Владимир Цесис

Моя бесстрашная героиня

Посвящается бесчисленным героическим женщинам, отважно встречающим сложные испытания жизни

Марина продолжала жить, не опуская головы, ни на йоту не теряя человеческого достоинства. Поистине она жила одним днем, проживая его как если бы он был последним, никогда не выставляла себя жертвой, ни разу не пожаловавшись, что она больна раком. В оставшиеся 15 лет жизни Марина следовала знаменитому принципу Уинстона Черчилля: “Никогда не сдавайся, никогда, никогда, никогда, никогда, ни в чем, ни в большом, ни в малом, в значительном или второстепенном, никогда не сдавайся"».

Владимир Цесис

«Моя бесстрашная героиня»

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© В. А. Цесис, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Введение. гром среди ясного неба

22 сентября 2005 года, как обычно, я возвратился с работы в 7 часов вечера. Поцеловав меня на пороге, Марина, моя жена, пошла на кухню принести ужин. Вскоре, словно два голубка, моя Дульсинея Тобосская и я, ее средневековый рыцарь, уютно устроившись перед телевизором, смотрели сериал популярной комедии и, наслаждаясь тихим уютным вечером, рассказывали друг другу о событиях прошедшего дня. За десертом, когда сериал уже закончился, Марина вдруг отложила вилку, пристально взглянула на меня и как бы между прочим произнесла: «Забыла сказать тебе, Вовка. Мне сегодня позвонили из больницы, ну той, где я ежегодно делаю маммографию. Рентгенолог попросил меня подойти к ним. Он там нашел что-то подозрительное на снимке в моей левой груди». В ее спокойном голосе я не мог уловить и тени тревоги, а у меня словно почва ушла из-под ног.

Всякий раз, когда Марина делала маммографию, я очень нервничал, ожидая результатов. С самой юности у нее была фиброаденома в груди. Фиброаденома – это безболезненная доброкачественная плотная на ощупь опухоль, не наполненная жидкостью. Хоть и очень редко, фиброаденома содержит клетки, которые могут оказаться канцерогенными. Фиброаденома у Марины состояла из довольно твердых тканей и нескольких узлов, которые легко двигались под кожей и никак не нарушали ее гладкость. Все предыдущие годы, всякий раз, когда результаты маммографии не выявляли ничего подозрительного, я вздыхал с глубоким облегчением. Марина же всегда была беззаботна. По своей природе она была оптимистом, и с тех пор, как я ее знал, для нее стакан с водой был не наполовину пуст, а наполовину полон. Я полюбил ее с первого взгляда, и с момента, когда я узнал ее, мне никогда не хотелось спорить с ней. Поэтому я и не пытался объяснять ей ее безрассудство и только дивился ее упорному отрицанию реальности. Будучи врачом, я не мог забыть, что злокачественные заболевания – это неизбежное зло, преследующее род людской. Зная, что любой человек, особенно немолодой, подвержен риску заболеть раком, я вместе с тем не хотел оспаривать беззаботное отношение Марины к жизни. Она – взрослый и умный человек, и, если сознательно, а может и неосознанно, она отрицает реальность, это ее прерогатива. Что же касается меня, слово «рак», заболевание, которое даже при самом оптимальном лечении и уходе в достаточно большом количестве случаев постепенно может удушить жертву своими смертоносными клешнями, у меня всегда вызывало тревогу и страх.

Лет десять назад я перенес серьезную операцию на сердце, и мне потребовалось полгода только для того, чтобы более-менее восстановиться. Все это время Марина ухаживала за мной так, как это может делать только любящая и преданная жена. Она не переставала верить, что со мной не может случиться ничего плохого. Драмы, позы, заламывание рук – никогда не были частью ее репертуара. Она принадлежала к той категории людей, для которых помогать другим людям – это естественный образ жизни.

Я спросил Марину, что именно сказал ей рентгенолог.

«Да ничего особенного, – ответила она. – Мне просто нужно еще раз пройти процедуру, название которой я сейчас не могу вспомнить. Да не волнуйся ты, Вовка. Посмотри на себя, ты побледнел. Поверь мне, ничего страшного. Врачи очень часто звонят пациентам с просьбой повторить ту или иную процедуру».

«Ты права. Не из-за чего беспокоиться, – согласился я, правда, только вслух. – Когда пойдешь? Я иду с тобой».

«Не думаю, что тебе нужно идти со мной. Я не считаю, что может случиться что-то непредвиденное, но, если ты настаиваешь, как я могу отказаться от твоей компании?» – ответила Марина, глядя на меня с очаровательной улыбкой.

Глава 1

Эта женщина по имени марина

Девушка в купальнике в белый горошек

Мы встретились с Мариной совершенно случайно в славном городе Одесса в августе 1962 года, когда я учился на пятом курсе Кишиневского медицинского института. Кишинев (Chishinau) и сейчас является столицей Молдавии, которая в те времена была одной из республик бывшего Советского Союза. Обычно я проводил летние каникулы с родителями в городе Бельцы, в Молдавии. Бельцы – это мой родной город, я там родился в 1941 году и там же окончил школу. Во время каникул я читал книги, слушал музыку, катался на велосипеде и встречался с друзьями. Вечером, чаще всего по выходным, я ходил на танцы. В главном городском парке у нас была открытая танцплощадка. Я не пользовался популярностью у противоположного пола, и девушки не проявляли ко мне никакого интереса.

Как-то в августе на танцплощадке я встретил своего давнего школьного приятеля Абрама Левина. Он учился в медицинском институте в Кемерово, на юго-востоке западной Сибири.

– Послушай, Вова, – сказал он мне, – завтра мы с отцом едем поездом в Одессу отдыхать. Поехали с нами. Ты только представь себе, мы будем там загорать и купаться в Черном море.

Как можно было отказаться от такого заманчивого предложения? Я немедленно согласился. Учиться в медицинском институте нелегко, и я вполне заслужил отдых. Кто бы упустил подобную возможность, тем более в таком юном возрасте? Но что же сказать родителям, ведь они хотели провести со мной побольше времени? Мне не составило труда придумать план действий, и в тот же день перед тем, как идти спать, я сказал им, что мне нужно сдать дополнительный зачет по фармакологии, после чего через четыре, максимум пять дней я вернусь. В общем, я был честным сыном, и поэтому родители не заподозрили меня во лжи. Свое достаточно нетипичное поведение я оправдывал тем, что, если бы я сказал правду, они бы меня наверняка не отпустили. Мне было стыдно за мою ложь, но я был молод и жаждал приключений. Кроме того, мне ужасно хотелось увидеть легендарный город-курорт Одессу. Родители, которые горячо мечтали о том, чтобы я стал врачом, не возражали против моей поездки. Они сразу же выдали мне скромную сумму денег и пожелали всего наилучшего.

Через два дня Абрам, его отец и я были в Одессе. Уже в первый день мы наслаждались чудесным солнечным днем на Ланжероне, одном из самых популярных в Одессе пляжей. На этом пляже мы провели три великолепных дня, а потом Абраша сказал мне, что на следующий день у них с отцом запланирована встреча с друзьями из нашего родного города. Эта встреча должна была состояться на другом, не менее симпатичном пляже Чайка, который находится в знаменитом районе Одессы под названием Большой Фонтан.

Придя в назначенное время, ровно в 11 утра, я отправился туда, где меня должны были ждать Абрам и его отец. Когда я медленно брел, засматриваясь на красивых девушек, которых здесь было в изобилии, я и понятия не имел, что очень скоро моя судьба будет предрешена.

Подойдя к пляжу, я увидел, что Абрам с отцом плавают в море. Заметив меня, Абрам пригласил меня присоединиться к ним. Кабинок для переодевания на том пляже не было, а потому переодеться было несколько проблематично. Обмотавшись полотенцем и перепробовав несколько акробатических поз, одна нелепее другой, я наконец-то надел плавки и вошел в воду.

– Ты, наверное, думаешь, мол, где же знакомые из нашего города, с которыми мы должны были встретиться? – обратился ко мне Абрам, пока мы загорали. – Не переживай. Они пошли за мороженым и крем-содой. Скоро вернутся.

И правда, как и обещал мой друг, через 10 минут к нам подошли женщина и три девочки-подростка. Троих из них я знал еще по нашему родному городу. Женщину звали Анна Ефимовна Соколовская, а 14-летняя девочка была ее дочь Жанна. 15-летнюю девочку звали Зина Самойлова, она была дочерью известных врачей из моего города.

О четвертом члене этой группы, о красивой девушке в коричневом купальнике в крупный белый горошек, которая была старше других девочек, я не имел никакого представления. Когда Абраша представил меня пришедшей группе, все ее участники отозвались холодным словом «привет». У меня была с собой интересная книга, но естественное желание поболтать с хорошенькими девушками взяло верх. Самым логичным выбором для общения была Зина Самойлова. В Бельцах она была моей соседкой, но ей было всего 14, на 7 лет меньше, чем мне. После нескольких безуспешных попыток завязать с ней разговор я понял, что мою собеседницу не заинтересовала ни одна из тем, на которую я с ней пытался говорить. Мои повторные попытки были тщетными, и, не желая тратить время попусту, я сдался, достал из сумки книгу и, открыв ее, погрузился в чтение. Прошло не менее получаса, когда, к своему большому удивлению, до меня дошло, что девушка в коричневом купальнике в белый горошек, бывшая, как я узнал позже, на 2 года моложе меня, вновь и вновь пытается оторвать меня от чтения, застенчиво обращаясь ко мне с совершенно невинными вопросами. Постепенно я вовлекся в разговор с ней и про себя отметил, что ей искренне интересно со мной беседовать. Я сразу понял, что она любит читать не меньше, чем я, после чего наш диалог стал еще более интересным. Мы говорили о книгах, которые читали, о городах, в которых мы жили, о любимых блюдах, о видах спорта. С каждой минутой моя собеседница казалась мне все красивее и красивее, и вскоре я был уверен, что я не встречал никого до этого красивее, чем она. У нее были великолепные выразительные темно-карие глаза, привлекательные розовые губы и поразительно красивая кожа.

Звали эту девушку Марина, и вскоре ей суждено было стать не только моей женой, но и моим преданным другом, с которым я проведу последующие счастливые 56 лет совместной жизни. Незаметно для самих себя мы отделились от остальной компании и провели остаток дня в обществе друг друга. С наступлением ночи мы расстались, а на следующий день встретились опять. Никто раньше не проявлял ко мне такого искреннего внимания, как моя новая знакомая, и вскоре мы стали близкими друзьями.

Хотя я был довольно неуклюжим любовником, моему ангелу-хранителю явно нравилось удовлетворять все мои скромные нужды и желания. Такое отношение было для меня совершенно новым, но я никогда не принимал его как должное, ни тогда, ни после. Нужно заметить, что с тех самых пор, как я встретил Марину, я так и не смог понять, что же такого необычного нашла во мне эта невероятная девушка, застенчивом и неуклюжем парнишке из провинциального городка, в то время как девушка, которую я встретил на берегу Черного моря, была самой красивой, самой умной, самой обворожительной и самой скромной из всех девушек, которых я когда-либо встречал.

На второй день нашего знакомства из-за того, что я слишком много нырял, у меня заболело ухо, чем я мимоходом поделился с Мариной. Она, ничего не ответив, куда-то исчезла и через 15 минут вернулась с пузырьком борной кислоты. Она предложила мне наклонить голову и заботливо закапала ухо борной кислотой. Я обратил внимание на то, что, пока она это делала, ее лицо светилось материнской заботой. Благодаря лечению моей новой подруги я был исцелен мгновенно. Как ей удалось достать мне лекарство на общественном пляже, так навсегда и осталось для меня загадкой. Позже Марина лечила меня от солнечного ожога. На этот раз она принесла бог знает откуда крем, которым заботливо помазала мне спину.

В полдень мы расстались и снова встретились вечером. Простившись с Мариной, я поехал на общественном транспорте на свою съемную квартиру, а потом снова вернулся к ней в 7 часов вечера. Подъезжая к остановке, из окна трамвая я увидел мою новую знакомую в легком фиолетовом платье. Она сидела на лавочке, на трамвайной остановке и была погружена в чтение, что пролило мед на мое сердце. Как я узнал через минуту, это была книга рассказов моего любимого писателя Оскара Уайльда. Будучи человеком, для которого чтение являлось главным хобби, я был несказанно рад тому, что я встретил родственную душу – человека, который разделял мою страсть к чтению.

Вот так мои каникулы превратились из будничных дней в незабываемое время, когда я влюбился в первый и последний раз в жизни. Каждый раз я убеждался, что девушка, которую я встретил на пляже, была самой очаровательной из всех, кого я когда-либо встречал. Загадка, почему она меня полюбила, так и осталась для меня неразгаданной до конца ее жизни. Я много раз задавал ей этот вопрос, пока она была жива. В ответ она только загадочно улыбалась, но никогда, ни разу не дала мне прямого ответа на этот простой вопрос. Зная о своих многочисленных слабостях и недостатках, я воспринимал ее любовь не как само собой разумеющееся, а как драгоценный дар небес.

Наша первая встреча длилась всего 4 дня. Когда я вернулся домой, а потом в Кишинев в свой медицинский институт, я и представить не мог, что то, что случилось в Одессе, могло иметь какие-то последствия. С каждым днем мне казалось все менее и менее вероятным, что такая удивительная девушка, как Марина, может проявлять ко мне хоть какой-то интерес. Мы жили в разных городах и виделись всего несколько дней. Кроме того, она принадлежала к более обеспеченному экономическому классу, а в то время это играло существенную роль при выборе друзей. О себе я был невысокого мнения, а Марина в моих глазах была девушкой необыкновенной, и я полагал, что не заслуживаю ее. Прощаясь, мы пообещали писать друг другу, но я считал, что писать моей случайной подруге могло быть пустой тратой времени.

Я так и забыл бы об этой удивительной встрече на берегу Черного моря, если бы 2 недели спустя, к моему огромному удивлению, не получил бы от Марины подробное письмо из Одессы. Еще больше меня удивило то, что в письме Марина вовсе не скрывала своих дружеских чувств ко мне. Я незамедлительно ответил ей, и с тех пор мы стали общаться в письмах и по телефону. Вскоре я стал навещать Марину, приезжая к ней раз в месяц поездом Кишинев-Одесса. Я был бедным студентом, и мой бюджет был до предела скромен, в то время как финансовое положение Марины было лучше моего. Каждый раз, вернувшись из очередной поездки в Одессу, я неожиданно находил в кармашке чемодана деньги. Когда это случилось впервые, я спросил Марину, не она ли их туда положила, но моя будущая жена ответила мне молчанием. Так как эта ситуация повторялась не раз, мне стало очевидным, что Марина украдкой помогала мне сводить концы с концами. Я позволял себе принимать ее денежную помощь, так как без нее не смог бы купить билеты на поезд в Одессу. Нам было хорошо друг с другом, а через год Марина начала приезжать ко мне в Кишинев, останавливаясь у знакомых своего отца.

Естественно, я изо всех сил старался быть ее рыцарем, но случались ситуации, когда она была моим защитником. Однажды мы пошли в кино в главный кинотеатр Кишинева. Мы пришли немного раньше и, погуляв у кинотеатра, остановились у большой афиши с рекламой нового фильма. Рядом с нами стояла группа скучающих парней, которые не могли придумать лучшего развлечения, чем приставать к прохожим. Пока мы с Мариной рассматривали афишу, двое из них стали меня задирать. Я делал вид, что ничего не происходит, но они становились все агрессивнее. Я попросил Марину отойти в сторону, пока я поговорю с ними. Но такой уж была моя спутница, что вместо того, чтобы выбрать мирный способ решения конфликта, как это пытался сделать я, она, только что скромная девушка из Одессы, а сейчас, как разъярённая тигрица, защищающая тигрят, закричала на хулиганов с такой силой и яростью, что те немедленно ретировались и исчезли в толпе.

Мне так нравилось быть с Мариной в те студенческие годы, что я, как последний идиот, на протяжении двух лет не делал Марине официального предложения, а она была слишком скромной и терпеливой, чтобы самой затронуть эту тему. Позже я понял, что, хотя в соответствии с существовавшей в те годы традицией брак был очень важен для нее, первого шага она терпеливо ждала от меня. Еще одним покаянным оправданием такого промедления можно считать то, что наши отношения до свадьбы были настолько гармоничными, что я не думал, будто брак может что-то изменить. До меня дошло, что происходит, только в 1964 году, когда я окончил институт. Обучение в стране было бесплатным, но взамен после окончания института каждый студент должен был поработать врачом в одном из сел Молдавии. Чтобы меня направили географически поближе к Марине, которая в то время занималась на последнем курсе Одесского метеорологического института, я был обязан узаконить наши отношения. Марина, не скрывая радости и удовлетворения, приняла мое предложение еще до того, как я успел закончить фразу, и мы, не откладывая, пошли в ЗАГС подавать заявление. Через неделю мы поехали в Бельцы, чтобы Марина познакомилась с моими родителями. Я и не подозревал, как было важно для нее познакомиться с моей семьей. Мы приехали поездом и с вокзала пошли ко мне домой пешком. В ожидании предстоящей встречи Марина была до предела возбуждена. Она не шла, а словно летела по воздуху. Излучая счастье и радость жизни, она радостно здоровалась с каждым прохожим, который встречался нам на пути.

Встреча с моими родителями и семьей брата прошла на высоком уровне. Как я и ожидал, мои родители сразу и навсегда полюбили Марину, и с тех пор у нее всегда были хорошие отношения со всеми членами моей семьи.

Первые опыты работы

По окончании института я приехал работать педиатром в Малаешты, большое молдавское село недалеко от Тирасполя. Хоть мы и жили на расстоянии 100 км друг от друга, мы почти всегда виделись раз или два в месяц, добираясь друг к другу автобусом или на попутных машинах. Когда через год Марина окончила институт, по тому же закону о распределении ее направили работать в Кишинев, столицу Молдавии. Хотя мы и жили раздельно, но всегда виделись по выходным и по праздникам. Мы были молоды, и физическое расстояние никак не могло стать помехой нашим встречам. Так как я часто дежурил в больнице и не мог отлучаться с работы, Марина навещала меня чаще, чем я ее. Когда она приезжала в крохотную квартирку, в которой я жил, то первым делом наводила там порядок. В деревне нечем было особо заняться, и мы ложились спать рано. Невзирая на то, что мне часто приходилось дежурить ночами, никогда в жизни нам не спалось так сладко, как тогда, в молдавской деревне Малаешты. Однажды, когда я шел по делам по селу, меня встретил местный ветеринар и потребовал, чтобы я посетил его якобы больную дочь. Я не мог ему отказать, и на его машине мы поехали к нему. Когда мы приехали, оказалось, что его дочь – как я и предполагал – была в добром здравии. Я уже собрался уходить, но хозяин и его жена с коварной улыбкой заперли входную дверь и пригласили меня, вернее потребовали, чтобы я остался у них закусить и выпить. Мне ничего другого не оставалось, как принять участие в их пиршестве. Я решил, что вскоре притворюсь пьяным, и это послужит предлогом, чтобы сбежать от такого типичного в селе странного гостеприимства. Мы поднимали третий бокал вина, когда в дверь деликатно постучали. Я подготовился улизнуть, но тут на пороге я увидел мою Марину, во всей ее красе, приехавшую ко мне, чтобы сделать мне сюрприз. По дороге в автобусе она разговорилась с одним из колхозных шутников и сплетников, который сказал ей, что уж он-то меня знает, и что я, ее муж, провожу все свое свободное время с медсестричками из больницы. Хотя она не поверила этой лжи и прекратила разговор с болтуном, тем не менее у нее подпортилось настроение.

Не застав меня дома, Марина, с помощью больничного шофера, который знал все про всех в деревне, нашла меня в тот момент, когда хозяева заставляли меня пить очередной стакан молдавского вина. В предвкушении приятного сюрприза Марина постучала в дверь и, войдя в дом к ветеринару, увидела меня, ее желанного мужа, таким пьяным, каким она никогда раньше его не видела. Заикаясь и путаясь в словах, я пытался как-то объяснить свое неприглядное состояние, но моя жена не в силах вынести зрелище своего теперь нежеланного пьяного мужа и все еще невольно находясь под впечатлением неприятных слов, сказанных в автобусе, презрительно посмотрела на меня и, отказавшись выслушивать какие бы то ни было мои объяснения, развернулась и, громко хлопнув дверью, оставила меня на попечении моих сердобольных хозяев. После этого прошло совсем немного времени, и ветеринар, и его жена, к моему большому облегчению, решили, что вечеринка пришла к концу.

Где-то через час, все еще будучи в состоянии интоксикации, я кое-как добрел до дома и постучался в двери своей квартиры. Марина молча открыла дверь, глядя на меня с величайшим презрением. Уже достаточно протрезвев к этому времени, я вкратце объяснил ей, что произошло. Ее гнев сразу же утих и, будучи прощенным, я с легкой душой отправился спать. Благодаря тому, что произошло, я понял, как мне повезло: оказывается, моя жена была способна легко забывать и легко прощать неприятные вещи. Эти черты характера оказались бесценным качеством в нашей будущей безоблачной и гармоничной жизни.

Когда я работал в деревне, случился трогательный эпизод, напоминающий сюжет рассказа О’Генри «Дары волхвов». В этом рассказе главная героиня, Делла, обрезает и продает свои волосы, чтобы купить любимому мужу Джимму подарок к рождеству, цепочку для часов, а тот в свою очередь продает часы, чтобы купить ей заколку для волос. В нашем варианте мы тоже хотели удивить друг друга: я хотел неожиданно приехать в деревню Корнешты, где она тогда работала в противоградовой экспедиции, а моя жена решила сделать мне собственный сюрприз, приехав в деревню, где работал я. В результате каждый из нас оказался в деревне другого. Приехав в мою деревню, она узнала, что утром я уехал к ней. Как это часто бывало, телефон в тот день «в передовой стране Советов» не работал, а мобильный был изобретен только много лет спустя. Марина очень расстроилась. Чтобы успокоиться, она поехала не к себе в деревню, а в Кишинев, где в то время жили наши общие добрые друзья. Уже много лет спустя наши друзья со смехом вспоминали, как они убедили расстроенную и уставшую Марину принять ванну, где она горько плакала после произошедшего.

Только через три года после свадьбы мы с Мариной смогли поселиться вместе в Одессе. Моей первой работой в этом городе стала должность педиатра, а Марина устроилась научным сотрудником в Водном институте. В выходные дни мы долго гуляли, а летом купались в Черном море. Больше всего Марина любила читать. Типичный книжный червь, она глотала одну книгу за другой. Я глядел на нее, пока она читала, и не уставал поражаться тому, как же мне повезло, и я никак не мог понять, почему другие люди не могут понять, до чего же моя жена была красивой. У нее было овальное лицо и гладкая, словно просвечивающаяся кожа, ее каштановые блестящие волосы слегка вились. Выражение миндалевидных темно-карих глаз было нежным, теплым и обволакивающим. Брови у нее были густыми, черными и, как у меня, они слегка срастались на переносице. Я много раз говорил Марине, как она красива и привлекательна, но в ответ она только иронически улыбалась, и по выражению ее лица я понимал, что она не воспринимает мои слова всерьез.

Мы жили с мамой и с отчимом Марины в коммуналке. Софья Львовна, мать Марины, никогда не скрывала своего подчеркнутого презрения ко мне. Себя она считала весьма культурной женщиной из прославленного города Одессы. В Советском Союзе, в отличие от Запада, врачи традиционно получали мизерную зарплату, и главной причиной ее нескрываемого неуважения ко мне было то, что, как она полагала, ее дочь могла легко найти более выгодную партию, чем врач «родом из провинции». Явных конфликтов между нами никогда не было, главным образом потому, что, когда она в очередной раз пыталась затеять ссору, я отвечал на это полным молчанием. Это был несомненно эффективный прием, не позволявший ей раздувать тлеющие угли конфликта. По моему твердому убеждению, выяснять, кто прав, а кто виноват в мелочах, это пустая трата времени, так зачем же тратить нашу столь быстротекущую жизнь на пустяки? Не имея возможности втянуть меня в конфликт, свекровь, в конце концов, шла жаловаться Марине. С самого начала эти попытки были обречены на провал, потому что со времен нашего знакомства, а тем более брака, Марина никогда не сомневалась в моей порядочности. После очередного решительного отпора со стороны Марины Софья Львовна обреченным голосом произносила одну и ту же фразу: «Да, дочь моя, ты готова голову оторвать любому, кто скажет что-то плохое про твоего Вовку».

Никогда не воспринимая любовь Марины как что-то само собой разумеющееся, я, как мог, старался отплатить ей той же монетой.

Брак как творческий процесс

Однажды, когда мы жили в Одессе, мне пришлось узнать, как Марина воспринимает наш брак. Я всегда любил музыку, и вскоре нашел в городе людей, которые так же, как и я, относились к этому виду искусства. В Советском Союзе со времен установления социалистического режима существовала жесткая цензура «пролетарской» культуры. К примеру, лидеры социалистической системы считали, что молодые люди должны слушать песни только в стиле так называемого социалистического реализма. Коротко говоря, социалистический реализм означал только то, что советская культура должна отражать идеологическую платформу коммунистической партии. В результате в советское время подавляющее большинство песен, в том числе романтические песни о любви, должны были содержать политический подтекст. Жесткий контроль культуры несколько смягчился после смерти Сталина, и уже в 60-х годах прошлого века в Советском Союзе существовала подпольная культура, частью которой была возможность слушать зарубежную музыку. Эта музыка главным образом была представлена западными песнями и мелодиями, записанными с записей и пленок, которые моряки и дипломаты привозили из заморских путешествий в портовый город Одессу. Эти произведения искусства затем размножались на недавно появившихся в стране катушечных магнитофонах.

Записи Рея Кониффа, Поля Мориа, Аннунцио Мантовани, Джанни Моранди и их оркестров, а также таких певцов, как Энгельберт Хампердинг, Эдит Пиаф, Фрэнк Синатра и многих других много раз записывались и перезаписывались на магнитофонах, пока совершенно не искажались от перезаписи. Значительную часть такого репертуара также составляли полуподпольные советские исполнители, к числу которых принадлежали Владимир Высоцкий, Булат Окуджава и Александр Галич. Те, кто хотели слушать бунтарские песни этих исполнителей, песни, не всегда совпадающие с официальной идеологией Коммунистической партии, слушали их на своих или чужих кассетных магнитофонах. Коммунистическая партия не преследовала эту подпольную музыку отечественных исполнителей, поскольку в их репертуаре были также глубоко патриотические песни, посвященные героизму советского народа во время Второй мировой войны и современным защитникам Родины. Но в то же время неконформистская лирика из их же репертуара сыграла важную роль в постепенном распаде и падении Советского Союза. Музыка подполья распространялась по стране теми людьми, у которых были магнитофоны хорошего качества и кто имел доступ к первичным саундтрекам популярных песен. Владельцы хороших записей любимых иностранных исполнителей пользовались популярностью среди молодых людей, которые хотели иметь качественные записи песен. Однажды после очередного визита к своему пациенту, когда я уже собирался уходить, отец моего юного пациента, очевидно довольный моими услугами, предложил мне послушать его первоклассные записи Битлз, Нат Кинг Кола и Поля Анка. Я очень любил эту музыку, которая официально была под запретом для советских граждан. Меня настолько впечатлили эти отличного качества записи, что на какое-то время я напрочь забыл, что мне предстает посетить еще многих больных в этот день. Что касается хозяина, ему так пришлось по нутру, что я по заслугам оценил его коллекцию, что он пригласил меня прийти к нему снова, чтобы послушать музыку. Более того, к моей большой радости, этот любитель музыки сказал, что я могу принести с собой магнитофон и пленку, и он запишет для меня наиболее понравившуюся мне музыку. Я был просто счастлив – у меня будет собственная музыкальная коллекция и я смогу поделиться ею с друзьями.

