота, как знать, когда бы я еще переучился? А так, потеряв напарника, он подсуетился (про мой неплохой английский он знал), мое тестирование нашлось, и я начал обучение с ним в паре. За что ему огромное искреннее спасибо! Очередное везение в моей судьбе.

Александру Михайловичу приходилось непросто – в возрасте за 50 любому человеку все новое дается с трудом. Английский, опять же… и мне, соответственно, тоже было нелегко – оценивали-то нас, как оказалось, вместе, а не по отдельности.

Но мы старались. Через нервы, через повторения, какие-то взаимные обиды, но старались. В центре очень строго подходили к успеваемости, дополнительные тренажерные сессии назначались инструкторами на раз-два. Некоторым – в том числе и тому, кто не упускал шанса показать превосходство в размере живота, – добавили по три и даже более дополнительных сессии!

Мы с Александром Михайловичем все этапы сдали с первой попытки. Нам не добавили ни одной сессии.

НАЧАЛО ОБУЧЕНИЯ

Первым делом мы изучили аварийно-спасательное оборудование самолета. Далее несколько дней потратили на повторение всех систем лайнера под руководством местного преподавателя и пилотов-инструкторов. Затем следовал промежуточный экзамен, часовая валидация, на которой экзаменатор указывал на какое-нибудь табло, а мы должны были ответить условия его срабатывания. Или же он спрашивал, как будет работать конкретная система в том или ином случае. Мы отвечали.

Признаться, я весьма побаивался этой валидации – нас, пилотов, в России никогда не мучали самолетными системами, считая, что летчикам такие сведения не особенно нужны – это стезя бортинженера или механика. Но в Денвере подход был иным и, безусловно, правильным: в современных самолетах нет бортинженера, поэтому к пилотам должны предъявляться повышенные требования.

С валидацией мы справились с первой попытки.

Далее начался этап тренировки на неподвижных тренажерах. Мы звали их «фиксами»[75]. Таких агрегатов я раньше не видел. Очень и очень эффективная в обучении вещь. В обычной комнате ставится реальный макет кабины с настоящими панелями, приборами. Все крутится, вертится, работает, только нет визуализации, изображения «картинки». Такой тренажер служит для отработки процедур, и для этих целей он весьма эффективен.

Сейчас модно использовать схожие тренажеры, построенные на сенсорных дисплеях (такие, например, стоят в учебном центре S7 Training). Но ощущения далеко не те: сенсорный дисплей по всем статьям проигрывает реальным переключателям и кнопкам.

Я как мог экономил выделенные авиакомпанией деньги, ведь после переучивания никто не обещал платить нам хорошую зарплату до начала полетов, только оклад. Понятия «гарантийный оплачиваемый налет» тогда не существовало, и первые месяцы после возвращения надо было как-то жить. Оклад второго пилота Ту-154 сам по себе, без доплаты за налет, был до постыдного мал. Утром я максимально плотно завтракал в отеле (благо, бесплатно), а с собой в центр припасал пару яблок. Лишь иногда, когда голод совсем уж отвлекал от учебы, позволял себе потратить несколько долларов, чтобы пообедать в центре.

На таком вот здоровом питании за время переучивания я сбросил несколько килограммов.

Каждому из нас выдали по индивидуальному комплекту аэронавигационных сборников Jeppesen, используемых в полетах United Airlines. И мы по-честному их использовали – каждый пилот доставал нужные схемы аэропорта, на брифингах все перепроверялось.

На первых сессиях у Александра Михайловича были некоторые трудности с процедурами и стандартными докладами. Путал или попросту забывал последующие действия, что в динамике полета наслаивалось одно на другое. Например, при уходе на второй круг в процедуре был доклад: «Gear Up! Tune radios for missed approach[76]!» И каждый раз при обычном взлете после уборки шасси со стороны левого кресла звучало: «Tune radios for missed approach!» И там и тут присутствовала фраза: «Gear Up!» – и Михалыч просто не мог удержаться, чтобы не договорить ее до конца!

Инструктор улыбался, раз за разом останавливал тренажер, терпеливо объяснял, что это взлет, а не уход на второй круг. Затем выполнялась очередная попытка… и мой командир опять не мог удержаться, чтобы не произнести эту фразу после взлета. Я, конечно, сердился и ерзал. Заметив это, инструктор решил поступить радикально – высадил меня и сам сел справа, сказав: «Алекзандэр, делай все сам, я буду молчать, только смотреть!»

И у Александра Михайловича сразу же получилось! Как прорвало – после этого последующие процедуры стали даваться куда легче. Процесс, как говорится, пошел.

Один из «фиксов» был всегда свободен и в любое время открыт для желающих отработать процедуры. Такой подход тоже выглядел очень новым и правильным. Многие пилоты пользовались – в свободное время приезжали, тренировались.

После сессии я возвращался в отель, и мы с Константином[77], вторым пилотом из соседнего экипажа моей группы, возрастом на пару лет постарше меня, садились перед вывешенными на шкафу бумажными плакатами кабины, зубрили процедуры и доклады. Такой способ обучения американцы звали chair flying, или «полет на табуретке», как называли его мы. Очень эффективный метод!

После «полетов на табуретке» я шел к Александру Михайловичу, и мы прилежно изучали работу с FMC, полетным компьютером самолета. Компьютер давался ему с трудом – создание навигационных точек разными способами, по координатам, по радиалу/дальности, по удалению на участке маршрута и прочим методам. Я придумывал какое-нибудь задание, а Александр Михайлович на листке бумаги писал то, что он будет вводить в FMC для его решения.

Мы грызли гранит науки всеми доступными способами. Сумма в 25 000 долларов висела над нами как дамоклов меч и прекрасно мотивировала.

ТРЕНАЖЕРНАЯ ПОДГОТОВКА

Многочисленные сессии FBS подошли к концу и завершились очередной валидацией, которую мы успешно прошли с первого раза. Далее начался долгожданный и самый важный этап переучивания – полеты на настоящем тренажере Full Flight Simulator[78] с шестью степенями свободы.

Я с нетерпением ждал его. Мне было жутко интересно узнать, что это за агрегат такой, с двигающейся кабиной и компьютерной объемной картинкой за «окном» – в России мне не доводилось «летать» на подобных тренажерах.

Нет, некоторые тренажеры советских самолетов были оборудованы подвижной платформой, но на моей памяти она никогда не использовалась: дескать, сломана. «Картинка» за окном тоже была, да… на старых тренажерах она формировалась камерой, которая «летела» над созданным вручную ландшафтом – деревьями, холмами, домиками, взлетно-посадочной полосой. Качество было отвратительным, изображение – черно-белым и плоским, угол зрения был настроен лишь для командира. В те годы единичные тренажеры советских самолетов только-только начинали оборудовать новой визуализацией на основе компьютерной графики. На таком я переучивался на Ту-154 в Питере, в учебном центре Пулково, но только мощности компьютера, ответственного за «картинку», явно не хватало: низкая частота смены кадров, изображение двигалось с ощутимыми рывками.

Неудивительно, что я жаждал посмотреть, как это работает в Америке. Да и руки уже по штурвалу стосковались[79] – я не летал с шестого апреля.

Наконец, дождался!

* * *

Подвижная платформа меня впечатлила. А вот «картинка» на тех тренажерах была довольно-таки примитивной, без теней и сложной графики, но главное – двигалась без задержек, которые так раздражали при переучивании на Ту-154.

Каждая сессия (и на FBS, и на FFS) начиналась с двухчасового (!) брифинга, который проводил инструктор. На нем разжевывалось все. Мы бесчисленное количество раз рисовали «профайлы» полета на доске: на каком этапе что делаем, что докладываем, что командуем, что устанавливаем на панели управления автопилотом.

Время от времени инструкторы неожиданно задавали совершенно отвлеченные от темы вопросы – по ограничениям или каким-то действиям (чудесным образом они вычисляли именно то, с чем у нас были трудности), и делалось так в течение брифинга неоднократно. Итог очевиден – после нескольких одинаковых вопросов и ответов знания прочно откладывались в памяти. Эта методика была замечательно простой и эффективной, я взял ее на вооружение, и много лет она приносит отличные плоды уже мне.

Вслед за брифингом шел получасовой перерыв, затем начиналась четырехчасовая тренировка на тренажере с небольшим перерывом после первых двух часов. По завершении тренировки проводился часовой дебрифинг. На нем инструктор подробно разбирал наши действия.

Что поразило – инструктор делал акцент не только на замечаниях, к чему мы привыкли в России, но отдельно подчеркивал положительные моменты и даже хвалил, что было совсем удивительным для выпускников отечественной школы и сильно нас смущало. Ну как так – хвалить?

ИНСТРУКТОРЫ

Инструкторы очень располагали к себе. Были очень открытыми, душевными. Знакомство с каждым новым инструктором (а их за время переучивания сменилось человек шесть, наверное) начиналось с короткого рассказа о себе; сначала представлялся инструктор, затем мы. Большинство инструкторов были в прошлом летчиками военно-морской авиации, чем они очень гордились. Была у нас и женщина-инструктор.

И все они были… одинаковыми. В хорошем смысле слова. Мы не испытывали ни малейшего дискомфорта при смене инструктора. Все они учили одному и тому же – никаких отступлений от SOP[80], более того, к нам предъявляли высокие требования к их знанию и соблюдению. Если, к примеру, на взлете сделал какой-то не тот доклад – полет останавливался, взлет повторялся.

Инструктор говорил так: «Парни, я могу это делать сколь угодно долго. Но вместо этого, может, лучше вам заучить, наконец, эти чертовы доклады, чтобы тратить дорогое тренажерное время на полеты, а не на тренировку болтовни?»

Инструктор мог прийти в драных джинсах (но никогда в грязных!), мог сидеть закинув ногу за ногу, предварительно угостив каждого шоколадкой. Он мог пригласить к себе домой поужинать вместе. Такое поведение шокировало и безумно нравилось. Инструкторы не преподносили себя первыми после бога, они стремились расположить к себе любыми способами для того, чтобы установить правильный контакт с обучающимися. Тем более такими, как мы, – с нашим неродным английским и опытом полетов в другом небе, на совершенно иных самолетах в составе больших экипажей.

Они были именно инструкторами, а не проверяющими, роль которых усиленно играли большинство моих инструкторов из прошлой жизни. И, черт возьми, у них получалось на все сто!

Окончательно перевернуло мои представления о зарубежных инструкторах то, что они могли не ответить на какой-нибудь вопрос, запросто сказав: «Извини, я не знаю». Услышав это в первый раз, я не поверил своим ушам – в России так было не принято! Как такое вообще возможно – инструктор (первый после бога!) признается ученику в том, что он чего-то не знает?!

В прошлом, когда я что-то спрашивал у инструкторов в училище или на производстве, они, если не могли ответить, сводили все к фразам («Зачем тебе это надо?» или «Это не наше дело!») или же поступали более прозаически: «Ах, ты не знаешь?! Вот завтра узнаешь, придешь и расскажешь!» Подобная манера «обучения» быстро отбивала желание задавать какие-либо вопросы.

А тут после слов «я не знаю» сразу же следовало «но я попробую что-нибудь сделать для тебя». На следующий день инструктор приходил с талмудом, открывал его и показывал ответ на вопрос. Либо же говорил: «Твой вопрос был очень интересным, я позвонил своему товарищу, и вместе мы пришли вот к такому ответу…»

Мягко говоря, я чувствовал себя обалдевшим от инструкторов в Денвере. Их работа врезалась в память положительным примером. Да, в России мне попадались разные инструкторы и разные командиры: кто-то был докой в документах, но его манера поведения стесняла меня, кто-то был добряком, но и не требовал ничего, не лез глубоко. Кто-то вообще ничему не учил, а только требовал.

Здесь же нас именно учили, разжевывали непонятное и делали это так… душевно! Все работали одинаково, даже «текни́ки»[81] были одинаковыми, более того, они официально существовали в Pilot Training Manual и не противоречили процедурам и правилам. В будущем мне пришлось много биться с уже доморощенными «текни́ками», которые, как правило, вступали в противоречие с установленным порядком выполнения процедур.

Несколько лет спустя мне попалась в руки книга Aviation Instructor’s Handbook. Текущая ее редакция всегда лежит на сайте FAA[82] в свободном доступе. Вы где-нибудь на сайте Минтранса или Росавиации видели что-нибудь подобное? Я не видел.

Читая ее, я понял, что пример, который демонстрировался инструкторами в Денвере, и есть тот правильный пример положительного авиационного инструктора, о котором рассказывает данная книга. Материал в ней подан легко, доходчиво, с иллюстрациями. В ней рассказано и про установление контакта с обучаемым, и про профессионализм инструктора, и про умение сказать «я не знаю», но обязательно найти ответ… и еще много чего полезного.

Чтобы сравнить «их» подход с тем, что я изучал в Академии, я не поленился и нашел целых две редакции советской «Методики летного обучения». Последнюю, в мягком оранжевом переплете, я штудировал еще в Академии. Ее изучение заняло целый курс, но в памяти отложились лишь «знания, навыки, умения… разбор замечаний и отклонений». А первое издание МЛО оказалось просто уникальным – воспитывать пилота предполагалось через интегралы в свете марксистско-ленинской философии!

Затем я не поленился найти в интернете книгу В. Сычева «Обучение полету» издания 1950 года, где очень красочно описывалось следующее:

«Большевистская партия, правительство Советского Союза и лично товарищ Сталин всегда уделяли большое внимание созданию мощного воздушного флота и обеспечению его отлично обученными кадрами. Поэтому советская методика летного обучения развивалась быстрыми темпами и значительно опередила методику обучения летчиков в капиталистических странах. <…>

Если в капиталистическом обществе инструктор-летчик не заинтересован распространять свои достижения, а, наоборот, делает их профессиональной тайной, то в советском обществе каждый инструктор стремится сделать свои личные достижения общим достоянием».

Да уж!..

После этого мини-исследования я решил, что пора перестать удивляться, надо принять как должное тот факт, что и в этой сфере мы очень и очень позади. И надо что-то делать. Как-то двигаться вперед.

Но для начала необходимо было самому успешно окончить переучивание.

ЛЕВОН

В США я познакомился с замечательным человеком – Левоном Кошкаряном. Армянин, выходец из СССР, в 18 лет уехавший с родителями в США. Как он сам говорит, по-английски он поначалу знал лишь «my name is Levon» и «fuck you». В 2005-м у него была хорошая работа в IBM, два дома и бесконечная любовь к небу – Левон последовательно получил свидетельства частного пилота и коммерческого.

Он нашел меня первым – на фоне общего увлечения Microsoft Flight Simulator и проектом Ту-154. Сначала мы списались по электронной почте, затем Левон позвонил мне в гостиницу. Мы договорились встретиться, как только у меня появится пара свободных дней.

И вот Левон прикатил в Денвер из Солт-Лейк-Сити[83]. Путь, надо заметить, неблизкий. Благодаря Левону я смог посмотреть Америку, иначе вряд ли я бы выбрался куда-то за пределы маршрута «отель Staybridge Suits – United Training Centre».

В тот первый раз Левон свозил меня и Костю в музей Буффало Билла – местную знаменитость, охотника за индейцами XIX века. Левон много знал об индейской жизни, интересовался их историей и бытом, часто бывал в резервации.

Увидев, чем я снимаю, он подарил мне видеокамеру, показав, как надо торговаться в американских магазинах: оказывается, практически на все имелась скидка, которую клиент поначалу не видит. Таким же образом я купил новый более качественный фотоаппарат на 30 % дешевле цены и карту памяти, сбросив половину ее стоимости.

После посещения музея Буффало Билла мы направились в «Город призраков» – имитацию типичного городка на Диком Западе, затем доехали до Колорадо-Спрингс, поднялись на гору высотой 3 400 метров, побывали в музее индейского племени типи – они жили в жилищах, выдолбленных в податливой породе местных скал.

То, что Левон приехал к неизвестному ему парню из России за тридевять земель на машине, было уже не так удивительно на фоне первых впечатлений о США, общей доброжелательности и приветливости. Удивило другое – он приехал на прокатной машине, большом седане «Шевроле Монте-Карло» этого же года выпуска. В России в те годы о «рент-э-кар» еще мало кто слышал, а здесь это было нормой. Левон взял ее за 30 долларов в день.

Я спросил: в чем выгода? Левон ответил, мол, какой смысл рисковать своей машиной, если эта – новая, застрахованная, более того, если что-то случится в дороге, он пойдет ночевать в ближайший отель, а компания-владелец пришлет ему новую машину, еще и оплатит проживание, да скидку на будущее сделает.

Ну да. Другая планета.

Распрощались с Левоном, договорившись, что, как только у меня будут выходные, я обязательно побываю у него в Солт-Лейк-Сити. В тот момент я не очень серьезно воспринял его приглашение. И уж точно не мог отнестись серьезно к его обещанию показать мне Лас-Вегас, предварительно прилетев туда на маленьком частном самолетике. Ну не укладывалось у меня, обычного жителя России, еще недавно топтавшего глину бугурусланских троп и замерзающего в общаге, что можно вот так свободно перемещаться из одного города в другой на арендованном самолете! Да еще и тратить деньги на незнакомых людей.

УЧЕБА

Несколько первых сессий FFS были посвящены исключительно процедурам, пилотированию – так называемым маневрам, то есть взлетам, посадкам, уходам на второй круг, выполнению процедур при сдвиге ветра, при попадании в сложное пространственное положение и тому подобное. Кроме того, тренировали пилотирование с одним работающим двигателем.

Пять тренажерных сессий провел замечательный инструктор Рон Крейтон. Он запомнился мне больше всех – очень спокойный, приятный, тактичный человек, бывший летчик военно-морской авиации США.

Особое внимание уделялось посадке с боковым ветром. Методика посадки, предлагаемая инструкторами, кардинально отличалась от таковой на Ту-154. Если на последнем угол упреждения (поправка в курс на угол сноса ветром) не устранялся вплоть до касания ВПП, то американцы учили нас выполнению посадки с креном на одну ногу, без угла упреждения. Для этого требовалось перед землей дать ногу по ветру, выравнивая нос по полосе, и создать крен в сторону ветра, придать самолету скольжение, чтобы самолет не сносило ветром – именно такая методика была принята в «Юнайтед Эйрлайнз», а раз нас учили по их стандартам, то эту методику требовалось освоить.

Пилотирование 737-м при такой методе несколько затруднено: скольжение вызывает прирост сопротивления, поэтому надо увеличивать режим работы двигателей и не дать самолету «просесть». «Боинг-737» весьма чувствителен к даче педали и изменению режима, поэтому было довольно-таки непросто выполнять посадки с максимальным ветром по этой методике.

Однажды Рону надоело смотреть на наши с Михалычем мучения, он попросил меня вылезти из правого кресла и играючи показал, «как надо». Впечатлило!

Замечу, что на практике мы редко применяем именно эту методику посадки с боковым ветром, предпочитая самую банальную – устранение угла сноса непосредственно перед касанием дачей ноги по ветру и отклонением элеронов против. Но так было принято в «Юнайтед», так нас учили.

И этот этап обучения тоже заканчивался проверкой, на которой, как одно из упражнений, надо было выполнить визуальный заход-посадку с предельным боковым ветром 40 узлов[84], а также продемонстрировать умение выводить самолет из различных сложных положений.

Мы справились. Более того, наш проверяющий (этого парня мы увидели впервые) был весьма доволен, долго нас с Михалычем хвалил и поведал, что не делал никаких скидок на наш предыдущий опыт, он оценивал нашу работу по требованиям, которые предъявляются к пилотам авиакомпании «Юнайтед».

Было очень приятно услышать подобный отзыв. Мотивация продолжала бить через край, 25 000 долларов уже не казались дамокловым мечом.

* * *

Далее начались сессии LOFT[85], на которых имитировались полеты по реальным маршрутам, с реальной погодой. В течение полета вводился какой-либо отказ, один или несколько, мы должны были его (их) распознать, оценить обстановку, обсудить и принять правильное решение. Инструктор оценивал наши действия, основной упор делая на правильное взаимодействие и принятие решений – основу Crew Resource Management (CRM).

Правильное взаимодействие, работа командой – вот это ценилось инструкторами превыше всего. Они говорили так: «Поодиночке вы можете быть отличным пилотами, но не сумеете поделить самолет, когда летите вместе. Нам важно то, как вы умеете работать в команде». Данный подход разительно отличался от привычных индивидуальных оценок.

Вокруг этого и крутилось обучение.

У меня получалось неплохо. Я стал более уверенным и… самоуверенным. Единственное замечание, которое я умудрился получить под самый занавес, перед финальной проверкой (чек-райдом) содержало такие слова: «…единственным слабым местом является чрезмерная уверенность в себе и удовлетворенность текущими достижениями».

Меня задело (я старался быть perfect, в моем тогдашнем понимании идеальности), я принял замечание к сведению, хотя, честно говоря, по молодости лет и горячности проникся недостаточно глубоко. Действительно, под конец обучения, когда все пошло как по маслу, горы казались холмами, сосны – кустами, а реки – ручьями. Достигнув успехов в обучении, которое действительно оказалось для меня очевидно более легким, чем остальным, мне казалось, что я… Ну, если не мастер уже, то близок к тому.

На самом-то деле все только-только начиналось! Жизнь мне еще не раз доказала существование правила: то, что сегодня ты считаешь эталоном, через год может оказаться лишь его жалким подобием.

Небольшое знание – небольшая граница с непознанным. Тебе кажется, что ты постиг весь мир! Однако новый опыт привносит иные знания, радиус возрастает, а длина окружности, увеличиваясь по формуле 2π × R, получает больший прирост! И вдруг ты прозреваешь: ба, вокруг еще столько всего неизвестного! А ведь еще вчера ты думал, что познал все.

И, если ты умный, продолжишь грызть гранит науки в поисках новых знаний.

Древний философ был действительно гением.

* * *

В мае нам предоставили пять выходных дней подряд. Мы шли по программе напролом, а какие-то экипажи, прибывшие даже раньше, чем мы, засиделись – то не было слотов, то инструкторов, то бедолагам назначали дополнительные занятия. Поэтому наши тренажерные слоты отдали им, а наш экипаж отправился отдыхать, на что мы с Александром Михайловичем совершенно не обиделись – уж очень выходные оказались вовремя. У нас был плотный график, мы действительно устали. Очень нужна была пауза, чтобы прийти в себя.

Михалыч решил посвятить освободившееся время борьбе с документами, готовясь к чек-райду. А я отправился в Солт-Лейк-Сити навстречу приключениям, которых я не имел ни до, ни после.

Денвер – Солт-Лейк-сити – Лас-Вегас

ДОРОГА

…Мы несемся по идеально ровному хайвею. CD-драйв[86] крутит неизвестную мне музыку, которая тем не менее мне нравится. Как позже выяснилось, музыка называлась «Аmeno – Era» (ремикс).

Периодически Левон включает какого-то, опять же до той поры мне неизвестного, турецкого исполнителя. Как только мелодия сменяется струнным проигрышем, Левон отпускает руль и начинает прихлопывать со словами:

– Я не люблю турков за то, что они устроили с армянами, но эта песня мне нравится!

Левон с определенным усилием говорит по-русски, все-таки прошло уже 18 лет, как он уехал из СССР. Некоторые фразы он произносит по-английски, но меня это вполне устраивает.

В последующие годы Левон стал говорить по-русски почти без акцента. Он несколько раз прилетал в Россию, гостил у меня, у своих родных, а в самом первом полете познакомился со стюардессой из «Аэрофлота», на которой впоследствии и женился.