Придя домой, я не замедлил поделиться этой новостью с Мариной, но она почему-то восприняла сказанное без особого энтузиазма. Более того, никак не отреагировав и не сказав ни слова, она ушла заниматься своими делами.

Через неделю, упаковав в рюкзак магнитофон «Днепр» и несколько бобин пленки, уходя, я попрощался с женой. К моему глубокому удивлению, она ничего не ответила и молча продолжала заниматься своими делами. Не понимая, что происходит, я решил задержаться и выяснить причину ее странного поведения. Последовавший монолог позволил мне лучше понять, как Марина представляла нашу нормальную супружескую жизнь.

– Так значит, ты идешь к своему новому другу записывать музыку, которая тебе так нравится? А мне что делать? Сидеть здесь, пока ты будешь наслаждаться тем, что тебе нравится? – сказала Марина, не глядя на меня. – Что ж, если так, иди. Иди! Желаю тебе хорошо провести время. Я тебя не держу. У меня есть чем заняться, да и музыку я люблю не так сильно, как ты. Всю неделю мы работали и почти не виделись, а сегодня, в выходной день, снова расстаемся. Я понимаю, ты свободный человек, а потому можешь идти куда хочешь. Иди. Пока.

Меня разрывали противоречивые чувства. С одной стороны, мне всегда казалось, что супруги, хоть они и живут вместе, в то же время каждый из них имеет право заниматься тем, что ему или ей нравится в отдельности. Посягала ли Марина на мою свободу?. Прожив в браке со мной предыдущие 4 года, она прекрасно знала, как я люблю музыку. Да и что плохого было в том, что я возвращусь домой с хорошей музыкой, которую мы сможем слушать вместе? Более того, она знала, что у меня назначено, так сказать, музыкальное свидание. Мне казалось, она поступает несправедливо и ее требование было не больше чем каприз.

И все же… И все же, с другой стороны, мне нравилось, что моя жена, это драгоценное для меня существо, хотела общаться со мной. В конце концов, ведь многими делами мы занимались отдельно в соответствии с нашими интересами, и, если на этот раз Марина хочет побыть со мной, отчего бы и нет? Ведь в основном она никогда не возражала против моих интересов, которые она не разделяла. Это только сегодня она настаивала на своём, не соглашаясь с моими намерениями. Я пришел к выводу, что с моей стороны не будет большой жертвой уступить ей. Ведь любовь, по одному из определений, это когда два человека связаны между собой невидимым, но мощным энергетическим полем. Лакмусовой бумагой для определения того, чем является любовь, является инстинктивное чувство того, что супруги не представляют того, как они могут существовать друг без друга. Мы, люди, рождаемся и умираем как отдельные индивидуальности, а любовь – это та невидимая сила гравитации, которая соединяет и удерживает нас, партнеров в любви, вместе. Из этого следует, я подумал, что если люди любят, то они должны уметь уступать друг другу.

Со временем я понял, что хоть я и пропустил долгожданный сеанс звукозаписи, но, уступив желанию Марины, я обеспечил нашему браку много счастливых лет в будущем. Я был прав, осознав, что проводить время с семьей, особенно когда моя жена настаивала на этом, значительно важнее, чем обзавестись записями желанной музыки. Из бесчисленных рекомендаций, как жить в гармонии, я избрал образ жизни, где предпочтение отдается тому принципу, что иногда надо подчиняться капризам близкого человека. Время, проведенное вместе с человеком, с которым тебя объединяет любовь, способствует ещё большему сплетению судеб на духовном уровне. Я верю в то, что в счастливом браке или в близких отношениях супруги или партнеры, поддерживая духовную связь, могут сочетать личную жизнь с общими интересами.

Необъятное море поэм, стихов и поэм о любви говорит о том, какое огромное значение занимает любовь в жизни человека. Человек, познавший настоящую любовь, чувствует, что в этом мире существует человеческое существо, которое считает его или её чуть ли не посланником с небес. И если моя жена считает меня «своим возлюбленным супругом», значит, мне повезло, потому что для кого-то в этом мире я, временный житель этого мира, важен и нужен. Настоящая любовь – это дело обоюдное, в котором оба супруга дают друг другу и получают в равной степени.

Может быть, причиной жажды прочных человеческих отношений Марины был развод ее родителей, произошедший, когда ей было 12 лет. Ее любовь не ограничивалась только ее близкими, но распространялась на все человечество. Никогда не воспринимая привязанность Марины по отношению ко мне как нечто само собой разумеющееся, я вечно придумывал что-нибудь такое, чтобы «не дать огню погаснуть».

Прибавление семейства

В 1967 у нас родился сын Саша, Александр. Как почти любой другой ребенок в Советском Союзе, он родился в роддоме. В то время обычный срок пребывания там матери со здоровым новорожденным составлял 7 дней. Побочным результатом длительного пребывания в родильном доме была возможность внутрибольничных инфекций. К тому же, «чтобы предотвратить занос инфекции в родильный дом», до выписки домой даже прямым родственникам не разрешали видеться с роженицами и новорожденными в родильном доме. Пока мать и дитя находились в больнице, посетители, стоя под окнами, громко кричали и энергично жестикулировали, обмениваясь новостями с матерью, которая стояла у окна с ребенком на руках или без него. Однако мой случай был исключением. Я был участковым педиатром, которому вскоре предстояло лечить новорожденных на своем участке, и поэтому я имел право доступа в любой родильный дом города. Рано утром после бессонной ночи я позвонил своему диспетчеру поликлиники и узнал, что перед началом рабочего дня там мне предстоит сделать целых 15 вызовов на дом. По дороге к пациентам я заехал в роддом, куда Марина поступила накануне вечером, когда ей предстояло скоро родить. На крыльце у главного входа в родильный дом стояли родственники в ожидании информации о близких. В 8.30 утра главная дверь здания отворилась, и на пороге появилась медсестра. В руках у нее был лист бумаги, заглядывая в который, она, понимая ответственность своей миссии, важным голосом начала зачитывать имена родившихся ночью. Вот так я и узнал, что у меня родился мой дорогой сыночек. Когда люди стали расходиться, я сказал медсестре, что являюсь не только отцом, но и участковым педиатром, и, следовательно, имею право войти в роддом, чтобы принять новорожденных до того, как они станут пациентами моего врачебного участка. Меня незамедлительно пропустили, и через 20 минут наступил тот незабываемый момент, когда я впервые в жизни увидел своего новорожденного сына Александра, Сашу, когда ему было всего 3 часа от роду. Он был завернут в слои пеленок и был укрыт одеяльцем. Восхищаясь им, я был счастлив до небес. Закончив осмотр и прикрыв его одеяльцем, я хотел проникнуть в роддом, чтобы повидаться с женой, но меня тут же дружно остановили санитары и медсестры, громко объясняя мне, что мне было начисто «verboten» туда заходить. Переубедить разгневанный хор «энтузиастов порядка» было невозможно. Бурная реакция протестующих не могла испортить праздничного настроения, связанного с рождением сына. Я извинился и уже собирался отправиться на вызовы на дом, как вдруг одна из медсестер буквально схватила меня за рукав.

– Подождите, доктор, – сказала она, пытливо вглядываясь в меня. Неожиданно для меня, выражение ее лица было добрым и приятным. – Я обязана сказать вам, что ваша жена совершенно уникальная женщина.

– Отчего вы так говорите? – поинтересовался я.

– Видите ли, я была операционной медсестрой, когда она рожала. Она – одна из тех редких женщин, которые не стонут и не кричат во время родов. Наоборот, между схватками она улыбалась, как будто с ней происходило что-то приятное. Просто поразительно. Повторяю, просто поразительно. Я работаю здесь 5 лет, но ничего подобного не видела.

– Может быть, это было потому, что она сильно хотела ребенка? – предположил я.

– Все женщины хотят детей, в этом нет ничего необычного, – возразила медсестра, – но, чтобы улыбаться во время родов, такого я, пожалуй, еще не видела.

Остаток этого дня я бегал по вызовам, из дома в дом, с этажа на этаж, а позже принимал больных в поликлинике. Было уже темно, когда после тяжелого рабочего дня я наконец вернулся в роддом. По пути мне удалось купить Марине не только коробку шоколадных конфет, но и – я гордился этим, – букет цветов. Купить цветы среди зимы в Одессе – была задача не из легких. Свои подарки я отдал санитарке, и та пообещала передать их Марине. Следующие дни я приносил разные вкусные, в основном сладкие, подарки в больницу моей жене, которую, будучи чрезмерно занятым, не мог навещать днем.

Ровно через 7 дней наш только что пришедший в этот мир сын и его мать были выписаны из больницы.

Возвращаясь в нашу коммуналку в тот счастливый день, Марина шла рядом со мной, пока я, новоиспеченный отец, бережно нес драгоценный сверток с сыном. Вдруг лицо ее сделалось серьезным.

– Послушай, Вовка, – сказала она нетипичным для нее дидактическим тоном, – чем ты думал, пока я лежала в роддоме? Что с тобой не так? Мне до смерти надоели твои цветы и конфеты. Неужели ты настолько наивен, что не знаешь, что еда во всех больницах, включая родильные дома, абсолютно несъедобная. Ты что, хотел, чтобы я ела шоколад и восхищалась цветочками? Да я бы с голоду умерла, если бы моя мать не приносила мне еду, и этого мне было мало.

Я уже хотел извиниться за свое карикатурно некомпетентное поведение, но Марина не дала мне и рта раскрыть.

– Я знаю, ты делал это не нарочно, – сказала мне та, которая редко жаловалась. – Еще больше я недовольна тем, что все палаты были заняты, и все время я лежала в коридоре на сквозняке. Просто не знаю, как я не простудилась.

Я ничего не мог поделать с тем, что Марина лежала на сквозняке, но как же мне было стыдно, каким виноватым я себя чувствовал от того, что не приносил моей Марине поесть! Но кто же мог подумать, что условия в больницах бывают такими невозможными?

Во время декретного отпуска, длившегося два месяца, Марина ухаживала за нашим сыном, а я, чтобы сводить концы с концами, работал на двух, а иногда и на трех работах. В свободное время я старался хоть чем-то помочь жене. Из-за хронических финансовых трудностей Марина стала искать работу. К счастью, благодаря ее математическим способностям, у нее были хорошие характеристики с предыдущего места работы, и вскоре она нашла место научного сотрудника на факультете термодинамики в Одесском Водном Институте. Первый месяц после рождения сына Марина работала на полставки. Благодаря ее профилю в области метеорологии, ее быстро повысили в должности. Тем временем мы искали кого-нибудь, кто мог бы присмотреть за ребенком, но единственной няней, которую нам удалось найти – и то с большим трудом – была полуграмотная женщина.

Марина была заботливой матерью, и все свободное время она отдавала заботам о ребенке. Саша часто просыпался посреди ночи, и мы договорились, что мы будем заниматься им по очереди, когда он будет беспокоен. Однако, чья бы ни была очередь, Марина всегда вскакивала с постели первой и бросалась успокаивать плачущего ребенка.

Спустя три месяца после рождения Саши мы поняли, что он не может переносить не только коровье, но и материнское молоко. В 1967 году в Советском Союзе не существовало молочных смесей для детей, хотя на «загнивающем» Западе они появились на целое столетие раньше, в 1865 году. Ребенка можно было кормить либо грудью, либо коровьим молоком, цельным или разбавленным. Наш сын отказывался есть почти всё, чем мы его кормили, и, как и многие родители в стране, мы прошли через тяжкие времена, пытаясь скормить ему хоть что-нибудь. Марина и я провели много бессонных и изнурительных ночей, пытаясь успокоить нашего сына, страдающего от болей в животе из-за непереносимости предлагаемого ему питания.

Когда Саше исполнилось три месяца, мы купили ему кроватку-качалку. С тех пор каждый раз, просыпаясь посреди ночи, я видел Марину, сидящую в темноте комнаты с закрытыми глазами, механическим нажимом ступни качающую кроватку, чтобы наш сын не просыпался. При этом мне было трудно понять, спит ли она или нет.

Хотя я и был педиатром, но, пытаясь быть хорошим отцом, я разделял ложное, как я позже убедился на собственном опыте, убеждение, что врач никогда не должен лечить членов своей семьи. Пытаясь изо всех сил помочь сыну, мы показывали его разным местным медицинским светилам, каждый из которых давал нам советы, противоречащие друг другу. Их всех объединяло то, что они были уверены – такова была сила господствующей официальной медицинской догмы – что если аллергия на коровье молоко и существует, то такая вещь как аллергия на материнское молоко в природе существовать не может. Согласно педиатрической теории тех времен, кормление грудью было золотым стандартом для младенца, и ни один специалист не мог допустить, что у ребенка может быть непереносимость материнского молока из-за аллергии к нему. В один голос они настаивали на том, что ребенка необходимо продолжать кормить грудью. Когда мы с Мариной жаловались на то, что наш сын плохо спит, все они опять единодушно авторитетно заявляли, что мы не должны его баловать, и советовали не подходить к нему, когда он в очередной раз будет плакать ночью. Мы принимали этот совет скептически и не следовали ему, но однажды, после многих бессонных ночей, мы решили последовать их совету и посмотреть, что произойдет, если мы не станем обращать внимания на его плач и «дадим ему выплакаться». Последствия нашего эксперимента были катастрофическими – Сашенька продолжал плакать не переставая и к утру он совсем охрип. С глубоким чувством вины за то, что мы «издеваемся» над нашим бедным ребенком, Марина схватила сына, прижала его к груди и стала успокаивать. Положив головку на плечо матери, «объект эксперимента» моментально уснул.

Со временем непереносимость молока нашим сыном дошла до такой степени, что к 6 месяцам его жизни мы с Мариной были в полном отчаянии от того, что все наши попытки выбрать правильное питание были тщетными. Саша худел с каждым днем. В день, когда ему исполнилось полгода, его неполноценное питание стало причиной диареи. Его состояние ухудшилось до такой степени, что мы были вынуждены госпитализировать его в больницу. Пока врачи лечили его по поводу проблемы с питанием, на третий день пребывания в больнице наш сын подхватил воспаление легких. Наблюдая его страдания и не в состоянии ему помочь, Марина и я находились в состоянии хронического стресса. Еще через два дня Саше стало совсем плохо: у него поднялась температура, и он стал часто дышать. Теперь он уже боролся за жизнь.

Во время очередного обхода врач сказал, что для того, чтобы спасти ребенка, нам нужно достать иностранный антибиотик, сигмамицин. Мне удалось достать его после долгих упрашиваний, заискиваний и унижений перед бюрократом, которому было поручено распределение лекарств, «купленных за валюту». Прибежав в больницу, я застал Марину у кроватки ребенка, когда она прикладывала к его лбу холодный компресс. Полностью сосредоточившись на уходе за Сашей, она не плакала и не ответила на мое приветствие, не заметив, когда я пришел. Бессознательно она заблокировала все мысли о том, что может случиться дальше, и думала только о том, что происходит в данный момент. Я так не умел.

Покинув комнату, я отправился к медсестре и отдал ей весь драгоценный десятидневный запас антибиотика, который я имел большое счастье раздобыть. После того, как Саше вкололи первую дозу сигмамицина, медсестра занялась нащупыванием вен для внутривенного введения жидкостей. Несколько ее попыток найти вену не увенчались успехом, поскольку все они были исколоты предыдущими неудачными попытками найти вену. Тогда, вместо внутривенного вливания лечащий врач назначал Саше капельное вливание жидкости в подкожные ткани на внутренней поверхности верхней трети бедра. Древний метод регидратации, гипо-дермоклис, несмотря на его премудрое название, был малоэффективен, поскольку вводимая жидкость рассасывалась крайне медленно и вскоре на верхней части бедра у Саши образовалась уродливая опухоль.

Марина и я всю ночь не смыкали глаз, но усталости мы не чувствовали, особенно потому, что, к нашему великому облегчению, к утру состояние нашего сына несомненно улучшилось. У него спала температура, и ему было легче дышать. Еще больше мы воспряли духом, когда в полдень Саша открыл свои глазки и с явным интересом стал рассматривать, что происходит вокруг него. Марина долго и нежно целовала его личико, с которого исчезло выражение страдания, а потом она наградила меня счастливой улыбкой.

Урок дипломированным врачам

Через три дня Сашино воспаление лёгких было под полным контролем, но у него все еще продолжались симптомы непереносимости молока. К этому времени после всего пережитого у Марины молоко вовсе исчезло.

Когда-то в студенческие дни мы с Мариной снимали крохотную комнатку в квартире чудесной пожилой пары – тети Леи и дяди Аркадия. Они стали нашими добрыми друзьями и когда узнали, что наш сын в больнице, желая хоть чем-то нам помочь, эти замечательные люди в летах сели и приехали к нам из Кишинева в Одессу на поезде. Их визит ознаменовался поистине поразительными результатами.

Когда наши дорогие пожилые друзья приехали, мы с Мариной детально ознакомили их с тем, что происходит. Тетя Лея внимательно выслушала Марину, и потом, к нашему бесконечному удивлению, уверенно заявила, что хоть она и не врач, но она, без сомнения, поможет нашему сыну. «Как странно, что ваши столь образованные врачи не знают, что делают в народе в таком случае, – сказала она с понимающей улыбкой. – Потерпите до завтра, когда я принесу вашему сыну что-то особенное».

На следующее утро кишиневская пара торжественно принесла в больницу овощной-куриный суп, заправленный просом. При виде банки с таким видом питания я был уверен, что, если бы местные светила педиатрии увидели, что собираются дать шестимесячному ребенку, то они бы, безусловно, все дружно упали бы в обморок. Это предположение не помешало нашему сыну, который неделями отказывался от всякой еды, как по мановению волшебной палочки, наброситься на пищу, как только он её попробовал. Он впился в соску и не отрывался от нее до тех пор, пока не опорожнил полностью все содержимое бутылочки. С открытым ртом мы смотрели, с каким небывалым аппетитом он жадно глотал суп. Проблема питания была решена, словно ее никогда не было, и на лице моей Марины появилось привычное для нее выражение удовлетворения жизнью. Я понимал, что, если бы не наши дорогие пожилые кишиневские друзья, этого чудо бы не случилось. Благодаря тому, что произошло, Марина я лишний раз убедились, что, помимо бесценных методов традиционной научной медицины, существуют также еще и не менее эффективные методы народного лечения.

На страже ребенка

Руководство больницы было настолько любезным, что оно предоставило моему сыну отдельную палату, предназначенную для VIP пациентов. Наша изолированная палата находилась на первом этаже и окнами выходила на центральный вход, где часто собирались водители больничных машин, когда те были свободны от своих обязанностей. При этом, «как положено», они громко разговаривали и смеялись, чем будили нашего выздоравливавшего после недавней тяжелой болезни сына. Марина, заботливая и преданная молодая мать, была далеко не робкой, чтобы не разобраться с этой ситуацией. Когда шум за окном становился особенно громким, Марина, хранительница сна сына, прибегала к активным действиям.

– Товарищи водители, извините, но не могли бы вы говорить потише? Вы будите моего все ещё больного мальчика, – говорила она хоть и вежливым, но решительным тоном. Видавшие виды водители, удивленные подобной, необычной для них просьбой, на минуту открывали рты, не понимая, что происходит, но потом понимающе улыбались и удовлетворяли ее необычную просьбу. Еще много лет спустя больничные водители подсмеивались надо мной, вспоминая, как моя жена, подобно заботливой львице, не колебалась с просьбой не беспокоить ее спящего сына.

Новая профессия

Когда Саша полностью выздоровел, Марина смогла перейти на полную ставку. Ее математические способности помогли ей удивительно быстро освоить новую профессию – научный работник в области термодинамики. Я никогда не переставал удивляться тому, как, обладая природными способностями быстро осваивать новые концепции, Марина быстро приспосабливалась к новым профессиям. Мне, привыкшему серьезно относиться к требованиям учебы, подход Марины казался странным. Если для меня процесс обучения, особенно новой профессии, от которой будет зависеть дальнейшее благополучие семьи, было крайне серьезным делом, то Марина осваивала новую профессию, не проявляя лишнего стресса и напряжения. Главным для нее всегда была семья и все связанное с ней. Когда она еще училась в метеорологическом институте, всякий раз, когда я спрашивал ее об учебе, она не углублялась в тему и только говорила, что это скучно и неинтересно.

Однажды во время наших студенческих лет совершенно случайно так совпало, что мы в одно и то же время сдавали экзамен по марксизму-ленинизму, к чему мы договорились готовиться вместе. С этой целью я приехал из Кишинева в Одессу с полным чемоданом книг по совершенно немедицинскому предмету. Через день после приезда, присоединившись к Марине и ее подруге для подготовки к экзамену, мне не составило труда понять, что отношение мое и отношение моих подружек к учебе были несовместимы. Хоть никто из нас не верил в бредовые доктрины Маркса и Ленина, я относился к занятиям серьезно, в то время как Марина с подругой все время отвлекались на посторонние «бабские» разговоры. Мне нравилось заниматься подолгу, а мои партнерши не упускали малейшей возможности делать перерыв за перерывом. Кроме того, я обычно занимался до 9 вечера, а Марина с подружкой заканчивали учиться не позже 6. На следующий же день, по полюбовному соглашению, мы разделились. Я стал готовиться в местной библиотеке, а одесситки – у Марины дома. Через пару недель мы узнали о результате экзамена. Где справедливость, думал я, узнав, что мои одесситочки, потратившие на подготовку гораздо меньше времени, чем я, получили более высокие оценки.

В том же духе, когда Марина работала над новыми научными работами, она очень неохотно соглашалась обсуждать со мной, о чем она пишет. В то же время ей нравилось обсуждать новости культуры, новости, касающиеся нашей семьи и близких друзей. Но больше всего ей нравилось делиться со мной содержанием книг, которые она недавно прочла и фильмов, которые посмотрела.

В Одессе холера

В 1970 году в Одессе разразилась эпидемия холеры. Основным источником заболевания была морская вода на одесских пляжах, зараженная сливаемыми туда без соответствующей обработки канализационными водами. Трубы, по которым канализация сливалась в Черное море, были проложены еще до революции. В связи с эпидемией в Одессе был объявлен карантин. Я работал в то время в инфекционной больнице, и администрация отправила меня и еще одного врача лечить больных холерой. Остальные врачи моей большой больницы, боясь заразиться, «прятались в кустах». В течение 5 дней, не смыкая глаз, мы с коллегой приняли, насколько я помню, 146 в разной степени обезвоженных больных. Из-за строгих правил карантина все, кто работал на эпидемии, могли общаться с друзьями и родственниками под надзором солдат из КГБ через высокий каменный забор. Марина с нашим тогда трехлетним сыном приходили ко мне каждый день. Стоя по разные стороны забора, мы обменивались новостями. Всех нас, кто был по обе стороны забора, объединяло чувство тревоги и беспокойства о близких. Для меня каждый приход Марины с сыном был своеобразном праздником в то напряженное время.

Быт и идеология

Марина, научный сотрудник, и я, врач, работали на полную ставку и больше, и подобно большинству семей, жившим от получки до получки, нам едва хватало на самое необходимое. Вместе с матерью и отчимом Марины мы жили в двухкомнатной коммуналке с тремя семьями, где кухня, санузел и коридор были общими. Я любил людей моей страны, но ненавидел социалистическую систему, при которой государство контролировало абсолютно все, а человек считался не более чем «винтиком» государственной машины, который можно вывинтить и выбросить в любой момент «во имя коллектива», то есть во имя «кучи винтиков». Социалистический строй в России был во всей своей красе, не давая жить и не давая умереть.

Когда я повстречался с Мариной, она была совершенно аполитична. Все свободное время она посвящала чтению, и, к моему удивлению, почти никогда не читала газет и не слушала радио. Она жила в своем собственном мире, и реальность социалистической системы ее совершенно не интересовала. После нашего знакомства я изо всех сил старался открыть ей глаза на лживость и лицемерие советской системы, при которой мощная машина пропаганды неустанно промывала мозги граждан, успешно прикрывая загнивающий режим бессовестными лживыми розовыми выдумками. При социалистическом строе, где несменяемому правительству безраздельно принадлежала неограниченная сила и власть принуждения, диссиденты, не поддающиеся доморощенной пропаганде, легко нейтрализовались и контролировались государством бесчисленным количеством способов. Другим неприемлемым для меня отвратительным и шокирующим фактором социализма был распространенный антисемитизм, активно культивируемый и поддерживаемый государством.

Пора на Запад

Эпидемия холеры 1970 года в Одессе, во время которой мне пришлось собственными глазами убедиться в чудовищной отсталости советской медицинской системы, была для меня одной из причин покинуть страну, в которой жили многие поколения моих предков. Спустя несколько месяцев после эпидемии руководство больницы с целью помочь мне стать компетентным экспертом по лечению особо опасных инфекционных болезней отправило меня, как ведущего участника борьбы с холерой, на повышение квалификации в Киевский институт усовершенствования врачей. Мне не потребовалось много времени, чтобы я понял, что в этом учебном заведении обучали прописным истинам, которые я прекрасно знал и без этого. Так как мне хотелось с пользой провести свободное время, я познакомился с одним из ведущих гомеопатов республики, Татьяной Поповой, и под ее руководством стал изучать эту дисциплину. Возвратившись в Одессу, я продолжал ездить каждый месяц на поезде на семинары по гомеопатии в Киев. Во время одной из таких поездок в мое купе вагона вошла семья знакомого мне врача-хирурга. К своему изумлению, от своего приятеля я узнал, что вместе с семьей он навсегда покидает Советский Союз и едет в Израиль на постоянное место жительство. Он просветил меня, как и куда надо обращаться, чтобы покинуть Союз. Вернувшись из Киева домой, я позвонил в дверь нашей коммуналки, где кроме нас жило ещё три семьи.

Дверь открыла Марина. Как всегда, при виде меня она улыбнулась дорогой моему сердцу милой дружелюбной улыбкой.