Остановились перекусить. Левон уже успел мне рассказать историю местных бизонов, которых сначала чуть было не истребили под ноль, но потом популяцию восстановили. И теперь бизонов так много, что их без зазрения совести пускают на гамбургеры, пару из которых мы и соорудили в одном из заведений по дороге. Да, было вкусно!

После перекуса мы поменялись местами, теперь я за рулем.

Стало темнеть. На очередной заправке Левон полез что-то доставать из багажника, а я увидел в нем россыпь дисков с российскими исполнителями. Левон сказал, что диски ему прислала родня из Лос-Анджелеса, но он их еще не слушал. Мое внимание привлек диск российского дуэта «Тату» – сам я в те годы ими не интересовался, но где-то услышал, что они занимают высокие места в музыкальных чартах. И предложил Левону послушать.

Мчимся.

Левон очень любит небо и самолеты. Он потратил много денег и стал обладателем свидетельства частного пилота – PPL. Сейчас он набирает часы и готовится сдать экзамен на CPL, свидетельство коммерческого пилота. Он рассказывает мне, как проходило его обучение, где удалось полетать и как вообще это происходит в США. В его отношении ко мне сквозит нескрываемое уважение как к «настоящему линейному пилоту», что смущает меня и доставляет определенный дискомфорт – я чувствую, что мне многому можно было бы поучиться у американского «частника».

Начать хотя бы с того, что в России мы, курсанты летных училищ гражданской авиации, никогда по-настоящему самостоятельно (то есть одни в самолете) не летали[87]. Да и вообще о жизни в училище 90-х годов вспоминать иначе, как через боль и грусть, у меня не получается.

Я рассказываю Левону о работе в России, о полетах на Ту-154. Ему очень интересно: для него этот самолет является легендой, а его пилоты – чуть ли не Чкаловыми. Я пытаюсь разубедить его, настаивая, что мы вполне обычные люди.

Наступила темнота. Мы снова поменялись местами, я начал дремать… Засыпаю под «30 минут» «Татушек» и просыпаюсь под них же. И так несколько раз – Левону безумно понравился трек, он его слушал и слушал по кругу. Все-таки не случайно они в те годы забрались на вершины чартов.

Мы пересекаем прекрасные Скалистые горы… Уже ночь, трасса почти пустая. «Тату» упражняются в английском, мотор урчит, автомобиль несет меня в волнительную неизвестность. Ощущение ирреальности происходящего не отпускает. Еще два месяца назад я ютился в тесной гостиничной комнате в «Нефтянике», летал по ночным Кемерово и Барнаулу, а промозглыми февральскими днями искал квартиру, пытаясь одновременно понять, как молодой семье прожить в Москве на 20 тысяч рублей в месяц, снимая квартиру за 400 долларов.

А сейчас я под «Нас не догонят» мчусь через Скалистые горы в сторону Солт-Лейк Сити, и, если Левон все-таки не шутит, меня ожидает полет на одномоторном самолете в Лас-Вегас. С ума сойти! Нет, это все не со мной. Я сплю.

* * *

Девять часов хайвея позади. Мы на месте. Никогда прежде я так долго не ездил на автомобиле. Знакомлюсь с родителями Левона, располагаюсь в выделенной мне комнате. Душ. Спать. Левон говорит на прощанье, что прямо завтра мы возьмем самолет и полетим в Лас-Вегас, а мне все равно не верится, что он говорит это всерез.

ВЫЛЕТ

Просыпаюсь. За окном восхитительное утро. Дом Левона стоит у подножья гор, на возвышении, с которого открывается шикарный вид на столицу зимних Олимпийских игр – 2002.

Левон куда-то умчался по делам, я общаюсь с его мамой. Она рассказывает, какой Левон хороший парень, как он увлекается авиацией и что она очень переживает по этому поводу. Милая, добрая женщина, дай бог ей здоровья!

Возвращается Левон, мы отправляемся в аэропорт. Становится очевидным, что слова о путешествии в Лас-Вегас не были шуткой. Остановились по дороге в агентстве по аренде автомобилей. Пока Левон решал какие-то вопросы, я ходил и глазел. Каждый квадратный метр был интересен, несмотря на то, что я уже три недели провел в Штатах.

* * *

И вот мы в аэропорту.

Я был наслышан, что в США это обычное дело (да и над головой в небе Денвера постоянно сновали маленькие «Цессны»[88]), но, естественно, сам никогда не арендовал частные самолеты. Я вообще не летал на чем-нибудь, размером меньше кукурузника, который в сравнении с этими самолетиками считается лайнером. Мне крайне любопытно познакомиться с тем, как все устроено в США, и я наслаждаюсь каждым моментом.

Сначала мы поднялись то ли к местному руководителю полетов, то ли к сменному начальнику аэроклуба, членом которого был Левон. Выяснили, что есть свободный самолет, правда, не тот, на который рассчитывал Левон – он хотел Piper Warrior («Воин»), а в наличии был Piper Archer («Лучник»). Отчего Левон сильно расстроился.

Но выбирать не приходилось. Левон взял ключи от самолета, и мы пошли готовиться. Точнее, готовился Левон, а я глазел.

Левон долго копошился вокруг самолета, сливал отстой бензина, качая головой и ругаясь на наличие примесей. Глядя на этот процесс, я почувствовал, как у меня засосало под ложечкой: «А стоит ли затевать такое рискованное мероприятие? Через горы лететь. А они скалистые…»

Но очередная проба дала чистый результат, Левон выполнил тестовый запуск и гонку двигателя. Все было all right – хорошо! То есть отступить уже не получится. Мы отправились в путь.

Почти сразу после вылета я на время позабыл о страхах, было совершенно не до них – меня поразил открывшийся сверху вид. Мы вылетали курсом на горы, покрытые снегом. На фоне синего неба они были изумительно прекрасны! Так, восхищаясь, мы и пересекли горы.

Увы, я не нашел ни одной своей фотографии – наверное, в тот момент просто не смог оторваться от созерцания красот. Но в интернете много снимков. Будет возможность, непременно побывайте в Солт-Лейк-Сити, а еще лучше – полетайте там. Не пожалеете, обещаю!

«ПЕРВЫЙ САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ»

Изначально мы планировали выполнить посадку на аэродроме ближе к Лас-Вегасу, на дозаправку. Однако, пролетев 135 миль, обнаружили, что в баках осталось уже менее половины топлива: из-за очень плотного встречного ветра наша путевая скорость оставляла желать лучшего, поэтому мы пролетели совсем небольшое расстояние, а бензина потратили много. Надо принимать решение: продолжать лететь на аэродром, указанный во флайт-плане, рискуя к посадке остаться без топлива, либо садиться где-нибудь на дозаправку.

В лучших традициях CRM, посоветовавшись, мы выбрали второе.

Все это время пилотировал я, а Левон контролировал полет по навигационной карте. Прямо под нами оказался аэродромчик с асфальтированной ВПП и работающим метеоканалом, что для аэродромов общего назначения в США редкость. Метеоканал передавал встречно-боковой ветер 14–27 узлов[89].

Нас сильно трепало, но Левон по своей наивности не забирал управление у линейного пилота. Эх, дружище! Знал бы ты, как этот «линейный пилот» боялся облажаться! Я никогда в жизни не летал на таких маленьких самолетах, а тут и для большого лайнера условия жесткие!

Кроме всего прочего, это был исключительно визуальный заход, без какой-либо помощи от приборов, то есть «на глазок», и такие заходы я не выполнял со времени полетов на Ан-2. Станешь тут храбрым, ага!

Но отступить значило проявить трусость, в крови уже бурлил азарт, повышая уровень адреналина. Говоря прямым текстом – это была самая настоящая авантюра! Правда, не меньшей авантюрой было пустить меня вчера за руль автомобиля – права я получил лишь через три года после возвращения из Штатов, и опыта вождения авто у меня было значительно меньше, чем самолета.

Тем не менее, сделав несколько нисходящих спиралей, я сумел избавиться от лишней высоты и вышел на посадочную прямую. Глаза бегают: «Капот-горизонт, капот-горизонт!» – так учили нас летать на поршневом Ан-2 визуально. Самолет трясет в неровностях атмосферы, но я держу его, и, как мне кажется, получается неплохо. Появилась уверенность, что авантюра имеет шансы завершиться благополучно.

Прыгающая полоса неумолимо приближается. Отмечаю, что вроде бы на нее попадаю. Долететь до полосы для пилота, даже для «линейного», без опыта на «Пайперах» – о, не проблема. Проблема, которая волновала гораздо больше, – посадка! Ведь на этом драндулете и скорость другая – в два с гаком раза меньше, чем на Ту-154, и реакции на отклонения рулей совершенно иные: куда отзывчивее, тангаж в глиссаде другой… да все другое! А главное – высота глаз над полосой при выравнивании значительно ниже той, к которой я привык на «Туполе»! Это же миниатюрный поршневой «Пайпер», а не громоздкий реактивный Ту-154!

Торец! Полоса под нами! Самолет все еще швыряет порывами ветра, я руками и ногами борюсь с ними и продолжаю приближать «Арчи» к асфальту.

Получится?

Получилось. Мы оказались на полосе, и – конечно же, с испуга! – посадка у меня получилась неплохо. Гораздо лучше, чем я мог надеяться. В конце короткого пробега на меня накатило распирающее чувство радости и гордости. Не посрамил отечественную линейную авиацию! Ох не зря на днях нас с Михалычем измучили посадками с предельным боковиком на тренажере «Боинга-737», как вовремя. Но как же дрожат ноги…

Ветер оказался настолько сильным, что когда мы зарулили на стоянку и остановились хвостом к ветру… Что ж, Левон тогда еще только постигал нюансы, а я, линейный пилот, даже и не задумывался о подобных «мелочах». В общем, я без задней мысли открыл дверь, и ее махом вырвало из моих рук, лишь чудом ничего не поломалось! Спасибо американским инженерам за крепкие петли! Пришлось Левону запустить двигатель и развернуть самолет против ветра – иначе двери открывать было страшно.

Через час, заправившись бензином, мы полетели дальше.

Да-да, вот так все просто получилось – летели, заметили, что бензин заканчивается, присмотрели аэродромчик поприличнее, приземлились, заправились, полетели дальше. В США более двух тысяч аэродромов для авиации общего назначения. Причем стоимость посадки на них – ноль. Платишь только за бензин и за покупки в магазинчике.

Это Америка, 2005 год. Когда подобное настанет в России?

В воздухе мы попробовали подать новый флайт-план до Лас-Вегаса, но не смогли связаться с диспетчером. Раздумывать долго не стали, отправились до изначально выбранного аэродрома «Перкинс Филд», который находился в часе полета от пункта конечной посадки.

На аэродроме не было диспетчера. Заходя на посадку, Левон озвучивал в эфир наши действия, а затем нажатием на кнопку передатчика радиостанции включил освещение полосы. Я знал, что так бывает, но увидеть своими глазами было весьма занятно.

Мы приземлились. Зарулили, выключили двигатель. Осторожно открыв дверь (ученый!), я спустился на еще горячий асфальт.

Тишина… Бьющее в уши молчание.

На достаточно просторной площадке стоит какая-то авиатехника, на вид нисколько не современная. Некоторые самолеты – со спустившими колесами. Воздух почти неподвижен. И никого… Лишь изредка где-то мимо забора проедет автомобиль, и снова все замирает.

Если дать волю воображению, то покажется, что мы слышим непонятный стрекот, а где-то вдали появляются первые лангольеры[90]…

Зашли в домик. Никого. Висит табличка: «Если нужен бензин, позвоните, я подъеду». И написан номер телефона. У стены холодильник. А рядом, на столике, тарелка и надпись: «Все напитки и снеки по одному доллару. Самообслуживание». И доллары – прямо в тарелке. А напитки – в холодильнике. Шоколадки в столе, но он закрыт. Взяли по напитку и положили по доллару в тарелку.

С третьей попытки Левон дозвонился куда надо. Выяснилось, что в Лас-Вегасе ураган, наблюдается сдвиг ветра[91], даже большие лайнеры уходят на второй круг. Нам настоятельно порекомендовали дождаться ночи, ветер должен стихнуть, и вот тогда прилетать. «О боги, вот это приключение!» – подумал я в который раз. Днем летели визуально, а теперь еще и ночью полетим – как это будет происходить? Вообще не представляю. Я так не летал.

Замечаю, что Левон тоже напрягся. Но ему-то проще, он уверен, что с ним летит airline pilot, а каково мне? На Ту-154 за навигацию отвечал штурман, а на Ан-2 мы летали исключительно днем и только визуально – сверяя местность с картой.

Ну что ж, посмотрим-поглядим. Будь что будет! Взлетим, а там разберемся – так говорили мои первые командиры на Ту-154. Никогда бы не подумал, что могу быть таким авантюристом!

До ночи было еще далеко, заняться нечем, решили полетать по кругу над аэродромом. Один полет Левон, другой – я. Так и летали, пока не наступила темнота. После чего набрали высоту… и в путь! Мелькнувшую было трусливую мысль «А может, ну его к черту?» я подавил и, мужественно сжав пятую точку, повел самолет в направлении, указанном Левоном.

ЛАС-ВЕГАС, СЕВЕРНЫЙ АЭРОПОРТ

Все оказалось проще, чем я думал. Во-первых, ночь стояла ясная, и визуальные ориентиры были хорошо видны. Во-вторых, в США столько маяков VOR/DME – радионавигационных средств, – что надо было быть полным неумехой, чтобы заблудиться на маршруте. Мы такими не были.

А в-третьих, на подлете к Лас-Вегасу нас взял под контроль диспетчер, обеспечив векторение до конечной точки нашего маршрута, которой был Северный Аэропорт Лас-Вегаса (North Las Vegas Airport).

Попав в руки диспетчера, мы расслабились, напряжение резко спало. Подумалось: «Ура, теперь точно долетим!» Но через некоторое время диспетчер внезапно объявил о том, что прекращает обслуживание, продолжайте, мол, визуально, посадка разрешена, удачи в казино!

И сразу стало совсем не до веселья – наш «Пайпер», гудя пропеллером, распластался в небе над миллионами огоньков ночного Лас-Вегаса. И какие же из них принадлежат аэропорту?

Мне кажется, что ни до того, ни после мое кровяное давление так резко не подскакивало. Тем не менее по какому-то наитию я выбрал правильный курс действий – передал управление Левону, попросил его начать выполнять вираж, чтобы не улетать далеко от того места, где нас «бросил» диспетчер. Сам взял карту, нашел на ней аэропорт, определил частоту маяка VOR/DME, настроил на приемнике, совместил на приборе стрелки, получил радиал (направление от маяка), дальность до него, провел пальцем по карте… И… Вот, значит, где мы. А вот аэропорт. Японский городовой, да мы почти строго над ним и кружимся!

Дальнейшее было делом техники. После дневных приключений я уже не комплексовал по поводу своего пилотирования. Левон, не жадничая, передал мне управление, и я, выполнив нисходящую спираль, снизился и приземлил «Арчи» на полосу Северного Лас-Вегаса.

Эйфория! Йо-хо-хо! Йу-ху! Грудь распирает!

Но на этом приключения не закончились. Стоянку для нашего «Пайпера» мы нашли с великим трудом. Без пришедшего на помощь местного сотрудника мы вряд ли смогли бы справиться сами – пятница, аэродром был забит разнообразными частными самолетами. Лас-Вегас – столица игорного бизнеса и развлечений, поэтому в уик-энды здесь очень людно.

Тем не менее мы смогли припарковать ставшего за день родным «Арчи» и теперь с полной уверенностью горделиво стояли на твердом покрытии перрона.

Вызвав такси и безуспешно прождав более часа, мы поняли, что ловить нечего, и потопали в ближайшее злачное место. Левон логично рассудил, что если и можно где-то в Лас-Вегасе в пятницу найти такси, то только там.

Первое, что впечатлило меня при выходе из здания аэровокзала – это огромные кактусы, высотой в два и более человеческих роста. И сбивающая с ног жара, несмотря на ночь. Жара поражала, жара давила. Я не знал, что такая жара – ночью! – возможна.

НОЧНОЙ ЛАС-ВЕГАС: ОТЕЛИ, КАЗИНО И ФЕИ

Безмерно уставшие, добираемся до ближайшего казино-отеля «Фиеста». Но нам нужно попасть в «Рио» – товарищ Левона, тоже армянин (несколько лет назад он выиграл два миллиона долларов в лотерею и поэтому был временно безработным), получил в подарок от владельцев казино бесплатный номер в «Рио» на весь уик-энд.

Сидим, ждем. Жизнь вокруг кипит, к «Фиесте» подъезжают огромные тонированные лимузины, но до нас очередь все никак не доходит. В голове мысль: «Хех! О наших сегодняшних приключениях можно блокбастер снять. А вы на нас даже не глядите!»

Прошел час, и мы все-таки дождались! Огромный черный лимузин везет нас в отель «Рио», Левон и шофер оживленно обсуждают неких «чикс», а я глазею на лас-веговскую ночь, в которой ничего, кроме ярких огней, не видно.

Прибыли. Швейцар услужливо пропускает нас в отель, и я обнаруживаю себя в самом настоящем голливудском казино. Шум, смех, звон игровых фишек. Все ярко, красочно, люди ходят довольные и счастливые, и при этом все такое нереальное.

Держите меня семеро! Я в Лас-Вегасе, куда долетел за штурвалом самолетика.

А-а-а!

* * *

Левон очень хочет показать мне местных красавиц. Еще до рейса он не раз говорил: «Слетаем в Лас-Вегас, посмотришь на красивых девушек!» И вот мы в Вегасе, он то в одну сторону меня подталкивает, то в другую:

– Денис, смотри какая!

Я смотрю… пожимаю плечами. Левон удивляется:

– Что не так?

Я улыбаюсь и, перекрикивая веселье, сообщаю:

– Левон, понимаешь, в России для того, чтобы увидеть красивых девушек, в Лас-Вегас лететь не обязательно. Достаточно выйти на улицу!

Левон смеется, хлопает меня по плечу – ему нравится мой ответ. А ведь чистая правда – в США девушки совсем не заморочены тем, как они выглядят. За время, проведенное в Штатах, я успел увидеть довольно много занятных пар. Например, идет парень, подтянутый, красивый, и вытянутой рукой обнимает непонятных форм и необъятных размеров девушку… И, что характерно, оба выглядят безумно счастливыми!

Наконец мы разместились в номере. Вот это да! Номер размером с хорошую советскую трешку, только с одной стеной-перегородкой. И огромным окном во всю стену. Левон разговаривает с другом, я же подошел к стеклу, прижался к нему, глядя с 36-го этажа вниз на огни Лас-Вегаса…

«Неужели все это происходит со мной? Не-воз-мож-но…»

Мой долгий день на этом не закончен. Мы быстро перекусили, и Левон потащил меня показывать ночной Лас-Вегас. И начался калейдоскоп.

Мы переходили из одного казино в другое, выходили на улицу, о чем-то общались со случайными прохожими, куда-то ехали на такси… В Лас-Вегасе едва ли не все отели начинаются с казино, и каждый оформлен по-своему – чтобы завлечь публику. Там и отель «под Францию» с мини-Эйфелевой башней, и средневековый замок, и кусочек Нью-Йорка. Даже пирамида Хеопса со Сфинксом присутствуют. Допускаю, что в натуральную величину, а то и больше – с американцев станется.

На улице шустрые афроамериканцы внезапно появлялись из тени, совали в руки буклетики и бесшумно в тень возвращались. А продвигаемый ими «ассортимент» стоял на каждом перекрестке – шикарно одетые, длинноногие, веселые и улыбчивые девушки всех цветов и любой наружности. Если бы Левон не сказал мне о роде их деятельности, я никогда б не догадался, что это и есть «ночные феи».

…Я окончательно потерял счет времени. Мы прошли пешком (!) от «Цезарь-Паласа»[92] до «Пирамиды» (на следующий день я оценил это путешествие, повторив его в одиночку). Ноги передвигаются на автомате.

Наконец, энергичный Левон тоже выдохся, мы взяли такси и вернулись в номер. Спать.

ЛАС-ВЕГАС ДНЕВНОЙ

Утром я проснулся раньше всех. По возвращении Левон с товарищем еще немного выпили, но я не поддержал, лег и заснул почти моментально. Проснувшись, я не стал их дожидаться, толкнул Левона, сказав, что пойду посмотреть город. Он пробормотал что-то и, не просыпаясь, перевернулся на другой бок. Что ж, пойду гулять самостоятельно. К авантюрам у меня, как вчера выяснилось, есть определенная склонность.

Отель «Рио» находится в стороне от главной авеню, на которой расположены основные отели. Мне пришлось пройти с километр, чтобы попасть туда.

Иду по хайвею, удивляю водителей проезжающих автомобилей – вид одинокого пешехода на дорогах США крайне необычен. Это очень автомобилизированная страна.

Выйдя на центральный проспект, я начал осмотр достопримечательностей с отеля-казино «Цезарь-Палас». Я был им покорен – феерически красивый отель, с воздушной архитектурой. Пока я его «щелкал», крутившийся неподалеку афроамериканец в белых одеждах, старательно не попадал в мой объектив. Решил не досаждать ему.

В старших классах школы я очень увлекся игрой в теннис. И лишь через несколько лет после этой прогулки, читая автобиографию Андре Агасси, я с удивлением узнал, что его папаша (который, не спрашивая мнения младшего сына, делал из него теннисную звезду) был служащим этого отеля. Более того, на корте отеля маленький Андре зарабатывал для отца неплохие деньги, побеждая на спор гораздо более взрослых соперников из числа американского бомонда.

Насладившись видами «Цезарь-Палас», потопал дальше. И очень быстро остановился снова, пораженный небывалой красотой зрелища и мощью звука – у отеля «Белладжио» в искусственном озере вдруг проснулся поющий фонтан. Потрясающее представление!

Иду по проспекту, широко раскрыв глаза и оставив безнадежные попытки закрыть рот. Нет, мне не хотелось спать – виды уж больно впечатляющие! Непередаваемое разнообразие архитектуры, красок, форм… потрясающая мешанина, тем не менее не выглядящая вульгарно. Отовсюду доносится музыка, вокруг меня толпы людей с выражением искреннего счастья на лицах. Инопланетяне, не иначе!

Три года назад я жил в общаге, в которой общие сортиры месяцами не знали швабры уборщицы. Два с небольшим года назад я работал кладовщиком на пивном складе…

А сегодня я любуюсь поющим фонтаном отеля «Белладжио»!

Жарко. Очень-очень жарко! Невада – это все же пустыня. Во вчерашнем рейсе у меня сильно обгорела правая рука – моя сторона оказалась солнечной, – и это доставляет ощутимый дискомфорт. Но, несмотря на боль, я не мог позволить себе развернуться и пойти обратно – когда я еще смогу побывать в Лас-Вегасе?

Добравшись пешком до «Пирамиды», то есть почти до международного аэропорта Лас-Вегаса, я сдался и повернул обратно. Вернувшись в отель, застал Левона живым, веселым и в добром здравии. Ночью он где-то посеял телефон, поэтому мы погрузились в такси и поехали в ближайший офис «Верайзон» для восстановления номера.

Затем решили искупаться, благо, в «Рио» был шикарный бассейн (это я сегодня знаю, что наличие бассейна – норма для хороших отелей), а температура воздуха непрозрачно намекала на необходимость наличия прохладной воды поблизости.

Так и пролетел день.

На следующее утро мы отправились в обратную дорогу. Фотоаппарат мой, к сожалению, не работал – я не поменял батарейки, почему-то решив, что видео будет достаточно. О чем очень жалею!

Обратный перелет мы совершили всего с одной посадкой – на том самом аэродроме, который так удачно подвернулся нам в первый раз. Снова пересекли Скалистые горы… снова охи-вздохи от красивых видов под крылом. Заходили на посадку в Солт-Лейк-Сити уже под вечер, зрелище непередаваемое!

Честь вернуть наш маленький «Арчи» в родные пенаты выпала Левону, а я сидел в своем правом кресле и снимал происходящее на видео.

Спасибо, Левон, спасибо, «Арчи»! Это было самое сумасшедшее приключение!

Заключительные дни

«ПОЛЕТУШКИ», ГОРЫ И БАНКЕТ

После ночевки Левон снова повез меня в аэропорт – продолжать так интересно начатые «полетушки». В этот раз мы получили «Пайпер-Уорриор», на котором полетели через Соленое озеро к аэродрому, расположенному в часе полета от города.

Никаких особых целей мы не ставили, просто полетали кругами, побаловались пролетом ВПП на высоте два метра с разгоном скорости и последующим резким набором высоты с глубокими кренами. В общем, вдоволь поклоунадили.

Много ли в России авиационных пенсионеров, владеющих военными истребителями и летающими на них в свое удовольствие?

В удовольствие полетав по кругам, сполна полихачив, мы отправились обратно. Покрутились над Соленым озером, наслаждаясь видами, ловя свой же спутный след[93], визуально зашли на посадку и сели параллельно большому «Боингу», заходившему на соседнюю левую полосу. В России нам бы такое не разрешили.

Вернув ключи от самолета, Левон повез меня в горы – показать разнообразие местной природы.

Что я могу сказать?.. Хотел бы я жить в Солт-Лейк-Сити! Разнообразие впечатляет.

* * *

Вечером семья Левона устроила банкет. Мы очень хорошо посидели, вкусив потрясающий армянский шашлык, кроме него в тот день я открыл для себя и армянский лаваш. Конечно же, употребляли коньяк. Армянский!

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ДЕНВЕР

На следующий день мы попрощались с Левоном в аэропорту – на рейсе авиакомпании «Фронтьер» я улетал в Денвер. Имела место забавная ситуация: обратив, видимо, внимание на то, как подозрительные парни долго прощаются, безэмоциональный секьюрити сказал мне: «Вы выбраны для дополнительно осмотра. Пожалуйста, пройдите с нами». После чего меня минут 15 обследовали со всех сторон, два раза переложив мой нехитрый скарб в сумке.

Не найдя к чему придраться, мне пожелали приятного полета. В тот же момент по громкой связи объявили мою фамилию – авиакомпания искала потерянного пассажира, но я уже, торопясь, подходил к гейту. Улыбнулся девушке, встретившей меня около выхода, пошутил: «Я так понравился вон тем вашим парням в униформе, что они долго не хотели со мной расставаться», она засмеялась.

И вот я в самолете, небольшом А318. С интересом жду, чем же меня удивят иностранные коллеги на этот раз?

Коллеги не заставили себя долго ждать. Вышли бортпроводники, встали по позициям в салоне. Совсем не молоденькие – всем за 40, если не больше. В гражданской авиации таких зовут «аэробабушками». Но очень аккуратные, опрятные. Улыбаются, стоят, ждут.

Капитан произнес приветственную речь, представив себя, второго пилота и… поименно всех бортпроводниц! Услышав свое имя, стюардесса делала реверанс и приветливо махала рукой. Высший класс!

Долетели очень быстро, это вам не девять часов по горам на машине. На заходе ощутимо трясло, о чем пилот предупреждал несколько раз за короткий полет.

Летели-то быстро, но еще минут 20 стояли и ждали, пока освободится наш гейт. Тогда для меня такое было в диковинку – ведь летать в действительно загруженные аэропорты мне еще не приходилось. Через несколько лет и в Домодедове стали возможными подобные ситуации, и я в них попадал частенько.

Наконец я снова в Денвере. Можно выдохнуть… Четыре феерических дня остались позади.

Просто невероятно! И это все происходило со мной?!

РОДНЫЕ БЕРЕЗКИ

Наше обучение приближалось к финалу. Случайно выпавшие пять выходных дней закончились, нам с Александром Михайловичем оставалось пройти пару тренажерных сессий. И все. Далее оставался чек-райд – решающий экзамен.

После культурного шока первой недели, после моего феерического путешествия в Лас-Вегас, после уже почти месяца пребывания в другой вселенной… мы с Александром Михайловичем вдруг, совсем неожиданно признались друг другу в том, что жизнь в Штатах начинает несколько надоедать. Да, здесь все здорово и замечательно, и нормальному человеку жить надо именно здесь, но…

Но вот тянет нас обратно, и с каждым днем все сильнее. Наверное, это была пресловутая есенинская любовь к березкам? Не знаю, не знаю… Но я ощутил ее, честно!

Успешно пройдя заключительные две тренажерные сессии (на них я и получил щелчок по лбу от инструктора за самодовольство и излишнюю самоуверенность), мы подошли к чек-райду. Однако его пару раз переносили по каким-то причинам.

Переносы нагнетали обстановку. К березкам тянуло все сильнее. Уже даже не хотелось выходить на американскую улицу. Пельмени, купленные в неподалеку расположенном магазинчике русской еды, оказались совершенно невкусными.

Наконец настал день икс. Конечно, мы волновались – уже были прецеденты, когда наши коллеги не проходили чек-райд, им назначали дополнительные сессии и повторную проверку. В родной авиакомпании дюже негодовали по каждому такому случаю – ведь дополнительные сессии означали дополнительные расходы!

Нас уже невыносимо влекло домой, и задерживаться крайне не хотелось.

К счастью, проверку мы прошли с первого же раза. Не идеально, но результат устроил проверяющего. Кстати, того же инструктора, кто сделал мне замечание, ставшее единственным за переучивание. «Тимворк» была хорошей!

Эпопея подошла к завершению.

ДОМОЙ!

Сертификаты на руках. Александр Михайлович организовал мини-банкет по этому поводу – мы опробовали микроволновку в качестве гриля для купленной курицы, и обмыть и «объесть» сертификаты получилось душевно!

Ближе к окончанию посиделок Михалыч вдруг разоткровенничался. Честно говоря, я не думал, что он когда-нибудь сможет в подобном признаться, но его слова были очень приятными:

– Денис, я хочу сказать тебе большое спасибо. Ты очень сильно помогал мне, и как минимум восемьдесят процентов моего переучивания – твоя заслуга!

Признание было настолько неожиданным, что я не нашелся что ответить. Наши отношения еще со времени совместных полетов на Ту-154 нельзя было назвать излишне доверительными, я бы даже охарактеризовал их натянутыми, поэтому его слова меня весьма смутили. Но я выкрутился:

– Хорошо, Александр Михалыч. Раз так, давай договоримся – восемьдесят процентов от твоей зарплаты будут моими… Да шучу я, шучу! И тебе большое спасибо!

* * *

Обратно мы добирались той же дорогой – через Вашингтон и Франкфурт. При вылете из Денвера отправляющая сторона подсуетилась, мы попали в бизнес-класс. Летели на «Боинге-777» United Airlines.

Что я могу сказать об их бизнес-классе? Было удобнее, чем в экономе. Более того, в отличие от полета Вашингтон – Денвер, нас даже покормили. Бутербродами.

А вот в Вашингтоне попасть в бизнес-класс на рейс во Франкфурт у нас не получилось. Сотрудники на стойке мотивировали это тем, что на мне джинсы. Поэтому, мол, не положено лететь в бизнесе. Мягко сказать, я был удивлен – на фоне тех пассажиров в шортах, которые мимо нас шли на посадку в бизнес-коридоре, мои джинсы смотрелись как выглаженные черные брюки английского пэра в Палате лордов. Однако мне было сказано, что эти ребята билет купили. Поэтому могут идти хоть в шортах. А тому, кто заявился в экономджинсах, апгрейд не положен.

Не могу постичь логику. Будь это в чопорном Лондоне на рейсе British Airways, я бы понял и не препирался. Но после месяца, проведенного в США, после инструкторов, приходивших на занятия в драных джинсах, эта ситуация мне показалась несколько странной.

В общем, полетели мы в Германию даже не в эконом-плюс, как в апрельском полете из Франкфурта, а в теснейшем обычном экономе (было бы правильным добавить после этого «минус»).

Этот опыт стал огромной поварешкой дегтя в бочке меда – восемь часов сидеть в скрюченной позе в кресле с плохо откидывающейся (как во всех иномарках) спинкой, с минимальным расстоянием между рядами – при моем не самом высоком росте 174 сантиметра… Стоило мне принять чуть более лежачую позу, я упирался коленями во впередистоящее кресло. Сидели мы сразу за двигателями – в самом шумном месте самолета. Это, я вам скажу, совсем не комфортное перемещение по воздуху через Атлантический океан!

В голову упорно лезли аналогии с пассажирами третьего класса на «Титанике».

Кормили снова плохо, на этот раз вообще без вариантов – предложили какие-то пластмассово-макаронные изделия, я так и не понял, что это было за блюдо. Тем не менее окружающие нас собратья-неудачники по «третьему классу» не жаловались. Пришлось не вредничать и есть, что дают, – восемь часов без еды, плюс время на пересадку…

Наконец мы прилетели во Франкфурт, где помучались еще пару часов, но дождались прибытия нашего самолета. Бизнес-класс доброго знакомого «сибирского» Ту-154 с его удобнейшими креслами, низким уровнем шума на фоне только что побежденного экономического класса «Юнайтед» показался премиальным комфортом! А когда наши девушки принесли меню из обычных трех блюд на выбор, мы с Михалычем растаяли и были готовы лезть обниматься!

За сутки до моего 26-летия я добрался-таки до приютившей нас с супругой квартирки на Воронежской улице. И проспал больше суток, после чего явился на работу – отнес документы. Странно, но в этот раз джетлаг меня не мучал – я нормально себя чувствовал днем, легко заснул в следующий вечер и наутро проснулся как обычно.

* * *

Через несколько дней к нам прибыли первые два «Боинга- 737–500». В июне 2005 года я отлетал аэродромную тренировку вместе с Александром Михайловичем и двумя другими экипажами. Катал нас Игорь Кравченко, инструктор из Международных авиалиний Украины – эти ребята занимались вводом в строй самых первых экипажей «Сибири» (уже ставшей S7 Airlines), потом их сменили белорусы из «Белавиа». Они меня и «катали» в августе. Как раз до августа моей семье хватило сэкономленных на «яблочной диете» командировочных долларов.

«Аэродромка» прошла интересно. Во-первых, мы летали ночью. Во-вторых… понятное дело, нам не терпелось поглядеть на живой самолет, для должного освоения которого нас мотивировали дамокловым мечом в размере 25 тысяч долларов.

Ночные полеты по кругам, имитация отказа двигателя, заход с уходом на второй круг, посадка с закрылками 15 на одном двигателе (другой работал на режиме малого газа). Самолет оказался замечательно послушным в управлении, таким живым! Я понял, что начинаю влюбляться в «Боинг-737» и уже совсем не комплексую ни из-за его размеров («пятисотка» значительно меньше Ту-154), ни из-за его смешного образа пузатого бочонка с короткими крылышками (так с определенного ракурса смотрелась эта версия «маленького Боинга»).

Эпопея на самом деле только-только начиналась.

Я налетал тысячи часов на «Боингах-737» трех поколений. Next Generation и MAX – уже другие самолеты: больше, тяжелее, с другими крыльям, двигателями и системами… Но такие же живые, послушные воле пилота, как и маленькая «пятисотка», на которой я начинал свое знакомство с 737-ми.

Молодой кэп

«Классический» период

В июле или августе 2006 года, после того как я в роли «опытного» второго пилота откатал троих новоиспеченных командиров, меня оповестили о планах по моему вводу. Под «откатать командира» на сленге пилотов подразумевается выполнить с новичком-командиром его первый самостоятельный вылет, а в те годы это означало еще и полетать с ним некоторое время в закрепленном экипаже. «Крепостное право»[94] в авиакомпании отменено еще не было.

Таких вторых пилотов за глаза называют «няньками» – к новичку-КВС обычно ставят напарника поопытнее, чтобы помог, «если вдруг». Но в августе 2006 года, всего через год и три месяца после начала эксплуатации «Боингов» в зеленой авиакомпании, говорить о наличии матерых вторых пилотов было как-то рановато. Я не был матерым, но и другие тоже не были. Работал я, наверное, не так уж и плохо, раз пользовался доверием командира эскадрильи – за относительно короткий срок, пока летал вторым пилотом «Боинга-737» (год и месяц после ввода в строй), я таким образом откатал четверых.

Для того чтобы лучше понять глубину проблемы «откатать молодого командира», следует сказать, что процесс переучивания и ввода в строй в те славные времена не занимал много времени. Пришел человек с советской техники, прошел тренажерную подготовку, отлетал 10 полетов (всего!) с инструктором, прошел проверку (два полета), и – вперед, на галеры, летай самостоятельно.

Поверьте, всю свою летную жизнь проработать в большом экипаже (пилоты, штурман, бортинженер, иногда еще и бортрадист) на самолете, вся документация которого написана на русском языке, и вдруг полететь на иномарке, где всего два пилота и все на английском – это не сравнить с пересаживанием из кабины КамАЗа в «Вольво». Это совершенно иное!

Чтобы стало еще понятнее, порадую: сегодня переучивание занимает куда больше времени, количество полетов с инструктором увеличилось в разы. Ну а тогда… Тогда было вот так. И мы считали это нормальным – ведь летали же как-то?

И не падали…[95]

Смелое время было! Интересное! Сегодня за голову держишься, когда вспоминаешь. Слава богу, без происшествий громких отлетали.

«Интереснее» всего, конечно, леталось в самом начале освоения 737-х. Первый 737–500 мы получили в июне 2005 года, и, дожидаясь своей очереди на ввод, я налетал часов 70 в качестве safety pilot[96] – на третьем, откидном кресле, наблюдая, как приглашенные со стороны[97] инструкторы по-стахановски тренируют моих коллег. В августе и я отлетал свою «десяточку», а затем и проверку.

После успешного прохождения проверки я вышел в свой первый самостоятельный полет. Им стал ночной рейс в Нижний Новгород. Я полетел с Андреем Дыкуном[98], который на моем фоне выглядел матерым асом-боингистом: на 737-м он переучился в числе первых, более того, успел еще раз побывать в США – в том же учебном центре прошел курсы подготовки инструкторов. По-асовски мы и зашли на посадку, когда нам внезапно поменяли полосу с 36-й на 18-ю, значительно сократив дистанцию на маршруте. Обнаружив, что находимся слишком высоко, мы героически (иного определения я сегодня не нахожу) устроили экстренное – да чего там – экстремальное снижение, с выпуском шасси на большой высоте для улучшения пикирующих свойств самолета.

Важно заметить, в те годы это считалось вполне нормальным – сделать все возможное, лишь бы зайти на посадку без «выкрутасов» вроде виражей для потери излишней высоты. Что удивительно, выпуск шасси и пикирование с сумасшедшими вертикальными скоростями почему-то «выкрутасами» не считались. Слава богу, подобная «геройская» дурь выветрилась довольно быстро.

Свой второй самостоятельный рейс на «Боинге» я выполнял с Сергеем Лукичевым, командиром, за которым меня закрепили на довольно продолжительный срок. Для Сергея тот рейс был третьим или четвертым по счету самостоятельным. Я уточню: до этого он слетал 10 полетов с инструктором, затем выполнил два полета с проверяющим и вышел в самостоятельное «плавание». А для меня этот рейс стал всего лишь вторым после того, как я выполнил аналогичную экстерн-программу.

Мы полетели в ночной Сочи и на заходе встретились с мощными грозами. Полет, как можно понять, все-таки закончился благополучно, но я сразу и прочно прочувствовал разницу между экипажем из четырех человек и экипажем из двух. Сергей до «Боинга» летал на Ту-134, я – на Ту-154, на них мы привыкли доверять мнению штурманов. По умолчанию считалось, что обход гроз – это их юрисдикция. А теперь поделиться ответственностью с кем-то еще возможности не было.

Более того, если на Ту-154 пилот еще мог подглядеть в жерло экрана локатора и выразить возражение относительно мнения коллеги, то на Ту-134 обходом гроз целиком и полностью занимался штурман, место которого находилось в носовой кабине, а пилоты лишь исполняли его команды, не видя, что показывает радар – его у них попросту не было. Попробуйте представить мое беспокойство в том полете, ведь и у меня, и у командира отсутствовал надлежащий опыт самостоятельного обхода гроз!

Спине было холодно. Штурман ее не грел.

С одной стороны, четкая разноцветная картинка метеорадара на «Боинге-737» вселяла уверенность в то, что я вижу всю обстановку, а с другой, грозы предстали в совершенно новом виде. Их как-то сразу стало больше, чем я привык видеть. На локаторе Ту-154 они выглядели не так величественно – так себе, тусклые зеленые пятнышки. Именно эти пятнышки и надо было обходить. А здесь – зеленое, желтое, красное, пурпурное…

Во время короткого ввода в строй грозы меня как-то миновали. Попадались, но какие-то несерьезные. А тут… в общем, после полета в Сочи я окончательно поверил в новый самолет и его оборудование. Все же современный радар и тот, что был установлен на Ту-154, – это совершенно разные эпохи.

А затем началась работа.

Хотелось бы после этого написать, что «рейсов было много, рейсы были разные», но… Увы, было не так. Сегодня у пилотов модно жаловаться, что «налета нет», если оный не составил в месяц хотя бы 80 часов (зарплата ведь от налета зависит). Я же летал по 40–50 часов, и в отпуск меня комэска при этом не отправлял. Во многом причиной был личностный фактор – Алексей Борисович чувствовал себя неуютно, если на один рейс у него не было два экипажа. По крайней мере, так считали его подчиненные, иного объяснения подобному планированию не находилось.

Но подводила и матчасть. Бывало, приходишь на борт, и выясняется, что самолет не полетит – неисправность! Иногда «везло»: успевали позвонить, пока ты был в дороге, сообщить: «Отбой! Рейс передан на Ту-154». Сплюнешь от досады и возвращаешься домой не солоно слетавши. Но нередко лишь по прибытии в штурманскую комнату ты узнавал о том, что работать не придется.

В течение первого года полетов болячки роста проявлялись часто – я имею в виду различные неисправности, которые не позволяли вылетать, либо позволяли, но допустимые сроки, указанные в MEL[99], вышли.

Пилоты осваивали новую технику, вместе с нами ее осваивал и инженерно-технический состав. Постепенно инженеры набили руку, появилась статистика дефектов, на складе стали поддерживать резерв запчастей. Движение бортов строили через Франкфурт, чтобы выполнить на самолете регламентные работы, которые тогда еще не проводились своими силами. В общем, через некоторое время нашлись способы повысить регулярность. Впоследствии S7 открыла свои технические центры в Москве, Новосибирске, в Минеральных Водах. Появились специалисты, допущенные к самым «тяжелым» формам обслуживания[100].

А в 2005 году наш паровоз уже разгонялся, а рельсы только-только строились. Интересное было время!

Я рад, что мне повезло при этом присутствовать.

В начале 2006 года была организована еще одна авиаэскадрилья «Боингов-737», куда меня перевели в числе других пилотов.

У Виталия Юрьевича Комракова, командира новой эскадрильи, был совершенно иной подход к планированию, и я наконец начал летать много – по 80 и более часов в месяц. Более того, махом получил допуск к полетам за границу. Можно было начинать мечтать и о командирстве – самолеты все еще приходили, и вторые пилоты из первых групп уже потихоньку вводились.

Начав полеты на 737-х, пилоты очень быстро поняли, что это за «прелесть» такая – летать вдвоем в условиях, которые этот нюанс не учитывают. Мы забрали много рейсов из маршрутной сетки Ту-154 с прежним расписанием. А оно предусматривало, что рейс начинался не из Москвы, а из регионов. Взять, к примеру, мой родной Барнаул: еще со времен советского «Аэрофлота» рейс в Москву начинался именно из него. Экипаж летел утренним 218-м рейсом, отдыхал в Москве и возвращался в Барнаул под утро. Уезжал отсыпаться, а самолет готовили к очередному рейсу в Москву, новый экипаж стартовал, и цикл повторялся и повторялся. Но! Если по тому же расписанию рейс начинался вылетом из Москвы, то стоянка в Барнауле получалась очень длинной – часа два с половиной. Еще длиннее стоянка была в Кемерово.

Четыре с лишним часа летишь, затем три стоишь… Вроде можно было бы и поспать в самолете (в гостиницу не ходили, по мнению коммерсантов, стоянка была не настолько уж долгой), но попробуй поспи! То тебя дергают для заправки самолета (в те годы это возлагалось на второго пилота), то надо с командиром топать в АДП[101], принимать решение на вылет – был такой анахронизм в «дофаповское»[102] время.

Со временем я научился дремать в кресле пилота (особенно хорошо спится в кресле капитана – оно откидывается лучше), однако качественно отдохнуть перед обратным рейсом, разумеется, не получалось.

Полет до Барнаула занимал четыре часа, а обратно в Москву – на полчаса больше. Кемерово – еще на полчаса дольше в каждую сторону. В общем, в Москву мы возвращались, как говорится, «со спичками в глазах». Из недели в неделю выполняя такую работу, я вспоминал прошлую жизнь чуть ли не беззаботной! На «Туполе» пилоты могли сразу после набора эшелона оставить самолет на попечение штурмана с бортинженером и дремать до начала снижения. Здесь же так беспечно поспать не получалось…

Но на иномарках платили действительно больше – впервые в своей семейной жизни я узнал, что такое свободные деньги.

Со временем расписание пересмотрели, стоянки сократились; правда, жизнь пилотам «Боингов» это не очень-то облегчило. На таких рейсах обратный путь всегда слишком долог, и очень хочется спать, как ни уменьшай стоянки. По уму такие рейсы надо делать эстафетными, но это дополнительные расходы. Кто из коммерсантов согласится на них, если документы, утвержденные в Минтрансе, позволяют эксплуатировать пилотов без отдыха?

Коммерсанты – они ж не дураки, считать умеют!

В июне 2006-го мы получили первую «четырехсотку», VP-BTH, прибытие которой в Толмачево я запечатлел, удачно оказавшись там в дневном рейсе из Москвы.

«Четырехсотка» – это самая большая модификация «классики». Мы с волнением ждали начала полетов на ней, жару подбросили и рассказы «бывалых» – тех, кто уже успел полетать на таких с инструкторами в «Международных авиалиниях Украины». Мол, «четырехсотка» по сравнению с «пятисоткой» – лайнер! Надо быть настороже: и скорости выше, и тангажи другие, и масса побольше.

И правда, из-за привычки к юркой, как истребитель, «пятисотке», первый полет на «четырехсотке» оставил у меня впечатление о ней как об «автобусе». Она длиннее, устойчивее, не так резво реагирует на отклонение рулей и на болтанку. Из-за большей массы скорости на взлете и посадке выше. Максимальная посадочная масса «четырехсотки» практически равнялась максимальной взлетной у «пятисотки». В общем, по многим параметрам это был другой самолет, но тем не менее это тоже был «Боинг-737».

Я волновался: смогу ли я после заходов на относительно небольших скоростях 130–140 узлов (240–260 км/ч), сажать этот лайнер на скорости 150–160 узлов (280–300 км/ч)? Я начал летать на «четырехсотке», и вроде бы получалось неплохо, но так как самолет имелся всего один, второй пришел через полгода, а полеты случались лишь эпизодически, еще долгое время я испытывал тревогу и волнение перед каждым вылетом на «четырехсотке».