– Марина, мы уезжаем из Советского Союза, – сказал я возбужденно и торжественно. – Похоже, власти приподняли железный занавес достаточно для того, чтобы мы могли выскользнуть из нашей страны «блестящего социалистического эксперимента». Понимаешь, во время поездки в Киев я встретил людей, которые уезжали в Израиль, и они объяснили мне, как это делается. Легко. Через несколько месяцев, если мой план удастся, мы будем свободными людьми в свободном мире. Ну как? Одобряешь мой план?

Марина пристально смотрела на меня глазами, в которых можно было прочитать легкую тень насмешки.

– Ушам своим не верю, Вовка. Ты, видно, меня совсем не знаешь. И какого же ответа ты от меня ожидаешь, дурачок? – спросила она с ангельской улыбкой. А потом, словно библейская Руфь, добавила:

– Куда бы ты ни пошел, я пойду за тобой. И я готова сделать это в любое время.

– А тебе не страшно? – спросил я. – Мы же не знаем, разрешат ли нам уехать в ближайшее время, и не знаем, что с нами будет, когда мы окажемся за границей.

– Не переживай, Вовка. Главное, что мы любим друг друга. Все остальное не важно. Да и в любом случае, хуже, чем в этой загнивающей социалистической ловушке, нам не будет.

Итак, 16 августа 1974 моя семья пересекла границу тогдашней Чехословакии и оказалась в столице Австрии, Вене. Еще спустя пять дней, мы были в гостеприимной невероятно красивой Италии. Прошло два месяца на получение виз, и мы оказались в городе Чикаго, конечном пункте нашего долгого путешествия из страны так называемой диктатуры пролетариата в страну демократии и свободы. Долгое время после того, как мы обрели новую родину, меня не покидало чувство того, что мы попали не в другую страну, а вовсе на другую планету.

Италия за 150 долларов

Перед тем как приехать в США, в ожидании визы, у нас была возможность провести изумительные десятидневные каникулы в северной Италии. Заслуга в этом целиком и полностью принадлежала моей жене.

– Послушай, Вовка, – сказала она мне, когда мы провели уже более пары месяцев в Риме в ожидании американской визы. – Кто знает, будет ли у нас еще когда-нибудь возможность вернуться в эту великолепную Италию, ведь мы же никак не можем знать, как у нас сложится жизнь в Америке. В лучшем случае мы сможем подтвердить свою профессию, но может случиться и так, что я со своим несуществующим английским языком стану уборщицей, а ты образованным дворником. В любом случае, главная наша цель – это дать нашему сыну хорошее образование и быть вместе, а кем мы станем – неважно. Главное, что мы любим друг друга. А тем временем, поскольку мы уже все равно здесь, имея в наличии 250 долларов, 150 из них мы справедливо можем потратить на неделю путешествия по Италии.

– Да разве это возможно за 150 долларов путешествовать по этой стране целую неделю? – возразил я.

– Не переживай, Вовчик, я уже все продумала, – ответила Марина, очаровательно улыбнувшись и показывая свои ослепительно белые зубы. – Я уже была на вокзале и узнала, что относительно недорого мы можем купить европроездной. Ты только представь себе, по этому проездному можно дешево проехать по стране 20 000 км, а наш семилетний сын может путешествовать бесплатно, – сказала она, не скрывая ликования.

Если бы не инициатива Марины, мы бы не совершили незабываемое путешествие по Северной Италии. Мы побывали во Флоренции, Болонье, Венеции, Милане, Пизе и Генуе. Чтобы осуществить такой насыщенный маршрут, была нужна железная дисциплина. Во главе нашей группы, ее вдохновителем, а если нужно, то и строгим, но мудрым наставником была Марина. Во всех городах, которые мы посещали, мы останавливались на ночь в самых дешевых гостиницах, какие только можно было отыскать, а, чтобы оказаться в следующем городе, на следующий день в 6 утра мы уже были на вокзалах. Питались мы бутербродами, которые Марина готовила предыдущим вечером. В каждом городе мы проводили не больше, чем один-два дня, а затем отправлялись в следующий неописуемый по красоте город.

Несмотря на то, что мы считали каждую лиру, покупая продукты, голодными мы никогда не были. Проходя мимо бесчисленных итальянских ресторанчиков, я испытывал невольную зависть, глядя на беззаботных посетителей, непринужденно и неторопливо потягивающих вино или пиво. Для нас, экономивших каждое scudo, это была совершенно недоступная роскошь. Приехав в Штаты, первым делом я осуществил свою итальянскую мечту: ещё в аэропорту я купил бутылку пива, которую тут же выпил залпом.

Однажды, гуляя по Флоренции, мы проходили мимо траттории, в витрине которой увидели рекламу аппетитного блюда из говядины по невероятно низкой цене. С тех пор как мы приехали в Италию, мы еще ни разу не могли позволить себе поесть мяса, но теперь решили, что хотя бы наш сын должен его отведать. Марина и я получали большое удовольствие, глядя на то, с каким аппетитом наш сын уминает изысканное блюдо.

Когда наш сын доел последний кусок мяса, настал час расплаты. Улыбающийся официант принес нам такой заоблачный счет, что мы стали жаловаться. Только тогда мы узнали, что «низкая цена», которую мы заметили в витрине ресторана, была за 100 граммов говядины, а не за всю заказанную порцию. Нам, не знавшим итальянского языка, не оставалось ничего иного, кроме как опустошить наши полупустые карманы.

Наше путешествие по Италии проходило в режиме такой суровой экономии, что мы были счастливы, когда в один из дождливых дней наш сын нашел на берегу венецианского канала то, что пришлось очень кстати: потерянный кем-то дешевый зонтик. Еще одним поводом для радости подобного же типа была работающая зажигалка, которую я нашел возле знаменитого миланского собора. При всём при этом трудности с финансами не мешали нам считать себя самыми счастливыми людьми на свете.

Когда в октябре 1974 года мы приехали в Чикаго, на первых порах обосноваться там нам помогла Еврейская община. На текущие расходы нам вручили 74 доллара на месяц. Тратя деньги только на самое необходимое, мы как-то умудрились сводить концы с концами и были счастливы иметь возможность жить в свободной стране.

Мы американцы. Рабочая карьера Марины

Пока я готовился к экзаменам по медицине, Марина превратилась в кормильца семьи. Невзирая на свой скромный английский, она нашла свою первую работу в качестве офисного клерка в крупной страховой компании. Ей платили $ 3.75 в час, но даже такая незначительная прибавка к нашему бюджету резко – по тем стандартам – улучшила наше финансовое положение. Через месяц мы переехали в дом для малоимущих, расположенный на Кларендон и Вилсон в Чикаго. Впервые в жизни мы жили в трехкомнатной квартире, где кроме нас никого больше не было. Для нас это было как жить в раю. На еду нам хватало, а в квартире было отопление, горячая и холодная вода, газовая плита и холодильник. Что еще человеку надо для полного счастья? Мы оба считали, что уже ради такой, абсолютно недостижимой для нас в Советском Союзе «роскоши», нам стоило покинуть «страну Советов и народных депутатов».

Вскоре мы открыли для себя то, о существовании чего даже никогда не подозревали – гаражные распродажи. На этих распродажах можно было баснословно дешево приобрести необходимые для нас подержанные вещи и товары. Среди прочего мы приобрели подержанное канцелярское кресло и черно-белый телевизор. К тому времени транзисторные телевизоры почти полностью заменили ламповые. Ламповый телевизор, который мы купили на гаражной распродаже за гроши, почти ничего не показывал, но я починил его, заменив несколько радиоламп. Теперь изображение в старом телевизоре было великолепным, и он стал нашим источником развлечений во время семейного досуга.

Другой отличной новостью было то, что Марина нашла намного лучше оплачиваемую работу оператора электрокардиографа (EKG technician) в больнице на севере Чикаго. Она нашла эту работу по объявлению в газете, и на собеседовании у нее хватило нахальства заявить, что она якобы работала оператором EKG машины в Советском Союзе. Это была белая ложь, и оправдать ее можно было не только тем, что в нужде жить тяжело, но и тем, что накануне собеседования я научил Марину всему, что знал из своего предыдущего опыта о работе электрокардиографа. Как и следовало ожидать, менеджер отдела без труда сообразил, что Марина ничего не смыслит в технике EKG. Однако он остался доволен не столько ее советскими аттестатами и дипломами, сколько ее приятной располагающей натурой.

– Значит так, я знаю, что вы не имеете ни малейшего представления о работе на EKG машине, – сказал он под конец, – но я уже больше месяца ищу человека на эту должность, и я вижу, что вы способная женщина с хорошим образованием. Кроме того, мне очень понравилось, как вы краснеете, когда пытаетесь меня обмануть. Я сам недавно иммигрировал из Польши, и я понимаю, как вам нужна эта работа. Идите в отдел кадров и скажите, что вас взяли с испытательным сроком на месяц.

Марина была на седьмом небе. Мы отпраздновали это событие в местном Макдоналдсе, куда раньше мы не могли пойти из-за режима строгой экономии. Закрывая квартиру на ключ, я видел уборщика из нашего дома в конце коридора, пристально смотревшего на дверь.

Когда мы возвратились из ресторана, нас ждал неприятный сюрприз – квартиру обокрали. В то время у нас не было ничего ценного, но всем нам, и особенно нашему сыну, больше всего было жаль воскрешенного моими усилиями черно-белого телевизора.

Однако американка Марина была не из тех людей, которые легко сдаются.

– Эй вы, молодежь, ну-ка выше нос, – сказала она Саше и мне, сопровождая свои слова жизнеутверждающей улыбкой. – Вы не знаете этого, но на всякий случай ежемесячно я откладывала немного денег. Мы победители, а не неудачники. Сейчас я вам дам все, что я накопила, и вы пойдете и купите другой телевизор. На этот раз, дорогие, мы купим уже не черно-белый, а цветной телевизор. На днях я проходила мимо мастерской недалеко от нас и видела там в витрине подержанный цветной телевизор по вполне сходной цене.

Через два часа в нашей квартире появилась мечта иммигранта – первый в нашей жизни цветной телевизор. Он был далеко не новым, в левом и правом верхнем углу его экрана изображение было всех цветов радуги, но кого это заботило? Мы превратились в счастливых обладателей цветного телевизора, который в России был несбыточной мечтой.

Несколько последующих месяцев Марина наслаждалась своей новой работой. В то же время, благодаря природным способностям, она за рекордно короткий срок освоила разговорный английский язык. Хотя мой письменный английский язык, который я изучал в России, был намного лучше, чем ее, теперь Марина не только говорила свободнее, но и произношение у нее было несравненно лучше моего.

Не надо быть мудрым, чтобы сказать, что всё в этом мире быстротечно. Спустя три месяца удовлетворение у Марины от работы с EKG прошло, и она стала жаловаться на то, что новая работа ее не удовлетворяет.

– Я прекрасно помню, что я должна быть благодарна новой профессии, особенно потому, что я люблю общаться с людьми, которые больны и нуждаются в помощи, – объясняла она мне, как бы оправдываясь – но работа, которую я сейчас выполняю, слишком механическая и монотонная. Я не собираюсь остаток жизни работать оператором EKG. Мне нужна такая работа, где бы я могла больше пользоваться головой, чем руками.

Было ли это чудом или нет, неизвестно, но вскоре она добилась того, чего искала. Ее новая подруга, которая работала в отделе кадров той же больницы, где работала она, сообщила ей, что в отделе IT открылась вакансия программиста, и им нужно срочно ее заполнить. В 1975 году профессии, связанные с компьютерами, переживали взлет, и большинство из программистов того поколения были самоучками. Мир находился на пути ко всеобщей компьютеризации, и в этой отрасли требовались специалисты любого уровня. Марина не скрывала скептицизма по поводу своих шансов на успех перед интервью, так как у нее был совсем небогатый опыт программирования в ее бытность научным сотрудником в Одесском Водном Институте. Там она работала на примитивных компьютерах первого поколения и едва ли обладала необходимыми знаниями для работы на компьютерах в Америке.

Глава компьютерного отдела, который проводил с ней собеседование, сразу понял, что он имеет дело с практически безграмотной работницей в этой сфере. Тем не менее, он взял ее на работу с испытательным сроком на два месяца. Как он объяснил Марине позже, у него было на это две причины. Первая, в отделе очень нужны были люди, и вторая, никто не хотел работать за ту низкую зарплату, которую предлагала больница. Однако мне кажется, что, как и в предыдущий раз, когда она устраивалась на работу, главную роль сыграло ее умение производить на людей хорошее впечатление. Не прошло много времени, как она смогла наладить хорошие отношения со своими коллегами до такой степени, что те охотно помогали ей стать квалифицированным программистом. Она не только быстро освоила новую профессию, но и по-настоящему полюбила ее. Книг по компьютерным наукам в нашем доме не бывало никогда, поскольку Марина схватывала знания на лету. Ее оригинальный природный талант помогал ей осваивать необходимые навыки, которые она черпала не из теории, а из практики и интуиции. Когда я говорил Марине, что меня удивляет ее оригинальный подход к приобретению знаний, её ответ обычно сводился к тому, что помимо работы существует еще огромное множество других, не менее важных вещей, в которых она заинтересована.

Со временем Марина стала получать заманчивые предложения от «охотников за головами», которые ищут квалифицированных сотрудников, в которых тогда остро нуждались бизнесы. Через два года она, бывшая иммигрантка, которая не так давно приехала в страну с двумя чемоданами и 15 долларами в кармане, уже работала специалистом по компьютерной поддержке в одном из университетских компьютерных центров, где она получала приличную зарплату и, помимо этого, еще всяческие бонусы, длинный отпуск и медицинскую страховку. Как и в любой другой государственной организации, это была стабильная работа, на которой она могла бы благополучно оставаться работать до самой пенсии. Но для Марины работа должна была быть интересной и открывать новые горизонты.

После недолгих поисков она без труда нашла новую работу в большой страховой компании, где и проработала до пенсии в 2008 году. Начав с самой низкой должности в отделе информации, за несколько лет она стала уважаемым компьютерным инженером с окладом выше, чем у ее мужа врача. В течение последующих многих лет по долгу службы Марина должна была отвечать на ночные звонки. У нас в спальне стояло два телефона на разных линиях, один для моих пациентов, другой для Марины. Каждую ночь нам обоим довольно часто названивали: Марине с работы, мне из больницы и мои пациенты. После этих звонков мы оба засыпали без проблем, однако чемпионом по быстрому переходу от бодрствования ко сну была Марина. Если я засыпал, коснувшись головой подушки, то она это делала по пути к подушке. Бессонница для нас обоих была неведомым состоянием.

Хотя Марина постоянно совершенствовалась в новой профессии, она никогда не отступала от принципа, которому была всегда верна: усваивать нужную информацию надо только в рабочее время. Когда я – в который раз – выражал ей свое удивление по поводу ее отношения к обогащению знаниями, она терпеливо разъясняла мне, что компьютерная наука безгранична, и ее правилом было обучаться только тому, что ей нужно в данный момент.

– Я знаю, что знание – сила, что это важно, но, повторяя мне одно и то же, ты отказываешься понять, что помимо работы есть еще жизнь и у меня есть многое, что я хочу сделать, пока я жива и здорова. Мне нужно время, чтобы заниматься сыном и домом. К тому же я не могу представить себе жизнь без общения с друзьями, без чтения любимых книг, без того, чтобы ходить в кино, в театр, в оперу. Жизнь коротка, и пока мы живы, у нас есть прекрасная возможность узнавать удивительные вещи о мире, в котором мы живем. Все это доставляет мне огромное удовольствие.

Благодаря позитивному и дружелюбному отношению Марины к работе и к людям, у нее никогда не было врагов. Много раз ей предлагали должность менеджера, но она всегда отказывалась от повышения.

– Ненавижу контролировать людей, – говорила она, когда кто-то из друзей спрашивал, почему она упускает очередную возможность. – Кроме того, мне нравится каждый день познавать что-то новое относительно компьютеров, а если я стану менеджером, то я не смогу совершенствоваться в своей специальности.

С детства любимым времяпрепровождением для Марины оставалось чтение. Когда мы с ней встретились, она уже тогда читала очень быстро. На мои вопросы, как ей удается прочитать книгу среднего размера за 2–3 дня, она отвечала, что она умеет пропускать несущественные детали, но, когда я расспрашивал ее о содержании книги, она не переставала удивлять меня знанием мельчайших хитросплетений сюжета.

Хотя Марина и была дружелюбной и легко ладила с людьми, она никогда не трепетала перед авторитетами. По ее убеждению, агрессивному человеку необходимо давать достойный отпор.

Качество ее работы, как и любого другого сотрудника крупной корпорации, регулярно оценивалось руководством. Однажды только что пришедший менеджер оценил ее работу несправедливо низко. Тогда Марина, не задумываясь, промаршировала в кабинет обидчика и первым делом справилась у него о том, что его не устраивает в ее работе. В ответ тот пытался отделаться от нее общими фразами. Громко протестуя и требуя лучшей оценки ее работы, Марина продемонстрировала менеджеру стопку многочисленных прежних положительных характеристик. Такой демарш не мог не изменить мнение менеджера, который с тех пор по достоинству оценивал ее работу и не забывал каждый раз улыбаться ей при встрече.

35-летний Билл Вильямс, прямой начальник Марины, закончил знаменитый Чикагский университет с отличием. Преподаватели ценили его за трудолюбие и блестящий интеллект. В 20 лет, когда с родителями он поехал отдыхать в Южную Каролину, его постигла трагедия. В последний день отпуска он прыгнул в воду со скалы и сломал насколько позвонков, результатом чего была травма спинного мозга и паралич. С тех пор он не мог самостоятельно ходить, и у него у него появились хронические проблемы с мочевым пузырем. Но Билл не сдался. Ему удалось окончить университет, после чего его взяли на работу в большую страховую компанию, где он дорос до должности ведущего менеджера проектов. Невзирая на тяжелое физическое состояние, он женился на медсестре, которая его по-настоящему любила и нежно ухаживала за ним.

Марина и Билл были добрыми друзьями. Много лет они обедали вместе в кафе в здании компании, куда коллегу в инвалидном кресле привозила Марина. В 2000 году у Билла из-за плохого функционирования мочевого пузыря развился уросепсис. На пике этого тяжелого осложнения вследствие некроза мягкие ткани кончиков всех его пальцев омертвели. Любой другой человек в подобной ситуации сдался бы, но не Билл. Через два месяца, когда он вернулся на работу, он овладел новым методом работы на компьютере. Чтобы компенсировать последствия некроза, он научился нажимать на клавиши клавиатуры карандашом, который он держал здоровой частью пальцев.

Марина дружила с Биллом долгие годы. Даже после того, как ей поставили диагноз рак с метастазами, в течение многих последующих лет она помогала своему другу передвигаться. Кроме кафетерия она часто вывозила его на инвалидном кресле на улицу неподалеку от их места работы в центре Чикаго, где они любили отдыхать во время обеденных перерывов.

В первые годы жизни в Чикаго мы тесно подружились с небольшой группой людей. Хотя все они были разных профессий и жили в разных местах, но все они были недавними иммигрантами из Союза. Среди этой группы было принято называть друг друга по имени, и только Марина заслужила гордое имя «Мать», поскольку неотъемлемой частью ее характера была искренняя забота о здоровье и благополучии наших друзей, которым она помогала в трудную минуту.

Первые шаги в американской школе

Когда в октябре 1974 года мы приехали в Чикаго, еврейская организация помогла нам поселиться на первое время в гостинице Пратт в Ист Роджерс Парк. Это был второй месяц учебного года, и мы отдали своего сына в ближайшую штатную школу. Проучившись там всего 2 месяца, он наотрез отказался туда ходить. Главная причина этого решения состояла в том, что, совсем недавно приехавший в Штаты, он почти не говорил по-английски. Не желая прощать его неспособность общаться на английском языке, одноклассники не упускали случая словесно и физически поиздеваться над ним. Будучи единственным ребенком из семьи иммигрантов из России, он не мог рассчитывать на поддержку детей, говорящих на его родном языке. У нас и самих было много проблем с языком, и мы не строили иллюзий, что разговор с администрацией школы может принести какие-то плоды, тем более что травля имела место главным образом вне стен школы. У нас не было другого выбора, как срочно искать для него другую школу.

Во время нашего приезда в страну местные еврейские организации находили для вновь прибывших иммигрантов местных американских спонсоров-добровольцев. Для нас такими спонсорами стала семья, возглавляемая Лили и Эриком Баум. Лили Баум было 60 лет, она активно помогала отказникам, то есть тем, кому власти по разным предлогам не разрешали уехать из Советского Союза. Она также много помогала недавним иммигрантам из России устроиться в новой стране. Эта замечательная женщина помогла нам найти школу, где Саша успешно проучился последующие 7 лет. Благодаря ее усилиям Саша пошел во второй класс чикагской школы Anshe Emet. В этой школе, как и в предыдущей, он был первым учеником, который иммигрировал из бывшего Советского Союза. Он прошел через тяжелые времена первоначального отсутствия знания английского языка, но в конечном счете он выровнялся и стал хорошим учеником. Поскольку всё моё свободное время уходило на подготовку к врачебному экзамену, а Марина работала на минимально оплачиваемой работе, администрация школы любезно предоставила нам существенную скидку при оплате за образование.

Школа Anshe Emet принадлежала к консервативному движению американского еврейства. Мы с Мариной выросли в обществе, где религия всячески преследовалась, а оголтелый атеизм (другая форма веры) заменял и запрещал любую другую религию. Ни мои родители, ни родители Марины в Бога не верили. Когда мы с Мариной встретились, ее мысли были далеки от любой религиозности, что же касается меня, хотя я и не принадлежал ни к какой официальной религии, но с детства я интуитивно верил в существование Бога. Об идее Бога я черпал суждения в никогда не запрещённых советской властью книгах Толстого, Достоевского, Горького, Диккенса, Честертона. Несмотря на то, что в их произведениях было много религиозных идей, в силу исторических причин, у коммунистов не могли дойти руки, чтобы их запретить. Я верил в Бога на своем личном уровне и крайне редко мог встретить человека, с которым я бы мог разделить мои религиозные убеждения. Ещё с юношеских лет я пришёл к убеждению, что непостижимую мистику такого одновременно, казалось бы, простого, но на самом деле непостижимо сложного мира – в котором я всего лишь временный гость – невозможно понять и объяснить без идеи Бога. Несмотря на свою глубокую интуитивную веру, по разным объективным причинам я никогда не посетил ни одной синагоги в Союзе.

Путь к вере

Когда наш сын стал учиться в религиозной школе, я работал резидентом в педиатрии и большую часть времени проводил на работе. Мне и в голову не приходило посещать синагогу, к которой принадлежала его религиозная школа. С моей женой Мариной дело было по-другому. Сама по себе, даже не объясняя себе ясно и четко свое отношение к религии, она стала посещать религиозную службу, посвящённую соблюдению дня Субботы в синагоге, к которой принадлежала школа, в которой занимался наш сын. Когда я спросил ее, как она пришла к такому решению, она ответила, что это происходит потому, что она считает необходимым подать добрый пример нашему сыну. Со временем Марина стала посещать синагогу уже не ради сына, а ради самой себя. Прошло время, и я понял, что сознательно или неосознанно, но Марина решила включить веру в Бога в систему своих духовных ценностей.

Следуя нашему обоюдному желанию проводить как можно больше времени в компании друг друга, через год после того, как Марина стала посещать синагогу, в те дни, когда я не дежурил в больнице, я стал составлять ей компанию. Постепенно посещение религиозной службы не только в Субботу (в Шабат), но иногда и по другим датам стало необходимым занятием для нас обоих. Во время нашей совместной жизни вера Марины выражалась главным образом в соблюдении религиозных традиций. Она не афишировала свою личную веру и не говорила о ней ни с кем, включая меня. Постепенно религия стала неотъемлемой частью жизни Марины. Это она ввела в наш семейный быт диетические правила кошерной пищи и традиционные правила соблюдения дня вечности – Субботы. Никто не убеждал ее, недавнего агностика, регулярно посещать религиозную службу в синагоге. Это было ее собственным решением.

Вера Марины существовала в самой глубине ее сердца, и о ней она не хотела говорить. Эта вера, которую она не желала выразить словами, принадлежала недоступному для постороннего глаза, ее внутреннему миру. Такое отношение не мешало Марине активно участвовать в различных дискуссиях на религиозные темы. У нее была хорошая память, и она хорошо помнила эпизоды и события, описанные в Пятикнижии Моисея. Марина никогда не проявляла желания ни с кем, даже со мной, своим самым близким другом, обсуждать, на чем зиждется ее вера. Эту тайну она хранила глубоко в себе, и видно было, что она была основана на невысказанном голосе ее сердца. Когда я в очередной раз пытался обсуждать с Мариной вопросы религии, Библию или Бога, она всегда непременно отмалчивалась. Только в самом конце ее жизни я узнал о том, насколько вера была частью ее бытия. Но об этом позже.

Есть много причин, заставляющих многих людей прибегать к религии как эффективному средству, чтобы справляться с реальностью жизни. Своим друзьям, которых удивляет моя вера в Бога, я в свою очередь задаю простой ответный вопрос: если не в Бога, то во что вы верите? В лучшем случае в ответ я слышу «в науку», и когда я спрашиваю: «Как вы можете верить в науку, которая изобрела мощное оружие, способное уничтожить всё человечество?», в ответ они только пожимают плечами.

Марина и я никогда не переставали радоваться возможности быть вместе. Повинуясь естественному чувству, что истинные друзья все делают вместе, я не упускал возможности ходить с Мариной на еженедельную субботнюю службу. Прошел год или два, и Марина – она всегда была пионером в мире религиозных традиций – расширила соблюдение иудейских ритуалов: мы начали соблюдать день вечности – Субботу, не только во время службы в синагоге, но и дома. Всегда искренняя в выражении своих религиозных чувств, Марина никогда не пыталась выглядеть более религиозной, чем она была на самом деле, и никому не навязывала свою веру. Жить с идеей Бога было для нее естественно, и никак не отражалось на её взаимоотношениях с близкими и родными.

Вечерами по пятницам мы стали зажигать свечи и читать молитвы. После молитв, как это принято в религиозных еврейских семьях, следовал приготовленный хозяйкой дома вкусный обед. Соблюдать Субботу оказалось намного проще, чем мы думали. Марина оставалась непровозглашенным лидером в нашем дальнейшем погружении в новый пласт нашей жизни, в религиозные традиции. Мы оба были людьми занятыми, поэтому если один из нас был на дежурстве или на работе, ритуал вместе с сыном осуществлял тот, кто присутствовал дома. Прибавлять каждую новую деталь религиозного ритуала оказалось довольно просто, особенно благодаря помощи знающих друзей. В пригороде, где мы жили, не было магазинов с кошерными продуктами, и Марина стала ездить за покупками в северные пригороды Чикаго.