* * *

…Лето 2006-го. Даже летая по 80 часов в месяц, я никак не мог выбить из головы навязчивую мысль, что все это происходит не со мной, что все понарошку – ведь после стольких лет ожидания вдруг внезапно все стало происходить очень-очень быстро: трудоустройство в «Сибавиатранс», полеты на Ту-154, работа в «Сибири», США, «Боинг-737», грозы, полеты за рубеж, «четырехсотка», командирство впереди… и все это за каких-то три года! В течение семи лет до этого, с момента, как я стал курсантом БЛУГА, я мог лишь в самых радужных мечтах представлять, что буду когда-нибудь работать пилотом! А о полетах на иномарках и вообще не думал. Даже помыслить не мог!

Так получилось, что я постоянно оказывался самым молодым в зрелых коллективах: сначала в «Сибавиатрансе» на Ту-154, потом в «Сибири» в Барнауле, в московской эскадрилье «туполей», потом на «Боинге». Этот фактор давил – я постоянно находился под пристальным вниманием, которого не то чтобы жаждал. А кое-кто из коллег не стеснялся с гнусной улыбкой указывать на мой возраст: мол, «в наши годы мы и думать не могли!» Из-за спины часто доносились различные перешептывания о моей персоне, о моих поступках и высказываниях, к действительно сделанным и сказанным имевших весьма отдаленное отношение, а часто и не имевших вовсе.

То, что значительная часть пилотов – сплетники, похуже пенсионерок на лавочке, я уже понимал. Меня это задевало и расстраивало. Не ожидал подобного поведения от мужиков! По книгам, которыми я зачитывался с детства, и на примере коллег моего отца, профессия и люди, в ней работающие, мне представлялись иначе. С другой стороны, это шло мне на пользу, так как злило и мотивировало. Мне хотелось надрать всем задн… то есть удивить своими знаниями, благо мое владение английским языком позволяло свободно изучать документы без словаря, а с пилотированием не было проблем – спасибо первым учителям на Ту-154!

В общем, в 2006 году «четырехсотка» стала для меня еще одним «вызовом», а следующим было командирство.

Рейсы на «четырехсотке» были интересными: Ираклион, Анталья, Бодрум, Хургада, Римини, Неаполь… Куда только мы не возили отдыхающих! Любимым моим курортным направлением стал Тиват. Мой первый полет в черногорский город состоялся 11 июля 2006 года. Впоследствии я так много раз летал в Тиват, что читатели моего блога устали от частых рассказов об этом чудном местечке.

Работа кипела. Грозовое лето 2006 года подбрасывало приключения одно за другим, только успевай опыт набирать. Наступила осень, но легче не стало.

Сентябрь, обычный ночной рейс в Самару, который, признаться честно, никто не любил. Летишь в ночь, возвращаешься в Москву под утро, привозишь невразумительные 3 часа 40 минут полетного времени. Два дня из жизни напрочь вычеркнуты: перед вылетом днем ничего полезного не сделать, так как надо подремать хоть полчаса, а после полета спишь до обеда или даже до вечера.

Еще на выходе из московской зоны мы получили информацию о грозовом фронте на маршруте. Запросили занятие высоты 11 100 метров – для «Боинга-737-500» это был максимально возможный метровый эшелон полета над Россией. Диспетчер разрешил.

Пролетев еще немного, увидели грозовой фронт во всей его красе в буквальном смысле слова. Того, кто видел грозовые фейерверки ночью, свадебным салютом не удивить!

Нашли лазейку и, крепко сжав пятую точку, перелезли через фронт. Впервые в своей летной карьере я видел «чертиков» (искры на лобовом стекле) на такой большой высоте. Логично подумалось: «Электризация!» Обычно электризация случается при полете сквозь плотную слоистую облачность при температурах воздуха в районе ноля градусов, то есть гораздо ниже, чем 11 километров. К тому же мы летели в ясном, как нам казалось, небе, вне облаков. В общем, за неимением иного объяснения, мы это явление списали на электризацию – мол, гроза, воздух насыщен электричеством, но через несколько лет, когда отрасль получила свежий взгляд на так называемое обледенение кристаллами льда, я подумал, что это могло быть именно оно. Явление, кстати, опасное и все еще малоисследованное.

Вылетев из Самары в Москву, мы снова столкнулись с тем же фронтом. И хоть бóльшая часть его уже сдвинулась на юг, «хвост» все равно перекрыл маршрут, а повторить финт ушами и залезть на достаточную для обхода высоту уже не получилось: в западном направлении максимальный возможный эшелон полета для 737–500 был всего 10 600 метров. Пришлось отвернуть влево, проследовать вдоль грозовой стены почти 150 километров, дойти до чистого неба и вернуться на трассу. Большой крюк получился!

На следующий день приключения продолжились. Более того, стало даже «интереснее»! Вылетев из Домодедова в Ираклион, сразу после взлета мы уткнулись в поражающее воображение количество засветок, хаотично разбросанных по всей Московской области. Кроме нас, обход гроз требовался энному количеству бортов, поэтому в эфире стоял невообразимый гвалт – все запрашивали пути обхода.

Из-за конкурирующих бортов диспетчер долго не разрешал нам набор, поэтому самую срань[103] мы прошли на наиболее «занимательной» для полета в грозах высоту – погода нас выплюнула на границе московской зоны на высоте в шесть тысяч метров. Зато узнал, как себя чувствуют пилоты Як-40 и Ан-24, ковыряясь в грозах на подобных высотах.

Это был один из заключительных моих рейсов в статусе второго пилота. Вскоре, после успешной проверки на допуск к вводу в КВС (летали во Франкфурт-на-Майне), я предстал перед членами МКК[104]. Важные летные руководители, качая головами и цокая, вслух раздумывали о моем возрасте и небольшом опыте в 2 100 часов. Раздумывали и дали «добро». Но с условием: на командирский тренажер со мной поедет главный инспектор по безопасности полетов авиакомпании – посмотреть со стороны на то, как заместитель командира эскадрильи будет тренировать и проверять юного командира.

Да, в 2006 году возраст 27 лет считался для командира «Боинга-737» юным. Очень скоро юность помолодела: 26, 25, 24 и даже 23.

* * *

Тренажер во Франкфурте-на-Майне я отлетал, наверное, неплохо. Главный инспектор авиакомпании, прилежно просидевший в коробке тренажера обе ночные сессии, ничем не выдавая своего присутствия (спасибо!), после окончания пожал мне руку и сказал, что был впечатлен техникой пилотирования. А заместитель командира эскадрильи, Андрей Николаевич Лебедев, довольно жесткий человек, из военных, прошедший Афганистан, с кем у меня не ладились отношения до тренажера, вдруг стал ко мне неплохо относиться. Да и я увидел его с другой стороны.

На тренажере случилась дискуссия по поводу того, что я какой-то незначительный чек-лист выполнил по памяти, что вызвало вопрос со стороны проверяющего. Мне пришлось сослаться на положение в QRH, позволяющее так поступить. Я ожидал, что инструктор в приказном порядке потребует слушать его, а не книжки подсовывать, но Андрей Николаевич, глянув в QRH, сразу же согласился: «Раз так написано, то можно». Еще и поблагодарил за науку, что для меня стало совсем уж неожиданным.

Дальше начался мой ввод в командиры: стандартные 10 полетов с инструктором Андреем Колосковым, проверка на рейсе в Ереван (с замкомэской на «четырехсотке»!), затем «заплечный» рейс в Сочи. Заплечный рейс – это полеты со вторым пилотом в правом кресле, но под наблюдением пилота-инструктора, сидящего сзади. И полет чуть было не оказался провальным!

…После набора эшелона Андрей Мельников, мой второй пилот, незаметно от жизнерадостно раскинувшегося на заднем кресле инструктора передал записку. Читаю: «Денис, я забыл задание на полет в штурманской».

Вот те на!

Андрей на тот момент месяца два пролетал самостоятельно и не был знаком с нашим проверяющим. Я знаком был получше, поэтому (а чего скрывать, «встряли» ведь все трое) повернулся и рассказал о случившемся. Проблема серьезная: без задания на полет вылетать не разрешается! Прилететь-то в Сочи мы прилетим, но там надо будет идти в АДП подписывать задание на полет у дежурного диспетчера. А документа у нас нет. Скандал гарантирован! Возможно, придется на время забыть про левое кресло – какой бы ни был юный, командир в ответе за все. Ответственность ожидает и инструктора, который был обязан проконтролировать подготовку экипажа к полету!

Что делать?

Прилетели в Сочи. Оставив Андрея готовить самолет к вылету, вместе с инструктором потопали в АДП, где разыграли заранее согласованную сценку: «Ой, а мы задание в самолете оставили… Можно мы за ним не пойдем?» Спасибо дежурному штурману, он посмеялся и отпустил с богом. Пронесло!

На следующий день, 7 октября 2006 года, мы с Андреем слетали в Сочи в мой первый самостоятельный полет. Задание в этот раз не забыли, и рейс ничем, собственно, кроме отличной погоды по всему маршруту, не запомнился.

Своим же действительно первым самостоятельным я считаю другой эпизод. За три месяца до описанного выше полета в Сочи мне предстояла задача: вывезти в свой первый самостоятельный полет очередного, четвертого по счету, «молодого» КВС.

Владимир отлетал свои 10 полетов и проверку и готовился отправиться со мной в Волгоград. Вместе прошли предварительную подготовку. Волнения нет – рейс всего-то в Волгоград. Простой, знакомый маршрут. Казалось бы, что может случиться?

Звонок из ЦУП:

– А не могли бы вы, Денис, вместо Волгограда слетать во Франкфурт?

Вопрос был таким неожиданным, что я не сразу сообразил, что ответить. Но сказал:

– Я могу, но, боюсь, что не с этим командиром. У него первый самостоятельный, мы проходили предварительную подготовку к Волгограду. К тому же я не знаю, есть ли у него допуск к полетам за рубеж.

На том конце провода поблагодарили и положили трубку. Я решил, что вопрос закрыт.

Через полчаса снова звонок, на этот раз Юрьич:

– Денис, слетай во Франкфурт. Чего ты, не справишься, что ли? Брось! Ты ж без пяти минут командир!

Виталий Юрьевич умел найти правильные слова… Тем не менее пытаюсь собраться с мыслями:

– Э-э-э… А-а-а… А у него есть допуск к эмвээл?

– Есть, есть, не переживай! Лети давай, потом расскажешь!

Попробуй откажи командиру эскадрильи! Никто бы меня не понял. Но в первую очередь я бы сам себя не понял – ведь без пяти минут командир, чего я, не справлюсь, что ли? Я – и не справлюсь? Про излишнюю уверенность в себе мне еще на чек-райде в США инструктор замечание сделал.

Мы полетели во Франкфурт.

Надо заметить, что я сам лишь недавно был допущен на МВЛ[105], а перед полетом выяснилось, что Владимир, хоть и имел допуск, полученный на Ту-134, но дальше Еревана из Челябинска (где работал до S7) не летал. И при этом связь на английском языке никогда не вел – на Ту-134 это было работой штурмана. Весело, не правда ли?

Да, я оценил кредит доверия Юрьича. И смелую атмосферу того времени заодно.

Полет получился весьма нескучным. Над Шереметьевом нас снизу атаковал «аэрофлотовский» Ту-154, сработала система об опасном сближении и пришлось уходить верхом. Над Германией мы вдоволь «поковырялись» в грозах, а в развороте в створ франкфуртской полосы Володя вместо задатчика курса вдруг стал крутить задатчик скорости[106], что при полете с закрылками в положении «1» давало большие шансы превысить ограничение нашей «пятисотки»: курс посадки – 246, а ограничение – 230 узлов. Хорошо, что на тот момент закрылки были еще убраны, мы держали скорость 210 узлов, как было положено по местным правилам, а данное действие я пресек практически моментально.

В общем, доверие я оправдал, хотя местами был очень близок к фиаско. Забавное совпадение – и этот полет, и формальный «первый самостоятельный» в Сочи я выполнил на одном и том же самолете – «Боинге-737-500» с бортовым номером VP-BSQ.

Комичный случай произошел вскоре после Нового года в 2007-м. Комэска в срочном порядке (аж в Барнаул, где я проводил отпуск, позвонил!) вызвал меня проходить предварительную на Петропавловск. Не тот, что на Камчатке, а тот, что в Казахстане. Правда, когда я-таки попал через несколько дней в самолет, оказалось, что нам предстоит слетать в Попрад. Казахстан, Словакия, какая разница? На «П», и ладно!

В общем, слетал я в Попрад по предварительной на Петропавловск.

К 2008 году авиакомпания приняла решение выводить «пятисотки», так как взяла курс на пополнение парка более современными А319. Мы стали возвращать «боинги» лизингодателю. Один из них, тот самый BSQ, на котором я летал свои «первые самостоятельные», перегонял я с Валерой Фандиенко, вторым пилотом, с кем после ввода в строй месяца три пролетал в закрепленном экипаже.

Мы доставили «Сьерру Кубик», уже без логотипа S7 на киле, но все еще с зелеными человечками по бокам, во Франкфурт, передали зубастому американскому экипажу. Я в последний раз обошел самолет, так много для меня значивший, похлопал его по остывшему зеленому пузу и тепло попрощался.

А дальше началась работа в «Глобусе».

Поначалу эта авиакомпания, отделившаяся от «Сибири», была нацелена на выполнение чартерных рейсов. Изначально в парке были Ту-154 и «Боинги-737» – две «четырехсотки», TH и TA, на бока которых нанесли огромную надпись GLOBUS, а на хвосте нарисовали ветряк. Мы стали окучивать курортные направления: Римини, Тиват, Хургада, Шарм-эль-Шейх, Ларнака…

Летом 2008 года мне довелось дважды побывать в Брюсселе, где нашим лайнерам в плановом порядке меняли то ли стойки шасси, то ли двигатели, не помню уже. Это лето запомнилось мне еще и тем, что в капитаны ввелись мои близкие друзья. Например, Дмитрий Малаховский, с которым мы много рейсов провели в одном экипаже в течение моего первого года полетов командиром. Рейсы были как на подбор совершенно нескучными, а о самых памятных я поведаю чуть дальше.

Мне было очень приятно выполнять «заплечный» рейс с Дмитрием, в качестве инструктора закрывать своему другу задачу и дать допуск к выполнению первого полета в качестве КВС. Так получилось, что и в день его первого самостоятельного я летел рядом. Мы вылетели в один и тот же аэропорт с разницей в пять минут и приземлились так же. Я вышел из самолета, дождался, пока из Диминого выйдут пассажиры, поднялся по трапу и поздравил друга.

А первым в новой авиакомпании командиром стал Станислав Юрьев, тоже мой близкий друг. Станислава я также сопровождал в его первом самостоятельном и также поздравил. К слову, он стал и первым, и самым молодым командиром в «Глобусе».

В «Глобусе» существовала очень приятная и красивая традиция встречать новоиспеченных командиров по их возвращении в Домодедово из первого самостоятельного рейса. Девушка бросала букет цветов, который должен был поймать виновник торжества, высунувшись из своего окна.

Летом 2008 года к нам пришла первая «восьмисотка» с бортовым номером VP-BQF. Вскоре после этого состоялся и мой первый полет на ней, в Самару. И тогда же я получил первый опыт настоящей инструкторской работы: сначала мне доверили «довводить» молодого командира, у которого поначалу что-то не пошло, затем стал вводить вторых пилотов из первой группы, переученной на 737-м уже в «Глобусе».

Вскоре к первым двум «четырехсоткам» добавились еще две, VP-BAN и VP-BQG. И о них я тоже храню теплые воспоминания.

* * *

В марте 2010-го со вторым пилотом Димой Курбатовым, с кем летал в Сингапур, отогнали «Кубик Гольф» (VP-BQG) в Будапешт на перекомпоновку салона. «Глобус» тогда окончательно переориентировался из чартерного перевозчика в регулярного, и было принято решение вместо первых рядов кресел добавить салон бизнес-класса – два ряда по четыре кресла.

По плану летели всего на сутки, а задержались на неделю. Помня о том, что в технических полетах плану доверять нельзя (это я еще по полетам в Брюссель выяснил), собрал в дорогу полноценный чемодан и не прогадал. Получился отличный хороший мини-отпуск, в котором мы не скучали – я взял автомобиль в аренду и катал экипаж по окрестностям.

Летом 2010 года один из экипажей выполнил неудачный заход на том же BQG. При уходе на второй круг командир сунул РУД[107] вперед до упора, превысив максимально допустимые обороты обоих двигателей, в результате чего произошел длительный заброс температуры выходящих из камеры сгорания газов за ограничение. Самолет поставили на прикол, а вскоре выяснилось, что заменить двигатели возможно только в Новосибирске. Надо было как-то перегонять самолет.

На перегон было получено разрешение из Росавиации с важными формулировками вроде «тщательно все учесть» и «запланировать наиболее подготовленный экипаж». Выполнение полета доверили мне и Станиславу Юрьеву, который к тому моменту уже год летал инструктором. Сам я с января 2009-го работал заместителем командира эскадрильи, а в 2010 году был назначен старшим пилотом-инструктором летного отряда. Не знаю, были ли мы на самом деле наиболее подготовленными для этой задачи, но, узнав о необходимости выполнения подобного необычного полета, я вызвался добровольцем и, получив согласие руководства, попросил Станислава в экипаж.

Вылет был запланирован поздно вечером, да вот вечер тот оказался грозовым и ветреным. Мы решили не рисковать взлетать на раненом самолете – взлет в таких условиях подразумевает использование повышенной тяги, а нам не хотелось проверять двигатели на прочность даже без просьбы Росавиации все учесть. Мы хорошо выспались в гостинице, а когда грозы отгремели и ветер стих, спокойно взлетели и без происшествий перегнали борт в Толмачево.

* * *

Мне нравилось летать на «классике», в ее стрелочках-будильниках был особый шарм, да и пилотировалась она совсем не так, как 737–800, и тем более не так, как 737-900ER или 737MAX, которые я освоил в 2017–2018 годах. Выше я написал, что «четырехсотка» по сравнению с «пятисоткой» мне казалась «автобусом». «Восьмисотка» же показалась «лимузином» – как по оборудованию, так и по летным повадкам – еще плавнее, еще грациознее!

Воспоминания, связанные с «классикой», хорошие и не очень, останутся со мной навсегда. И в любом случае они будут теплыми – моя авиационная молодость, мое становление как пилота, прошли на «классике». Истории, с ней связанные, будут служить запасом, наверное, не для одного пилотского застолья.

Однажды в аэропорту Внуково

…Ноябрь 2006 года. Я, 27-летний, всего месяц работаю командиром воздушного судна и сегодня в этом непривычном еще качестве впервые выполняю рейс из Москвы во Франкфурт-на-Майне. Летим вместе с Валерой Фандиенко – вторым пилотом, которого почти сразу после первого самостоятельного закрепил за мной Юрьич. Валера лет на 20 меня старше, на 737-м он работает месяца три. Закрепив нас, комэска решил убить двух зайцев одним выстрелом: мол, начитанный молодой КВС будет делиться знаниями, а Валера, в недавнем прошлом КВС Ту-154, – опытом.

А так как это был мой первый рейс во Франкфурт в качестве командира, то мне требовалась еще и «провозка», которую давал приютившийся на «джамп-сите»[108] пилот-инструктор Сергей Краснобаев.

В Германию слетали без каких-либо происшествий, но, вернувшись в районе восьми вечера в Москву, обнаружили, что погода в Домодедове не позволяет выполнить посадку. В те годы высота нижнего края облачности еще считалась минимумом захода на посадку, метеорологи намерили 50 метров, а мне, молодому командиру, дозволялся заход лишь тогда, когда облачность была не ниже 60. Валере, естественно, тоже. Минимум Сергея никак не влиял на минимум нашего экипажа.

На аэродроме сгущался туман, и видимость ухудшалась.

А ведь утром ничто не предвещало плотного вечернего тумана! Даже синоптики, обычно страхующиеся, не высказывали волнений – прогнозы были отличными! Из Москвы мы улетали при ясной погоде, но вечером туман опустился быстро и наглухо.

«Гнилой уголок» – так писал Василий Васильевич Ершов об особенностях полетов в Москву…

Делать нечего, полетели на запасной аэродром, коим был выбран Внуково. Он рядом, буквально за углом. Важно сказать, это был мой первый уход на запасной на «Боинге-737» вообще – за год полетов вторым пилотом как-то не довелось. А до «боингов» несколько уходов на запасной у меня случились на Ту-154: пару раз в Игарку из Норильска, два в Нижний Новгород из Домодедова, один раз в Барнаул из Новосибирска.

В общем, опыта у меня было не очень много.

Во Внукове обстановка была получше, но стоило выпустить шасси, закрылки и начать снижение по глиссаде, как диспетчер сообщил, что погода стала ниже минимума для посадки. Видимость огней на полосе всего 400 метров! А нам нужны 550… Прекратили заход[109], ушли на второй круг с мыслью лететь в Нижний Новгород или даже Казань, благо топливо позволяло. Однако не успели мы выполнить разворот, как диспетчер сообщил, что погода улучшилась, теперь она строго соответствовала минимуму как нашего экипажа, так и полосы: 60 метров нижний край облачности, видимость по огням на полосе 550 метров.

Замечу, что дело было уже по темноте, в которой видимость огней высокой интенсивности всегда лучше, чем просто объектов. То есть при переданной видимости по огням в 500 метров обычные предметы можно различить метров со 100–200.

Решение?

Топлива хватает, поэтому решаем выполнить еще один заход в надежде, что диспетчер погоду не изменит. Повезло, погода не изменилась, самолет успешно выполнил автоматическую посадку – мою первую «живую» посадку в автомате в качестве командира. Легкий самолет быстро затормозился.

А далее начались приключения.

Аэропорт накрыло. Туман оказался очень плотным – яркие боковые огни ВПП уже через пару сотен метров становились едва-едва различимы и далее тонули в мутной пелене. Я впервые во Внукове, мне здесь ничего не известно, вся надежда на опытных коллег. Валера из Новосибирска, но Сергей – чистый внуковец.

Диспетчер озадачил указанием: «Рулите по полосе, освобождайте на нерабочую (во Внукове две полосы пересекают друг друга, и одна была на ремонте), но там Ту-154 стоит, будьте повнимательнее!»

Осторожно качусь по полосе, добрался до перекрестка, определив его по разрыву боковых огней. Повернул и о-очень медленно покатил дальше, высматривая впереди преграду в виде «полтинника».

Ни черта не видно! Синие боковые огонечки нерабочей полосы исчезают в тумане метрах в двухстах впереди. И вдруг нарисовался силуэт. Плавно обжимаю педали, останавливаюсь, включаю стояночный тормоз. Приехали! Будем стоять здесь, можно сказать, в чистом поле.

Приехать-то приехали, а выключить двигатели не можем – у нас неисправна ВСУ, и если выключить оба двигателя, то не будет источника электричества и теплого воздуха в самолете. На дворе ночь и почти зима. Темно, сыро и холодно. Бр-р! Выключил левый двигатель, правый остался работать, обеспечивая самолет током и теплом.

Через некоторое время позади нас стали «присосеживаться» другие самолеты. Апокалипсис только-только набирал обороты. Это был мой первый московский погодный кризис, я еще не знал, что оные в столичном регионе случаются регулярно и от времени года зависят мало.

«Гнилой уголок»…

Молотили одним двигателем около двух часов, взывая по радио к совести работников аэропорта, у которых «таких, как мы» было «уже больше десятка». Ждите, мол, не паникуйте. Ищем совесть, ищем!

Наконец у кого-то из сотрудников аэропорта она нашлась, нам прислали наземный источник электропитания. Техник подключил его к бортовой сети, и мы смогли наконец выключить правый двигатель. Одной тревогой стало меньше – молотить двигателем в тумане, зная, что сзади и спереди стоят самолеты и, возможно, ходят люди, весьма неуютно.

И снова ожидание, мольбы и уговоры…

Еще пару часов просидели в выхолаживающемся самолете вместе с пассажирами – аэропорту было совершенно не до нас. Мы просили прислать автобус, чтобы увезти хотя бы пассажиров, нам раздраженно бросали в ответ: «Ждите!».

Ждем.

Мимо периодически проезжают автобусы. Мы, чуть ли не под колеса бросаясь, их останавливаем, ругаемся, но водители отказываются брать наших пассажиров – им было дано указание забирать тех, кто прилетел во Внуково как в аэропорт назначения.

Тем, кто прилетел на запасной – шиш!

В нашем самолете летели более 20 пилотов нашей авиакомпании: «боингисты» возвращались с тренажерной подготовки, которую тогда во Франкфурте проходили, пилоты Ту-154 летели из Германии в Москву пассажирами, выполнив рейс во Франкфурт откуда-то из регионов. Когда стало совсем невмоготу, после экстренного совещания большинство коллег приняло решение зажать «айдишки» в руках и, как сказал один из них, «огородами уходить через перрон» – то есть искать выход.

Ушли.

Мы и другие пассажиры остались.

Вдруг вспомнилась трагическая история. В 1997 году, в метель и буран, водитель грейдера, очищавшего от снега внуковский перрон, не заметил идущих по нему бортпроводниц Ту-154 Барнаульского авиапредприятия… После этого ходить пешком по перрону Внукова было запрещено. А вот сегодня руки выкрутили, пришлось нарушать.

Хорошо, что у нас «пятисотка» – «Боинг-737-500», где всего 104 кресла. Добрую часть пассажиров составляли ушедшие пилоты, оставшаяся часть ворчала и шумела, но все же люди были достаточно адекватными – не видеть, что мы делаем все от нас зависящее, было невозможно! Увы, старания пока что не давали хорошего результата.

Мерзли вместе.

Наконец, уже за полночь, мы смогли отправить пассажиров на автобусе в аэровокзал и затем сами прибыли в комнату для брифинга в ожидании дальнейших указаний. А указания были простыми: договора у авиакомпании с гостиницей нет (вот времена были!), попробуйте улететь или дожидайтесь, пока прибудет экипаж, улетите с ними.

Что хотите, то и делайте. По ситуации.

Отправили проводников по домам. Сергей тоже уехал. Начиналась третья серия…

Погода постепенно улучшилась – она, по крайней мере, стала подходить для взлета. Однако в АДП открытым текстом ответили: «Мы не знаем, когда вы улетите», и не верить им не было оснований – ведь сначала надо «растолкать» все борта, что встали цепью на нерабочей полосе, надо обеспечить место для руления. А потом ждать очереди на заправку.

Рабочее время? Ну, оно же резиновое, спросите любого российского пилота, он подтвердит. Два часа выкинуть на обед, четыре расписать отдыхом в гостинице… Надо будет – и шесть часов выкинем! А там и до минимального отдыха вне базы недалеко, лишь бы рука не устала ручку держать.

Через некоторое время я поехал на самолет контролировать процесс «распихивания». Продрог до костей, но не обращаю на это особого внимания (молодой был, глупый), остаюсь на перроне. Ожидаемо порядка никакого: по перрону таскается пара буксиров, за ними гоняются командиры, каждый из которых пытается привести наилучшие аргументы, что именно их самолет надо в первую очередь затолкать на край полосы для заправки. Деваться некуда, я тоже включаюсь в гонку.

Наконец с распихиванием лайнеров закончили, но соревнование «А ну-ка, командир!» только-только набирает обороты, начался конкурс «Забег за заправщиком». Не успеешь заправиться – он отдаст топливо более бойким и укатит на пополнение своего бака, а ты жди дальше! На все про все уходит еще несколько часов.

Самолет заправлен, но я прекрасно понимаю, что мне лететь не светит – мое рабочее время уже давно закончилось, отдохнуть не довелось, а я за эти часы уже повзрослел настолько, что не вижу смысла играть в героя. Я и так делаю все возможное, чтобы организовать вылет экипажу, который должен будет перегнать самолет в Домодедово.

В который раз звоню в ЦУП, получаю информацию, что экипаж к нам выехал… но везущая его «газель» на полпути сломалась.

* * *

Во Внукове мы с Валерой провели почти 12 часов. В итоге улетели в Домодедово пассажирами на «эрбасике» нашей авиакомпании, который тоже сел на запасной на час позже нас.

Это был самый короткий полет в моей жизни – взлетели, убрали шасси, пролетели немного, шасси выпустили, сели. Уж утро наступило, но туман окончательно так и не рассеялся – ноябрьское солнце светит, но не греет.

Опыт постигался семимильными шагами.

Опыт, опыт, опыт…

* * *

Через несколько недель ситуация чуть было не повторилась. Мы с Валерой выполняли ночной рейс в Магнитогорск и, находясь на глиссаде, получили информацию о видимости на полосе ниже минимума. Еще один уход на второй круг, полет по коробочке… и снова погода замечательным образом «наладилась». Посадка, слепое руление…

Прошла еще неделя. Прилетели в Казань. Погоды нет, зато есть топливо. Кружились, кружились. Погода улучшилась, сели.

Провидение не давало расслабляться.

Если в самолет постучали снаружи

2007 ГОД, МАЙ

В ночь полетели в Пермь. Я, совсем еще молодой командир «Боинга-737», и Дима, второй пилот, немногим старше. Ну да, сегодня 27-летние КВС и 32-летние вторые пилоты кое-кому покажутся старичками, а вот тогда это был действительно молодой экипаж. Причем во всех смыслах молодой – еще и года не прошло с момента моего ввода в командиры, а таковой считается молодым независимо от биологического возраста. А Дима в должности второго пилота «Б-737» летает всего около года.

В наборе высоты неожиданно попросилась войти в кабину Юля, старший бортпроводник. Удивились, впустили.

– Товарищ командир! Снаружи в самолет что-то сильно бьет в иллюминатор в районе аварийного выхода. Сильно бьет, пассажиры на грани паники!

Я не впервые летаю с Юлей, она из опытных хозяек неба, такая попусту тревожить экипаж в самом начале набора высоты не будет. Значит, происходит что-то действительно необычное! Внутренне напрягся, но, оставаясь спокойным внешне, попытался разрядить напряжение шуткой:

– Мы точно никого на земле не оставили? Может, нас догнали и теперь просятся войти?

Отправил в салон Диму посмотреть, а сам уменьшил скорость набора высоты. В голове проигрываю возможные планы на вечер.

Дима вернулся с куда более задумчивым видом, чем когда уходил.

– Не знаю, что это, но бьет[110] очень сильно! Стекло все в трещинах. Пассажир один очень сильно паникует, но я его успокоил.

– Каким образом?

– Положил руку на плечо и сказал: «Будем жить»!

Дима парень с юмором и при этом очень толковый второй пилот[111]. Мне нравится летать с ним, нас закрепили не так давно, но я уже успел к нему присмотреться. До «Боинга» Дима получил опыт полетов вторым пилотом на таких могучих лайнерах, как Ил-62 и Ил-76, и даже полетал за границу! И налет у него побольше моего на пару тысяч часов. Работает хорошо, летает уверенно.

Дима старше меня на пять лет, но выглядит моложе. По крайней мере, после каверзного вопроса: «Кто из нас старше?» – стюардессы неизменно указывают на меня.

Да что же там может бить в окно?! Даже не знаю, что предположить! Обшивка загнулась?.. Хм, как такое может быть, и почему она в этом случае бьет, а самолет не разваливается? У Димы тоже нет идей по этому поводу.

Самолет сердито лезет в небо…

Нечего рассусоливать. Если кто-то или что-то так настойчиво к нам просится, что стекло уже в трещинах, то неровен час останемся без иллюминатора. Опасность этого понятна без пояснений – разгерметизация! Давление воздуха резко сравняется с забортным, и, кроме того, что все мы испытаем сильные боли в ушах, дышать станет проблематично.

Решение: возвращаемся в Домодедово!

Прекращаю набор. Дима докладывает диспетчеру, объясняет ситуацию. Прорывается сквозь его уточняющие и такие сейчас неуместные, как нам кажется, вопросы. Нет, герметичность не нарушена. Нет, встреча аварийной бригадой и пожарными не потребуется. Если что изменится – сообщим!

В салон объявляю: по технической причине мы возвращаемся в аэропорт Домодедово. Рассчитываем приземлиться через 15 минут. Успокаиваю пассажиров, приношу извинения за доставленные неудобства, обещаю минимизировать задержку с дальнейшим вылетом. Говорю это максимально спокойным тоном, но сам нервничаю.

Вызываю Юлю в кабину: «Возвращаемся, аварийную посадку не планируем. Крылья, колеса, двигатели на месте, посадка будет обычной». Юля уходит.

В голове мучительно крутятся шестеренки: «Ну что-то же там бьет? Что? Можно ли держать повышенную скорость, чтобы быстрее вернуться?» Решил не торопиться, не превышать уже достигнутую скорость. Я не знаю, что там бьет, но если мы сейчас не развалились, то, не разгоняясь, повышаем шансы на то, что не развалимся и дальше.

Дима взволнован не меньше моего. Мы разворачиваемся в сторону Домодедова на 180 градусов, я прошу его спрямить маршрут на Люберцы, откуда начинается схема прибытия. Дима набирает в навигационном компьютере название точки, вводит его в первую строку пульта управления, активирует… а на навигационных дисплеях изменений не видно. Еще попытка – изменений нет. Третий раз – тот же результат. Ничего.

Да что за напасть?!

Замечаю, что на пульте управления маршруты открыты не на первой странице, а на второй, и Дима упорно ставит Люберцы на первую строчку второй страницы, то есть где-то ближе к Перми, чем к Москве. Поэтому-то на навигационном дисплее ничего не меняется, и самолет продолжает уверенно лететь на восток. К слову, это довольно частая ошибка даже в простой ситуации, в которой нет причин для волнений. А у нас причин хватает, и неудивительно, что в ситуации неопределенности и напряжения мой второй пилот странички попутал. Да и я не сразу понял, что происходит.

В любом случае ничего страшного не случилось. Максимально спокойно говорю:

– Дим, поставь, пожалуйста, первую страничку.

– Что?.. А!

Проблема решена.

Снизились, зашли на посадку, приземлились. Запомнилось, что уже в глиссаде в свете фар белой молнией промелькнула птица, а следом за ней мысль: «Вот было бы „весело“ поймать ее в двигатель до кучи!»

Встречу организовали на высшем уровне: вдоль ВПП пожарки, мигалки, санитарки… Хоть оркестр мы и не заказывали.

Зарулили на стоянку. Мне не терпится узнать, что это вообще было? Едва пассажиры покинули воздушное судно, срываюсь, мчусь в салон, и… все сразу же становится понятным.

…Перед вылетом техники проводили очередные технические работы согласно регламенту. Кто-то из специалистов открывал аварийный выход на крыло. В верхней части аварийного выхода на классическом «Боинге-737» (это была «пятисотка») расположен трос аварийного покидания с тяжелым металлическим крюком на конце. В норме он должен быть уложен в мешочек, закрывающийся на липучку. Но вот именно на этом мешочке липучка была не в лучшем состоянии, а точнее, отсутствовала, поэтому «специалист» просто смотал трос, положил его сверху на аварийный люк и закрыл… оставив кусок троса – с крюком! – снаружи.

На фюзеляже снаружи вокруг двери серая окантовка, на фоне которой серый трос, тем более ночью, разглядеть проблематично, разве только пытаться это сделать намеренно, что в результате эксперимента несколько позже подтвердила и «следственная комиссия» в лице летного директора и главного инспектора авиакомпании, оправдав тем самым мою невнимательность при осмотре самолета.

Но самым удивительным был факт, что техник смог закрыть эту аварийную дверь! У нас, как мы ни мучились, пытаясь закрыть злополучный люк, оставив часть троса снаружи, этого сделать не получилось!

Мы ведь не «специалисты».

Металлический крюк, болтаясь в потоке воздуха, бился о самолет. И очень сильно его побил. Внешнее стекло иллюминатора почти раскололось, обшивка вокруг него тоже серьезно пострадала. Жалко, очень жалко наш «Турбодизель»[112] – он только-только вернулся с D-Check, с «тяжелой» формы регламентного технического обслуживания…

Дали показания в письменном виде и… через час улетели на другом самолете, доставили-таки пассажиров в Пермь. Утром, вернувшись на базу, пришлось снова разбираться с инспекцией. Хорошо, что проведенный до этого следственный эксперимент нас оправдал, никто нас с Димой особенно не мурыжил, даже от полетов не отстранили.

* * *

До той ночи я всего-то с полгода летал капитаном. Прошло уже столько лет, а я при каждом осмотре самолета пристально гляжу на аварийные люки над крылом даже на 737-х следующих поколений, где повторение подобной ситуации конструктивно невозможно.

С Димой летать было весело. Не знаю, кто из нас грешил, но приключений за несколько месяцев совместных полетов мы нахватались с лихвой!

Опыт набирался быстро.

Казанский треугольник

2007 ГОД, ИЮНЬ

Бывают такие полеты, после которых профессиональная молодость внезапно заканчивается.

Чего там от Москвы до Казани лететь? Час двадцать, и ты на месте. Совсем рядом. Рукой подать, крылом махнуть! Обычный рейс, несложный, особенно в хорошую погоду. А она по всем данным обещала быть… ну, нормальной. Обычной. Грозы временами, а где их в России летом «временами» нет? Говоря штампами, ничто не предвещало.

Благостное и спокойное настроение было нарушено через 15 минут после взлета диспетчером «Москва-Контроль».

– Сибирь 26, аэропорт Казани закрыт грозой. Уже час закрыт!

И строго добавил:

– Как же вы вылетали?

Вот это новости ночью на высоте 10 километров! Переглянулись с Димой. Час назад решение в АДП уже было принято. Никакой информации о закрытии Казани нам не сообщали.

– Не имеем такой информации на борту. И не имели перед вылетом, – говорим правду и только правду. – А что там в Казани?

– Сильная гроза, аэропорт пока что закрыт.

Ну… в прогнозе гроза упоминалась, но, как обычно, «временами». Основной же прогноз был летный. Летный и летний: фронты, грозы, дожди… Все более чем стандартно. Бумаги у нас с собой, быстренько еще раз проверили. Да, все так, мы правильно приняли решение на вылет.

Сразу стало легче – по крайней мере, за неправильно принятое решение не накажут.

И что же делать?

Продолжать лететь. Гроза-грозой, но топлива у нас много, с таким запасом можно долететь до Казани, осмотреться на месте и принять решение исходя из ситуации. Глядишь, за это время аэропорт и откроется! На том мы с другом и порешили.

Совсем скоро на радаре мы увидели причину закрытия Казани: мощнейший грозовой фронт перекрыл огромное пространство с севера на юг. По нашему обычному маршруту пробить окно в сторону Казани не было ни малейшего шанса: весь навигационный дисплей в этом направлении был залит красным цветом. А вот южная сторона подавала надежду – там почти не было красного, лишь желтый и зеленый. Это цвета дождя, идущего за фронтом, дождь не страшен. Да и по скорости и направлению смещения фронта было видно, что основная часть уже прошла или пройдет к моменту нашего прибытия – пока мы там найдем лазейку, пока долетим…

Все шло к тому, что скоро будет совсем не так скучно, как обычно. Тогда эта «успокаивающая» фраза еще не стала моей любимой.

Летим на юг, ищем лазейку. До фронта, выраженного ярко-красной чередой засветок на дисплее, весьма далеко, но снижаться придется в желто-зеленых цветах, рисующихся на возможно обозримом расстоянии. Пошарили радаром, покрутили – вроде подвохов нет, это лишь дождь. В облаках много влаги, и именно она отражает лучи радара и рисуется на дисплее такими цветами.

Готовимся к снижению, слушаем сводку погоды. Хм. Все хорошо – аэродром работает, обеспечивая заход по системе точного захода на посадку ИЛС на полосу 29.

Переглянулись с Димой: «И чего нас пугали?»

Брифинг провели, все настроили, подготовили самолет к заходу по ИЛС. В общем, пока что все стандартно, без нюансов, если не считать грозы где-то сбоку, красиво освещающей пространство всполохами молний, которую мы обходим по размашистой дуге, сильно уклоняясь к юго-востоку. Летим по «зеленому ковру», изредка потряхивает. На «дороге» встречаются и желтые цвета, в них шум дождя на стеклах становится заметно громче. Но даже и не трясет почти. Красные цвета где-то сбоку слева, но расположены так, что мешают нам довернуть в сторону аэропорта, так что летим дальше на юго-восток.

Запас топлива греет душу и сберегает нервы.

Очень далеко ушли, пока наконец не увидели в красных кляксах лазейку, позволявшую взять курс влево на пересечение посадочного курса. Высота уже меньше трех тысяч метров.

Протиснулись между засветками. Выдохнули. Летим. Все нормально!

Снижаемся. Приближаемся к эшелону перехода 1500 метров. Перешли на связь с диспетчером «Казань-Круг», он разрешает снижение до 500 метров по давлению аэродрома, затем разрешает заход. Накручиваю 1700 футов[113] на задатчике, автопилот, повинуясь нажатию кнопки, приступает к снижению до заданной высоты. Скоро мы захватим посадочный курс, а там и до посадки дело скоро дойдет. Гроза останется с носом!

Вдруг диспетчер интересуется:

– Сибирь 26, а вы по какой системе заходить планируете?

Что?

– По ИЛС, – отвечает Дима.

– Так у нас ИЛС не работает, – доброжелательно сообщает диспетчер.

– ???

Переглядываемся с Димой в недоумении. Что вообще происходит?

Диспетчер добавляет:

– Во время грозы что-то сломалось. ИЛС не работает.

«А какого, извиняюсь, черта, в сводке погоды передаете ИЛС?!»

Хотелось задать этот вопрос, но задал другой:

– А что работает?

– По приводам можете зайти?

Куда деваться, будем заходить по болтающимся в разные стороны стрелочкам приводных радиостанций, расположенных на продолженной осевой линии ВПП.

– Да, конечно!

– Разрешаю заход по приводам!

По приводам, так по приводам… Хотелось бы по ИЛС – по этой системе заходить значительно проще, тем более ночью в дождь.

«Ну что за люди! Ведь в АТИС, только прослушанной, был ИЛС! Мы готовились именно к этому заходу, тратили время. А сейчас вот-вот посадка, надо начинать заново!»

Примерно так, но несколько менее деликатно, мы с Димой выразили вслух свое отношение к ситуации и начали подготовку к заходу.

Самолет все это время летит, снижается. Мы уже на посадочную прямую доворачиваем. Правда, до аэродрома еще довольно далеко.

Прошу Диму подготовить кабину к заходу по приводам, маяк VOR настроить – он совмещен с дальномером, и мы сможем контролировать удаление и высоту, сравнивая с опубликованными значениями. Так-то настроить все для захода немного забот, несколько движений, но надо еще провести краткий брифинг для нового вида захода на посадку – вот это занимает время. Тем не менее брифинг проводим, сверяемся со схемой…

Самолет летит курсом на ВПП, ощутимо побалтывает. Моему левому плечу зябко – с той стороны бушует гроза, периодически озаряя половину неба вспышками молний.

Стекла заливает дождь, но есть и позитивные новости – сквозь разбегающиеся капли уже просматривается ниточка огней полосы.

Самолет снижается. Мы, довольные тем, какие мы молодцы, что все сделали, все грозы облетели и вышли на аэродром, летим в предвкушении скорой посадки.

Краем глаза замечаю, что радиовысотомер, недавно отшкаливший, показывает высоту 1500 футов… Затем 1480… 1450… 1420… и что-то меня в этом беспокоит. Шестое чувство шепчет, что ситуация неправильная, что происходит не то, что должно. Мучительно скриплю мозгами… Высота начала предпосадочного снижения по схеме выше той высоты, которую мы, судя по радиовысотомеру, успешно теряем.

А ведь мы до точки входа в глиссаду еще даже не долетели!

– ##@! (Вставьте необходимые слова сами.)

Отключаю автопилот, автомат тяги, тяну штурвал на себя. Офигевший от моего внезапного поведения Дима кричит:

– Ты чего творишь? Зачем автопилот выключил?!

– Дима, блин (я сказал другое слово), а давление QFE мы будем ставить?

– Чего?

И тут же понимает…

– Ну ладно-ладно, давай спокойнее… спокойнее!

– Даю-даю, – борюсь с самолетом и непогодой руками и ногами.

А аэродром совсем близко, нам уже пора закрылки выпускать. Трехметровой волной ударило давление времени, как будто оно просто схлопнулось и зажало наш маленький кораблик в свой внезапно появившийся дефицит…

Льет дождь, вокруг ночь, слева молнии. Впереди ВПП, и – слава богу! – ее хорошо видно, пусть и размыто, сквозь заливающий стекла дождь. Можно уже хоть визуально заходить, без каких-либо приводов. Руки-ноги машинально держат самолет под контролем, но сердце как стучит! Летели-летели, столько гроз успешно облетели и тут… Бах! Вводная у самой земли, да еще и со спецэффектами.

Спокойно-спокойно.

Установили наконец давление аэродрома[114] на высотомерах. Прочитали чек-лист.

Осознание ситуации и действия заняли секунды. Ну, секунд 10, наверное… По факту мы не сильно-то и ниже заданной высоты успели снизиться – меньше чем на 100 метров отклонились. А сейчас вынырнули и летим на правильной высоте. Лечу «на руках» – не вижу смысла тратить время на включение автопилота и заморачиваться выбором его режимов.

Даю команду на выпуск закрылков, Дима подсказывает: «Скорость подгаси!» Гляжу: да, высоковата скорость! Прибираю режим, Дима выпускает закрылки 1, затем 5…

Колеса вниз… Закрылки 15!

Дружелюбно переругиваемся (мы с Димой уже полетали вместе и успели сдружиться до таких вот неформальностей) и на эмоциях костерим коллег с земли, соблазнивших нас заходом по ИЛС, оставив сообщение о том, что он, собственно, не работает на самый неподходящий момент – на пересечение эшелона перехода, на котором пилоты производят смену давления на высотомерах.

Погрузившись с головой в подготовку к другому виду захода, мы эту смену попросту упустили!

Можно выдыхать. Время вернулось к нормальному ходу. Все под контролем.

Входим в глиссаду, читаем чек-лист. Самолет подкидывает на невидимых ямах, непогода пытается использовать последнюю возможность сбить нас с курса, но хрен тебе – я вижу полосу, пусть даже размытой картинкой через залитое дождем стекло, но вижу! Мы подходим к ней хорошо, и бог с этим неработающим ИЛСом – ни он, ни стрелочки радиокомпаса мне уже не требуются. Я лечу по-дедовски, визуально. Дима отсчитывает скорость и диктует отклонения по огням PAPI.

– Будь готов мне включить… – отрывисто бросаю Диме и не договариваю фразу, отвлекаясь на управление.

– Чего тебе включить?

– Короче, сейчас включай мне… вайперы.

Самолет болтается, кручу штурвал, удерживая его на траектории.