Воссоединение семьи

В 1979 остальные члены моей семьи, мать, брат с женой и их двое детей, иммигрировали в Соединенные Штаты из Союза. Мы с Мариной и Сашей встречали их в аэропорте О'Хара в Чикаго. Самолет прилетел без опоздания. Первым из родственников, кого я увидел, была моя 73-летняя мать, в старомодном пальто и поношенном платке. Я был неприятно поражен, увидев, как она постарела с тех пор, как мы уехали из Союза 5 лет тому назад. Она, казалось, стала ниже ростом, и все ее лицо было покрыто морщинами. Когда она улыбнулась, я заметил, что у нее не хватает нескольких зубов. Рядом с матерью шел мой брат с семьей. Наша долгожданная встреча после стольких лет разлуки была эмоциональной и радостной.

Сначала вновь прибывшие жили вместе с нами в центре Чикаго. Позже брат с семьей переехал в пригород Чикаго, Роджерс Парк, а мать стала жить дверь в дверь рядом с нами. В короткое время американская медицина подправила ее здоровье, и все зубы были приведены в полный порядок.

В 1982 я стал работать в частной педиатрической клинике в одном из западных пригородов Чикаго, и, чтобы быть поближе к своим пациентам и больничной ER, в которой я дежурил, мы туда переехали жить. Моя мама переехала вместе с нами, и в это золотое время мы, большая семья, жили под одной крышей и встречались за столом по крайней мере дважды в день.

Кошка Маня

Однажды во время посещения наших добрых друзей в Цинциннати, в Огайо мы подобрали там симпатичную уличную беспризорную кошку. Поскольку никто не знал ее имени, мы назвали ее Маня, или Манечка. Это была благородная кошка, с длинной густой серой шерстью и умными глазами. Вначале нашей питомице было трудно привыкнуть к домашней жизни. Мы не выпускали ее на улицу, а она неустанно протестовала, громко мяукала и билась о входную дверь. После нескольких дней такого поведения я заявил, что мы должны уважать волю животного, выросшего на улице и не привыкшего обитать только в четырех стенах. Наша кошка не могла существовать вне свободы, а свобода – превыше всего. И если, не дай Бог, с ней что-то случится, значит, так уж было суждено. С тех пор наша кошка Маня гуляла сама по себе и приходила домой, когда пожелала.

Приютив кошку, мы случайно совершили одну большую ошибку. Не имея большого опыта обращения с домашними животными, мы послушались друзей, настоятельно советовавших нам удалить ей когти. Когда мы решили проделать эту процедуру, мы не понимали, что, если наша кошка бывает на улице, то ей будут необходимы когти, если дело дойдет до драки с другими бродячими котами, кошками и другими животными, когда она бродила по ночам. Отсутствие когтей лишало нашу кошку оружия в борьбе с бродячими и домашними котами и кошками в нашем районе. Кошка Маня компенсировала этот дефект своими отменными бойцовскими качествами. Она была великим воителем, и ночь за ночью отстаивала свое лидерство среди «кошачьего населения» района. Однако никто не совершенен, и наша легендарная кошка не была исключением из правила. Одну из ночных битв Маня позорно проиграла, и ее сильно поранили. Пришлось идти к ветеринару и хорошо потратиться.

Когда было тепло, и погода позволяла, мы спали с открытыми окнами и со своего второго этажа по жутким воплям Мани сразу понимали, что, в порядке исключения, она проигрывает очередную ночную битву. Еще до того, как я успел подумать, что делать, Марина – верная защитница нашей кошки, которая для нее буквально была членом семьи – прямо как была, в ночной сорочке, скатывалась вниз по лестнице, чтобы прийти ей на помощь и возвращалась домой, крепко прижимая к груди нашу бесстрашную кошку Маню.

Однажды, пока я был на работе, Марина услышала жалобное мяуканье Мани на чердаке. Посветив туда фонариком, Марина увидела, что наша бедняга упала в узкое замкнутое пространство между краем крыши и стеной. Кошка застряла на глубине почти полуметра от поверхности, и Марина потратила много времени, лежа там на животе, пока ей удалось вытянуть страдалицу из западни.

Окруженная любовью и заботой, кошка Маня прожила с нами 20 лет. В последние годы жизни она стала совсем домашней. Мы с Мариной всегда обращались с нею как с членом семьи. Пришло время, когда после многих лет выслушивания обращённой к ней речи наша кошка вдруг, к нашему удивлению, в её преклонном возрасте стала отвечать нам в своей кошачьей манере, будто пытаясь что-то сообщить. С тех пор, когда кто-то из нас обращался к ней, она иногда отвечала целым рядом нечленораздельных и примитивных, но очень выразительных звуков, словно хотела рассказать нам, «каково было ее мнение» по тому или иному вопросу. Как дитя, она не могла вербально самовыражаться, но в ней жило желание поговорить с нами.

Хотя IQ нашей кошки продолжал увеличиваться, ее стареющее тельце начало страдать от разных заболеваний, худшим из которых оказалась инфекция мочевого тракта, для лечения которой требовались антибиотики. Чтобы заставить кошку проглотить таблетку, я крепко держал ее в руках, а Марина разжимала ей челюсти и ловким движением забрасывала лекарство в рот. Когда у нашей кошки Манечки началось недержание мочи, на нашем недавно купленном белом ковре стали появляться желтые пятна. Но Марина слишком любила «старушку», чтобы хоть каким-то образом выражать недовольство. Сначала она пыталась выводить желтые пятна всевозможными шампунями, которые рекламировали для подобных случаев, но они оказались не настолько эффективными, как мы того ожидали. Со временем Марина, самоотверженно преданная нашей кошке, наняла рабочих полностью убрать наш новый ковер, поскольку деревянный паркетный пол привести в порядок было значительно легче.

Достигнув почтенного возраста, наша умница кошка умерла в спальне в нашем присутствии. Мы завернули ее тело в тряпицу и похоронили в саду.

Брак, скрепленный на небесах

Когда мы с Мариной поженились в Одессе в 1968 году, это была гражданская светская церемония в одном из ЗАГСов Одессы, за которой последовала скромная вечеринка в кругу семьи. Всего на нашей свадьбе было 25 человек. Столь сравнительно небольшое количество гостей было обратно пропорционально последующей крепости нашего брака.

В 1982 году, когда я стал партнером в частной педиатрической клинике, мы купили дом недалеко от места работы и скоро стали прихожанами консервативной еврейской синагоги, к которой мы быстро приобщились. Одним из мероприятий, которые ежегодно устраивались в синагоге, было мероприятие Калла в штате Висконсине, при котором желающие члены конгрегации выезжали за город в комплекс зданий, приспособленный для проведения различных религиозных мероприятий. Во время пребывания там члены конгрегации посвящали время религиозному содержанию Субботы. Несколькими неделями ранее назначенного срока, во время религиозной службы конгрегации раввин попросил участников богослужения предложить ему идеи для проведения предстоящей Каллы.

Вернувшись из синагоги домой, во время ужина Марина сказала, что у нее есть великолепная идея для темы предстоящей Каллы.

Я попросил её объяснить мне, что она имеет в виду.

– Понимаешь, Вовка, в Советском Союзе, где мы не имели никакого представления о религии, наш брак, который мы зарегистрировали в ЗАГСе, был светским, гражданским. Я предлагаю, чтобы мы заключили религиозный брак во время предстоящий Каллы. Это было бы здорово! Что, поддерживаешь меня, мой муженек?

Как можно было возражать против такой великолепной идеи? Я согласился не колеблясь, и на следующий же день мы рассказали раввину об идее Марины. Раввин воспринял предложение с большим энтузиазмом. По его просьбе добровольцы синагоги приступили к сбору атрибутов, необходимых для предстоящей брачной церемонии.

Через две недели около 50 членов конгрегации в пятницу рано утром явились в Центр Перельмана в Wisconsin Dells. Вечером, после заката солнца, официально начался день отдохновения, суббота, и все участники церемонии собрались в клубе Центра. Когда пришло время для заключения религиозного брака раввин пригласил Марину и меня на биму – возвышение, где обычно находится специальный стол для публичного чтения свитка Торы во время богослужения.

Затем к нам присоединились наш сын, мой брат с женой и 4 приглашенных нами члена конгрегации. Наконец-то для Марины и меня, вдобавок к предыдущим 11 годам светского союза наступило время воссоединиться религиозным браком. Согласно религиозной традиции, религиозный брак гарантирует, что души жениха и невесты найдут друг друга и воссоединятся на небесах.

В начале брачной церемонии раввин пригласил нас, жениха и невесту, встать под хуппу, переносной балдахин, покоившийся на 4 шестах, под которым еврейская пара стоит во время церемонии своего бракосочетания. Для балдахина использовали таллит, иудейское молитвенное облачение, которое представляет собой прямоугольное белое шерстяное полотнище с повязанными специальным образом кистями, в которое облачаются евреи во время утренней молитвы. Ритуальные кисти (цицит) на молитвенном покрывале держат над головами новобрачных как напоминание о заповедях (мицвот). Еще они считаются талисманом против злых духов. Шесты хуппы держали мой брат, его жена и двое наших друзей по синагоге. Потом, как с незапамятных времен, согласно традиции, моя невеста, моя новообретенная невеста-жена, семь раз обошла вокруг меня, жениха, в соответствии со словами Иеремии 31:22 «Да будет женщина окружать мужчину».

После того как мы обменялись кольцами, которые к тому времени мы проносили благополучно целых 11 лет, наступил кульминационный момент церемонии, когда, под аплодисменты присутствующих, я разбил ногой стакан, завернутый в салфетку. Этот ритуал символизирует разрушение иудейского храма в Иерусалиме и полную завершенность брачного завета. Гости кричали Мазел тов! Мазел тов! что означает Счастья! или Удачи! В заключение нас поздравил наш раввин. Под гром аплодисментов мы сошли с помоста, теперь уже полноправные муж и жена, благословенные законами иудейской религии.

– Теперь уж Бог точно на нашей стороне, – сообщила мне моя возлюбленная жена с сияющей улыбкой.

Беда с матерью

Мы жили счастливо, спокойно и предсказуемо. У нас была хорошая работа и добрые друзья, сын хорошо учился, и Фортуна нам улыбалась. Америка открыла перед нами возможности, о которых мы и мечтать не могли. Наше матримониальное счастье было совершенным, мы умели любить друг друга, а это тоже искусство, и жили в мире и согласии.

Но, как известно, ничто не вечно под луной. Как-то осенью 1985 года невероятно смущаясь, моя мама призналась мне, что обнаружила какое-то затвердение в самом нижнем отделе желудочно-кишечного тракта. Она заметила его уже какое-то время назад, но ей было стыдно сказать мне, ее сыну, об этом зловещем открытии. На следующий же день мы с ней пошли к моему хорошо знакомому хирургу. Сидя в приемной, пока доктор осматривал мою маму, я очень нервничал. Через четверть часа дверь кабинета отворилась, и на пороге показался хирург с напряженным выражением лица. То, что он сказал, болью обожгло мое сердце: у моей матери был запущенный рак, наиболее вероятно уже с метастазами. Рак было зловещим словом в нашей семье. 17 лет назад от рака печени умер отец, а сейчас пришел черед матери стать жертвой зловещего заболевания.

Через 3 дня диагноз хирурга был подтвержден онкологом, а ещё через 2 недели – результатом биопсии. Для первичной химиотерапии мою маму госпитализировали в больницу. Когда во время утренних обходов моих пациентов я встречал в больнице ее лечащего врача-онколога, он улыбался мне широкой дружеской улыбкой, которая должна была выражать его оптимизм по поводу судьбы моей матери

– Не беспокойтесь, с вашей матерью все будет хорошо. Мы делаем все, что в наших силах, чтобы помочь ей, – не раз уверял он меня. – На прошлой неделе я читал статью об опухолях такого же типа, что у нее. Мы лечим ее в соответствии с последними рекомендациями, и я думаю, что мы сможем достичь положительных результатов, подобных тем, которые добились авторы статьи.

Моя мама перенесла химиотерапию на удивление хорошо. После двух месяцев этого лечения ее стали лечить радиотерапией амбулаторно в больнице, расположенной неподалеку от нашего дома. Вначале мать была достаточно сильна, чтобы ходить туда пешком, но потом у нее на это не хватало сил. После первого курса лечения ее врач назначил дополнительное лечение, на этот раз в университетской больнице. Добираться туда нужно было на машине, и в течение следующих 6 недель мы с Мариной по очереди возили ее туда на лечение.

Месяц спустя, в подвальном помещении больницы ко мне подошёл врач-радиолог, наблюдавшей за её лечением. Приятный человек средних лет с располагающей улыбкой, он первым заговорил со мной о болезни моей матери. Помня об изречении, что врач не всегда может помочь пациенту, но после визита к врачу пациент должен чувствовать себя лучше, я надеялся, что он сейчас скажет мне что-то обнадеживающее о состоянии здоровья моей матери. С милой улыбкой этот сын Гиппократа, который на вид был воплощением дружелюбия, уверенно заявил мне, что, хоть моя мать и выглядит крепкой, жить ей осталось не более месяца или двух. К счастью, несмотря на его безответственный прогноз, о котором его никто не просил, моя мама прожила еще целых полгода.

От многих друзей и знакомых я был наслышан, что в сфере онкологии безответственные заявления подобного рода не редкость. Принято считать, что врач должен поддерживать веру в лучшее будущее у своих пациентов и их семей, но на деле это не всегда происходит. Зачастую то, что врачи говорят о состоянии здоровья пациента его родственникам и близким, зависит главным образом от личности доктора. Есть врачи очень осторожные в своих высказываниях, а есть те, которые без зазрения совести «рубят правду-матку» в лицо пациенту и его семье, даже если эта так называемая «правда» может быть ошибкой и выводы были сделаны слишком рано. За время своей педиатрической практики я не раз наблюдал, как сломя голову некоторые медицинские студенты бежали в палату, чтобы сообщить плохую новость семье больного. Кто знает, может они подсознательно желали наблюдать реакцию страха на лицах тех, кому они сообщали дурную весть, при этом чувствуя себя «могущественнее» в этом мире, коль их слова могли производить такую драматическую реакцию на людей, которых они, кстати, могли совсем не знать.

Несмотря на то, что после окончания курса химиотерапии и облучения онколог матери стал менее оптимистичен, чем когда он видел ее в первый раз, он продолжал уверять ее и меня, что дальнейшие перспективы лечения оптимистичны.

Несмотря на довольно интенсивное лечение, которое получила моя мама, ее раковая опухоль продолжала свое «триумфальное шествие» по ее организму. Вскоре метастазы стали распространяться на ее внутренние органы. Состояние матери ухудшалось, и нам пришлось арендовать для дома больничную койку со всем необходимым оборудованием. Чтобы справится с болями, ей выписали раствор морфина, который мы давали ей столовой ложкой из бутылки. Прошло немного времени, и метастазы создали непроходимость для нижнего отдела кишечника. Это осложнение потребовало хирургического вмешательства в стационаре. Через два дня мать выписали с илеостомией, разновидностью остомии, когда на брюшной стенке создается отверстие, через которое содержимое кишечника может выводиться наружу из тонкого кишечника. При выписке нас снабдили всеми необходимыми материалами для ухода за илеостомией. Впоследствии, из-за моей профессиональной занятости, Марина, как преданная дочь своей матери, взяла на себя не совсем приятную процедуру по уходу за илеостомией. И это была та же Марина, которая, чтобы помочь моей матери и чтобы не будить меня, выжатого, как лимон, после тяжёлого рабочего дня, бежала среди ночи со второго этажа на первый, чтобы проделать там необходимые медицинские процедуры.

Моя мать умерла через 9 месяцев после того, как ей диагностировали рак. Непосредственной причиной смерти было кровотечение из бедренной артерии, вызванное метастазами. Она умерла в окружении любящей семьи, без боли и мучений.

Так уж устроен этот непонятный мир: приходит время, когда дорогие нам люди покидают этот мир, а те, кто остался в живых, обязаны продолжать жить и помогать себе и другим.

Спорт и другие развлечения

Марина была здоровой и выносливой женщиной. Это она особенно доказала в последний период своей жизни тем, как она мужественно переносила интенсивную терапию с ее многочисленными курсами химиотерапии. Она никогда не занималась организованным спортом, но любила долгие прогулки и регулярно посещала танцевальную студию. Зимой 1989 года, когда ей было 46 лет, возвращаясь с работы, она поскользнулась и надорвала ахиллово сухожилие. Ее лечащий хирург посоветовал ей ходить в специальной ортопедической обуви на высоком каблуке. Марина был усердным пациентом и отнеслась к совету серьезно: почти каждый день, вернувшись с работы, она гуляла час и более по прилежащим к нашему дому улицам. Ее забота о здоровье принесла плоды, и через год она смогла возвратиться на занятия в танцевальную студию. Я был слишком занят на работе, чтобы присоединиться к ней. Марина ходила в танцкласс много лет до тех пор, пока не стала получать лечение по поводу рака груди.

В дни отдыха Марина гуляла со мной в многочисленных парках и лесных заповедниках пригородов Чикаго, куда мы добирались на нашей машине. Паттерн наших прогулок был неизменен. В самом начале прогулки Марина, в соответствии со своей энергичной натурой, обгоняла меня на несколько метров вперед, время от времени останавливаясь, чтобы подождать меня. Какое-то время мы шли вместе, пока она не уставала, и в конце прогулки я всегда шел быстрее, чем она.

Также Марина любила подводный спорт, или scuba diving. Мы научились нырять на Каймановых островах, куда в 1981 году ездили с нашим сыном Сашей. В витрине одного из магазинов на побережье мы увидели объявление о том, что опытный инструктор дает уроки ныряния с аквалангом. Более того, в рекламе обещали, что после окончания курсов участникам выдадут настоящие международные сертификаты. Марина и Саша не принадлежали к робкому десятку и с радостью поддержали мое предложение записаться на курсы. Кроме нас там обучались еще три пары. У нас был замечательный инструктор. Он следил за нами, как наседка за цыплятами, и обучал необходимым навыкам безопасного ныряния. Пару раз инструктор заявлял, что Марина была его лучшей ученицей. Наши групповые уроки были продуктивными, и уже на четвертый день наша группа ныряла у ближайшего рифа, красота которого была неописуемой. Мы делали под водой множество фотографий, чтобы потом поделиться ими с нашими друзьями.

С тех пор мы не раз занимались подводным нырянием во время многих поездок в Мексику и на Карибские острова. В 1986 году вместе с нашим 19-летним сыном мы отдыхали в Козумель, в Мексике. На третий день после приезда мы решили поехать нырять с группой туристов. Большая лодка, оснащенная необходимым оборудованием, доставила нас на риф, расположенный далеко от берега. Нас было 12 человек, включая инструктора и двух лодочников. Среди других в группе была очаровательная молодая американка, к которой наш инструктор был явно неравнодушен. Голубки не переставали ворковать ни на минуту. К тому времени я знал, что scuba инструкторы в Мексике были далеко не столь внимательны к безопасности туристов, как, например, в США или на Каймановых островах. Главной причиной, почему большинство туристов об этом не знали, была проблема с информацией. На курортах в Мексике местные газеты в основном доступны на испанском языке, отчего туристы не могут знать о трагических случаях, происходящих у них под носом. В результате посетители мексиканских мест отдыха не информированы о ни о несчастных случаях на воде, ни о пищевых отравлениях и случаях преступности. В отличие от Мексики, в США, для примера, новости легко доступны, и туристы могут делать соответствующие полезные выводы. Количество трагических случаев в стране с недостатком информации может быть довольно большим, но туристы не знают, какова ситуация с несчастными случаями там, где они временно проживают, и по незнанию могут столкнуться с серьезными проблемами.

За 10 минут до погружения инструктор призвал всех приготовиться. Мне с самого начала поездки было ясно, что он не относится серьезно к его непосредственным обязанностям. Перед погружением он дал группе краткие инструкции, и, оставив лодочников на борту, нырнул последним. Под водой инструктор собрал всю группу и жестами пригласил всех следовать за ним. К сожалению, после этого все свое внимание он сосредоточил на красотке американке, опекая ее так, будто она была единственным членом группы, за которого он нес ответственность. Лишившись руководства инструктора, каждый участник группы занимался тем, чем хотел. В основном группа любовалась красотой кораллового рифа со всеми его водорослями и тропическими разноцветными рыбками. Марина с Сашей были рядом со мной, как и все, восхищаясь коралловым рифом. Прошло целых 10 минут, пока до меня дошло, что у меня происходит что-то неладное с регулятором, куда поступает воздух из баллона. Не желая беспокоить Марину и Сашу, я в течение 3–4 минут пытался сам безуспешно исправить прибор. С каждой минутой дышать мне становилось все труднее. Марина и Саша быстро поняли, что со мной происходит и теперь мы уже все вместе пытались исправить регулятор. Тем временем нашего инструктора, увлеченного юной американкой, нигде не было видно.

Видя, что все попытки устранить проблему были тщетными, я собирался подняться на поверхность, когда Марина тронула меня за плечо и, быстро сняв свой регулятор с лица, предложила его мне. На такой вариант я совершенно не рассчитывал и решительно отказался от него. Затем я показал Марине с Сашей жестом, что я поднимаюсь на поверхность. Они поняли и последовали за мной. Когда я вынырнул и вынул изо рта регулятор, то понял, насколько в тот день море было неспокойным. Волны захлестывали меня, не давая нормально дышать. Марина с сыном пытались мне как-то помочь, но волны, непрерывно захлестывая меня, прерывали дыхание.

Жадно глотая воздух, в перерывах между очередной волной я оглядывался по сторонам, чтобы найти лодку, которая доставила нас на риф. Прошли две долгие минуты, пока я заметил ее. Она качалась на волнах метрах в ста от меня. Проносящиеся волны заглушали мои крики о помощи. Чтобы привлечь внимание лодочников, которые увлеченно болтали о чем-то на борту, я стал махать руками. Наконец, один из них заметил меня. По какой-то причине лодочник, первейшей обязанностью которого была безопасность ныряльщиков, увидел в моем поведении что-то забавное и, смеясь, желая обратить внимание друга, стал указывать на меня пальцем. Когда до него, наконец, дошло, что со мной происходит, лодочники завели мотор и, приблизившись к нам, помогли вылезти из воды сначала мне, а потом Марине и Саше.

Каждый раз, вспоминая этот эпизод, мне трудно забыть, как глубоко под водой Марина, не задумываясь ни на секунду, сняла свой регулятор и самоотверженно предложила его мне. С тех самых пор, как мы поженились, я никогда не переставал удивляться, как – не задумываясь – она бросалась на помощь не только ко мне, но практически ко всем, кто находился в беде. После описанного эпизода я попытался поблагодарить ее, но в ответ она чуть ли не возмущённо пожала плечами так, словно ничего не случилось, и ничего не ответила. Я не сдавался и продолжал расточать ей похвалы, что вызвало её недовольство и закончилось тем, что она попросила меня «заткнуться». За 56 лет, прожитых мною с этой прямой, как стрела, женщиной, она никогда и ни при каких обстоятельствах не напрашивалась на похвалы. Они ей были не нужны.

Хотя мы с Мариной любили все делать вместе, существовала деятельность, которую Марина не могла разделить со мной: это был мой любимый вид спорта, езда на велосипеде. Я катался на велосипеде с детства, тогда как Марина, уроженка большого города, вообще никогда не садилась на велосипед. Поэтому, не умея кататься, она оставалась дома и занималась своими делами, когда я отправлялся на очередную велосипедную прогулку.

Однажды, когда я вернулся с такой затянувшейся на целый день прогулки, Марина, подобно рассказчику, который в знаменитом романе Никоса Казанцакиса просит Зорбу научить его танцевать, попросила и меня научить ее, но не танцевать, а кататься на велосипеде.

– Ты с ума сошла, Марина, зачем тебе ездить на велосипеде? Извини, что я напоминаю тебе, но в следующем году тебе стукнет 40, – сказал я, не скрывая своего удивления.

– Все очень просто, – невозмутимо ответила она. – Я считаю несправедливым то, что я остаюсь одна, пока ты ездишь на эти свои прогулки. Я знаю, что ты любишь кататься на велосипеде, и ни в коем случае не хочу лишать тебя этого удовольствия. Значит, единственная для нас возможность проводить больше времени вместе, это мне научиться кататься на велосипеде. И, к твоему сведению, я еще достаточно молода, чтобы освоить это дело. Имей в виду, что в 40 лет люди только начинают жить, мой дорогой.

Я всегда верил в то, что любовь – это дорога в двух направлениях: чтобы заслужить любовь, оба супруга должны пытаться внести равный вклад в их отношения. Желание моей жены научиться кататься на велосипеде наполнило меня гордостью за то, что есть в этом мире женщина, и это моя жена, которая ценит меня так высоко, что готова учиться новой, довольно сложной сноровке только для того, чтобы побыть подольше со мной.

Летом 1982 года, когда Марина начала учиться ездить на велосипеде, ей было тридцать девять с половиной. Почти каждый день мы проводили час или более на парковке недалеко от нашего дома. Как и следовало ожидать, Марине было очень непросто научиться держать равновесие, но она не сдавалась. С невероятным терпением раз за разом она повторяла свои попытки, но всякий раз теряла баланс и иногда падала, до тех пор, пока не настал незабываемый момент, когда она смогла покорить «упрямый велосипед» и довольно уверенно проехала достаточное расстояние. Совершенства она так никогда и не достигла. Например, чтобы легче держать равновесие, седло ее располагалось ниже того уровня, чем это соответствовало ее росту, и каждый раз на крутом повороте она вставала с седла велосипеда и пересаживалась за поворотом. Но главное было достигнуто: она научилась ездить со мной на большие расстояния. Так мне удалось познать ещё один вид счастья: это когда твой лучший друг едет на велосипеде рядом с тобой.

В 1984 году мы с Мариной решили отправиться в довольно далекое, почти 300 миль, путешествие. Это было до триумфального распространения сервиса GPS, поэтому мы пользовались картой велосипедных дорог. После долгих размышлений мы решили, что самым удобным маршрутом для нас будет поездка в Чикаго из города Ла Кросс на реке Миссисипи в западном Висконсине. Специально для этого путешествия мы купили два новеньких велосипеда Мията со всем необходимым оснащением. Взяв с собой самый минимум, мы отправили велосипеды поездом, тем же, в котором ехали в Ла Кросс сами. В город мы приехали вечером, и, забрав велосипеды, поехали на них в заранее зарезервированную гостиницу. С разрешения администрации мы оставили велосипеды в номере и отправились в ближайший ресторан поужинать. Остаток вечера мы провели в приготовлениях к завтрашней поездке.