– Че ты хочешь?.. Чего тебе включить?

– Вайперс включи мне, пожалуйста, так дворники называются по-английски! – уже теряю терпение. Сто тысяч мыслей в голове (мне еще предстояло научиться отбрасывать все ненужные), а Дима меня с полуслова не понимает!

– За**ал, Денис, по-русски бы сказал «дворники». – До Димы доходит, что я от него хочу, и он вполне «по-русски» об этом информирует. Включает дворники.

Да, в то время летали куда более простецки. Технологии взаимодействия как таковой не было, но сами себе мы казались асами. Сейчас бы у самого уши свернулись и глаза на лоб полезли, если посмотреть на тот стиль работы… К счастью, период «пацанства» прошел быстро.

Сжав зубы, удерживаю нормальный угол снижения, двигаю руды вперед и назад, чтобы выдержать заданную скорость и траекторию. Проносимся над торцом. Дима как заведенный диктует скорость. Успеваю сматериться про себя – фары высвечивают пузыри воды на поверхности полосы, нет никаких ориентиров, чтобы зацепиться глазу и определить высоту над полосой – небо черное, полоса черная, огни по бокам полосы яркие, что делает темень еще более черной. В таких случаях пилоты говорят: «Садишься в колодец». Так и есть – из кабины это выглядит так, как будто самолет стремительно приближается к черной бездне. Очень много грубых посадок состоялось в таких условиях!

Спасибо электронной тете-помощнику – ее не тревожит ничто: ни день, ни ночь, ни цвет полосы, ни ее покрытие. Когда наступил нужный момент, она буднично отсчитала свои FIFTY… THIRTY… TWENTY… TEN и снова вышла из кабины, а я плюхаю нашу «пятисотку» в лужу под названием «взлетно-посадочная полоса».

Бумс! Жестко, но уверенно!

Сразу же в ход идут спойлеры, реверс, двигатели рвут воздух и разметают воду, и через некоторое время самолет затормаживается и медленно чапает к рулежке.

Вот теперь можно перевести дух. Мы прилетели. Ура. Ура… Только сейчас начинаю замечать, как напряжены ноги. До дрожи в мышцах.

Медленно плывем к перрону, дождь заливает стекла, дворники не справляются, мир перед глазами размыт. Однако мы на земле, и ничто уже не может меня беспокоить, даже переругивание с Димой. Потихоньку отпускает…

Причаливаю на стоянку, выключаю двигатели, прощаюсь с пассажирами.

Ноги дрожат.

* * *

Теперь надо бы улететь обратно. Мне предстоит обойти самолет и сходить в АДП – принять решение на вылет. Но как? У нас ведь нет надувной лодки! На чем я поплыву – перрон весь в воде! Хорошо, что дождь стих.

Деваться некуда, спускаюсь по трапу, выискиваю места помельче, но летние туфли сразу же промокают насквозь. Да и бог с ними! Хлюпаю по воде в сторону вокзала, привычно захожу через служебную дверь со стороны перрона…

– А чего вы сюда пришли? Лифт у нас не работает. Тут гроза такая была, что все повышибало, даже сотовая связь не работает, – приветливо сообщает какой-то дядька.

– Спасибо… А есть ли другой путь, чтобы попасть в АДП?

– Это вам надо выйти в вокзал, там по лестнице подняться, найти служебный проход… – дядька кинулся объяснять.

Иду по указанному маршруту. В вокзале работает лишь тусклое освещение, экраны банкоматов как квадраты Малевича. И тишина… Чуть ли не зловещая! Один в один апокалипсис. На голову молодого командира.

У слонявшегося без дела милиционера уточняю путь и нахожу в итоге заветную дверь в АДП.

Подписываю задание на вылет, ставлю свою подпись в журнале. Интересуюсь у диспетчера: как же так вышло, что при вылете мы не получили информацию о закрытии аэропорта? Отвечает:

– Так ничего ж не работало, чего ж вы от нас хотите?! Молния там куда-то попала, все сломалось. Сообщить не было возможности. А пока все чинили, время-то и ушло.

Возвращаюсь тем же маршрутом на самолет. Сажусь в кресло мокрый, хоть выжимай. Романтика!

Улетели нормально.

* * *

Что это вообще было?

Согласно информации о погоде, мы подготовились к заходу по ИЛС. Далее снижались до 1500 метров, перешли на связь с «Кругом». Сообщили диспетчеру все, что должны были сообщить, в том числе систему захода – по ИЛС. Диспетчер нам заход разрешил (!) и дал команду на снижение до 500 метров.

После этого мы поставили соответствующую 500 метрам высоту 1700 футов на панели управления автопилотом, и тут нас вызвал диспетчер и уточнил, что ИЛС не работает!

Естественно, пока мы эту информацию переварили, пока договорились с диспетчером о заходе по приводам, пока готовили кабину, пока проводили дополнительный брифинг, самолет не стоял на месте и снижался под управлением автопилота до заданной высоты. И мы, отвлеченные на новую вводную, совсем позабыли про эшелон перехода! На классическом 737-м, в отличие от следующего поколения NG, никакой сигнализации в случае несвоевременной и/или ошибочной установки давления не предусмотрено, поэтому ничто нас не предупредило о неустановке, и мы так и продолжили снижение со стандартным давлением 1013 гектопаскалей.

У аэропорта Казани превышение 120 метров. Соответственно, мы снижались до 500 метров, и если бы заняли эту высоту, оставив на задатчике давление 1013, то оказались бы в действительности ниже как минимум на те же 120 метров превышения аэродрома. Или еще ниже – ведь мы же не над аэродромом летели, а где-то над местностью, да и фактическое давление на уровне моря отличалось от стандартного.

Очень удачно и вовремя я заметил циферки радиовысотомера, который в режиме реального времени измеряет высоту над пролетаемой местностью. Сообразил и, напугав Диму, молниеносно «запрыгнул» обратно на нужную высоту.

А дальше мы успешно выполнили полуприборный, полувизуальный заход, и единственным последствием стало наше повышенное артериальное давление из-за ощущения дефицита времени.

И были сделаны кое-какие важные выводы.

На собственной шкуре я ощутил наличие слабых мест и в себе, и в окружающем мире. Испытал на себе туннельный эффект[115] – явление в психологии, когда так соблазнительно поддаться зажимающему сознание в тиски дефициту времени и отключить восприятие, нацеливая себя на решение конкретной одной задачи. В нашем случае – во что бы то ни стало сесть на аэродроме в условиях приближающейся грозы.

Увидел, что мы с Димой вместе оказались способны пробить стену в этом «туннеле» и в итоге справились, использовав время и расстояние, которое все еще имелось в запасе.

Познал, как под влиянием внешних факторов (в данном случае – отвлечение диспетчером) можно «махнуть» важную высоту… Если бы подобное случилось не на равнинном аэродроме Казани, а где-то в горах, ситуация вполне могла бы стать критической.

Почувствовал давление ситуации, когда в голове роятся мысли, наползая одна на другую. В том числе мысли абсолютно деструктивные, которые, что неприятно, первыми лезли в голову, мешая сосредоточиться на работе, – о возможном наказании за оплошность. «Спасибо» заместителю командира эскадрильи, чьи напутственные слова «Залетишь – мигом во вторых пилотах окажешься!» я постоянно держал в голове в первый год работы в должности командира. Эти мысли нервировали, добавляя стресса в и без того непростых обстоятельствах. Я дергался, становился резким…

Нет ничего более неправильного при встрече со сложной ситуацией, чем тратить мозговые ресурсы на мысли о грядущем наказании!

В общем, мое поведение в том полете было не лучшим примером уверенного и спокойного командира. Но благодаря этому опыту я сделал правильные выводы и постарался исправиться, а в будущем, став руководителем, как мог боролся с описанными выше существенными недочетами, являющимися наследием старой школы. Как мог учился на собственных ошибках и пытался обратить их во что-то полезное для других.

После той посадки я круто поменял и свое застарелое убеждение: я считал, что надо летать по QFE, мол, удобнее при посадке видеть ноль на высотомере, и отстаивал эту позицию на профильном авиафоруме, а теперь стал задумываться и в итоге решил однозначно – использование QNH для полета ниже эшелона перехода обеспечивает лучшую безопасность в случае подобных ошибок. QNH, давление, приведенное к уровню моря, не зависит от превышения аэродрома и плюс-минус гуляет вокруг стандартных 1013,2. Если забыть установить QNH, при прочих равных последствия будут менее значительными, чем если забыть установить QFE.

И хоть по факту – я хочу это выделить! – у нас не было риска столкновения с землей (все-таки это была Казань, а не горный Улан-Удэ) и после всех уточнений оказалось, что снизились мы не более чем на 90 метров от нормальной высоты полета (вполне себе погрешность для курсанта на учебных полетах, например), я счел урок достаточно наглядным, чтобы всерьез переосмыслить произошедшее.

Ошибаются все, даже самые опытные. Тем более что через год, оборачиваясь назад, умницей ты себя уже не считаешь. Но мне все еще предстояло – набивая собственным лбом такие вот шишки – прийти к пониманию, что постоянное развитие необходимо.

Обстоятельства бывают разными, любой пилот может попасть во внезапную нестандартную ситуацию, когда некий фактор, не столь важный в другое время, в ту секунду может оказаться критическим.

Я прочувствовал, как бьется сердечко, и (повторюсь, так как это, увы, очень важное обстоятельство в российских реалиях до сих пор) как начинаешь нервничать, предвкушая грядущее наказание, – неизбывное чувство каждого отечественного пилота, выросшего под гнетом страха провиниться. Как суматошно бегают мысли в голове, и каким нерациональным становится поведение. Оказывается, в таких вот ситуациях тебя резко пугает даже не то, что происходит, не близкие возможные печальные последствия, а возможные отдаленные… Машинально начинаешь думать о карах от начальства за твой промах, и это сильно отвлекает от решения насущной проблемы!

Я долго думал над своими ощущениями в том рейсе. Пытался вновь и вновь представить их, проигрывая события. В итоге решил, что в следующий раз, когда попаду в непростую ситуацию, и думать не буду о возможных взысканиях. Выброшу эти мысли из головы! Сразу первым делом сделаю глубокий вдох и выдох, а потом буду действовать размеренно и не торопясь, как бы показывая кукиш любому начальнику и пытающемуся сжаться времени, не позволяя себе «разгоняться», чтобы не допустить в панике новых ошибок.

Не стоит суетиться!

* * *

Глядя на Роджера Федерера (по мнению многих – величайшего теннисиста в истории), на его выдержку и спокойствие, сложно представить, что в начале карьеры этот железобетонный человек впадал на корте в истерику, бил ракетки, ругался… С его слов, в один прекрасный момент ему удалось поглядеть на себя со стороны, и он пообещал, что никогда больше не будет проявлять несдержанность. Примерно то же случилось и со мной после полета в Казань: пересматриваю видео с сегодняшней своей работы – спокойной, размеренной, где-то строгой, где-то расслабленной, но никак не суетливо-нервной, и сравниваю ее с дерганностью и отрывистыми фразами в описанном выше рейсе – совершенно разные люди! Разве что тембр голоса одинаковый.

К сожалению, в те годы не уделялось никакого внимания обучению пилотов быть командирами. Каждый воспитывал себя сам, копируя какие-то модели поведения либо придерживаясь личных взглядов. Мне пришлось до многого дойти своим умом, а потом, когда увлекся изучением зарубежного опыта в области управления ресурсами экипажа, понял, что изобретал велосипед. С другой стороны, польза от потраченного времени определенно была: когда твои мысли вдруг находят подтверждение, убежденность в правильности направления движения стремительно крепнет.

Побег из Нижнего Новгорода

17 ИЮНЯ 2007 ГОДА

Прилетели мы с Димой из Сочи в Москву к вечеру и встали в привычную зону ожидания – в это время в московском аэроузле традиционно аншлаг. На область с юго-запада надвигался мощный грозовой фронт, за ним еще один, но пока что и Домодедово, и Внуково были открыты. Покрутились примерно 20 минут, периодически снижаясь по мере посадок бортов, летевших под нами. Грозовой фронт молча наступал на область…

Закрылось Внуково. Диспетчер стал спрашивать у всех бортов остаток топлива и запасной не в Москве. Топлива у нас было достаточно – это был период, когда залить сверх расчета тонну-две даже на маленьком 737–500 не считалось преступлением, поэтому мы не особо переживали. Пока не переживали. На радаре, да и визуально тоже, грозовые тучи уже выросли до гигантских, из-за опасной близости облаков нам уже не получалось крутить зону ожидания левыми разворотами, пришлось запросить правые.

Кружим.

Диспетчер передал новость о том, что аэропорт Домодедово закрылся на прилет. Наш метеолокатор рисует батальную картину: строго над Домодедовом встал мощный грозовой очаг, потому-то аэропорт и закрылся благоразумно. Но не это самое печальное – очаги закрыли все подходы к Домодедово! Засветки стояли и рядом с Внуковом, и за Внуковом тоже – цепь растянулась километров на сто юго-западнее и смещалась на северо-восток. Грозовая армия маршем шла через Внуково на Домодедово.

Забегая вперед, скажу, что она подмяла под себя и Внуково, и Домодедово, и Шереметьево и пошла далее.

Проанализировав обстановку, мы двумя голосами «за» при отсутствии воздержавшихся решили, что ловить в Домодедове нечего. Даже если появится «окно», то первыми на посадку зайдут те борты, которые сейчас летят ниже нас, а таких только в нашей зоне ожидания штук пять, а сколько конкурентов в других? Если крутиться и ждать, пока они все приземлятся, мы рискуем израсходовать топливо для ухода в Нижний Новгород. А вдруг в это время закроются и Домодедово, и Внуково?

Вот тогда будет совсем не так скучно!

Что-то не очень хочется доводить дело до «героической»[116] ситуации. Я меньше года летаю командиром, и прослыть «героем» у меня нет желания.

Глянул на друга:

– Дима, как ты считаешь, что надо делать?

– Денис, я думаю, надо валить отсюда!

– И это правильно! Доложи, пожалуйста, что мы уходим в Нижний, попроси курс прямо на Черусти.

Топлива у нас много, можно бы и подождать, но… Через некоторое время горючее израсходуется, а какая будет погода в Домодедове и Внукове к этому моменту, даже синоптикам неизвестно. А вот тучи, мрачной армией в несколько линий наползающие с юго-запада, нам видны очень хорошо.

Надо валить!

Дима запросил уход в Нижний Новгород. Диспетчер удивился, переспросил… Да-да, мы просим разрешения следовать прямо на Черусти и лететь на запасной!

Получили разрешение и произвели лавинный эффект – следом за нами об уходе на запасной доложил второй борт, за ним третий… Очевидно, что коллеги размышляли так же, как и мы: кто его знает, как накроет Москву через двадцать минут? Московские грозы – это что-то с чем-то!

В общем, отправились мы с Димой и сотней пассажиров в Нижний. Летим дово-о-ольные – ведь приземлимся первыми, быстрее всех заправимся и первыми же улетим обратно, как только станет ясно, что грозы выдохлись. Даже по своему небольшому еще опыту знаем, что в подобных ситуациях работает железное правило: кто первым в Нижнем Новгороде сядет, тот раньше и улетит!

Да какие же мы молодцы – быстрее всех сообразили! И, даже имея запас топлива, рванули в Нижний! Летим, радостные…

Гордыня, гордыня.

Прилетели в Нижний Новгород мы все же вторыми – первым был А319 нашей же авиакомпании, который шел в Москву с востока и, не залетая в московскую зону, решил благоразумно приземлиться в Нижнем. А следом за нами шел целый состав: зеленый борт из Перми, «Скай Экспресс», «Владавиа», «Аэрофлот», еще пять бортов «Сибири» и другие – всего за час приземлилось около 15 самолетов. Это я, конечно же, узнал чуть позже.

Гордые от осознания, что так хорошо просчитали обстановку – «как взрослые!» – мы приземляемся в Нижнем. А ведь еще в глиссаде боженька, который, как известно, все видит, ниспослал нам предупреждение – на высоте около 300 метров прямо в лицо Диме прилетела птица! Успев прикрыться нецензурным выражением, Дима нырнул под штурвал, птица с громким «бумс!» отскочила от лобового стекла, и мы полетели дальше, предупреждению не вняв.

Приземлились, рулим в конец полосы, освобождаем влево. Хороший второй пилот Дима просит диспетчера прислать топливозаправщик и трап, ведь кто первым позаботится, тот все и получит – это известный с давних лет закон Нижнего Новгорода! Аэропорт уверяет, что все будет подано в наилучшем виде, «ведь вы же одними из первых прилетели».

Какие мы молодцы – заранее обо всем думаем, на три фюзеляжа впереди летим. Соперников обгоняем.

Дима поднимает левую руку, нащупывает переключатель, запускает ВСУ, и… Боженька, который все видит, наказывает нас за гордыню – вспомогательная силовая установка, с помощью которой производится запуск двигателей на земле, не запускается.

Фейл![117]

Мигом приходит осознание, чем это грозит и что все это значит. А значит это – все, парни, тушите свет, сливайте масло, курите бамбук. Установки для наземного воздушного запуска в Нижнем Новгороде нет, двигатель запустить нечем, поэтому сидеть и куковать вам здесь до прибытия из Москвы специалистов с запчастью. Пассажиров придется высаживать и каким-то образом доставлять в Москву.

И вот мы уже никуда не торопимся. Грустим. И зачем я перед снижением с эшелона перед заходом в Домодедово в информации пассажирам сказал, что в Москве погода хорошая?..

Москва – каверзный город!

Конечно же, пассажиры наши не обрадовались приземлению в Нижнем Новгороде и тем более не были счастливы услышать просьбу покинуть воздушное судно. Один из них, кавказец, пинал дверь кабины, требуя подать командира, то есть меня. Другой, выйдя на улицу, встал под кабиной и, размахивая какими-то красными корочками, кричал:

– Выйдите ко мне! Вы не имеете права не подчиниться требованию члена Совета Федерации! Завтра же вы не будете работать, я обещаю! Почему вы не сели в Москве?

И так далее в таком же духе. Я внимательно выслушал «члена» и тоже пообещал, что он завтра не будет работать. От такой непривычной наглости дядька покраснел, затем проглотил язык и замычал что-то невразумительное. А пока он булькал, подъехала милиция, которую мы вызвали при первых ударах в нашу дверь, и забрала к себе члена Совета Федерации. Дальнейшая его судьба мне неизвестна.

* * *

Пассажиры улетели в тот же вечер/ночь на других самолетах нашей авиакомпании, коих здесь скопилось изрядное количество. А с теми, кто подсел на пермский рейс S7 304, я познакомился лично, когда в аэровокзале помогал им найти представителя авиакомпании. Объяснил им ситуацию, рассказал, как все было, показал фотографии гроз на дисплее. Пассажиры были спокойными, шутили, мы расстались друзьями. И пошли в гостиницу спать.

Наутро прибыл специалист с запчастью, заменили стартер, и…

Если бы все было так просто!

Улетели мы с большими приключениями. «Тот, который все видит», решил излечить нас с Димой от гордыни с гарантией, так сказать. После ремонта ВСУ запустилась с первого раза. А еще через пять минут ко мне в кабину ворвался техник с глазами размером с блюдца:

– Выключай ВСУ нафиг, дым идет!

Я тут же и выключил. У самого глаза такие же, сердце нырнуло под желудок. Что за дым?!

Техник полез в недра самолета, и через полчаса причина выяснилась – прогар камеры сгорания. Упс! Что делать? Как запускаться? УВЗ[118] ведь за ночь в Нижнем не появилась…

Случайно узнали, что у немецкой «Люфтганзы», что периодически летает в Нижний из Германии, припрятана-таки собственная УВЗ. Пытаемся связаться с ними, получилось. Через час переговоров приходим к пониманию того, что они бы с радостью нам помогли и даже скидку бы дали по-братски, но установка законсервирована, и запускать ее ни для нас, ни даже для родных фрицев они не имеют права. Орднунг![119]

Чешем репы. Что делать-то?

Все сводится к тому, что надо… надо что-то делать! Инженер предлагает пробовать улететь своими силами. Я говорю, что полностью согласен с его мнением, иначе и быть не может, но интересуюсь: каким образом он предлагает это осуществить? Инженер обещает придумать и убегает к местным технарям. Полчаса отсутствует, затем прибегает обратно с цинковым ведром и резиновым шлангом. Залезает во внутренности ВСУ и что-то там минут 20 курочит.

Мы с набежавшими со всех уголков аэродрома зрителями с любопытством взираем на его работу.

Как ни странно, в итоге все получилось. По указанию смекалистого инженера мы сделали так называемую холодную прокрутку: обесточили систему зажигания, затем стартером прокрутили агрегат, удалив из него остатки керосина. Почти целое ведро набралось! Вот для чего были нужны шланг и ведро!

Но что дальше? Скоро вечер, лететь надо. База периодически беспокоит звонками…

Вступаем с группой в предварительный сговор: будем пробовать запускать ВСУ и двигатели! Я сяду в кабину, а парни на улице выстроят цепочку – инженер будет смотреть на ВСУ, напротив моего окна пилотской кабины встанет Дима, проинструктированный внимательно глядеть на инженера. Я же буду смотреть на Диму. Если повалит дым, то инженер махнет рукой, Дима это увидит и тоже махнет рукой, я это увижу и тут же выключу ВСУ.

Рядом дежурит пожарная машина на случай, если будет что тушить.

Начинает моросить дождь… Видимо, Он понял, что малость перегнул палку с наказанием за нашу гордыню, и решил немного помочь пожарным. Это я так вслух шучу. Но почему-то никто не смеется.

Желаю всем удачи и, чувствуя себя Юрием Гагариным, поднимаюсь в самолет. Сажусь в левое кресло, подготавливаю кабину для запуска. План побега таков: сначала я стартую ВСУ и, если махинация пройдет успешно, тут же, без требуемой по правилам минуты прогрева, от нее запускаю правый двигатель и сразу же выключаю ВСУ. После чего Дима забежит в самолет, трап отгонят, мы запустим левый двигатель и умчимся в Москву.

С богом!

– Поехали!..

Читатель, конечно же, понимает: раз я пишу эти строки, значит, все прошло успешно. Да, можно улыбаться! А вот мне минута, в течение которой запускалась ВСУ, и следующая, пока запускался правый двигатель, показались вечностью! Я крутил головой, смотря то на приборы, то на Диму, ожидая команды на прекращение запуска.

Но Дима стоял ровно. Все прошло удачно.

Улетели.

* * *

Прошло некоторое время. На одном из туристических форумов я случайно заметил отзыв: мол, не летайте «Сибирью», они постоянно врут, вместо Москвы приземляются в Нижнем Новгороде. Претензии вопиющего стандартны: у пилотов, дескать, свой бизнес, им кто-то заплатил, вот они и улетели на другой аэродром. А пассажирам «пришлось два дня добираться!»

Нет чтобы в грозу сесть, как настоящие мужики!

Но еще раньше разговор об этой московской катавасии начался на форуме «Авиа. ру». Примерно в таком же духе выступил кто-то из пассажиров, оказавшихся в тот день в Нижнем Новгороде. А я не смог пройти мимо. Написав в виде ответа примерно то же, что и в этой истории, только куда короче и суше, я добавил следующее:

«Уважаемые пассажиры! Вот вы тут пишете: пилоты-убийцы, полезли в грозу над Донецком[120]. Негодяи и все такое прочее. Так почему, когда мы выполняем уход на запасной из-за того, что лезть в грозы небезопасно, вы угрожаете нам судом, смертными карами и всем прочим? Вы что, жить не хотите?