На следующий день рано утром мы отправились в путь. Из Ла Кросса мы поехали по велосипедной дороге, которая когда-то была узкоколейной железной дорогой, в Sparta, потом Elroy, проехали New Glarus, Souk-city, Mount Choreb и Rockford. Марина, сильная и энергичная, была в отличной физической форме и пожаловалась на усталость только один раз, в последний день путешествия. Это случилось, когда из Рокфорда, где мы встретили старых друзей, мы возвращались в Чикаго. После того, как мы хорошо выспались и плотно позавтракали в Рокфорде, хозяин дома подвез нас миль 20 на машине в сторону Чикаго. Остальные 67 миль мы проехали на велосипеде. Это расстояние было вполне приемлемо для Марины, и все было хорошо, пока мы не приехали в Ломбард, пригород Чикаго. В этой почти последней точке нашего путешествия Марина «взбунтовалась» и – что совсем было нетипично для нее – даже расплакалась. Нет, ее испугало не расстояние до дома, а огромное количество машин на дорогах, из-за чего она боялась попасть в аварию. Отправив Марину на такси, я покатил домой на велосипеде. В последующем Марина и я гордились нашим спортивным достижением и часто рассматривали фотографии, сделанные во время поездки. Моя подруга жизни была в расцвете жизни. Всего четыре месяца назад она научилась кататься на велосипеде, и теперь смогла проделать такой долгий путь. Не считая 2–3 падений, поездка прошла более чем успешно.

В 1989 мы с Мариной предприняли велосипедную поездку в штат Висконсин. Погрузив наши велосипеды Мията на SUV Blaser, через три с половиной часа мы были в гостинице в городе Waupaca, в районе Chain o'Lakes в нашем любимом штате Wisconsin. Следующие несколько дней мы катались на отличных велосипедных дорожках в округе. Один день нашего отпуска, во времена, когда мобильных телефонов еще не было, мы провели в Hartmann Creek парке, спокойном, колоритном и дружелюбном месте. День уже клонился к закату, и мы решили вернуться в отель. Сверившись с картой, вместо того, чтобы, как всегда, ехать вместе, я предложил разнообразить рутину. Мы решили, что Марина поедет кратчайшим путем, а я, поскольку я езжу быстрее, поеду дальним путём, и потом мы обменяемся впечатлениями. Дорога, по которой я поехал, неожиданно оказалась такой красивой, что, восхищаясь красивыми видами, я несколько раз останавливался, чтобы сфотографировать увиденное. Я рассчитал, что, если я буду быстро ехать к выходу из парка, я успею выехать еще до условленного с Мариной времени. Закончив с последним снимком, я уселся на велосипед, и, полный сил и энергии, поехал к месту нашей встречи. Прошло 20 минут, и я заметил, что меня догоняет служебная машина. Поравнявшись со мной, машина резко остановилась, дверь распахнулась и из машины выпрыгнула моя жена. За ней следовали два улыбающихся лесничих парка. В отличие от них, Марина утирала слезы с распухшего от рыданий бледного лица.

– Да как ты можешь такое делать? – закричала она на меня, – я все ждала и ждала, а тебя не было. Ты вообще думаешь обо мне и о времени? Я так волновалась! Мне не оставалось ничего другого, как попросить этих людей помочь мне найти тебя!

Пока я извинялся, пытаясь объяснить Марине, что задержался всего на несколько минут, один из лесничих – ему было лет за сорок – подошел к нам.

– Да вы только посмотрите на эту пару, – сказал он, улыбаясь. – Муж опоздал всего на 10 минут, а его бедная женушка уже бьется в истерике. Хотел бы я, чтобы моя жёнушка так же волновалась обо мне, – продолжал он, – но, я уверен, она даже не заметит, если я опоздаю хоть на несколько часов. Видел бы ты свою жену, парень, когда она просила нас найти тебя. Она вся дрожала от страха. Я так скажу тебе, приятель, тебе здорово повезло, что твоя жена о тебе так заботится. Лесничему не надо было мне этого и напоминать. Действительно, кем мне быть, как не счастливчиком, если у меня была такая заботливая жена.

Марина всегда заботилась о своих близких, включая животных. Однажды, через два года после нашей велосипедной прогулки в Waupaca, Wisconsin, наша любимая кошка Маня, или Манечка, пропала на целых четыре дня. Мы очень беспокоились о нашей любимице, но найти ее нигде не могли. В конце концов Марина в тщетных поисках кошки пошла искать ее в близлежащие переулки, где она громко звала ее по имени. Наконец, после часа поисков, она увидела кошку, вроде похожую на Маню. Подойдя ближе, она обрадовалась: да, это была наша кошка, но вся в ранах и пятнах крови после уличной драки. Увидев Марину, киса жалобно замяукала и не сопротивлялась, когда хозяйка взяла ее на руки и побежала с ней домой. Через час, тщательно помыв кошку, Марина вышла во двор вынести ведро грязной воды. Поднимаясь по ступенькам крыльца, Марина внезапно почувствовала острую боль в правой лодыжке, что заставило ее присесть, чтобы переждать боль. Двигаться она смогла только через полчаса. Придя домой, она сразу же позвонила мне и попросила прийти. Когда я пришел, боль в ноге все еще не утихла. Мы поехали в ER, где диагностировали разрыв ахиллова сухожилия. На следующий день этот диагноз подтвердил хирург-ортопед. Среди прочего этот доктор рекомендовал ей как можно больше ходить и носить обувь на среднем каблуке, чтобы уменьшить нагрузку на мышцы щиколотки. С тех пор доблестный воин Марина и в дождь, и в стужу совершала долгие прогулки в соответствии с рекомендациями врача. Ее усилия не пропали даром, и через пару месяцев у этой мотивированной пациентки сухожилие благополучно срослось и зажило. Ортопед поздравил Марину со счастливым исцелением. Мускулы ее ноги стали достаточно сильными, чтобы она могла ходить без особых проблем.

Вазомоторные приливы

Молодость оставалась позади, но, не считая тяжелых приливов, являющихся одним из симптомов менопаузы или климакса, Марина была вполне здоровой женщиной. Приливы принадлежат к вазомоторным симптомам, и в основном появляются у женщин во время менопаузы. Они вызывают внезапное неприятное жжение в груди, на лице и в голове и сопровождаются покраснением лица, потением, а иногда ознобом. Лечить приливы может быть тяжело. Связанные с менопаузой приливы и ночная потливость могут длиться многие годы. Лекарства, которые продаются без рецепта, помогают далеко не всегда.

У Марины приливы, связанные с климаксом, начались, когда ей было около 50 лет. Изначально они были терпимыми и не требовали специального лечения. Она безуспешно принимала различные препараты, которые она покупала в аптеках, но со временем, как это происходит в большом количестве случаев, частота и интенсивность эпизодов приливов стали невыносимыми и стали серьезно отравлять ей жизнь. Вскоре у Марины не было другого выбора, как принимать эстроген. Лечение с помощью эстрогена, которого не хватает в организме женщины во время климакса, самое эффективное средство для борьбы с приливами.

Эстроген – это женский половой гормон, который вырабатывают яичники. Препараты с эстрогеном действуют, как волшебная палочка, и эффективно помогают женщине вернуться к нормальному образу жизни. К несчастью, за все в нашей жизни нужно платить. В случае с терапией гормонального замещения пациентке угрожает предрасположенность к раку матки и груди. Учитывая все за и против, другими словами, учитывая соотношение пользы и вреда, медицинская практика однозначно предлагает использовать эстроген только в случае тяжелейших приливов, от которых и страдала Марина. Она делала все возможное, чтобы не принимать эстроген, перепробовала все виды альтернативной медицины, но безуспешно, так что оставалось только гормональное лечение.

В 1995 году мы с Мариной поехали во Флориду, где остановились в Hollywood Beach отеле. Как-то, когда мы пошли в один из ближайших парков купаться и загорать, Марина, у которой приливы теперь случались уже почти каждый час, очень сильно побледнела и совсем обессилила.

– Врач ты, в конце концов, или нет? – обратилась она ко мне насмешливо. – Сделай же что-нибудь, Вовка.

С телефонной будки на пляже я позвонил своему хорошему другу-гинекологу. Не колеблясь, он сказал, что моей жене необходимо лечение препаратами, содержащими эстроген. Он позвонил в местную аптеку, и в тот же день Марина стал принимать прописанное лекарство. Было просто поразительно, как на глазах состояние Марины стало нормальным. Эстроген действовал, как чудо. Восхищаясь его эффективностью, мы прекрасно понимали потенциальный риск его применения. С тех пор Марина регулярно принимала гормональные препараты. Мы прочитали очень много литературы по альтернативной медицине и перепробовали много разных методов, которые обещали помочь с приливами. Позже время от времени Марина пыталась справиться со своим недугом, не прибегая к эстрогену, но ничего, кроме гормональной терапии, не приносило желаемого эффекта. В конце концов, нам не оставалось ничего другого, как отказаться от всех возможных методов альтернативной медицины и признать, что только эстроген способен избавить Марину от изнурительных симптомов, этого проклятия климактерического периода женщин под названием приливы.

Глава 2

В эпицентре бури

Испытания проводом локализации

Теперь, возвращаясь к событиям того дня, когда Марина сообщила мне, что у нее в левой груди обнаружили опухоль. Через три дня после того, как звонок от радиолога радикально изменил нашу жизнь, мы пошли в больницу, где я работал, для дополнительных процедур.

К тому моменту, когда у Марины во время маммографии продиагностировали опухоль, я уже был на пенсии почти два года. Благодаря этому я мог сопровождать ее на бесконечные визиты к врачам и на всевозможные процедуры. Последующие 13 лет я превратился в ее тень, следуя за нею по пятам по всем мытарствам в мире медицины, вернее, в мире онкологии. С самого начала я понял, насколько важна роль сопровождающего партнера и что наличие этого партнера без сомнения продлевает пациенту жизнь.

Целью нашего прихода в рентгенологическое отделение больницы была процедура, во время которой рентгенолог с помощью флюороскопического контроля подводит так называемый провод локализации к тому месту, где у Марины была обнаружена опухоль. Во время будущей операции по удалению опухоли, благодаря этому проводу, хирургу будет гораздо легче локализовать то место, где он будет удалять опухоль из грудной железы.

Процедуру проводил радиолог лет сорока, приятной внешности, вежливый и дружелюбный. Внешность, однако, бывает обманчива. Понадобилось совсем немного времени, чтобы понять, что, невзирая на большой опыт, этот милый с виду доктор не обладал способностью сочувствовать пациенту, будто он сам не был человеческим существом, у которого, перефразируя Шекспира, «если уколоть его тело [то в результате, оттуда]… польется кровь». Будучи представителем гуманной профессии, по какой-то известной только ему причине он решил, что процедуру внедрения глубоко в грудь провода локализации можно проводить без местной анестезии.

Марина села на стул, приготовившись к манипуляции. Я стоял рядом, наблюдая за действиями врача. Он заполнил большой шприц раствором и уже был готов ввести в ткань груди длинную иглу, внутри которой находился провод локализации. Не веря своим глазам, я спросил, будет ли он делать местную анестезию перед введением длинной иглы в живой орган тела.

– Да не стоит волноваться, коллега. Я это сделаю быстро и практически безболезненно, так что анестезии не требуется. Зачем волноваться? – заверил меня радиолог с самодовольной улыбкой.

Он почти полностью ввел иглу с проводом внутри глубоко в ткань грудной железы, но тут случилось именно то, чего я так боялся. Обморок. Внезапно Марина побледнела и стала сползать со стула, и, если бы я не подхватил ее, она упала бы на пол. К этому моменту она была без сознания и не отвечала на обращения к ней.

При этом самодовольный радиолог, не признавая своей вины и, тем более, не испытывая никаких угрызений совести, сидел на своем стуле, как будто ничего не произошло, пока мы с двумя медсестрами, присутствующими во время процедуры, подняли Марину с пола и уложили на кушетку. Вскоре обморок прошел, и Марина пришла в себя. Все еще очень бледная, с помощью медсестры и меня она снова села на стул перед флюороскопическим устройством. Без каких-либо извинений или сожалений на этот раз радиолог ввел анестетик, и процедура прошла благополучно.

Хотя радиолог всячески пытался уверить меня, что впервые его пациент теряет сознание во время процедуры за все время его практики, я ему не верил. Позже от других пациентов, прошедших ту же процедуру, я узнал, что радиолог Марины, который не желал тратить время на местное обезболивание пациента, не был исключением в его бесчувственном отношении к тому, что он делает. Если медицина считается гуманной профессией, то врач обязан относиться с уважением к свойственной живому человеку способности реагировать на внешние факторы. Без сомнения, любой врач никогда бы не воздержался от обезболивания близкого ему человека во время подобной процедуры.

Моя сфера профессиональной деятельности была далека от онкологии, и у меня были только общие представления о диагностических возможностях маммографии. Подобно большинству людей, я полагал, что маммография – это надежный диагностический тест, но позже я выяснил, насколько далек я был от истины. На самом деле, маммография – это не более чем скрининг тест (Screening Test), простой диагностический тест, который применяется для исследования большого количества лиц с целью выявления тех, у кого существует высокая вероятность наличия какого-либо заболевания, то есть это тест на отсев. Для идентификации неоплазмы значительно надежней, хотя и дороже ультразвуковое и МРТ исследования. Маммография является самой распространенной формой диагностики, тогда как ультразвуковое исследование и МРТ сканирование используются только при специальных показаниях.

Начиная с 50 лет Марина делала маммографию каждый год, и у нее не находили никаких патологий. Только на ее нынешней маммографии было выявлено онкологическое образование, как мы узнали неделями позже, величины 4–4,5 см в длину. Потом я узнал от онкологов, что это означало, что радиологи пропускали наличие этой злокачественной опухоли при чтении снимков маммографии, по крайней мере, два или даже три предыдущих года. Статистика подтверждает, что, чем менее опытен радиолог, который читает пленки маммографии, тем больше шанс, что он прочтет их неправильно. Неточность чтения маммограмм – факт, настолько распространенный, что это защищает радиологов от наказания за небрежность при установлении диагноза. Столь сравнительно крупный размер опухоли Марины на момент её диагностирования свидетельствовал о том, что она существовала уже как минимум два года, а следовательно, таила в себе большой риск наличия метастазов.

На следующий день Марину обследовал доктор Келлер, один из ведущих хирургов в близлежащей Объединенной больнице. Я хорошо знал, что хотя этого доктора уважали за его профессиональные качества, его умение ладить с людьми оставляло желать лучшего. Однако Марина и я решили вместо того, чтобы концентрироваться на его недостатках, скорее воспользоваться его профессиональной компетентностью.

Лампэктомия

Обследовав Марину, доктор Келлер посоветовал сделать ей лампэктомию, операцию, во время которой он удалит только пораженные опухолью ткани из грудной железы. Поскольку при лампэктомии удаляется только часть тканей, большая часть грудной железы при этом остается нетронутой.

На следующий день в амбулаторных условиях доктор Келлер, воспользовавшись проводом локализации, ранее введенным радиологом, удалил из грудной железы ткани, пораженные раком. Образцы удаленной ткани отправили в лабораторию на гистологическое исследование. Для получения результата гистологического исследования требуется 10 или больше дней. Если результаты указывают на то, что ткани, граничившие с удаленной опухолью, не злокачественные, а «негативные», это означает, что ткани, пораженные раковым процессом, были удалены полностью и дальнейшее хирургическое вмешательство не требуется.

К доктору Роту, ведущему онкологу Объединенной больницы Марина пошла со мной ещё до того, как были готовы результаты гистологических исследований. Частный офис доктора Рота находился недалеко от корпуса Объединенной больницы, где Марине делали лампэктомию. Когда мы зашли в приемную доктора Рота, одна из его секретарш протянула Марине бланки, которые надо было заполнить. По установившейся привычке Марина протянула бланки мне. Я знал, что, если спрошу ее, почему это должен делать я, она ответит, что я врач, и управляюсь с такими анкетами лучше, чем она. Вдобавок с кокетливой улыбкой она к этому могла добавить, что ей лень выполнять такую нудную работу. Заполнив бланки, я посмотрел по сторонам и удивился, заметив, что эта приемная выглядела совсем не так, как можно было ожидать у успешного врача: везде пыль, стулья старые и расшатанные, а все картины на стенах без исключения висели криво. Мне было непонятно, как у ведущего онколога больницы может быть такой беспорядок в офисе.

Через 20 минут медсестра пригласила нас в кабинет. Мы оба очень нервничали. Кабинет со старомодной мебелью и грязным полом выглядел не лучше приемной. Медсестра, которая была почему-то без формы, сняла основные показатели состояния организма Марины и, дав ей бумажный халат, попросила раздеться. Вскоре доктор Рот, полный величайшего достоинства, вошел в кабинет. Видно, знание того, что от него зависят судьбы людей, высоко поднимало его в собственных глазах.

Существовала какая-то странная «гармония» между беспорядком в офисе и тем общим впечатлением, которое производил наш онколог: он говорил короткими скупыми фразами и откровенно делал усилия не смотреть в глаза его пациентке. Несмотря на то, что в больнице с этим доктором мы виделись почти каждый день, мне до сегодняшнего визита казалось, что осознание собственной важности не позволяло доктору Роту признавать мое существование. По его поведению можно было легко сообразить, что у него полностью отсутствует чувство сострадания к пациентам. Не принимая во внимание, что перед ним находится пациентка, которая всего лишь несколько дней назад узнала о вероятном наличии у нее заболевания, которое может скоро унести её жизнь, доктор Рот сухо задавал Марине вопросы. После последнего ответа он молча, не произнося ни слова, приступил к осмотру. В процессе осмотра я пытался было сообщить ему какую-то важную информацию, но он посмотрел на меня таким ледяным взглядом, что я запнулся.

Осмотр закончился, и наступило время, когда врач подводит итоги визита.

– Перед тем, как вы пришли, я говорил о вашем случае с хирургом, – сказал он. – Доктор Келлер считает, что ваша опухоль больше, чем он предполагал ранее. Короче говоря, если результат гистологического исследования покажет, что края удаленных во время операции тканей вовлечены в раковый процесс, вам потребуется дальнейшее удаление пораженных тканей, то есть нужна будет еще одна операция, – сказал он. – Хорошо, что грудь у вас таких, я бы сказал, солидных размеров. Это поможет хирургу удалить опухоль более эффективно.

Было что-то вульгарное в тоне доктора Рота, когда он так вульгарно характеризовал анатомию Марины, что заставило ее покраснеть и съежиться.

Мы вышли из кабинета под гнетом дурных новостей и подошли к секретаршам, чтобы договориться о следующем визите, но те были слишком заняты веселой болтовней, чтобы уделить нам внимание. Наконец, одна из них заметила нас и дала Марине карточку с информацией о следующем визите. А затем, забыв, что работает в приемной у врача, куда приходят люди, переживающие кризис, не задумываясь о том, что пациент только что услышал грозную новость по поводу своего будущего, она вытащила из ящика стола пригоршню шариковых ручек и протянула их Марине, словно та была ребенком, которому дают конфетки. Судя по символике на ручках, их оставляли представители фармацевтических компаний в качестве рекламы, а так как их скопилось слишком много и нужно было от них как-нибудь избавиться, секретарша не придумала ничего лучшего, как раздавать их пациентам, будто в Марининой ситуации все, что ей было нужно, это шариковые ручки. Мы ушли в прескверном настроении и не сказали друг другу ни слова по дороге домой.

Через 10 дней мы пошли на очередной визит к хирургу, доктору Келлеру. В присущей ему беспристрастной сухой манере он равнодушно известил нас о том, что края пораженных опухолью тканей, удаленных во время лампэктомии, оказались злокачественными, и, следовательно, как мы уже знали после визита к доктору Роту, опухоль оказалась больше, чем доктор Келлер авторитетно предполагал. Теперь Марине предстояло подвергнуться новой операции, радикальной модифицированной мастэктомии, при которой за исключением кожи практически все мягкие ткани левой груди должны быть удалены. Этот вид мастэктомии называют модифицированным, поскольку мускулы груди, которые в прошлом рекомендовали удалять, сейчас оставляют нетронутыми. Кроме этого, он сказал нам, что операция включает обследование лимфоузлов в соответствующей подмышечной области, процедура, которую он мог совершить во время первой операции на одном или двух лимфатических узлах. Присутствие канцерогенных клеток в лимфоузлах во время будущей операции мастэктомии будет главным прогностическим фактором, который определит возможное наличие или отсутствие метастазов из первичного источника.

– Честно говоря, я не думал, что у вас такая большая опухоль, – все так же беспристрастно продолжал доктор Келлер. – Если бы тогда я знал то, что мы знаем теперь, то вместо того, чтобы вводить провод локализации вам нужно было назначить глубинную биопсию опухоли и проверить лимфоузлы.

Глубинная биопсия – это стандартная процедура диагностики рака груди, при которой оператор полой иглой берет образцы ткани из разных мест груди. Потом патолог изучает эти образцы под микроскопом, чтобы определить, содержатся ли в них канцерогенные клетки.

– Но во время нашего первого визита к вам вы говорили, что у меня, по всей вероятности, опухоль больших размеров. Так почему вы не сделали биопсию, когда оперировали меня? – перебила его Марина.

– Тогда невозможно было определить, какой должна быть ваша операция. Каждый случай – уникальный, вы же сами понимаете. Я удаляю злокачественные опухоли груди почти ежедневно, и в вашем случае размер опухоли можно считать пограничным, – ответил доктор Келлер, по-прежнему глядя сквозь нас.

Визит к доктору Келлеру нас нисколько не удовлетворил. К тому времени из разных источников мы знали, что – особенно в области онкологии – качество лечения больного зависит от многих факторов, в том числе от уровня квалификации и опыта хирурга. После того, что произошло, было ясно, что доктором Келлер был далеко не профессионален в ведении пациентов. То, что он не провел глубинную биопсию и не сделал биопсию хоть одного лимфоузла, было непростительным упущением, из-за чего теперь Марине нужна была еще одна операция. Из этого вытекало то, что нам нужно было найти компетентных хирурга и онколога.

Радикальная мастэктомия в университетской больнице

Наша невестка хирург, Александра, не переставала оказывать нам неоценимую помощь в вопросах лечения. Марина поделилась с ней мыслью о том, что ей надо быть под наблюдением и лечением в надежном месте.

Александра полностью согласилась с мнением Марины и в тот же день связалась с коллегами по медицинской резиденции. От них она узнала об опытном хирурге, который специализировался на хирургическом лечении раке груди и работал в одной из университетских больниц в Чикаго.

Спустя 2 дня хирург, доктор Соркин, специализировавшийся на удалении рака груди, осмотрел Марину, и сказал, что для принятия окончательного решения по поводу будущей операции мастэктомии ему необходимо ознакомиться с предыдущими медицинскими записями. Тем временем, на основании собственных наблюдений, он повторно назначил маммографию, ультразвук, и МРТ, но уже не одной, а обеих грудей. Как мы дополнительно узнали от доктора Соркина и впоследствии из медицинской литературы, качество интерпретации результатов маммографии лучше, во-первых, если они интерпретируются радиологами, которые специализируются на чтении маммографий и, во-вторых, при наличии специального радиологического оборудования. К большому сожалению, я понял, что если бы Марина ежегодно делала маммографию в специализированном маммографическом отделении университетской больницы, то вполне вероятно ее диагноз был бы установлен значительно раньше и ее опухоль не успела бы так разрастись. Да, задним умом мы все крепки. Вполне вероятно, что если бы у Марины опухоль продиагностировали раньше, то она все еще была бы сейчас жива. Но прошлого, увы, не вернуть.

Другим фактором, который мог бы повлиять на исход заболевания, могло быть большее внимание к тому, что Марина была еврейкой по происхождению, из чего следовало, что в ее случае надо было быть более осмотрительным при приеме эстрогенных средств. Согласно научным изысканиям, женщины, принадлежащие к еврейской национальности, могут иметь одну из генетических мутаций BRCA, из-за чего от 50 до 80 % из них подвержены риску возможности заболеть раком груди к возрасту 70 лет Если бы можно было повернуть время назад, то, зная об этих двух факторах предрасположенности к раку груди, Марина каждый год делала бы не только маммографию, но и ультразвук, и даже МРТ сканирование. Был еще один спорный вопрос, который вполне оправдал бы такой агрессивный подход к делу: по крайней мер лет за семь до того, как Марине поставили диагноз рак груди, она страдала от хронической анемии средней тяжести. Она консультировалась с несколькими гематологами, но никто не мог определить причину этого, возможно, предупредительного знака. Повернуть колесо Фортуны назад пока ещё никому не удалось.

Мое незнание того, что маммография является ненадежным способом для диагностики рака груди простительно, если принять во внимание, что знания современной медицинской науки слишком обширны, чтобы можно было уследить за всеми деталями в разных областях. По той же причине я был в полном неведении относительно типичного клинического курса рака груди и современных принципов его лечения.

Еще более дурные вести ожидали нас, когда мы пришли на следующий осмотр к доктору Соркину. После тщательных исследований в отделении патологии университетской больницы было установлено, что раковая опухоль Марины состояла не из одного, а двух очагов распространения злокачественного процесса. Но и этого было мало: у нее была более агрессивная долевая, а не канальная форма рака и, критически размышляя, операцию лампэктомию, которую Марине сделали в предыдущей больнице, можно было отнести к категории небрежности врача при лечении больного. Сам доктор Келлер признал во время визита после проделанной им операции, что – post factum – Марине была показана радикальная мастэктомия.

Как это будет случаться много раз и в дальнейшем, моя жена восприняла неблагоприятные новости стоически, без единой жалобы. Она относилась серьезно к своему здоровью, но никогда не была одержима заботой о нем и никогда не теряла надежду на благополучный исход. Надежда и вера никогда не покидали ее, и именно эти два фактора были решающими в ее долгой борьбе за выживание, невзирая на крайне агрессивную природу ее метастатического рака. Пример Марины помог мне утвердиться во мнении, что надежда является наибольшей целительной силой в жизни человека.

В арсенале Марины было еще одно оружие, всегда помогавшее ей справиться с болезнью: она умела блокировать мысли о том, что случится с ней в будущем. Ее разум фокусировался только на проблемах текущего дня.

– Конец всего живого на Земле, включая меня, один и тот же, – сказала она мне однажды. – Так зачем же я буду переживать о том, что меня ожидает, тем более что я делаю максимум того, что от меня требуется в моей ситуации. Моя жизнь была хорошо налажена прежде, и я верю, что так или иначе она будет налажена и завтра. Что бы со мной ни случилось, я сделала все возможное, чтобы прожить как можно дольше.

Позже мы узнали, что доктор Келлер ошибся не только в правильном выборе операции. Специализировавшийся на операциях груди хирург Доктор Соркин поставил нас в известность, что доктор Келлер не обозначил маркером топографическое положение тканей, которые он удалил во время лампэктомии, и следовательно этот опытный ведущий хирург больницы не подчинялся общепринятым стандартам лечения.

Доктор Соркин сказал нам, что немедленно после того, как он закончит с операцией радикальной мастэктомии, Марине предстоит второе вмешательство: на этот раз это будет пластическая операция, которую будет проводить доктор Бельский.