Выше я привел пример обычной работы пилота – процесс принятия решений с заботой о безопасности пассажиров, где учитывалось все: погода, топливо, количество бортов и прочее. Про такую обычную работу в „Комсомолке“ не пишут. Вы ее не знаете и, наверное, поэтому источаете негатив при уходе на запасной? Но неужели вы думаете, что нам больше делать нечего?»

Опыт набирался очень быстро. Вскоре Диму у меня забрали, я начал летать с разными вторыми пилотами, иногда с командирами (так как я успел получить допуск к полетам справа), затем наступила осень, я получил инструкторский допуск.

И отправился в путешествие в Сингапур, из которого вернулся уже основательно зрелым командиром.

Хотя учиться предстояло еще многому. Вроде я уже говорил, что жизнь пилота – это постоянная учеба?

Небесное электричество

19 МАЯ 2008 ГОДА

В этот день я не собирался летать, у меня был выходной. Хотя как сказать выходной. В то время еще не было электронного планирования, план мог меняться по три раза за день, и отсутствие каких-либо рабочих дел совершенно не означало, что тебе не позвонят и не попросят слетать.

Вот и позвонил мне ближе к вечеру командир летного отряда недавно организовавшегося «Глобуса», куда в апреле перешли пожелавшие это сделать «боингисты» авиакомпании «Сибирь», и сообщил:

– Денис, извини, что беспокою. Но у нас тут чехарда полная! Надо слетать в Римини. Ты можешь? Очень-очень прошу!

– Не вопрос. Слетаю, конечно!

– Понимаешь, это уже третья попытка…

…Вылет этого рейса состоялся ранним утром согласно расписанию. Пассажиров посадили в самолет, «Боинг-737-400» с бортовым номером VP-BTH. Проводники закрыли двери, пилоты запустили двигатели, самолет порулил к полосе… Но во время разбега пилоты резко прекратили взлет – сработала сигнализация об открытии задней входной двери, и командир принял решение не взлетать. В принципе, не было необходимости прекращать взлет по этой причине: скорость была значительно выше 80 узлов, открытие двери не является поводом для прекращения взлета. Более того, это была ложная сигнализация. Причина в датчике закрытого положения: от постоянных вибраций контакты на концевике расшатываются, и нет-нет да случаются такие вот события.

Но экипаж взлет прекратил фактически даже после скорости принятия решения. Самолет тяжелый – почти максимальный взлетный вес, скорость большая, тормоза очень сильно нагрелись, интенсивно затормаживая лайнер. Экипажу бы остановиться после освобождения полосы, но нет, порулили на стоянку. А когда зарулили, тормоза высвободили наконец всю поглощенную энергию в виде тепла с очень высокой температурой. Предотвращая взрыв пневматиков, выплавились специальные плавкие предохранители, и шины махом «сдулись»! Колеса и тормоза под замену. Борт, как мы говорим, стал невылетным.

В спешном порядке находят свободный самолет Ту-154М и собирают для него экипаж. Сажают пассажиров, закрывают двери. Самолет взлетает и… через два часа полета в одном из двигателей падает давление масла. Экипаж двигатель выключает и принимает решение возвращаться в Москву.

А пока он летел, техники удивительным образом успели заменить тормоза и колеса у «Боинга». Начали искать экипаж и в итоге нашли – двух командиров, в том числе и меня, и одного второго пилота. По существовавшим на тот день нормам рабочего времени рейс такой протяженности как Москва – Римини – Москва мог быть выполнен только в усиленном составе экипажа. Вот нас и «усилили» дополнительным командиром.

– Денис, все должно пройти хорошо, слышишь меня? Все должно быть хорошо! – напутствовал КЛО[121].

– Все будет хорошо! – самоуверенно успокоил я натерпевшегося за день командира летного отряда.

* * *

Все действительно шло очень хорошо вплоть до начала снижения. Над Адриатикой и к востоку от Римини в тот день стояли мощные грозы. Мы выписывали зигзаг за зигзагом, обходя засветки, нащупывая маршрут, по которому можно было бы выйти на предпосадочную прямую. Таковой мы нашли и, пролетев порядком южнее, чем обычно, взяли курс на аэродром.

Все засветки остались позади, мы снижались в «зеленке» – в облаках, насыщенных влагой, но неопасных, скоро должны были выйти и из нее. Спокойно шли, даже не болтало. Еще каких-то 10 минут и мы приземлимся, доставив наших настрадавшихся пассажиров в Римини, как вдруг…

Как всегда «вдруг». Закон жанра.

Вдруг по стеклам кабины заиграли, заискрили «чертики»! Не успел я раскрыть рот, чтобы озвучить замеченное мною проявление высокой электризации окружающей атмосферы, как впереди (показалось, что прямо за остеклением) разгорелось красивейшее свечение и…

БАХ! Вспышка! Приглушенный хлопок, как от разбившейся флуоресцентной лампы! В глазах на пару секунд потемнело!

Проморгавшись и выловив сердце из желудка, бросаю взгляд на приборы: двигатели работают, визуально ничто не говорит о каких-либо неприятностях. Проверили радиосвязь – диспетчер откликнулся. А вот и огонечки на земле стали видны – мы окончательно вышли из облачности.

– Что это было? – успокаиваясь, интересуемся друг у друга. – Молнию, что ли, схватили?

Да вряд ли молнию – ни одной засветки поблизости.

Статика! Разряд статического электричества в слоистой облачности – вот что нас поразило в прямом и переносном смыслах. Взгляд на температуру за бортом… немногим ниже ноля. Да, такие температуры плюс насыщенное замерзшей влагой облако – все условия для повышенной электризации!

Не впервые мне видеть «чертиков» на стеклах, но в прошлые разы ситуация не развивалась так стремительно, за секунды. Мы успевали предпринять рекомендованные действия: уменьшить поступательную скорость, увеличить вертикальную. А сегодня даже «мама» сказать не успели!

Приземлились, доставили наконец бедолаг-пассажиров в Римини. Самую главную задачу выполнили. Точнее, ее половину – ведь в Римини нас ждало точно такое же количество туристов, надеявшихся улететь в Россию еще утром.

Интересуюсь у проводников: слышали, видели что-нибудь необычное перед посадкой? Говорят, да, было – по самолету как будто кувалдой прошлись, пассажиры даже вскрикнули!

– Вскрикнули они, ха! Кто-то из них точно нагрешил и очень сильно!

Значит, нам не показалось. Гигантская искра прошлась по самолету, ослепив нас и напугав салон громким стуком. Надо искать повреждения. Спустились по трапу на землю с Димой, вторым командиром, начали осматривать самолет. А на улице ночь, ничего не видно толком! Явных повреждений нет, обтекатель радара цел, стекатели статического электричества (жгутики на концах крыльев, киле и стабилизаторе) визуально целы. А раз ничего нет – значит, можно лететь. Вот и КЛО по телефону утверждает то же самое:

– Летите, самолет нужен на базе.

И все бы ничего, но Ян, второй пилот, тоже решил осмотреть самолет. И нашел пару подозрительно выглядевших черных точек на правой стороне фюзеляжа и пробитую заклепку на внутреннем правом закрылке.

Звонок в Москву с докладом о найденном. Ответ: «Надо лететь! Самолет нужен на базе! Визуально самолет цел? Заклепка – ерунда! Крылья на месте? Двигатели работали? Системы в норме? Значит, летите! Здесь решим, что делать».

Поддались настоятельным уговорам, полетели. Правильнее всего было, конечно, остаться, потребовать тщательного осмотра самолета… Да только организовать все это в Римини было очень и очень проблематично. И заняло бы порядочное время. А времени нет, так как… «Самолет нужен на базе!»

Спорить с КЛО тогда я еще не умел. Да и, честно признаться, мне и не хотелось ни спорить, ни подводить очень уважаемого мною человека. Я и сам прекрасно понимал, что самолет нужен на базе.

* * *

В Москве при свете дня и при очень тщательном осмотре техники нашли следы от прошедшей по лайнеру гигантской искры: несколько черных точек-забоин по правому борту, одну пробитую заклепку на торце закрылка, два оплавившихся стекателя электричества на киле. Последние вообще только с подъемного устройства можно рассмотреть вблизи, с земли повреждения не были видны. И все бы ничего, все повреждения в допуске, кроме одной маленькой-маленькой забоины, которая пришлась строго на место крепления обшивки и, увы, несущего шпангоута – важного элемента конструкции самолета. Проделав какие-то исследования, специалисты нашли в нем микротрещину, и это поставило самолет на землю на несколько дней – столько потребовалось для того, чтобы получить консультацию по ремонту у производителя самолета и устранить микротрещину.

А наш экипаж попал под следствие, как и другие два, которым «посчастливилось» пытаться выполнить этот рейс до нас. Была создана особая комиссия из грозных инспекторов, которая всячески меня, Диму и Яна пытала – и по отдельности, и вместе. Нас обвиняли в том, что мы преднамеренно влетели в грозу!

– Признавайтесь, нарушители! Готовьте талоны! Отрежем!

Но расшифровка бортового самописца показала, что и в момент предполагаемого поражения самолета, и в течение многих минут до нее какие-либо значимые перегрузки в полете не были зафиксированы. Значит, мы не могли находиться в кучево-дождевой облачности. Если бы в ней летели, то болтало бы безусловно, и обязательно была бы перегрузка. Благодаря этому факту от обвинения мы отскочили[122].

Хех. Но ведь и в ясном небе может болтать! Если бы перегрузки были зафиксированы в расшифровке, то как бы мы доказывали, что это не болтанка в грозе? Не знаю. Но нас оправдали, и на том слепой Фемиде спасибо!

Скользко было, несомненно, с вопросом, почему вылетали в Москву. Я-то с радостью остался бы в Римини, но вот руководство мое… Но об этом я, разумеется, благоразумно (или благородно?) умолчал.

В итоге аргументы «повреждений визуально не обнаружили, все системы работали без замечаний» комиссию все-таки устроили, да и следственный эксперимент – визуальный осмотр повреждений – показал, что рассмотреть с земли их действительно было проблематично. Чего уж говорить о микротрещине в силовом шпангоуте.

В общем, скользко, не скользко, для нас все обошлось. Допустили к полетам без каких-либо последствий.

* * *

Но выводы я сделал. Я чуть было не стал крайним в расследовании, и это могло весьма печально сказаться на моей карьере пилота. Но главное другое! Никто после случившегося не сказал спасибо – ни за то, что я согласился в свой выходной день слетать, ни за то, что доставил самолет на базу, хотя имел все основания задержаться в Италии. Более того, во время расследования услышал очень неприятные, некрасивые, резкие слова от очень уважаемого мною человека…

«Ты поставил самолет на землю! Из-за тебя компания на деньги попала!»

«А вдруг ты в самом деле в грозу полез, а?»

Мое отношение к людям, которых я до этого момента очень уважал и любил, дало трещину куда большего размера, чем та, что была найдена в шпангоуте.

«Шахидка»

28 ДЕКАБРЯ 2008 ГОДА

Поздний египетский вечер, прохлада, благодать.

Эх! Как же хорошо!..

В Хургаде, известной российской здравнице, окончательно наступило прохладное лето. Полторы сотни разомлевших туристов-соотечественников, разложив баулы по полкам и наконец усевшись в кресла нашего «Боинга-737-400», активно делятся впечатлениями об отдыхе, обмениваются адресами и телефонами, строят совместные планы на грядущий Новый год. Который уже не то что стучит в двери, он в них буквально колотит руками и ногами!

Такую вот идиллическую картину хочется представлять из тесной пилотской кабины мне и моему второму пилоту. У нас тоже есть планы на Новый год, мы только что прилетели из далекой Москвы и, несмотря на ее хмурую погоду, очень-очень хотим обратно. К женам и детям, которые ждут мужей и отцов с подарками под елочку.

Двери самолета закрыты, трап отогнан. Мы выполнили необходимые процедуры и готовы к запуску двигателей. Второй пилот запрашивает разрешение у диспетчера, тот его выдает.

Динь-динь! В кабине раздается сигнал вызова – это старший бортпроводник просит разрешения зайти в кабину.

Что за?..

– Товарищ командир, в салоне паника!

Вот это новости под Новый год.

– …пассажиры отказываются лететь. У нас одна женщина в мусульманской одежде, в парандже… не разговаривает ни с кем. Пассажиры шумят, говорят, что это шахидка[123].

Час от часу не легче!

– А как определили, что она шахидка?

– Там две дамочки, очень активные, орут во весь голос, что на досмотре никто никого не проверял, что это шахидка и она обязательно взорвет самолет, поэтому ее надо высадить. Отказываются лететь. Салон уже завелся, пассажиры стоят в проходе, не хотят рассаживаться, требуют подать командира!

– Прям вот так и утверждают, что досмотр не проводился? Можете уточнить?

Уходит. Возвращается.

– Да, стоят в проходе, говорят, что никого не досматривали, другие это вроде бы подтверждают. Требуют немедленно открыть дверь и вызвать командира.

«Новый год, Новый год…»

Вот так всегда и случается – большинство пассажиров, как правило, нормальные, но стоит появиться активисту, и начинается цирк! Если не пресечь развитие ситуации, то вскоре зараза распространится на всю толпу, которая может стать неуправляемой.

Лететь мы однозначно не можем. Надо быстро принимать решение!

Пытаюсь увязать прозвучавшие факты: «женщина в парандже», «это Египет», «никого не досматривают…» Раз они утверждают, что никого не досматривают, то… с чего я должен считать, что у нас лишь один пассажир является потенциальным шахидом? Понятное дело, что россиянину каждая женщина в мусульманской одежде представляется шахидкой, не раз сталкивался с этим мнением, даже в полетах уже встречался. Знаю, что предрассудки неискоренимы, но я как командир не могу не реагировать на такие заявления.

Связываюсь с диспетчером, пытаюсь объяснить ситуацию: лететь не можем, так как по информации, поступившей от пассажиров, в аэропорту не был произведен досмотр, нам нужны трап и автобусы.

Диспетчер шокирован этим известием, два раза переспрашивает. Затем просит «помощь зала» – в эфире появляется другой голос, которому я еще раз повторяю грустную историю о том, что пассажиры не уверены в безопасности, так как утверждают, что в аэропорту не был произведен досмотр. В ответ слышу растерянный голос:

– Кэптэн, это международный аэропорт, согласно требованиям, досмотр не может не проводиться!

И так далее в том же духе. Отвечаю:

– Сорри, но мы не можем лететь при наличии такой вот информации. Пожалуйста, пришлите трап, автобусы и полицейских. Будем разбираться на месте!

Песочной струйкой утекает рабочее время моего экипажа, и приближается срок окончания действия нашего флайт-плана. Египтяне что-то сказали о том, что после наступления полуночи получить его заново будет проблематично, и я склонен им верить – ночь на дворе не только в Египте, но и в Москве. Если мы не справимся с ситуацией в ближайшее время, то рискуем здесь заночевать – рабочее время экипажа выйдет за нормы и придется отдыхать. А это минимум 12 часов! А если учитывать, что вместе с нами придется отдыхать и всем пассажирам и что всем нам нужно найти место для отдыха…

Короче! Надо действовать!

Даю объявление в салон, говорю, что по поступившей от вас, уважаемые пассажиры, информации, досмотр в аэропорту проводился некачественно, во что лично мне верится с трудом, но тем не менее вот-вот прибудут автобусы, после чего мы попросим всех взять свои личные вещи и проследовать в вокзал для проведения повторного – качественного! – досмотра.

А тут и автобусы подъехали. И полицейская машина.

Выхожу из кабины. Салон бурлит! Меня замечает какая-то немалых размеров женщина (как вскоре выяснилось, одна из активисток), подпрыгивает ко мне и начинает голосить, тыкая коротким мясистым пальцем куда-то себе за спину… С трудом заглянув за ее корпус, вижу: на третьем ряду сидит женщина в черном. Рядом с ней, похоже, ее семья. Мне кажется, я даже через паранджу вижу ее бледное испуганное лицо – прыгающие по твою душу бабищи вряд ли могут оставить кого-либо равнодушным.

Как же неудобно и некрасиво!

Из потока сознания плюющейся ядом «мадамы» я уловил лишь: «…Мы будем жаловаться!.. Снимите ее с рейса! Нас взорвут!» Не желая тратить время на ее истерику, максимально официально прерываю ее на самом волнительном месте, указываю на поднимающихся в салон полицейских. Громко говорю: «Пожалуйста, возьмите свои вещи и приготовьтесь следовать на досмотр. Вместе с остальными!»

«Мадама» подавилась застрявшим в гортани словом, что-то булькнула, но я уже ушел навстречу представителям правопорядка. Поздоровался. Объяснил ситуацию… Да, я понимаю, что это бред, но вот так. Я хочу высадить всех пассажиров, кроме «шахидки» и ее семьи, в автобус, но только пусть они пока не уезжают, а мы с вами поговорим с девушкой-мусульманкой. Полицейские начинают с жаром убеждать:

– Кэптэн, все пассажиры проходят через рамки, а их багаж – через сканер. Все снимается на видеокамеры, можем доказать, что досмотр на ваш рейс в Москву ничем не отличался от такового на рейс в Германию.

Отвечаю, что у меня нет ни малейших сомнений в том, что они досматривали россиян не хуже, чем немцев, и сняли все это на камеру. Сейчас мы высадим пассажиров в автобусы, и я брошусь в огонь – пойду разговаривать с соотечественниками, спрашивать: досматривали их или нет, лицом к лицу.

Выпытывать правду-матку, так сказать!

Возвращаюсь в самолет, разъясняю старшему бортпроводнику план действий: высаживаем всех, кроме женщины в черном и ее семьи. Потом на борт поднимутся полицейские и выполнят необходимые действия – проверят мусульман. А я поговорю с пассажирами.

Пассажиров высадили в два автобуса. Я остался в самолете, вместе с женщиной-полицейским подошел к девушке в черной одежде. Улыбнулся. Извинился. Задал несколько вопросов. Девушка прекрасно говорит по-русски и по-английски. Шокирована ситуацией, ее семья тоже на взводе… Да, они мусульмане. Из тех строгих ветвей, где женщинам положено скрывать лица – для них это элемент одежды такой же, как для сибиряка теплые носки зимой. Попросил рассказать, как они проходили досмотр. Отвечают: проходили вместе со всеми, и все было нормально, пока не началась посадка в автобус, где какие-то две женщины начали кричать и тыкать в них пальцами.

Мне все понятно.

Оставил их с полицейским, сам спустился по трапу. Захожу в первый автобус… О, это я удачно зашел – с камерой наперевес прямо с порога на меня набросилась уже знакомая активистка:

– Вы плюете на безопасность! Мы уже позвонили в НТВ! – радостно сообщила она.

Однако мне куда важнее видеть хмурые лица за ее спиной – очевидно, что не все пассажиры разделяют ее радость. Демонстративно обхожу дамочку и обращаюсь к хмурым лицам:

– Уважаемые дамы и господа! Ситуация следующая: вы утверждаете, что досмотр в аэропорту не производился. Полиция говорит обратное, и они готовы предоставить запись с видеокамер. У нас есть несколько вариантов, и все они потребуют времени, которого у нас нет – мы рискуем заночевать в Хургаде как минимум на двенадцать часов, так как у моего экипажа заканчивается рабочее время. К тому же мы рискуем потерять разрешение на вылет. Получение нового займет неопределенное время…

Меня перебивают из толпы «хмурых»:

– Да врут эти дуры! Нас всех досматривали! Что вообще происходит? Нам лететь надо, у нас стыковка!

Поднимается шум и гам. Активистки, отреагировав на «дуры», сменили объект нападения и голосят, размахивая руками-бочонками.

Поднимаю руку и голос:

– Граждане! Кто мне ответит однозначно: был досмотр или нет?

Толпа хором отвечает:

– Да был досмотр! Был!

– Замечательно! Тогда у меня один вопрос: почему вы в самолете говорили иначе? Почему мы сейчас тратим время? Полицейские досмотрели женщину и ничего не нашли. Это обычный пассажир, только в другой одежде. Религия такая! В России, если кто не знает, очень много мусульман.

Активистка широко открывает рот… и вдруг сконфуженно говорит:

– Так это… Мы не видели, чтобы ее как надо досматривали… и мы подумали… Сейчас же самолеты взрывают! А она в парандже. А вдруг у нее там бомба?

Из толпы, расталкивая людей, выскакивает дамочка с приличным животом:

– А если у меня пузо, – кричит, чуть ли не подпрыгивая, отчаянно жестикулируя, тыкает пальцем в свой живот, – ты тоже решишь, что у меня там бомба?

Поворачивается ко мне:

– Товарищ командир, не слушайте ее! Нас всех досматривали! Пожалуйста, давайте полетим?

Толпа снова зашумела…

Выяснилось, что досматривали всех. И даже свидетели нашлись, прошедшие через сканер вместе с «шахидкой». Интересуюсь: чего ж вы скромничали раньше? Пожимают плечами. Мол, не лезли не в свое дело.

Оставив активисток бормотать: «…ну, нам показалось, что ее не так досматривали…», иду в соседний автобус. Там «активистов» не было, разговор прошел куда спокойнее. Все в один голос подтвердили, что досмотр проходили, а мусульманок еще в вокзале заприметили. И все бы ничего, но какие-то две бабы еще на посадке в автобус начали кричать, что это шахидка, ее не досматривали и всех взорвут… Так и завертелось.

Что ж вы в самолете-то молчали?

Вразумительного ответа нет.

* * *

До Москвы долетели замечательно.

Правда, притихшие было активистки, попав в самолет и поняв, что «за поведение» их в Египте не оставят (а так хотелось!), осмелели и снова попытались предъявить претензии: мол, мурыжили нас почем зря, в автобус ссаживали, да что это вообще такое, почему орешки не на серебряном блюдечке? Но адекватные пассажиры быстро поставили их на место, а по прибытии в Москву даже написали нам благодарность и пожелали хорошего Нового года.

А я получил еще один хороший опыт.

Летайте безопасно!

YouTube: denisokan

Канал «Небесные истории» на «Яндекс. Дзен»

Новые и эксклюзивные публикации

«Раненый» VP-BSV

Когда-то на перроне можно было встретить таких вот милых собачек

Что ж, самолет наш заправлен. Негостеприимный город Ухань избавляется от гостей, и мы берем курс в сторону Саньи, чтобы далее проследовать к Тихому океану. Через несколько часов я узна́ю себе цену как профессионалу. Волнуюсь. Наверное, так себя чувствовали моряки в эпоху Великих географических открытий.

Под нами Вьетнам. Пытаюсь разглядеть джунгли, некогда залитые напалмом во имя установления демократии.

Но начальник неумолим – видимо, цифры 1592 (длина ВПП в метрах) на него действуют магически. Я не стал спорить. Не так уж принципиально сейчас выяснять и доказывать, что расчетная дистанция пробега значительно меньше располагаемой длины ВПП. Да и тормоза в таких условиях перегреться никак не успеют.

Кабина нашего самолета. Задатчик уровня торможения установлен на «MAX»

Проходит пять минут. И вновь нам выдают полосу 21 для захода! А мы тем временем идем значительно выше профиля снижения – диспетчер протянул нас в горизонте для расхождения с «Боингом-747», взлетевшим из международного сингапурского аэропорта Чанги. Но и это еще не все – спустя пять минут диспетчер в очередной раз меняет на 03!

Приближаемся к пункту назначения

Сразу после выключения двигателей

Всяко-разно фотографируемся на фоне самолета и окрестностей (чуть позже выяснилось, что делать фото запрещено).