Пластический хирург, доктор Бельский, обследовавший Марину у себя в кабинете за неделю до операции, сказал нам тогда, что его участие в операции будет состоять из двух частей. Первая заключалась в том, чтобы возвратить груди приемлемую форму. Реконструкция груди в этой ситуации может осуществляться двумя способами. Первый, более сложный, когда создается кожный лоскут, содержащий мускульные ткани и кровеносные сосуды, который вживляется в грудь. Второй, значительно проще, когда «кожаный мешок» – результат обширной мастэктомии – он заполнит имплантом, протезом, силиконовым пузырем, наполненным солевым раствором. Марина, не задумываясь, выбрала силиконовый имплант. После установки протеза для устранения косметической асимметрии доктор Бельский собирался произвести хирургическую коррекцию для косметического уменьшения размера здоровой груди.

В день операции

Поскольку операция обещала быть долгой, в назначенный день, рано утром, Марина явилась в приемный покой университетской больницы. Я пожелал ей успеха, мы попрощались, и я отправился в зал ожидания хирургического отделения.

Хорошо организованный зал ожидания обслуживали два волонтера, которые относились к людям с уважением и пониманием. Переживая, каким будет исход операции, я устроился в дальнем углу зала ожидания, тщетно пытаясь вчитаться в книгу, которая была со мной. Прошло уже 4 часа, а операция всё еще не заканчивалась. Вдруг я почувствовал легкое прикосновение к моему плечу. Подняв голову, я увидел дружелюбное лицо мужчины средних лет в кипе, круглой тканевой шапочке, которую носят религиозные евреи.

– Я тут проходил мимо, и увидел, что вы тоже носите кипу, что нечасто случается видеть у меня на работе. Поэтому, как капеллан этой больницы, я решил заговорить с вами. Вы не против? – спросил он меня.

– Наоборот. Ничуть не против. Собственно, я очень благодарен, что вы подошли ко мне, – ответил я. – Я не люблю афишировать свою принадлежность к еврейству и обычно не ношу кипу, но сегодня – и как капеллан, вы поймете почему – я почувствовал, что я должен ее надеть.

– Понимаю, – ответил капеллан с искренним сочувствием. – Кого оперируют?

– Доктор Соркин удаляет большую раковую опухоль из груди моей супруги. Я жду конца операции здесь уже более 4 часов.

– Подождите секундочку, – сказал капеллан и отошел к столу волонтеров.

Вернувшись, он сообщил мне, что операция уже закончилась и Марина находится в послеоперационной палате. Я смогу увидеть ее, когда меня позовут. Потом капеллан взял меня за руку и спросил, не хочу ли я вкратце рассказать ему свою историю. Как можно было описать все, что происходило у меня внутри, в нескольких словах? Когда я отказался, он еще раз выразил мне свои соболезнования и ушел. Эту встречу, которая продлилась не более четверти часа, я потом долго не мог забыть. Кто станет отрицать, что в тяжелой ситуации в тяжелый час человек нуждается в словах поддержки и сострадания!

Вскоре после того, как капеллан ушел, передо мной появился доктор Соркин. Одетый в хирургический халат, он выглядел очень усталым. Мы пожали друг другу руки, и он сел рядом со мной.

– Здравствуйте, доктор Цесис. Только что я закончил оперировать вашу жену, – начал он. – Как я и предполагал, рак распространился по всей левой груди. После мастэктомии доктор Бельский ввел в ее грудь временный силиконовый протез. Потом его заменят на постоянный. Чтобы не было нежелательной асимметрии, я помогал доктору Бельскому уменьшить размер здоровой правой груди. А теперь… неприятная новость, – он помолчал, и, сделав глубокий вдох, продолжал. – Все 25 лимфоузлов в подмышечной области вашей супруги, кроме одного, злокачественные. Это значит, из 4-х стадий рака груди у вашей жены стадия III С. «С» означает, что рак распространился на 10 или более подмышечных лимфоузлов, но, как мы знаем из предыдущего исследования, не на внутренние органы. Я очень сожалею. Из положительного, по крайней мере, могу сказать, что отсутствие метастазов в других органах звучит обещающе.

Как я ни сдерживался, у меня в глазах появились слезы. Для доктора Соркина, хирурга с большим стажем, в моей реакции не было ничего нового. Он видывал реакцию и гораздо похуже.

– У вас есть все основания переживать по поводу таких плохих новостей, – продолжал он тихим усталым голосом, – но не забывайте, что на сегодняшний день в онкологии есть много видов эффективного лечения, которые могут превратить болезнь вашей супруги в хроническую.

С этими словами доктор Соркин, попрощавшись, пошел по своим делам. Вопреки дурным новостям о состоянии Марины, его слова, особенно бесценные слова о том, что рак у нее может стать хроническим, помогли мне восстановить контроль над собой. Если итог операции – не смертный приговор, думал я, и есть вероятность, что болезнь может перейти в хроническую, значит не все еще потеряно. Слабая искорка надежды разгоралась в моем сердце все ярче и ярче. Битва за жизнь Марины только начиналась, и я готов был использовать все, что возможно, чтобы вырвать ее из цепких щупалец рака. Не сдавайся, ни за что не сдавайся, говорил я себе.

Надежда – магическое слово. Не раз я убеждался, что при наличии надежды возможно все. Надежда в самых критических медицинских ситуациях помогает сохранить здравость рассудка и силу духа. Даже самым трезвомыслящим и объективным людям надежда дает мотивацию продолжать идти вперед и бороться с врагом видимым и невидимым. В этот один из самых драматических моментов моей жизни я еще не знал, как магическое слово «надежда» поможет Марине и мне неуклонно идти вперед по пути дальнейших жизненных испытаний.

Через два небогатых событиями дня Марину выписали из больницы. Несмотря на то, что она знала всю правду о результатах ее операции, она, оставаясь сильной и непоколебимой, нисколько не изменила свое положительное отношение к жизни. Ничто в ее внешнем виде не выдавало страха и беспокойства, и эта несгибаемая решимость и в дальнейшем никогда не покидала ее. Долгие последующие годы я не мог не удивляться, с какой храбростью и бесстрашием моя жена воспринимала нескончаемый поток обрушивавшихся на нее плохих новостей. В моих глазах она была истинной героиней. За долгое время болезни Марины я не раз не мог сдержаться и допытывался у нее, из какого источника она черпает свое мужество и духовные силы перед лицом безжалостной и неуклонно прогрессирующей болезни, когда органы ее тела один за другим наводнялись злокачественными клетками.

– Ты, дорогой мой, хоть вроде и умный, но иногда ты не понимаешь простых истин, – примерно так отвечала Марина без излишнего драматизма. – Послушай, я совсем не такая мудрая женщина, как тебе это кажется. Я просто принимаю жизнь такой, какой она есть. Сегодня я чувствую себя нормально, и этого мне достаточно, чтобы быть счастливой. К чему заглядывать вперед, если даже здоровые люди не могут с уверенностью сказать, что они доживут до завтрашнего дня?

Никогда не преувеличивая свои проблемы, Марина не воспринимала свое состояние как нечто из ряда вон выходящее и, никогда не пытаясь вызывать сочувствие, делала всё возможное, чтобы к ней относились как к здоровому человеку. Когда я спрашивал, почему она вечно скрывает от друзей свое истинное состояние, она отвечала: «К чему жаловаться? Лучше мне от этого не станет. Пока у меня есть ты и дети, мне не нужны ничьи другие соболезнования».

Визит к новому онкологу и начальная химиотерапия

Через три дня после операции Марина пошла на первый прием к онкологу, доктору Дженовези, которая принадлежала к одной из университетских медицинских групп, специализирующихся на онкологии и гематологии. Кроме энергичной, слегка полноватой женщины средних лет в кабинете были два резидента, врач-ординатор и два студента. Доктор Дженовези была профессиональна и эффективна, но, как и большинство представителей ее, как принято считать, гуманной профессии, держалась формально и обращалась с пациентами, в данном случае с Мариной, как будто та принадлежала к другому измерению человеческого рода – к миру больных, тогда как она сама, молодая и пышущая здоровьем, принадлежала к тому миру, где люди «живут вечно». К тому моменту, когда Марина явились на визит, на руках у доктора Дженовези уже была вся ее медицинская документация, и пришел момент, когда – среди прочего – она справилась у Марины, принимала ли она эстрогенсодержащие препараты. Получив от Марины утвердительный ответ, она обменялась – как мне показалось – многозначительными взглядами с коллегами. Пока доктор Дженовези осматривала Марину, в кабинете царила полная тишина. В заключение визита она направила Марину на анализы крови и сказала ей, чтобы она пришла в следующий раз через неделю, в тот день, когда она также получит первую дозу химиотерапевтического лечения.

Из ответов доктора Дженовези на наши вопросы мы узнали, что, в большинстве случаев лечение онкологических заболеваний базируется на существующих протоколах, которые помогают доктору знать, какое лекарство или какая комбинация лекарств зарекомендовали себя как наиболее эффективные для лечения пациентов в аналогичном состоянии. Люди – не роботы. У каждого человека есть своя уникальная генетика, и это обязывает доктора модифицировать существующий протокол под каждый индивидуальный случай. Медицина – это не только наука, это также искусство, и, если онколог не подходит к каждому пациенту индивидуально, кому нужна такая специальность?

Онкологи выбирают свою профессию не только из-за ее сложного клинического содержания, требующего многосистемного подхода, но еще и потому, что эта специальность неизбежно ведет к глубокой эмоциональной вовлеченности с судьбой больного и связи с семьей того, кого они лечат. Опытные онкологи, которые совмещают материалы научных исследований с профессиональной интуицией, подбирают индивидуальное лечение в каждом конкретном случае своей практики. Онкологи готовы работать с самыми сложными и непонятными случаями и разбираться с массой неприятных осложнений, связанных с лечением своих пациентов. С опытом они учатся, как надо бороться с самыми непредвиденными трудностями в лечении и умением общаться с пациентами и их близкими в тяжелые для тех времена.

Из-за впечатления о сложности лечения онкологических заболеваний пациенты и их родственники ищут «лучших врачей» и лучшие медицинские условия, расспрашивая других больных, прошедших подобные испытания. Я уверен, что Марина не прожила бы почти 13 лет после обнаружения у нее рака груди, если бы она продолжала оставаться в больнице, где работали доктор Келлер и доктор Рот, в больнице, где специалисты не обладали опытом, подобным тому, как их коллеги в специализированных медицинских центрах, и где не было подобного современного технологического оснащения.

Как и другие пациенты со злокачественными заболеваниями и те, кто заботится о них, мы с Мариной во время многочисленных посещений разных онкологов часто задавали вопросы о перспективах стабилизации ее здоровья. Со временем мы поняли, что большинство онкологов всегда дают один и тот же стандартный ответ вроде: «Вы же понимаете, в настоящее время еще слишком рано делать какие-либо предположения».

Если после этого неудовлетворенный пациент или его родственник продолжает свои расспросы и срывающимся от волнения голосом продолжает: «Доктор, что это – месяц, полгода, год? Сколько, доктор? Скажите?», то последующий ответ онколога обычно состоит из двух слов, «Мы посмотрим…»

Спрашивать дальше бессмысленно, врач будет давать один и тот же ответ в разных вариантах. Часто онкологи отвечают подобным образом, потому что сами не знают, как именно организм ответит на лечение в данном конкретном случае и когда покажет свое лицо фатальная мутация, которая будет способна сломать жизнь пациента. В большинстве случаев клиническое течение рака похоже на своеобразный танец обезьяны, которая каждую секунду строит новые непредсказуемые гримасы. Ход злокачественного процесса зависит от многих факторов, главным из которых является уникальная генетика пациента.

Во время первого посещения доктора Дженовези я, с молчаливого согласия Марины, продолжал расспрашивать ее относительно прогноза, и когда она давала мне расплывчатый ответ, я просил ее ответить мне более конкретного.

– Ну что ж, если вы так настаиваете, – неохотно ответила она, – в случае вашей жены – это от 6 месяцев до 6 лет…

– 15, – вырвалось у меня помимо моей воли. Я произнес это тихо, и никто не обратил на меня внимания, но, Бог мне свидетель, тогда я не знал, что мои слова окажутся пророческими.

После посещения доктора Дженовези я сел в комнате ожидания, ожидая, когда Марине назначат время для следующего осмотра. Думая о том, что было сказано во время визита, я вспомнил неодобрительное выражение лиц, которое было на лице врача и ее окружающих, когда Марина подтвердила, что она в течение нескольких лет принимала эстроген. При этом меня неожиданно захлестнула волна собственной вины. Это моя вина, думал я, ведь я же врач, почему же я не смог придумать ничего другого, кроме как заместительной гормональной терапии для лечения климактерических симптомов, мучавших Марину? Она сейчас не страдала бы раком груди, думал я, если бы этого не происходило. Чувство вины было таким острым, что – нетипично для себя – я молча расплакался, и слезы хлынули у меня из глаз.

– Что с тобой? – спросила Марина жестко, подходя ко мне.

Будучи по природе своей храбрым человеком, она практически никогда не плакала, и для ее натуры было совершенно неприемлемо, чтобы я, ее надежная опора, падал духом. С того самого дня, как мы познакомились, так это было или нет на самом деле, не мне судить, но Марина всегда считала меня сильным и смелым человеком. Менять это мнение, да еще в критический момент ее жизни, она не собиралась.

Когда я объяснил ей причину моих слез, она потребовала от меня успокоиться и взять себя в руки.

– Послушай меня, Вовка, – сказала она строго, не сводя своих глаз с меня, – бессчетное количество раз и из разных источников я слышала, что принимать эстроген – опасно. Ты что, забыл, что, следуя именно твоему совету, я много раз пыталась заменить эстрогены чем-то другим, но мне ничего не помогало? Запомни раз и навсегда, что без эстрогенов я бы просто не смогла функционировать все эти годы. Эти гормоны в буквальном смысле помогли мне выжить, без них я не смогла бы ни работать, ни заниматься хозяйством. Это мое тело, и это было мое собственное решение. Я ненавижу, когда ты, мой мужчина, плачешь. Вытри слезы со своего лица и больше никогда, слышишь, никогда, никогда не смей плакать в моем присутствии. Никогда не забывай, что я всегда действую по своей воле, и окончательное решение относительно себя, если я буду в здравом уме, я буду принимать сама.

Секретарь клиники, при виде моей реакции, вызвала в комнату ожидания доктора Дженовези. Неожиданно теперь вместо беспристрастного доктора с сухими формальными манерами передо мной стояла заботливая и отзывчивая женщина. Лишний раз доктор Дженовези напомнила мне, что гормональное лечение – это стандартная практика, и миллионы женщин по всему миру, страдающие от выраженных симптомов климактерического периода, принимают гормоны ежедневно.

– Не занимайтесь самобичеванием. Читайте литературу повнимательнее. Согласно научным данным, разница между женщинами, страдающими агрессивной формой рака, не принимавшими эстроген, и теми, кто принимал этот препарат в течение 5 лет, составляет только 2,3 процента. По приблизительным подсчетам это один дополнительный диагноз рака на 50 принимавших.

Мне стало очень стыдно, что я перетянул на себя внимание с Марины, которая заслуживала его намного больше, чем я. Как мог я забыть, что раком страдаю не я, а Марина? Как это было до сих пор, я обязан быть ее опорой, сильной и непоколебимой. Я – лучший друг Марины, и моя обязанность – всегда помогать ей и верить в хороший исход заболевания. С этими мыслями я возвратился в более спокойное расположение духа и поблагодарил доктора Дженовези.

Перед тем как уйти из клиники, мы позвонили сыну и его жене, чтобы рассказать о результате визита. Пока Марина говорила по телефону, я думал, что благословенны те, у кого есть семья, близкие люди, сочувствующие им. Одно дело слышать слова утешения от друзей и знакомых, и совсем другое от тех, кто связан с тобой кровью и искренне тебя любит.

Как бы продолжая предыдущий разговор, по дороге домой Марина сказала мне, что винить кого-то, в том числе и себя, – это дорога в никуда. Я понимал, насколько она была права. Мне не припоминалось, чтобы она сама когда-нибудь и кого-либо винила в ее жизненных проблемах.

Через три дня Марина явилась в Процедурное Отделение. До внутривенного лечения, как и любому другому пациенту, ей сделали анализ крови. К тому времени, когда ее вызвали на процедуру, анализы были уже готовы. Если бы белых или красных кровяных клеток, тромбоцитов или других компонентов цельной крови оказалось меньше или больше допустимой нормы, то врач мог бы отложить курс лечения на неделю и более. При необходимости, пациенту могли назначить лечение для стимуляции производства костным мозгом того компонента крови, который не соответствовал норме.

Среди массы плохих новостей, окружавших нас, были всегда и хорошие. Например, однажды, когда после химиотерапии требовалось увеличить в ее крови уровень белых кровяных клеток, т. е. лейкоцитов, ей был назначен препарат Neulasta для стимуляции их производства в костном мозгу, который, можно сказать, «вмиг» разрешил эту проблему. Мы с Мариной были счастливы, что здесь, в США, у нас есть возможность лечить ее самыми совершенными методами, доступными современной медицине.

У меня самого был некоторый опыт знакомства с чудесами американской медицины. В 1974 году, когда моя семья приехала в Штаты из России и я сумел сдать необходимые экзамены в области медицины, в августе 1975 я стал врачом-резидентом в Illinois Masonic Medical Center в Чикаго, где я специализировался в моей любимой педиатрии. Мое первое назначение было в ICU, в отделение интенсивной терапии для новорожденных.

Мой первый день там был незабываемым. Когда рано утром, в августе 1975, я пришел на работу и, переступив порог отделения для новорожденных, увидел медицинское оборудование, у меня было ощущение того, что я попал не в другую страну, а на другую планету. В 1975 году в Советском Союзе техническое оборудование для поддержания жизни больных новорожденных было крайне примитивным по сравнению с мировыми стандартами. Впервые в жизни в этом отделении я увидел закрытого типа инкубаторы, снабженные всем необходимым для поддержания жизни недоношенного младенца. Вероятно, современному читателю в это трудно поверить, но тогда я и представить себе не мог, что существует одноразовое disposable медицинское оборудование. В те времена в Советском Союзе иглы, шприцы, салфетки использовались многократно, пока они не приходили в полную негодность. Впервые в жизни помимо инкубаторов и изоляторов я увидел централизованную подачу кислорода и вакуума, хирургические наборы для катетеризации пупочных сосудов, и все это было одноразовым. Словно всего этого было недостаточно для первого ознакомления, в тот же день я узнал о существовании таких жизненно необходимых вещей, как молочные смеси для новорожденных. О чём-то подобном я читал в научных журналах, но даже не смел подумать о том, что смогу увидеть все это собственными глазами. У меня было ощущение, словно магическим образом меня телепортировали в реальность другого столетия.

И вот сейчас, 30 лет спустя, в онкологическом Процедурном Отделении, где я имел возможность находиться из-за – к сожалению – болезни Марины, я не переставал удивляться оборудованию для диагностики и лечения, которым пользовались без ограничения для помощи больным. После этого я ещё много раз имел возможность раз видеть собственными глазами доказательство стремительного прогресса медицины в стране. Этот прогресс не останавливался на достигнутом в поисках новых, более эффективных способов лечения и полного излечения многих онкологических заболеваний.

Движимые желанием уменьшить стресс больных во время пребывания в комнатах ожидания и в Процедурном Отделении, основатели больницы проявили большую щедрость и изобретательность. Многочисленные детали отделения говорили о желании его создателей сделать визит пациента максимально комфортабельным. Все кресла, ковры и картины на стенах были высокого качества. Волонтеры ненавязчиво бесплатно предлагали больным и сопровождавшим их родственникам различные напитки и дешёвые закуски. Эти и другие признаки проявления уважения к пациентам придавали атмосферу человечности сухой медицинской обстановке и подчеркивали человеческое достоинство пациентов, которым было суждено вести упорную и храбрую борьбу за свою жизнь. Хорошо продуманный интерьер обнадеживал больных, придавал им уверенность в том, что они находятся в надежных и заботливых руках.

Хотелось бы мне знать, по какому критерию подбирали персонал в онкологический центр? Я знаю только, что большинство медиков, работавших там, были не только высоко профессиональны, но и не скупились на проявление уважения к своим не простым, а особым пациентам. Персонал знал, как утешить своих пациентов, знавших, что их заболевание хроническое и иногда неизлечимое.

Несмотря на то, что каждый день жизни онкологических пациентов был испорчен сознанием того, что они серьезно больны, внешне они никак не выявляли того, что происходит в их уме. Глядя на ожидающих вызова в комнате ожидания, тех, кто страдал онкологическими заболеваниями, как молодых, так и зрелых и пожилых, чаще всего было невозможно определить, у кого из них легкая, а у кого тяжелая форма заболевания. Исключение составляли только те, кто был вынужден передвигаться в инвалидном кресле или пользоваться ходунками.

– Ты видишь, Вовка, как мне повезло, – бывало, говорила мне Марина, всегда оставаясь неисправимой оптимисткой. – Ты только подумай, как мне повезло, что я заболела в пожилом возрасте. Я прожила долгую и счастливую жизнь, а ты посмотри на этих молодых красивых женщин. У меня сердце сжимается, когда я смотрю на них, и я невольно чувствую себя виноватой за то, что они вынуждены болеть. Подумай только, ведь у многих из них есть дети. Я только надеюсь, что с ними все будет хорошо, но кто сможет заменить детям родителей в случае нежелательного исхода? Да, наша судьба непостижима.

Несмотря на то, что, согласно статистике, одинокие взрослые в США составляют 45 % населения, почти каждого больного на визит сопровождал один, а иногда даже два человека. Это были либо супруги или партнеры, либо друзья, родители, родственники и соседи. Редко детей разных возрастов приводили в клинику родители, бабушки или дедушки.

К счастью, в любой ситуации, кроме плохих новостей, бывают и не столь плохие. До того, как Марина начала лечение, мы узнали, что один из ранее проделанных диагностических тестов показал, что тот тип рака, от которого она страдала, был типа her2 negative progesterone positive, что, согласно статистике, означало, что у Марины был больший шанс прожить дольше, чем при других генетических формах рака.

В самом начале онколог Марины назначил типичное лечение для рака груди соответственно его клинической стадии. Это было лечение комбинацией 5-Fluoracil, Epirubicine и Cyclophosphamide (FEC) внутривенно. После того как лечение комбинацией FEC было закончено, Марине назначили внутривенное вливание лекарством Taxotere.

Таксотер – это средство противораковой химотерапии из разряда «растительный алкалоид», которое Марина должна была принимать в течение 6 циклов с интервалом в неделю. Первые три дозы препарата Taxotere она перенесла хорошо, но потом у нее появилась сильная утомляемость, потеря аппетита и обезвоживание. Нормально энергичная до начала курса химиотерапии Марина стала больной и слабой. На третий день ее страданий мы решили, что ей нужно быть в больнице. Она с трудом дошла до машины, когда мы вышли из дома, настолько она была слаба.

После того как Марину осмотрели в приемной университетской больницы, ее сразу же госпитализировали для лечения обезвоживания. После двенадцатичасового внутривенного введения жидкостей, уже на второй день госпитализации состояние Марины настолько улучшилось, что ее выписали домой. Еще раз я убедился, что внутривенное введение жидкостей в медицинской практике было одним из величайших открытий в медицине, продлившее жизнь огромному числу людей. После возвращения Марины домой лечение препаратом Taxotere продолжалась по прежней схеме.

Вазомоторные приливы не унимаются

Лечение химиотерапией плохо сочеталось с проявлениями у Марины выраженных симптомов её климакса, контроль которого эстрогенами был сейчас строго противопоказан. В самом начале первого курса лечения химиотерапией доктор Дженовези, чтобы помочь Марине с мучающими её приливами, выписала ей психотропный антидепрессант Effexor. Со слов доктора лечение психотропными препаратами против депрессии помогает справиться с симптомами климакса. Мы были полны энтузиазма, что этот препарат поможет Марине справиться с приливами. Увы, предсказания нашего онколога не сбылись. Напротив, Effexor и другие психотропные препараты плохо влияли на организм Марины. Вместо того, чтобы помочь ей, они пагубно воздействовали на ее психическое состояние. Под их влиянием она впала в депрессию и находилась в затуманенном состоянии. Не теряя надежды, что как-то можно справиться с мучающими симптомами, мы с Мариной стали вновь изучать возможности использовать средства народной медицины, которые могли бы ей помочь. Однако еще до того, как мы стали применять методы альтернативного лечения, нам стало известно, что практически все народные средства содержат эстрогенподобные компоненты и, таким образом, не могут быть использованы в лечении климактерических симптомов. Со временем моей дорогой подруге не оставалось ничего иного, как смириться. День за днем, терпеливо и мужественно, она переживала многочисленные приливы. Благодаря ей я узнал, что многие женщины, которые по своей природе несравнимо больше подвержены вегетативным приливам, чем мужчины, заслуживают искреннего уважения и сострадания хотя бы за то, что каждый день им приходится стоически проходить через симптомы, причиняющие им серьезный дискомфорт.

В тот период времени, когда Марина получала лечение от рака, она работала в CNA, крупной страховой компании, знаменитое большое красное здание которой украшает центр Чикаго. Менеджеры этой компании всячески старались помочь ей и разрешали ей посещать больницу, когда это было необходимо, в рабочее время. Она задерживалась время от времени после работы, чтобы компенсировать компании эти часы.

Лечение и побочные эффекты

Марина неплохо переносила интенсивную химиотерапию не только потому, что от природы она была сильным человеком, но и благодаря наличию драгоценных препаратов для помощи пациенту с различными побочными эффектами после химиотерапии. Марине повезло в том отношении, что она болела в то время, когда медицина могла предложить эффективные средства, чтобы справляться с такими серьезными симптомами, как утомляемость, тошнота, диарея, потеря аппетита, инфекции, и с проблемами, связанными со ртом и носоглоткой.

Стероиды помогали Марине справиться с различными воспалительными процессами, связанными с химиотерапией, другие препараты помогали ей с потерей аппетита. Что касается утомляемости, то у Марины она, как правило, не достигала того уровня, когда требуется специальное вмешательство.

Через 3 недели после начала химиотерапии – как Марину предупреждали с самого начала очередного курса – ее волосы стали выпадать целыми прядями. Заметив волосы на подушке и на расческе, не откладывая, она решила, что пришла пора удалить все волосы на голове.

Предвидя возможную реакцию своего парикмахера и других посетителей в салоне красоты, который она обычно посещала, Марина не хотела обращаться туда. Наблюдая ее замешательство, я предложил ей пойти в свою парикмахерскую, куда ходил уже несколько лет. В этой парикмахерской работало три парикмахера, все трое – давние иммигранты из Италии.

Это была мужская парикмахерская, но, учитывая то, что я был их давним клиентом, они согласились постричь Марину. В день, когда мы пришли, парикмахер, который обычно стриг меня, отсутствовал, и нас принял его коллега по имени Джордж, которому было за 70. Всякий раз, когда я наблюдал за работой этого пожилого человека, он всегда был глубоко погружен в собственные мысли. Хоть он и незамедлительно ответил на мое приветствие при нашем появлении в парикмахерской, мне показалось, что он меня не узнал. Когда кресло Джорджа освободилось, он пригласил Марину его занять. Джордж подошел к ней с правой стороны и тихо спросил ее, какую стрижку она хочет. Когда Марина невозмутимым голосом спокойно ответила, что хочет постричься наголо, лицо парикмахера на секунду застыло.

– Почему вы хотите так постричься? – спросил Джордж тоже спокойным голосом, не скрывая того, что он не может поверить тому, что он только что услышал. – Мне кажется, у вас красивые волосы, мэм, так почему вы хотите быть без волос?

– У меня рак. Вчера я закончила 3-недельный курс химиотерапии, – ответила Марина без намёка на драматизм, – а теперь у меня стали выпадать волосы, вот почему, сэр.

Джордж посмотрел на нее долгим понимающим взглядом и приступил к работе. Пока он стриг Марину, я погрузился в чтение медицинского журнала, который принес собой. Дочитав статью, я поднял голову и увидел, что Джордж уже почти закончил свою работу. Присмотревшись ближе, я увидел то, что не должно забыться до конца дней. Джордж, этот сдержанный немногословный человек, заканчивал стрижку, и слезы, настоящие слезы, одна за другой катились из его старческих глаз. Кто ему Гекуба? Кто ему Марина? Еще один клиент, не более, но передо мной был еще один ангел, еще одна добрая душа из множества тех, кого я много раз встречал на пути борьбы Марины со зловещим недугом. Если бы не этот инцидент, я бы никогда не узнал, какое отзывчивое сердце бьется в груди этого пожилого человека, которого я даже не подозревал в такой степени чувствительности и сострадания.

Забота о волосах – общее дело

Во время одного из посещений онкологического центра моя «облысевшая» Марина была очень удивлена, когда ее онколог сказал ей, что пришло время посетить Центр Ухода за Волосами при университетской больнице.

– Вы уверены? – переспросила она. – Сомневаюсь, что специалист по волосам сможет помочь мне, пока я прохожу химиотерапию.

Лечащий врач Марины многозначительно улыбнулась и сказала ей, что перед тем, как делать поспешные выводы, она должна посетить университетского специалиста по уходу за волосами.

Персонал Центра состоял из трех женщин-волонтеров. Все они, сейчас без симптомов, в свое время проходили лечение в онкологическом отделении и теперь помогали товарищам по несчастью справиться с травмой временного или постоянного отсутствия волос. Весь необходимый инвентарь для заботы о волосах поставлялся бесплатно, главным образом, частными компаниями, которые производили парики, а также волонтерами и отдельными личностями. В основном инвентарь Центра состоял из всевозможных париков и волос на лоскуте, сделанных из человеческих и искусственных волос, и косметических средств, связанных с потерей волос. Все услуги, которые предоставлялись в Центре, были бесплатными. Женщины, особенно те, кто имел проблемы со страховкой, пользовались возможностью получить бесплатно дорогой парик, но еще больше они ценили доказательство того, что они не забыты, что общество осознает их страдания и постоянную тревогу по поводу их здоровья, и что существуют люди, готовые помочь им в трудную минуту.

Центр Волос состоял из двух комнат. Марину встретила приятная пожилая женщина. Она пригласила Марину в первую из комнат и попросила ее сесть за стол перед зеркалом среднего размера. Затем она вышла из комнаты и возвратилась с ворохом париков и волос на лоскуте. Поскольку к тому времени, когда Марина обратилась в Центр, оставшиеся волосы на ее голове после недавнего курса химиотерапии отросли в основном по нижнему периметру головы, она выбрала подходящего размера парик из искусственных волос, который надежно покрывал верх ее головы. Кроме всего прочего Марина получила два лоскута с волосами, представлявшими собой волосяной фрагмент настоящих или искусственных волос, который используется для того, чтобы прикрыть небольшой облысевший участок головы, или для того, чтобы волосы казались длиннее, гуще и другого цвета. Благодаря визиту в Центр замещения волос я смог узнать о неведомой мне дотоле сфере производства, которая помогает людям, в основном женщинам, которые из-за химиотерапии страдают от потери волос.

Возможность водить машину для нее имела большое психологическое значение не только потому, что ей нравился сам процесс вождения машины, но и по той причине, что это лишний раз подтверждало ей, что она продолжает находиться в достаточно хорошей физической форме и что она в состоянии позаботиться о себе.

По возвращении домой после визита в Центр замещения волос за рулем была Марина. На полпути она взглянула на меня и сказала, что она «счастлива жить в этой невероятной стране. Хоть я всего лишь одна из сотен тысяч, кто страдает от рака, есть люди, кому я небезразлична. Можно назвать великой ту страну, которая не игнорирует тех, кто нуждается в помощи и сострадании».

Забота о сердечной мышце

Для большинства пациенток с раком груди риск осложнения сердечной недостаточностью из-за химиотерапии и радиотерапии невысок, но так как женщинам приходится получать повторные курсы химиотерапии и облучения, то эти низкие годовые цифры риска накапливаются, и совокупный риск достаточно высок. Чтобы проверить функцию сердечной мышцы, Марине назначили сканирование MUGA тестом. При этом виде сканирования небольшое количество радиоактивного меченого атома вводится в вену в то время, как специальная камера создает изображение бьющегося сердца. К счастью, этот тест показал, что орган циркуляции у Марины в полном порядке, что позволило ей еще много лет получать различные курсы химиотерапии без вреда для сердца.

Первый порт венозного доступа

Подкожные вены у Марины были достаточно доступны для манипуляций. Они были отлично видны, их можно было легко прощупать и попасть в них иглой. Однако всему приходит конец, и после нескольких недель манипуляций на них ее поверхностные вены стали практически недоступными для инъекций. В основном ответственными за нарушение проходимости вен у Марины были не медсестры, все они прекрасно работали на венах, а медицинские техники из диагностических отделений. Некоторые из них хорошо попадали иглой в вену, но были и те, кто либо не считал травму, наносимую вене чем-то серьезным, либо просто не владел необходимой техникой. Когда попасть в вены стало практически невозможно, онколог предложил Марине установить порт. Порт венозного доступа – это небольшое медицинское приспособление, которое вводят под кожу. Внутри порта вена соединена с катетером. Этот катетер служит местом для внутривенной инъекции. Как это происходит в большинстве случаев, Марине установили порт в верхней части груди под ключицей, избавив таким образом ее от травм, связанных с манипуляциями на периферических венах. Порт не всегда бывает без проблем, но эти проблемы не идут ни в какое сравнение со сложностями нахождения вен, недоступных для внутривенного введения иглы. Марина была очень довольна наличием у нее порта венозного доступа, освободившего ее от болей, связанных с травматическими венепункциями.

Радиотерапия

После завершения первоначального курса химиотерапии Марине назначили радиотерапию, другими словами, облучение. Перед началом радиотерапии Марина прошла процедуру, не связанную с облучением: пластический хирург доктор Бельский заменил ей временный силиконовый протез на постоянный. Во время последующих трех амбулаторных визитов пластический хирург с помощью шприца и иглы вводил в силиконовый протез солевой раствор, чтобы увеличить его размер в груди до требуемого размера.

На лечение облучением Марина ходила сама в ее рабочее время в отделение радиологии университетской больницы, где она получала облучение груди и лимфоузлов один раз в день пять дней в неделю в течение семи недель.

До облучения Марина прошла процедуру системы локализации, которая начиналась с нанесения двух вытатуированных отметок на груди. Во время процедуры системы локализации онколог-радиолог создает «карту» для введения с максимальной точностью предписанных доз радиации. Система локализации необходима также для того, чтобы гарантировать облучение только пораженной зоны и по возможности минимальной возможности облучения тканей сердца, легких и других органов. Марина переносила облучение удивительно хорошо: вторичную умеренную боль и красноту кожи она лечила кремами и мазью. Более серьезным побочным эффектом была утомляемость, которая длилась месяц, но потом исчезла сама собой.

Партнер по лечению

Во время начальной стадии лечения рака Марине нужно было посещать множество разных отделений университетской больницы. И хотя из пригорода, где мы жили, дорога в больницу занимала больше часа, мы были счастливы тем, что Марина лечится там, где уход за ней нам казался идеальным.

Я изо всех сил старался не выказывать волнения, связанного со здоровьем Марины. Я – ее здоровый муж – нервничал и переживал по поводу ее состояния несравнимо больше, чем сама она. Что касается её, то она была «рыцарем без страха и излишней озабоченности». Она могла пожаловаться на какую-то мелочь, боль или дискомфорт, но наотрез отказывалась обсуждать то, что касалось главных проблем с ее здоровьем.

Много книг написано о людях, страдающих серьезными заболеваниями, но люди, которые любят и заботятся о больных, тоже страдают, и страдания их могут быть очень глубокими. Наличие надежного человека, который заботится о больном, который связан с ним невидимыми нитями любви и преданности, который постоянно информирован о его течении болезни – является одним из ключевых факторов для продления жизни больного. Когда посторонние выражают сочувствие тяжелобольному человеку, они вряд ли задумываются о роли того, кто удовлетворяет нужды этого больного. Преданные заботящиеся люди не только могут быть истощены физически, но некоторые из них постоянно переживают эмоциональную боль и беспокойство о благополучии объекта их сострадания. Подобно этим людям, я ни на секунду не мог перестать волноваться о здоровье моей дорогой подруги.

Преданный человек, который ухаживает за больным, сам склонен к беспокойству и волнению. Для того чтобы помочь самому себе справиться с неприятными чувствами, связанными со здоровьем подопечного, каждый из ухаживающих разработает свои собственные методы борьбы с переживаниями. Со временем я разработал много разных приемов, которые помогали мне в разной степени уменьшить хроническое волнение о благополучии верного друга. Одна из таких техник для моего снижения приступов беспокойства была в этот момент напевать любимые песни и мелодии на русском и английском языках. Я уверен, что никакое психотропное средство не помогло бы мне справиться с очередным приступом волнения больше, чем это делали знакомые с детства мелодии. Эти мелодии в зависимости от обстоятельств я напевал для себя иногда вполголоса, без слов, а иногда, когда оставался один, громко вслух. Однажды мы с Мариной, возвращаясь от онколога, которая в тот день сообщила, что у Марины обнаружено увеличение печёночных метастазов, стояли в ожидании лифта. Чтобы успокоиться (а я до сих пор уверен, что никто не может успокоить меня лучше меня самого) после такой скверной новости, я вполголоса запел, не сознавая того, что меня могут услышать окружающие. Не я, а мое подсознание выбрало песню, соответствующую данному моменту. Я напевал слова из популярного мюзикла «Призрак Оперы» Эндрю Ллойда Вебера: «Он пел мне, когда я спал, он приходил ко мне во снах/Тот голос, что зовет меня и произносит мое имя…» Переполненный мрачными мыслями, я стоял рядом с Мариной, которая, вполне вероятно, и не подозревала о причине такого моего поведения, и пел, не замечая, что другие люди стояли рядом со мной в ожидании лифта.

Погруженный в мрачные мысли, я на секунду умолк и в этот момент понял, что кто-то обращается ко мне. Я поднял глаза и увидел афроамериканца лет 50, который стоял рядом с белой женщиной, по всей вероятности, его женой. Этот человек улыбался мне, и его полная доброты улыбка лучше всяких слов выражала его искренние человеческие чувства.

– Хорошая мелодия, – сказал он, не сводя с меня пристального взгляда. – Я вас понимаю. Да, мой друг, порой жизнь не всегда шоколад с изюмом, но у нас нет выбора, мы должны жить дальше. Я тоже пою, когда что-то не так, как мне бы того хотелось.

Никому неведомо, что происходит в душе другого человека. Но среди нас встречаются заботливые ангелы, как тот, кто ко мне только что обратился. Его короткие незабываемые фразы значили для меня больше, чем многочисленные сеансы с целым взводом преумных психоаналитиков. Доброе слово и кошке приятно.

Первый курс лечения (first-line therapy) продолжается

Невзирая на полный курс лечения, Марина работала полный день. Она хорошо переносила хирургические операции, химиотерапию и облучение, когда первично было установлено, что у неё был рак. Даже в самые тяжелые времена лечения ее не подлежащий сомнению энергичный ответ «Прекрасно», был единственным ответом, который слышали друзья, когда они справлялись о ее здоровье. В том, что Марина сохранила свой статус работника на полную ставку, была не только ее заслуга, но и заслуга менеджеров CNA корпорации, в которой она работала, делавших всё возможное, чтобы ей помочь. После агрессивной терапии 2005 года здоровье Марины постепенно улучшилось, и шаг за шагом она смогла возвратиться к привычному образу жизни. Ей нравилось, что она была в состоянии продолжать работать полный рабочий день. Если бы ей не приходилось регулярно принимать приписанное ей антигормональное лечение тамоксифеном, ничто не напоминало бы нам о пережитом кошмаре недавних событий. Как в старые добрые времена, мы навещали детей и друзей, ходили на вечеринки и на долгие прогулки, путешествовали по стране и за границей. Наконец-то я дождался того желанного времени, когда к ней возвратился аппетит. Другими словами, жизнь вошла в прежнюю колею.

Несмотря на благополучное состояние, мы сохраняли трезвость мышления и никогда не забывали, что рак с метастазами превратился в незваного гостя в нашей семье. Тем не менее, Марина не превратилась в ипохондрика; напротив она ни на мгновенье не теряла стойкость духа. Она следовала нашему общему жесткому правилу не позволять негативным мыслям брать верх над надеждой на лучшее.

В 1966 году, когда я был еще совсем молод, я посмотрел знаменитый шведский фильм «Принцесса». Его и сейчас можно найти в интернете. Это романтический фильм о том, как у красавицы невесты диагностировали тяжелейшую форму рака, как она героически сражалась с фатальным недугом и как в конце концов полностью от него излечилась. В конце фильма они с женихом праздновали чудесное исцеление, на радость таких же, наивных, как я, плачущих зрителей.

Может быть, этот фильм был волшебной сказкой, а может – кто знает? – это действительно случилось. Как бы там ни было, мне хотелось верить – и это оказалось на удивление легко – что вопреки всему с Мариной произойдет такое же чудо. А почему бы и нет? Разве наша встреча с Мариной на берегу Черного моря не была настоящим чудом? А разве не чудом было то, что мы смогли прорваться через железный занавес Советского Союза и оказаться в свободном мире в 1974 году? В нашей жизни, несомненно, было еще одно чудо, например то, что мои 5 операций шунтирования сердца, которые я перенес в 1995 году, прошли благополучно, с хорошим выздоровлением. А еще одно чудо, что у моего сына прекрасная семья. Если перечисленные чудеса, а их было значительно больше в моей жизни, возможны, то почему же я не могу ожидать еще одного чуда, того чуда, когда Марина победит свою мерзкую болезнь и все страшные прогнозы окажутся ложными? Разве все мы не слышали о случаях, когда «приговоренный к смерти» человек с неоперабельным раком выздоравливал? Кто знает, может, и Марина станет примером такого магического выздоровления. По крайней мере, я верил, что это может случиться именно так. Я твердо знал, что она достойна такого чуда. Невзирая на все мое образование и скептический склад ума, какая-то часть меня верила в чудеса, и я искренне верил, что Марина избежит преждевременного исхода ее грозного недуга.

Когда Марина прошла курс облучений, ее онколог назначил ей Arimidex. Arimidex принадлежит к классу нестероидных ароматазных ингибиторов. Наукой доказано, что увеличение концентрации циркулирующих эстрогенов тесно ассоциируется с увеличением риска рака груди, особенно у женщин после менопаузы. Arimidex уменьшает количество эстрогена, которое вырабатывает организм.

После того как Марина прошла курс первоначального интенсивного лечения рака с метастазами, она вошла в стадию отсутствия признаков заболевания и посещала университетскую больницу раз в полгода.

Глава 3

Передышка, подаренная судьбой

Дорога надежды

Наша очаровательная внучка Руфь, малышка Рути, родилась в 2002 году, когда сын с женой жили в Милуоки, город приблизительно в 90 минутах езды от Чикаго. Когда нужно было присмотреть за малышкой, Марина всегда была готова предложить свою помощь. Забота о девочке была для нее не работой, а удовольствием. Иногда со мной, но чаще сама Марина ехала в Милуоки и проводила там день или несколько дней, присматривая за внученькой. Всегда, и тогда и много лет спустя, забота о внучке, а потом и о внуке, Ариэле, который родился два года спустя, производила на Марину непременный целительный эффект.

После первой химиотерапии в 2005 году общее состояние здоровья Марины и ее анализы крови всегда были в пределах нормы. Чувствовала она себя хорошо, и, как это было до того, как ей диагностировали рак, состояние ее духа было бодрым, и она жила, как здоровый человек. В 2006 году онколог Марины, доктор Дженовези, ушла из университета, и в период бессимптомной стадии Марину во время приема в больничной амбулатории принимали ее коллеги. Перед каждым таким посещением техник лаборатории делал ей анализ крови. Когда результаты были готовы, а на это уходило четверть часа, ее осматривал кто-то из fellows, онкологов-ординаторов (онколог, проходящий практику). Этот осмотр сводился к тому, что fellow минуту слушал дыхание в груди, меньше минуты ощупывал брюшную полость, а затем смотрел в компьютере результаты только что проделанного анализа крови. В завершение такого короткого визита онколог-ординатор бесстрастно сообщал Марине, что со здоровьем у нее все хорошо. Как врач я понимал, что такой поверхностный осмотр объясняется стадией болезни, в которой находилась Марина. Если она ни на что не жаловалась, то никто и не ожидал обнаружить что-то ненормальное. После 7 лет, с 2005 по 2012, во время ремиссии, или как говорят профессионалы «отсутствия признаков болезни», мы с Мариной – двое наивных людей – продолжали думать, что ее злокачественное заболевание перешло в стадию пассивности, а возможно, и вовсе «отмерло». Мы не знали того простого факта, что подобные выводы можно делать только после результатов дополнительных анализов: МРТ, СТ сканирования, рентгена грудной клетки и сканирования костей тела.

Лелея надежду на полное выздоровление Марины, каждый раз, когда мы являлись на очередное ежеквартальное посещение онколога, ту часть дороги, которая вела к клинике, я называл Дорогой Надежды.

Принцип «руки прочь» медицинского невмешательства до тех пор, пока у пациентки с раком груди не появятся клинически подтвержденные симптомы, неприменим к другим формам рака, например ректальному. Но в случае с раком груди длительными исследованиями было доказано, что после первого курса лечения нужно терпеливо ждать, пока злокачественный процесс снова не активизируется.

О таком подходе к ведению больных во время отсутствия признаков болезни нас никто не информировал. Все годы, во время которых отсутствовали признаки болезни, Марина и я не имели никакого представления о таком подходе. Вот почему Марина, прирожденный оптимист, уже после четвертого годового посещения врача, когда у нее ничего не было обнаружено, по дороге домой сказала мне, что, если она чувствует себя прекрасно и у нее нет никаких симптомов, то зачем ей вообще ходить к врачам? Не будучи информированным, как и Марина, о том, что думает медицина по поводу стадии «отсутствия признаков болезни» при лечении рака груди, я не смог ответить на этот вопрос и посоветовал ей следовать рекомендациям врача. Этого длящегося 7 лет дремучего непонимания могло бы и не быть, если бы хоть один из медиков, обследовавших Марину за это время, сказал ей, на какой стадии заболевания она находится. Если даже мы, два адекватно образованных человека, проявили такую глупую наивность, то что говорить о менее образованных пациентах? Что мешало врачам вместо того, чтобы воображать, будто мы знаем нечто само собой разумеющееся для них, потратить всего две минуты, чтобы объяснить нам прописные истины подхода к лечению рака?

У Марины новый онколог

Летом 2008 года в одной из больниц, где я работал, я присутствовал на лекции о прогрессе в сфере лечения рака груди. Лектор, женщина средних лет доктор Мира Арнольд, онколог со впечатляющими титулами в сфере образования и научных исследований, которая работала в университетской больнице, поразила меня своим глубоким знанием предмета ее лекции. По окончании лекции я подошел к ней и вкратце рассказал о болезни Марины. Доктор Арнольд внимательно выслушала меня и любезно согласилась стать лечащим врачом Марины. Две недели спустя мы с Мариной ожидали доктора Арнольд в одной из ее приемных в надежде услышать более детальные объяснения состояния Марины. Вскоре после того, как медсестра проверила жизненные функции состояния организма пациентки, в экзаменационную комнату вошла не доктор Арнольд, как мы ожидали, а, как и все предыдущие разы, одна из безымянных онкологов-ординаторов клиники, которую, естественно, мы никогда не видели раньше и никогда не увидим после. Спокойно, но твердо, Марина заявила ей, что она хочет, чтобы ее осмотрела доктор Арнольд. Врач, которая, по-видимому, не в первый раз оказывалась в подобной ситуации, понимающе кивнула и вышла из комнаты, пообещав, что доктор, к которой мы пришли, скоро придет. И действительно, вскоре дверь открылась и в кабинет вошла доктор Арнольд.

В ее благородной внешности самыми примечательными были вдумчивые темные глаза и блестящие волосы цвета воронова крыла. Она была внимательна, уважительна, достаточно эмоциональна, но в то же время достаточно формальна. Марина описала ей историю своей болезни и ответила на ее вопросы.

Осмотр доктора Арнольд был таким же поверхностным, как и у врачей, которые осматривали Марину раньше. Основываясь на собственном опыте и наблюдениях за осмотрами Марины, можно с уверенностью сказать, что большинство современных врачей больше доверяют лабораторным анализам и снимкам, чем тому, что они могут обнаружить во время физического осмотра. В наше время осмотр длится значительно короче, чем раньше, и большинство врачей и медсестер даже не просят пациента раздеться во время медицинского контакта с ними. Кровяное давление измеряют часто, не закатив рукав. Вес, наличие которого в записи визита требуют страховые компании, измеряют в зависимости от времени года. Когда холодно, его могут измерять в обуви или без, в тяжелом пальто или без него. Каждый раз, когда я сейчас прихожу на визит к врачу и справляюсь у медсестры, измеряющей вес, должен ли я снять обувь, следует универсальный ответ: «Как хотите». Наверное, врачей не очень интересует реальный вес пациента, если этот вес может сильно варьировать от приема к приему.

Положительным было то, что в наш век вездесущей технологии доктор Арнольд во время приема пользовалась компьютером только для того, чтобы ознакомиться с информацией о пациенте. Заметки о ходе болезни она прочла ещё до того, как вошла в кабинет, поэтому во время приема она сохраняла адекватный контакт с пациенткой. В конце приема она сказала, что на данный момент она не видит ничего ненормального в состоянии Марины и что Марина должна прийти к ней через полгода или раньше, если у нее появятся какие-то необычные симптомы.

Глава 4

И снова буря

Подозрительный кашель

Раковый процесс Марины не поднимал своего уродливого лица целых 7 лет – довольно длительный период для первично диагностированного рака с метастазами. В продолжение всего этого длительного периода наблюдая за впечатляющей энергией Марины я был настолько наивен, что продолжал не терять надежду на то, что рак, примитивно говоря, «завязнет» в ее теле. Что касается Марины, она не хотела ни думать, ни говорить о своей болезни. Она обладала ментальным механизмом, который предохранял ее от мыслей от такой неприятной вещи, как рак. Рак не укладывался в ее картину мира. Хотя она по природе была наделена солидным критичным интеллектом, убежденная оптимистка, она не хотела думать о том, что находилось вне ее контроля. Мы почти никогда не обсуждали состояние ее здоровья и вели себя так, словно с ней ничего не происходило.

В апреле 2012 года, через 7 лет после первичного лечения Марины от рака груди, мы посетили друзей в Бонита Спрингз во Флориде. Жили мы там в симпатичном здании в сказочно красивом месте, где всех цветов тропические растения росли и цвели круглый год. Мы с Мариной очень любили отправляться на долгие прогулки по этому совершенно очаровательному месту. Во время наших прогулок Марина продолжала быть более энергичной, чем я, и часто обгоняла меня в начале прогулки. Я наслаждался нашим времяпрепровождением и периодически просил Марину не спешить, пока не понял, что что-то отравляет мое настроение. Прошло немного времени, прежде чем я понял, что мой слух тревожил ее постоянный сухой непродуктивный кашель. Прислушавшись к ее кашлю, я вспомнил, что я уже слышал его несколько дней, но тогда она кашляла эпизодически, а теперь постоянно. Когда я спросил, почему она кашляет, Марина только пожала плечами и махнула рукой. Со временем, когда я повторил свой вопрос, она с прелестной улыбкой ответила, что кашель ее ничуть не беспокоит.

– Чего волноваться? – ответила она, когда я спросил её в другой раз, – да я сама не знаю, почему кашляю, может у меня какая-то незначительная инфекция верхних респираторных путей. А ты что думаешь?

Я не разделял её мнение, поскольку у неё не было никаких других симптомов этого заболевания.

Через три дня мы вернулись в Чикаго. На следующий день – это была суббота – кашель почти исчез, до такой степени, что мы даже пошли на дневную службу в нашу синагогу, где, как это всегда бывало, с пользой провели время.

Когда религиозная служба закончилась, по узкой аллее мы пошли к автомашине, Марина шла за мной. Когда я дошел до тротуара, оглянувшись, я увидел, что Марина стоит возле металлического столбика у выхода из аллеи, пытаясь отвести в сторону болтавшийся знак «Нет левого поворота», сделанный из листового железа. Присмотревшись, я понял, что Марина делает это для того, чтобы этот знак не поцарапал машину, которая выезжала из аллеи. К несчастью, за рулем этой машины был 94-летний прихожанин нашей конгрегации, у которого были проблемы со зрением. Более того, в тот день он забыл очки, поэтому он не замечал выступавшего знака. Уважительная и услужливая по отношению к пожилым людям Марина сейчас пыталась не допустить того, чтобы выступавший в аллею знак поцарапал машину прихожанина. Все произошло так быстро, что я не успел промолвить и слова. Машина продолжала двигаться, и вместо того, чтобы знак поцарапал машину, он поцарапал до крови руку Марины. Пенсионер водитель даже не заметил того, что произошло, и преспокойно уехал. Со слезами на глазах Марина вернулась в нашу машину. Я достал из аптечки бинт и перебинтовал ей рану. Когда кровотечение прекратилось, мы посетили ER, где нам сказали, что переломов нет. Относительно легкая травма причиняла Марине острую боль в руке, которая, в свою очередь, передавалась в правую сторону груди, а постоянный кашель делал эту боль невыносимой. Видя страдания Марины, я пытался убедить ее пойти к онкологу, но она отказалась наотрез и сказала, что кашляет «из-за болей в правой стороне груди». Только на третий день после травмы она согласилась пойти к онкологу. После 7 лет отсутствия симптомов рака доктор Арнольд, осматривавшая ее, не заподозрила ничего серьезного с ее здоровьем и прописала препараты с кодеином. После 4 дней приема лекарств кашель ничуть не уменьшился, и после повторного осмотра онколог направила ее к пульмонологу.