Что могло бы быть, мы узнали через несколько часов, когда пошли гулять по побережью. За 40 минут на Сингапур вылилась, наверное, месячная норма осадков города Москвы.

Финальное фото на память. Наш экипаж

Небоскребы Сингапура

В парке Сентоза

Финал представления

Молодежь в клубе ДОСААФ г. Рубцовска. Сергей Окань – третий справа

Образчик курсантского творчества

Наряд по кухне

На аэродроме Завьяловка во время учебных полетов

Отец – молодой пилот Ан-2

Отец и мама

Мама в юности

Свадьба родителей

С братом. 1997 год

Экипаж отца после его первого самостоятельного вылета в качестве КВС Ту-154

Разбор эскадрильи в роще

Разгрузка личных вещей после очередного удачного возвращения

Отец летит пассажиром в моем «Боинге-737», 2008 г.

С отцом на фоне Ту-154 авиакомпании «Сибирь», на котором мы когда-то летали

Отец со своим экипажем во Владивостоке

Аэродром Бугурусланского летного училища

Василий Яковлевич Рузов. Начальник БЛУГА 1976–1997 гг.

Первый курс. Новый, 1997 год, первое увольнение домой

На аэродроме училища. Окончание первого курса, лето 1997 года

Железнодорожная станция г. Бугуруслана. Вид в сторону летного училища

Титульный разворот тетради отца по метеорологии

Мой конспект по аэродинамике

АШ-62ИР в учебном классе

С Игорем Андреевичем на праздновании 75-летия БЛУГА

Впервые за штурвалом самолета Ан-2

Стекла кабины протер, можно отдохнуть

Момент, когда я взываю к далекой «Башенке»

Обед в полевых условиях

Центральная приборная панель и моя таблица для расчета снижения

Мой первый полет в качестве второго пилота Ту-154 в родной город Барнаул. Я стою в штурманской комнате аэропорта.

Мой родной Ту-154 с бортовым номером 85395… Сказать, что я был «влюблен» в него, – не сказать ничего! В 2003 году он был единственным «большим туполем» в авиакомпании и бережно носил на своих крыльях в любую непогоду.

Отец о чем-то дискутирует с командиром эскадрильи

«Боинг-737-200» и Ту-154М

Через пять минут я отправлюсь в далекий путь

Во Франкфурте-на-Майне. Позади – «Боинг-777», который доставит нас в Вашингтон

В отеле. Грызу гранит науки – изучаю Flight Operations Manual авиакомпании United Airlines

Русские пилоты на территории учебного центра

В коридорах учебного центра

Александр Михайлович

Яблоко – мой обед

Инструктор высадил меня, и все сразу же получилось!

Впервые в кабине тренажера «Боинга-737»

Американская и отечественная книги по обучению инструкторов

Дурачимся с Костей Парикожей

В музее индейского племени Типи

Инструктор Рон Крейтон

Левон подает план полета по телефону

Левон и «Арчи»

На перроне аэродрома «Перкинс Филд»

Сразу после успешного окончания полета

Эйфелева башня. Отель-казино «Париж»

У отеля «Цезарь-Палас»

В аэропорту Уэндовер, штат Юта

«Боинг-737-200» и С-123

Левон выбрал именно этот аэродром еще и потому, что там обитал его приятель – бывший линейный пилот, а сейчас пенсионер и любитель авиации, владелец нескольких летающих игрушек. Вот таких вот «игрушек»:

МиГ-15

Это МиГ-15, модификация УТИ, «учебно-тренировочный». Советский истребитель из 50-х годов XX века. Однажды Левон полетал с приятелем на этом МиГе и с тех пор переполнен полученными эмоциями.

Покрутились над Соленым озером

Сертификат об успешном окончании курсов

Перед аэродромной тренировкой

«Боинг-737-500» в аэропорту Адлер, г. Сочи

«Боинг-737-400» VP-BTH после первого прилета в Толмачево

В аэропорту Владикавказа

Первый полет в Тиват, июль 2006 года

Сразу после выполнения первой самостоятельной посадки – Сочи, 7 октября 2006 г.

«Боинг-737-500» с номером VP-BSQ в аэропорту Франкфурта-на-Майне

В аэропорту г. Попрад

Прощание с VP-BSQ во Франкфурте-на-Майне

Дмитрий Малаховский

Дмитрия поздравляют с выполнением первого самостоятельного полета в качестве КВС. Справа его второй пилот, Дмитрий Курбатов, – кстати, вместе с ним мы перегоняли «Фокса» в Сингапур

VP-BTA в аэропорту Домодедово

«Боинг-737-400» VP-BAN в Анапе. Ему была уготована честь стать последним «классическим» «Боингом-737» в зеленой авиакомпании

Грустный фотофакт

Благодарность пассажиров

Примечания

1

Авиакомпания «Сибирь» уже в те годы работала под торговой маркой S7 Airlines. В 2008 году в виде дочерней организации появилась авиакомпания «Глобус», изначально работавшая на чартерных направлениях. Однако после кризиса 2009 года «Глобус» был полностью перепрофилирован на регулярные маршруты и, наравне с «Сибирью», использовал торговую марку S7 Airlines. В конце 2019 года деятельность авиакомпании «Глобус» была приостановлена по решению руководства компании. (Здесь и далее – прим. автора)

2

Две буквы (TF) в бортовом номере самолета, о котором идет речь в тексте.

3

D-Check, одна из «тяжелых» форм технического обслуживания самолетов. Эта проверка происходит примерно раз в 12 лет и длится в течение 30–40 дней. Во время D-Check проверяется весь самолет, все его узлы и детали. Узлы, выработавшие ресурс или не прошедшие проверку, подлежат замене.

4

Командир авиационной эскадрильи (профессиональный сленг).

5

ВПП – взлетно-посадочная полоса.

6

Створ ВПП – продолжающая продольную ось взлетно-посадочной полосы воображаемая линия, на которой располагаются дальняя и ближняя приводные радиостанции.

7

450 метров.

8

Траверз – линия, перпендикулярная курсу судна, самолета или его диаметральной плоскости. Соответствует курсовому углу 90. Если курсовой угол составляет 90° правого или левого борта, он называется траверзом судна. Так и говорят, например, «Справа на траверзе – маяк». Таким образом, траверз есть у корабля или самолета, но не у участка суши. При этом корабль может быть на траверзе какого-либо объекта (например, маяка) – это означает, что предмет виден в направлении, перпендикулярном курсу судна.

9

Чи́нглиш (англ. Chinglish) – вариант английского языка, созданный под влиянием китайского языка. Термин «чинглиш» используется для обозначения изменений в грамматическом строе языка, не встречающихся в английском, а также бессмысленных с точки зрения английского языка фраз, используемых на английском в контексте китайского языка. В английском языке слова имеют в своем составе звуки, совершенно не характерные для китайской фонетики. В результате этого происходят фонетические «подмены», что затрудняет восприятие устной речи на чинглише.

10

Google Earth – проект компании Google, в рамках которого в сети Интернет были размещены спутниковые изображения всей земной поверхности. Фотографии некоторых регионов имеют беспрецедентно высокое разрешение.

11

5—7,5 м/с.

12

Минимум метеорологический – минимальные значения параметров, характеризующих погодные условия взлета, полета по маршруту, захода на посадку или посадки воздушного судна (ВС), при которых они возможны. Параметрами являются высота принятия решения (ВПР) или высота нижней границы облаков, видимость и дальность видимости на взлетно-посадочной полосе. Различают минимумы ВС, аэродрома, командира воздушного судна (КВС) для взлета и посадки в сложных метеоусловиях и другие.

13

Танга́ж – угловое движение самолета относительно главной (горизонтальной) поперечной оси инерции. Угол тангажа – угол между продольной осью воздушного судна и горизонтом.

14

Часы налета – условная единица, по которой определяется опыт пилота.

15

Лететь «на руках» – пилотировать самолет в ручном режиме.

16

Высота принятия решения (ВПР) – установленная абсолютная или относительная высота при заходе по схеме точного захода на посадку или заходе на посадку с вертикальным наведением, на которой должен быть начат прерванный заход на посадку (уход на второй круг) в случае, если не установлен необходимый визуальный контакт с ориентирами для продолжения захода на посадку.

17

Через несколько лет в авиакомпании, не без настойчивости с моей стороны, были внедрены процедуры ухода на второй круг ниже высоты принятия решения.

18

Командир воздушного судна.

19

Для сохранения данных об измеренном ветре.

20

Вспомогательная силовая установка нужна для запуска основных двигателей, служит источником кондиционированного воздуха на земле или (иногда) в полете, а генератор ВСУ – источником электроэнергии.

21

RVSM – reduced vertical separation minima (англ.). Правила вертикального эшелонирования воздушных судов с сокращенными интервалами по высоте. Эшелонирование в авиации – вертикальное, горизонтальное (продольное, боковое) рассредоточение воздушных судов в воздушном пространстве на установленные интервалы с целью предотвращения сближения воздушных судов и возможных аварийных ситуаций. Контроль за эшелонированием осуществляет диспетчер в соответствии с действующими в стране нормативными документами, а при полетах по правилам визуальных полетов также и пилот воздушного судна. Существуют и другие меры, призванные не допустить опасного сближения воздушных судов, например система TCAS.

22

В кабине «Боинга-737» есть откидное кресло. Его может занимать проверяющий при выполнении проверок. Либо, например, будущий пилот «Боинга», выполняющий полеты в качестве наблюдателя или обзервера (от англ. observer – наблюдатель).

23

Ухань-Подход. Район диспетчерского обслуживания, обеспечивающий управление самолетами, заходящими на посадку и вылетающими.

24

Инструментальная система посадки (ILS) – система, посылающая радиоволны от конца взлетно-посадочной полосы к самолетам, чтобы направить их на взлетно-посадочную полосу.

25

Маяк (точнее, два маяка – угломер и дальномер), в зоне радиусом примерно 300 км, обеспечивающий передачу экипажу направления от него на самолет и дистанцию до него же. Заход по VOR/DME является неточным, то есть является более сложным, чем заход по точной системе ILS, обычно применяемой в наши дни.

26

Next generation. Третье поколение Б-737.

27

Confirm RNP 10 approved? (англ.) – «Подтвердите допуск к RNP 10».

28

Ультракороткие волны.

29

Реверс – режим работы авиационного двигателя, при котором вектор тяги двигателя направлен против направления движения летательного аппарата.

30

Рулежная дорожка (РД) – часть летного поля аэродрома, специально подготовленная и предназначенная для руления и буксировки ВС. Как правило, имеет искусственное покрытие, асфальт, бетон, на небольших аэродромах – грунтовое.

31

В авиакомпании «Аэрофлот-Карго» «Боинги-737» так и не залетали.

32

Военно-воздушные силы США.

33

CFP (computerized flight plan) – рабочий план полета, расчет которого выполнен компьютером.

34

Центр управления полетами авиакомпании.

35

Глиссада – траектория полета летательного аппарата (самолета, вертолета, планера), по которой он снижается, в том числе непосредственно перед посадкой. Стандартная глиссада начинается на высоте 400 метров и заканчивается на высоте 15 метров.

36

Ульяновское высшее авиационное училище гражданской авиации. Сегодня именуется УИ ГА – Ульяновским институтом гражданской авиации. Завтра, наверное, будет УУГА. Шутка. Хотя…

37

От применяемого в училище сокращения «п-инстр» (пилот-инструктор).

38

Рогопилами курсанты звали представителей гопотдела местной молодежи. Признаться, мы, курсанты, не очень-то от них отличались – как видом, так и манерами.

39

«Пробить фанеру» – ударить в грудь так, чтобы человек не мог дышать.

40

Государственные экзамены.

41

Школа № 22 города Барнаула.

42

АШ-62ИР – звездообразный 9-цилиндровый мотор, разработанный в 1938 году для транспортной и гражданской авиации. До сих пор эксплуатируется на самолете Ан-2. Мотор серийно производился в СССР и России более 50 лет. Являлся развитием двигателя «Циклон» фирмы «Райт» (США), который выпускался в СССР по лицензии, купленной 1931 году.

43

Самолетовождение и воздушная навигация.

44

Пеленг в навигации – процесс определения углов между северным направлением меридиана и линией из точки наблюдения на объект; измеряется в горизонтальной плоскости по часовой стрелке от нуля до полной дуги окружности.

45

Условных единиц. Так завуалированно в те годы называли доллары США.

46

Немного измененная фраза героя кинокомедии «Операция „Ы“ и другие приключения Шурика».

47

4 и 6 долларов США соответственно.

48

Подразделение военизированной охраны в службе авиационной безопасности (САБ).

49

Примерно 65 000 USD по курсу тех лет.

50

Самолетное переговорное устройство. Имеется в виду, что пилоты общались между собой с помощью микрофонов, встроенных в гарнитуры (наушники).

51

Барограф – самопишущий метеорологический прибор для непрерывной регистрации атмосферного давления на метеостанциях (для определения барометрической тенденции). Барограф применяется также в радиозондах и метеорографах, устанавливается на самолетах и аэростатах для регистрации высоты полета.

52

Чертеж участка местности, выполненный глазомерной съемкой, с обозначенными важнейшими объектами.

53

Выполнение разворота таким образом, чтобы по его окончании самолет вышел на обратный курс в точке, максимально близкой к точке начала выполнения разворота. Существует несколько методик выполнения стандартного разворота, например, сначала отвернуть на 80 градусов в одну сторону, а затем – на 260 в другую. Разворот выполняется на постоянной скорости и (в штиль) с одинаковыми кренами.

54

Через годы, уже когда я дорасту до должности заместителя командира эскадрильи, так меня назовет командир летного отряда.

55

«Башенка» – позывной «Барнаул-Радио» на коротких волнах радиосвязи.

56

Олег Константинович Антонов – советский авиаконструктор, создатель легендарных самолетов Ан-2, Ан-12, Ан-24 и многих других.

57

Василий Васильевич Ершов (1942–2017) – пилот гражданской авиации СССР и России, русский писатель, автор серии популярных книг о работе гражданских летчиков.

58

Нижняя граница облачности 70 метров, видимость 900 метров.

59

НПП ГА 85 – наставление по производству полетов в гражданской авиации СССР 1985 года. Основной регламентирующий документ вплоть до 2009 года, когда вышло указание его не применять. Хотя кое-где, уверен, на него до сих пор молятся.

60

РЛЭ – руководство по летной эксплуатации. Основной документ по эксплуатации самолета.

61

Одно из прозвищ Ту-134.

62

Одно из прозвищ Ту-154.

63

Примерно 371 USD по курсу того года.

64

Отсылка к известному в узких кругах высказыванию Наталии Филевой: «Пилоты – это рабочая сила. Повышение зарплаты будет тогда, когда на заборах будут висеть объявления о наборе пилотов». За дословность не ручаюсь, но примерно так. Как коммерсанта (гениального, замечу), я ее понимаю и знаю, что именно она имела в виду. Но слышать такое после многих лет учебы…

65

АЭ – авиационная эскадрилья.

66

От англ. flight simulator – симулятор полета.

67

Симулятор полетов от компании «Майкрософт». В данном контексте говорится о версии 2004 года (FS9).

68

Фраза, произносимая летными руководителями авиакомпании «Трансаэро» в адрес соискателей, ставшая крылатой в узких кругах.

69

Цвета S7 – зеленые. Ребрендинг, случившийся в начале 2005 года, наделал очень много шума в авиационных и не только кругах. Таких ярких цветов у авиакомпаний попросту не было.

70

Контрольно-пропускной пункт.

71

CBT – computer based training – интерактивная компьютерная программа, используемая при изучении нового самолета.

72

Flight Operations Manual – Руководство по производству полетов авиакомпании.

73

Руководство по подготовке пилотов авиакомпании.

74

Борис Абрамович Березовский – советский и российский предприниматель, государственный и политический деятель, ученый-математик, физик, автор ряда научных трудов и монографий.

75

От fixed based simulator (FBS) – симулятор на неподвижной платформе.

76

Шасси убрать! Настроить радиостанции для ухода на второй круг! (англ.)

77

Впоследствии Константин Парикожа прославился успешным завершением проблемного полета на «Боинге-777», командиром которого он был.

78

Не самый лучший перевод гласит: «Полно-пилотажный тренажер».

79

Отсылка на слова песни времен СССР со словами: «Если б ты знала, как тоскуют руки по штурвалу».

80

SOP – standard operating procedures, стандартные эксплуатационные процедуры выполнения полетов. В грубом понимании – технология работы и взаимодействия экипажа.

81

«Текни́к» – профессиональный сленг, от англ. technique – техники, методики исполнения чего-то некоторым способом.

82

Federal aviation administration. – Федеральная администрация гражданской авиации США.

83

Столица американского штата Юта.

84

Примерно 20,6 м/с.

85

Line-oriented flight training (англ.) – производственно-ориентированная летная тренировка на тренажере самолета.

86

Проигрыватель компакт-дисков.

87

Только в 2017 году в государственных летных училищах гражданской авиации начались действительно самостоятельные полеты.

88

«Цессна», или «Сессна» – американский производитель самолетов – от малых двухместных до бизнес-джетов.

89

7—14 метров в секунду. Это прилично даже для «Боинга-737».

90

Отсылка к повести Стивена Кинга «Лангольеры» и к одноименному фильму.

91

Сдвиг ветра – повышенный градиент скорости и направления ветра в случаях, когда они значительно изменяются на относительно небольшом участке в атмосфере.

92

Caesars Palace (в переводе – «Дворец Цезарей») – развлекательный комплекс в Лас-Вегасе. Здание оформлено в стиле Древнего Рима. Имея 3 960 номеров, занимает 10-ю строчку в списке крупнейших гостиниц мира.

93

Спутная струя (спутный след) – это воздушное течение в виде возмущенных масс воздуха, сходящих с крыла, стабилизатора, других несущих и управляющих поверхностей, а также фюзеляжа летательного аппарата.

94

Имеется в виду метод планирования экипажей, в котором за командиром закрепляли остальных членов экипажа на длительный срок.

95

Это довольно жесткий сарказм. В курилках того времени можно было услышать оправдание такому спринтерскому вводу в строй: «Летают же как-то и не падают!»

96

Дополнительный пилот, имеющий допуск к самостоятельной работе. Надо понимать, что в описываемый период я допуска еще не имел. Но летал в этом качестве.

97

Сначала это были украинцы из «Международных авиалиний Украины», затем белорусы из «Белавиа».

98

К сожалению, в 2019 году Андрей погиб в авиакатастрофе на самолете Epic LT, унесшей также жизни владелицы авиакомпании S7 Наталии Валерьевны Филевой и ее отца.

99

MEL – minimum equipment list. Перечень допустимых неисправностей, с которыми, при соблюдении оговоренных условий, возможен вылет самолета.

100

Прошли годы, и месячный налет на зеленых 737–800 в месяц стал достигать 400–450 часов, это высочайшие показатели, рекордные не только для России.

101

Аэродромный диспетчерский пункт.

102

Имеется в виду до выхода указания о неприменении документов эпохи СССР, то есть до 2009 года.

103

Долго размышлял над возможностью оставить это не самое литературное слово в тексте. Но принял решение не казаться лучше, чем я есть на самом деле: это словечко я (и не только я) часто применяю в качестве характеристики погодных условий полета. Я бы назвал его жаргонизмом.

104

Местная квалификационная комиссия.

105

МВЛ – международные воздушные линии.

106

Это соседние кремальеры на панели управления автоматическими режимами, поэтому такое случается.

107

РУД – рычаг (-и) управления двигателем (двигателями). Далее по тексту используется как аббревиатура РУД, так и сленговое «руды».

108

Откидное кресло наблюдателя в кабине самолета.

109

Существовавшие на тот момент правила полетов в России не позволяли в таком случае экипажу продолжить заход до высоты принятия решения, на которой в случае установления визуального контакта с ориентирами ВПП можно было принять решение о продолжении захода. В 2009 году с выходом ФАП 128 правила изменились.

110

Дима применил более емкое слово.

111

Через год после описываемого события он стал командиром, а впоследствии и пилотом-инструктором. А еще чуть позже Дима сыграл главную роль в моем решении попытать счастья в зарубежной авиакомпании, но это уже другие небесные истории.

112

От бортового номера VP-BTD

113

Чуть более 500 метров.

114

Высота полета выдерживается относительно уровня, определяемого атмосферным давлением. При полете на эшелоне за точку отсчета берется стандартное давление на уровне моря – 1013,2 гПа (760 мм рт. ст.), а при выполнении полетов в районе аэродрома – давление на уровне аэродрома (QFE) или это же давление, измененное на высоту аэродрома над уровнем моря (QNH). Даже во втором случае давление обычно отличается от стандартного, поэтому при переходе с давления 1013,2 на него высота на приборе меняется. А при переходе с 1013,2 на QFE изменение тем более значительное, чем выше над условным уровнем моря расположен аэропорт. Если забыть установить давление вовремя, но снижаться до высоты, опубликованной в схеме для QFE, можно нарваться на большие неприятности! На пальцах: если высота аэродрома 800 метров и снижаться надо до высоты 800 метров по QFE, то существует большая вероятность врезаться в землю, и в момент столкновения высота на приборе будет 800 метров.

115

В обучении пилотов на курсах CRM под туннельным эффектом также понимается концентрация на выполнение одной задачи в ущерб вниманию и слежению за происходящим вокруг. Грубо говоря, пилот видит только одну цель впереди и не замечает угрозы. Попадает под воздействие доминанты в условиях стресса.

116

Я часто говорю и пишу о «героизме» как о недостаточно обдуманных действиях пилотов, которые привели к сложной ситуации, из которой экипажу пришлось мастерски выпутываться. Фраза «доводить до героизма» – мой авторский едкий сарказм.

117

От fail (англ.) – провал.

118

Установка воздушного запуска.

119

Порядок (нем.).

120

Имеется в виду катастрофа Ту-154 авиакомпании «Пулково» под Донецком, случившаяся 22 августа 2006 года, то есть менее года до описываемого полета. Катастрофа случилась по причине того, что экипаж недооценил опасность грозы.

121

Командир летного отряда. Одна из главных руководящих летных должностей в структуре авиакомпании, подобной «Аэрофлоту» советского образца.

122

В случаях, когда в отношении нас, пилотов, проводится расследование авиационного события и нас оправдывают, мы говорим «отскочили».

123

В исламе понятие «шахид» применяется как в отношении свидетеля на суде, так и в отношении верующих, принявших мученическую смерть на войне против врагов, сражаясь во имя Аллаха, защищая свою веру, родину, честь, семью. Употребляется в смысле «мученик за веру». В XXI веке слово «шахид» получило массовое употребление в отношении исламистских террористов, совершающих террористические акты самоубийства.

Content

Денис Сергеевич Окань
Когда всё только начинается
Книга 1
От молодого пилота до командира воздушного судна

От автора

Путешествие раненого Фокса

Москва – Сингапур

Возвращение раненого Фокса

Вместо эпилога

Романтика прошедших лет

Если ваш отец – пилот…

Вся жизнь – мечта, вся жизнь – полет!

Истории из жизни «зажравшихся» пилотов

Химические полеты

Ту-154, Норильск и коммерция

Путешествие в Америку

Предыстория

Феерия и культурный шок

Денвер – Солт-Лейк-сити – Лас-Вегас

Заключительные дни

Молодой кэп

«Классический» период

Однажды в аэропорту Внуково

Если в самолет постучали снаружи

Казанский треугольник

Побег из Нижнего Новгорода

Небесное электричество

«Шахидка»

Примечания