Так же, как доктор Арнольд, находясь под впечатлением семилетнего благополучного периода, свободного от симптомов рака, пульмонолог, узнавшей от Марины, что у нее бывают изжоги, решил, что частый кашель – это следствие GERD, гастроэзофагиального рефлекса. Он сказал, что, очевидно, выброс желудочной кислоты, особенно в ночное время, попадает Марине в легкие, раздражает их и, таким образом вызывает у нее частый кашель. Гастроэнтеролог прописал ей сильнодействующее нейтрализующее кислоту средство и, так, «на всякий случай», отправил ее на рентген и СТ сканирование груди. В заключение визита Марина попросила его выписать от кашля «что-то другое, но не кодеин, который мне не помогает».

– О, это не проблема, – ответил пульмонолог. – Я выпишу вам чудодейственное лекарство, и гарантирую, что ваш назойливый кашель очень скоро прекратится. Tussinex Perl, или бензонатат – это ненаркотическое средство, которое вызывает анестезию, т. е. онемение в гортани и легких. Оно несомненно прекратит ваш кашель.

Через пару дней Марина сделала тесты, прописанные пульмонологом. Пока мы ждали результатов, предсказания пульмонолога сбылись – через 24 часа приема выписанного им лекарства кашель исчез напрочь. Мы были рады такому результату и думали, что, вот, наконец с проблемами закончено. Но не тут-то было.

Через три дня вечером у нас дома зазвонил телефон и гром грянул. Медсестра сказала Марине приехать на следующий день к онкологу, чтобы обсудить нечто очень важное. Когда мы приехали, медицинский работник сразу же пригласила Марину в кабинет. Доктор Мира Арнольд появилась в комнате, как только медсестра закончила осмотр. Она быстро поздоровалась и без всяких вступлений, пристально глядя Марине в глаза, бесцветным голосом сказала, что СТ сканирование обнаружило метастазы в ее обоих легких, которых раньше там не было. Что однозначно означало, что эти метастазы и были причиной ее постоянного кашля. Эта новость без сомнений означала, что надежды на то, что рак, обнаруженный у Марины семь лет назад, «уснул» и стал неактивным, вмиг рассыпались вдребезги. Обнаруженные метастазы автоматически передвинули болезнь в четвертую, последнюю и неизлечимую стадию заболевания.

Как это случалось много раз раньше, Марина, которая никогда не цеплялась за жизнь и которой был чужд страх смерти, не проявила никаких признаков паники или беспокойства. Она молчала и была очень серьезна. Следуя предписанию «живи сегодняшним днем», она занимала свой разум не будущими грозными последствиями сегодняшнего открытия, а непосредственной значимостью полученного результата.

Как бы мне хотелось, чтобы современная медицина так же эффективно могла лечить рак, как недавний надоедливый кашель. Какое парадоксальное существо человек! Вскоре Марина призналась мне, что, когда она услышала грозную новость о том, что рак распространился на ее легкие, то почувствовала облегчение оттого, что, по крайней мере, она избавилась от изматывающего кашля. Она выиграла битву с кашлем, но проиграла войну против рака.

Итак, после 7 лет, когда рак, как мы думали, был под контролем, пришел тот непрошеный день, когда Марине нужно было возобновить химиотерапию – главное оружие в борьбе с беспощадным внутренним врагом, никогда не прекращавшим свою вредительскую активность по созданию такой генетической мутации, которая может противостоять иммунной системе организма и успешно разрушать организм.

Как парадоксально устроена жизнь: женская грудь, которая так органически украшает ее тело, становится Троянским конем, разрушая ее обладательницу.

Рак – тебе нечем гордиться

На следующий вечер доктор Арнольд позвонила Марине и сообщила ей, что после более подробного изучения снимков метастазы были найдены не только в легких, но практически во всех длинных костях. Более того, есть подозрение, что метастазы появились также в печени. Вот такой букет. Следовательно, после 7-летнего перерыва, который, как казалось, предвещал успех, раковый процесс стал одерживать победы, протягивая свои смертоносные клешни, куда только он мог добраться. Оставалось только одно: с новыми силами и упорством Марине возобновить битву за выживание.

Со временем у меня создалось впечатление, что клинический курс онкологических заболеваний напоминает движение тяжелогруженого товарного поезда – вначале этот «поезд» движется медленно, медленно, создавая впечатление, будто он может остановиться в любую минуту. Однако со временем этот воображаемый поезд набирает скорость и уже ничто не может остановить его движение по пути к катастрофе.

Когда в 2005 году Марина проходила комплексное лечение – химиотерапию, хирургию и облучение – ее раковый процесс был «наивным»: это означало, что у никогда ранее не подвергавшихся лечению раковых клеток была низкая сопротивляемость к терапии. Благодаря этому, Марина, как и многие другие пациенты в ее положении, ответила положительно на первичную стадию лечения. Однако с каждым годом, благодаря многочисленным мутациям, раковые клетки «научились» сопротивляться лечению. Как правило, рано или поздно новые штаммы мутировавших раковых клеток «научаются» противостоять не только естественному иммунитету организма, но и терапевтическому воздействию очередного химиотерапевтического агента. Когда это происходит, онколог, руководствуясь своим клиническим опытом и принятым в медицинском мире онкологии протоколом лечения специфических форм рака, отменяет неэффективный химиотерапевтический препарат и переходит на новый, ожидая от него позитивного результата. Однако никогда не существует гарантии, что новое лечение будет эффективным в уничтожении мутировавших раковых клеток. Другими словами, невозможно с уверенностью сказать, какое средство будет идеальным в каждом конкретном случае. Врач может надеяться, что то или иное существующее лекарство будет в состоянии воздействовать именно на этот тип рака и именно на такую динамику заболевания, но никто не может точно знать, каким мог бы быть лучший выбор в данной ситуации.

Со временем злокачественные клетки становятся все более «искушенными» в образовании новых мутаций штаммов, которые успешно сопротивляются попыткам их уничтожить с помощью лекарств, облучения и любых других известных медицине способов. Когда рано или поздно это происходит, организм теряет шансы на выживание.

Сложная биология генетики раковых клеток противоречит универсальному биологическому стремлению здоровых клеток поддерживать жизнь. Наоборот, раковые клетки разрушают хозяина, в теле которого они живут. Генетический аппарат нормальных клеток делает все возможное, чтобы помочь выжить организму в целом. Раковым клеткам «все равно», что с организмом произойдет. Выражаясь фигурально, раковые клетки заботятся только о себе самих и, будучи «эгоистичными», не согласовывают свои нужды с нуждами всего организма, в котором существуют. Раковые клетки, на которые не подействовало лечение, могут размножаться до бесконечности. Таким образом, убивая организм, в котором они живут, чем больше раковые клетки выигрывают, тем больше они проигрывают. В конце концов, разрушая организм, они погибают сами, так сказать, «кончая свою жизнь самоубийством». Отсюда, перефразируя английского писателя Джон Данна, автора знаменитого стихотворения “Death, be not proud," следует строка «Рак, тебе нечем гордиться».

Решение моего друга Рона

Логично предположить, что, когда человек узнает о том, что у него рак, он делает все возможное, чтобы от него избавиться. Однако, как это знает каждый, исходя из собственного опыта, человеческая психика бесконечно сложна, и есть люди, которые по разным причинам начисто отказываются от попыток продлить свою жизнь и во всем полагаются на судьбу. Эти люди, наделенные свободной волей, в меньшинстве, но пока существует свобода воли, они имеют полное право на свое индивидуальное решение.

Одним из таких людей был мой старый друг Рон. Ему было немного за 60, и я часто встречался с ним в хозяйственном магазине, где он работал. Рон, худой крепкий мужчина среднего роста, был ценным экспертом в магазине, который давал мне ценные советы, как справиться с домашними техническими проблемами. Он носил очки с толстыми линзами, и когда нужно было посмотреть на обсуждаемый нами предмет, он опускал их с макушки на нос, хмурился, а потом, пристально глядя на деталь, высказывал о ней свое суждение. Свои слова Рон сопровождал иронической дружелюбной улыбкой, которая не сходила с уголков его губ. Он много курил, и всегда делал это «со смаком». В прошлом Рон много лет устанавливал в квартирах ковровое покрытие, и, как это часто бывает в этой профессии, сильно повредил колени. По этой причине он слегка прихрамывал при ходьбе. Мы были друзьями, и когда у меня случались трудности с домашними делами, он приходил мне на помощь.

Рон жил недалеко от моего дома, и когда рано утром с женой мы ехали в синагогу, то мы часто видели, как Рон, подобно римскому воину, мчался на работу на своем любимом Segway электротранспортере. Мы громко приветствовали его из окна машины, и он на мгновение поворачивал к нам свое доброе лицо, широко улыбаясь, и приветствовал нас, махая рукой.

Однажды в дождливый день Рон наскочил на незаметный, зарытый в земле кусок металла на мостовой и, упав, пробил себе грудь, в результате чего «заработал» пневмоторакс. К счастью, парамедики приехали вовремя, и в тот же день его успешно прооперировали.

Где-то на 20-й год нашей дружбы, я зашёл в магазин и увидел там своего старого друга Рона, который в это время, стоя в одном из проходов на лестнице, раскладывал что-то на полках. Как обычно, его окружал крепкий запах табака. После обмена приветствиями я спросил его, что он там сортирует? Наступило молчание. Через минуту Рон повернулся ко мне. К моему большому удивлению, на этот раз его обычно приветливая улыбка показалась мне страдальческой.

– В чем проблема, Рон? – справился я у него.

– Проблема в том, мой друг, что 10 дней назад у меня начался кашель, и он был настолько противный, что мой доктор направил меня на рентген в Лойольский университет. То, что было на рентгеновском снимке, было настолько плохим, что меня направили к специалисту по раку, они его называют онколог. Так вот, этот онколог направил меня на МРТ, сканирование тела и куда-то еще, не помню. Короче, этим утром мой доктор сказал мне по телефону, что у меня тяжелый случай рака легких и что нужно начинать лечение немедленно. Ну а я тут подумал и решил, что не хочу я никакого лечения. Вот так! Точка. Que sera sera. (Чему быть, того не миновать.)

– Но почему ты принял такое радикальное решение? – спросил я крайне озадаченно.

Рон ответил только после долгой паузы.

– Потому что оно сделает меня слабым, усталым и зависимым, а я этого не хочу. Не по мне это. Я пройду через все без всякого лечения. Да и доктора не обещают мне ничего хорошего.

В течение последующих нескольких минут я пытался убедить своего доброго друга изменить его решение, но Рон был непреклонен.

Я снова встретился с Роном через 3 недели в магазине, и первое, что я сделал, спросил, не передумал ли он. Когда он сказал, что нет, не передумал и не будет лечиться, я попытался его переубедить.

– Послушай, Рон, я уверен, ты знаешь, что у моей жены, Марины, рак уже много лет, и она все это время с ним борется, – сказал я. – Именно благодаря лечению она все еще жива. Без него ее давно бы не было в живых. Да, у нее есть побочные эффекты от лечения, да, оно ее утомляет, но она жива и счастлива быть среди живых. Она благодарит Бога за каждый прожитый день. Она не жалуется и не прекращает лечение. И она проходит его не только ради себя, но и ради семьи, ради меня, ради детей и внуков, и все мы безмерно счастливы, что она все еще с нами. Пожалуйста, Рон, начинай лечиться. Уверяю тебя, это не так уж и страшно, как ты думаешь.

– Не пытайся переубедить меня, Володя, ответил Рон, закуривая очередную сигарету. Я сделал свой выбор, и он окончателен. Посмотри на меня, я все еще силен, кашляю намного меньше, и надеюсь, что еще поживу какое-то время. Кроме того, в целом мире у меня никого нет, кроме моей старшей сестры, которая живет в Огайо. Она замужем, у нее пятеро детей, ну, а я ей совсем не нужен. Я планирую поработать еще пару недель, а потом осуществлю то, что планировал всю свою жизнь – поеду на Гавайи, там у меня есть мой собственный домик. На этот дом моей мечты я копил всю свою жизнь и только недавно полностью рассчитался за него. Он стоит на берегу северной части Тихого океана, и, поверь мне, от вида, который открывается из окна этого дома, просто дух захватывает. Я уже купил билет на самолет. Остаток жизни я проведу там, а с моим тяжелым случаем рака мне надо спешить.

– Ну может, мы сможем договориться хоть об одном, Рон? По крайней мере, откажись от курения.

– Да брось ты, не смеши меня. В моем состоянии уже не имеет никакого значения, курю я или нет. Я курил с детства, и теперь бросать не собираюсь…

Пару недель мы с Мариной провели в Милуоки, присматривая за детьми. На следующий день после приезда я отправился в магазин, узнать, что происходит с моим другом Роном. Однако Рона там не было.

Боб, владелец магазина, которого я спросил, где Рон, ответил мне, что Рон взял пару выходных.

Следующие три недели выдались очень занятыми, но, когда я снова смог вернуться в магазин, Рона там по-прежнему не было.

– Где Рон? – спросил я Боба, который работал за компьютером.

– Умер, – так как будто бы это случается каждый день, ответил Боб, просто и спокойно, не отрывая глаз от экрана.

– Что значит умер? – переспросил я, сбитый с ног внезапной потерей друга.

– Он умер, Владимир, вот все, что я могу тебе сказать. Извини, я занят…

– Но это ужасно. Он был прекрасным человеком, – сказал я.

– Знаю, – ответил Боб, на этот раз повернувшись ко мне. – Он мне очень помогал. Мне некем заменить его в магазине.

Боб был явно занят и не желал обсуждать со мной смерть Рона. Не многим людям нравится говорить о смерти, особенно родственника или друга. У меня невольно вырвалось:

– Как мне жаль, – сказал я. – Он так и не смог насладиться домом своей мечты на Гавайях.

– Человек предполагает, Бог располагает, Владимир, – подытожил Боб.

Такова жизнь, подумалось мне, всего месяц назад Рон был ощутимой, неотделимой частью реальности, а сегодня кажется, будто он никогда и не работал в этом магазине. В конце жизни он принял решение и был ему верен до конца.

Борьба за жизнь – святое дело

Марина и все те люди, которых я встречал в мире онкологии, никак не разделяли точку зрения Рона; в отличие от него, они с самого начала были готовы бороться до конца. Несмотря на то, что раковый процесс Марины зашел далеко, она не принадлежала к числу тех, кто капитулирует. Дальнейшее распространение рака для нее был боевым кличем, призывом к борьбе за свою жизнь. Она знала, что она была не первой и не последней в создавшейся ситуации. Как хороший шахматист, который никогда не сдается, даже если у него на доске осталось минимум фигур, она была готова продолжать борьбу до конца. Она хорошо сознавала, что мы в этом мире существуем временно, но это не мешало ей любить и наслаждаться невероятным ощущением присутствия на празднике жизни, до тех пор, пока мы живем. Как и многие люди, она до последнего вздоха верила, что наша жизнь – это дар силы, которую кто-то называет Богом, а кто-то Судьбой, и, самое главное, что в нашей жизни есть высокий скрытый смысл.

Марина, женщина, живущая сегодняшним днем, не проявляла признаков ни отчаяния, ни шока. Пользуясь незабываемыми словами Редьярда Киплинга из его стихотворения "If" («Если»), по отношению к тем храбрецам, кто борется с тяжелым заболеванием, в частности с раком, применимы слова: «Сумей встречать победы и потери, /К обоим недоверье затаив». Надежда – вот ключевое слово, характеризующее мобилизующую силу в нашем желании жить, в нашем стремлении двигаться вперед. Моя жена продолжала жить, высоко подняв голову, никогда ни на йоту не теряя человеческого достоинства. Она никогда не забывала знаменитые слова Уинстона Черчилля «Никогда не сдавайся, никогда не сдавайся, никогда, никогда, никогда, никогда, ни в чем, ни в большом, ни в малом, в значительном или второстепенном, никогда не сдавайся».

Побывав с Мариной в многочисленных местах мира онкологии, я повидал пациентов разного возраста и на разной стадии болезни. Я видел женщин, у которых не было видно никаких признаков болезни, и женщин с выраженными признаками заболевания. В основном эти женщины приходили на прием без какой-либо посторонней помощи, но были и такие, кто пользовался палкой, ходунком или был в инвалидном кресле. В любом случае, большую часть пациентов сопровождал кто-то из их родных или друзей. Я встречал больных на разных стадиях их трагедии. Главной отличительной чертой этих женщин было то, что все они были спокойны и полны человеческого достоинства. Случалось довольно редко, чтобы кто-то из многочисленных посетителей онкологического отделения был в слезах. Все эти люди питались заложенной в нас от природы неискоренимой надеждой на улучшение ситуации, надеждой на лучшее будущее. Повинуясь глубоко сидящему в нашей душе коду «любовь к жизни», эти люди были готовы терпеть невыносимую боль и все неудобства, связанные с иногда требующим мужества лечением, чтобы потом вернуться к нормальной жизни и снова наслаждаться ею. Марина, будучи одной из таких пациенток, была ярким примером непоколебимой решимости делать то, что от нее требовалось для продления ее жизни.

На пользу людям

Подавляющее число онкологов считают своим моральным долгом вселять надежду в пациентов. Есть много способов поднять дух пациенту, и один из них – включить его в одну из многочисленных программ научных исследований, проводимых в основном в университетских больницах. Другой способ поднять дух человека, переживающего за свое здоровье, – это напомнить ему лишний раз то, что медицина постоянно совершает прогресс в изобретении новых эффективных методов лечения. Как правило, эти аргументы помогают сохранять силу духа тем, кто борется за жизнь.

Плохие новости, хорошие новости

Обычно пациентов, включенных в программу научных исследований, вдохновляет то, что их страдания не напрасны и их опыт может помочь другим людям. Выход на новую ступень отношения к своему заболеванию помогает пациентам со злокачественными заболеваниями обрести необходимый оптимизм. Программой научных исследований, куда включили Марину, руководила специально обученная медсестра. Пациенты, участвовавшие в программе, пользовались различными привилегиями, им назначали прием и тесты в удобное для них время, они могли лично общаться с руководившей проектом медсестрой, а иногда они получали финансовое вознаграждение. Они также первыми получали экспериментальные лекарства, которые до этого опробовали только на ограниченном контингенте пациентов. Марина соответствовала всем требованиям для участия в эксперименте, и ее взяли в программу исследований эффективности комбинации двух химиотерапевтических препаратов: Xeloda, принимаемого орально, и Ramucirumab, который вводят внутривенно. Эти препараты нужно было принимать каждую вторую неделю. Помимо обычных побочных эффектов на такую химиотерапию, таких как утомляемость и потеря аппетита, Марина также чувствовала боль в ступнях и кистях. К счастью, медицина располагала различными средствами, помогающими справляться с нежелательными симптомами.

Как это ни странно, несмотря на то, что у Марины были сплошные метастазы во всех длинных костях, функция ее костного мозга почти никогда не была затронута. Благодаря этому у нее в периферийной крови почти всегда был нормальный уровень белых, красных кровяных клеток и тромбоцитов. Поэтому Марине почти никогда не требовалось дополнительное лечение для формирования крови, что помогало ей не прерывать лечение.

Из-за приема препарата Xeloda Марина стала терять волосы, но, к счастью, это не привело к полному облысению. Когда пациент проходит химиотерапию, это совершенно не значит, что он все время страдает от побочных эффектов. Большую часть времени, особенно в те дни, когда во время курса химиотерапии проходит 3–4 дня после приема очередного лечения, пациент часто может вернуться к обычной жизни. За время той недели, пока Марина не принимала лекарства, ее энергия быстро восстанавливалась, и она могла легко вернуться к обычной жизнедеятельности.

В целом комбинация Xeloda и Ramucirumab была эффективной. Через 2 или 3 недели Марина перестала кашлять и уже не принимала препарат, подавляющий кашель. Очередной тест МРТ и сканирование костей показали, что размер метастазов в легких стабилизировался и даже – о радость! – в значительной степени уменьшился.

С тех пор как Марине диагностировали рак, она делала все возможное, чтобы контролировать связанные с климаксом приливы, которые продолжали отравлять ей жизнь. В непрестанном поиске возможного решения проблемы она время от времени снова и снова пыталась принимать новые психотропные средства, которые прописывали ей врачи. Эти лекарства, не очень-то уменьшая интенсивность приливов, значительно влияли на настроение и аппетит. Чтобы уменьшить изнурительные симптомы приливов, Марине не оставалось ничего другого, как прибегнуть к таким традиционным приемам, как пить воду со льдом, снимать верхнюю одежду, пользоваться веером или вентилятором, а в теплое время года искать места похолоднее. Одним из таких мест было наше крыльцо, где она терпеливо сидела, пока ей не становилось лучше.

Люди с нормальной психикой не концентрируются на болезни все время, и когда Марина заканчивала очередной курс лечения, мы делали все возможное, чтобы не страдать, а получать удовольствие от жизни. Мы перестали путешествовать далеко, потому что дважды после перелета – связано это было или нет с этим, мы не знали точно – Марина заболевала воспалением легких, и оба раза ей приходилось ложиться в больницу, но мы продолжали приглашать к себе гостей и ходили в гости к друзьям и родственникам. Мы ходили в кино, в театр, в оперу и, когда это было только возможно, проводили время с детьми.

Имитация детской речи

Когда Марина была подростком, она много лет ходила в школьный кукольный театр и исполняла там главные роли. Главным показателем того, что у нее было хорошее настроение, была ее «детская речь». Много лет назад, еще в России, в 1964 году мы с Мариной вслух читали «Винни-Пуха». Эта книга была гениально – другого слова не найти – переведена на русский язык поэтом Борисом Заходером. Мы вдвоем обожали ее, и с тех пор, как прочитали, не сговариваясь и сами того не замечая, стали копировать ее героев, когда у нас было хорошее настроение. Марина была Пятачком, а я Винни-Пухом. Нашим друзьям это настолько нравилось, что нас так и называли – Пятачок и Винни-Пух. Такая манера говорить стала надежным показателем настроения Марины. Если она говорила «по-детски», значит, она была счастлива, радостна и все было прекрасно.

Внуки

Марина не пропускала ни единой возможности побыть с внуками и даже во время прохождения химиотерапии, когда она была с ними, она, как мифическая птица Феникс, словно по волшебству превращалась в самого счастливого человека в мире. Для нее присматривать за ними было не работой, а источником огромной радости и удовольствия. Как и можно было ожидать, ее любовь была взаимной.

Жить в настоящем

Каждый новый курс химиотерапии Марины возрождал наши надежды на то, что новое лекарство «перехитрит» коварный рак и вылечит ее. Мне, в отличие от Марины, было намного сложнее придерживаться принципа «живи сегодняшним днем». Тем не менее, если какая-то часть меня и жила в реальности, то другая, иррациональная, пребывала в постоянном ожидании чуда. Меня никогда не покидала надежда. Альтернативы этому просто не существовало. Постоянно пребывать в мрачности в ожидании Судного дня было не в моей натуре. Так как для меня Марина была, так сказать, «чудом во плоти», мое живое иррациональное воображение заставляло меня чаять, что она станет счастливым исключением из жестких правил и законов природы. Всякий раз, когда очередной курс лечения заканчивался и новый агент, используемый на этот раз, показывал многообещающие результаты, я напрочь забывал все намеки Марины на то, что онколог не обещает ничего «сногсшибательного», и убеждал себя, что новое лекарство сможет вытащить Марину из жерновов ничего хорошего не обещавшего недуга.

Что касается Марины, то она продолжала воспринимать свою болезнь философски и избегала разговоров о том, что может произойти с ней в будущем. О смерти она могла говорить только тогда, когда от этого никак нельзя было уклониться. И сознательно, и подсознательно она принадлежала к тому редкому типу людей, которым страх смерти был чужд. Не было ни трагических монологов, ни сцен, демонстрирующих отчаяние, она жила так, словно все, что с ней происходило, она приемлет как свою судьбу. Я часто слышал от нее, что если она не может изменить прошлое и не знает, что произойдет в будущем, то все, что ей остается – это сосредоточиться на конкретном осязаемом сегодняшнем дне ее жизни. Был и такой случай однажды, когда в ответ на мое скептическое замечание относительно текущего курса лечения Марина со свойственным ей чувством иронии, улыбаясь, проговорила: «Я, наверное, очень глупенькая у тебя, но меня вопрос о будущем не очень-то волнует».

Новое химиотерапевтическое лечение

Надежда на то, что Xeloda и Ramucirumab решат все Маринины проблемы, разбилась вдребезги в марте 2013 года, когда снимки снова показали дальнейшее распространение метастазов в легких. Другой дурной вестью стало то, что подозрительные элементы в печени перестали быть подозрительными и отныне классифицировались как центры небольших опухолей. Кроме того, общее состояние здоровья Марины ухудшалось: понизился уровень энергии, пропал аппетит, и ее дух был слегка надломлен. Из-за этих перемен доктор Арнольд прекратила лечение препаратом Xeloda, а также исключила ее из экспериментальной группы. Теперь Марину стали лечить препаратом Erubilin (родовое название Halaven), нетаксанный микрососудистый ингибитор, который изготавливают из морских губок и используют для лечения рака груди. Один цикл лечения препаратом Erubilin длится 21 день и состоит из внутривенного вливания этого препарата раз в неделю в течение двух недель и последующей недели передышки.

Центр, в котором Марина проходила лечение, отличался комфортом; ко всем нуждам пациентов там относились более чем внимательно. Он был красиво спроектирован, и из его окон открывались чудесные виды на близлежащие районы. Графические дизайнеры, оформлявшие центр, исходили из многократно подтвержденного принципа, что удовлетворение духовных потребностей пациентов способствует их скорому выздоровлению. Пациентов, посещавших Центр в тяжёлые для них времена, обнадеживало то, что они приходили туда, где им выказывали знаки персонального уважения.

Создать пациентам приятную и дружескую атмосферу было осознанным желанием администрации. Сделано это было из уважения к людям, а их идеи щедро воплотили в жизнь обеспеченные доноры.

Жестокий врачебный приговор

Вначале лечение препаратом Erubilin привело к улучшению состояния Марины, но ненадолго. В июне 2013 года, через 4 месяца после начала лечения препаратом Erubilin, когда очередные снимки показали, что метастазы в легких и печени увеличились в размере, стало ясно, что надежда на то, что Erubilin окажется эффективным, не оправдалась. Доктор Арнольд отменила Erubilin и заменила его другим химиотерапевтическим агентом, Abraxane.

Обычно Abraxane прописывают на поздних стадиях рака груди. Он относится к классу таксановой химиотерапии, к тому типу лекарств, которые блокируют рост клеток, препятствуя их делению. Детальнее, таксан препятствует внутриклеточному формированию микроканальцев (клеточные структуры, которые помогают хромосомам передвигаться во время их деления, митоза), воздействуя таким образом на способность раковых клеток делиться, и, таким образом, со временем останавливает рост злокачественной опухоли.

Как и любое другое лекарство, используемое при химиотерапии, Abraxane вызывает такие побочные эффекты, как тошнота, утомляемость, потеря аппетита. Он может пагубно воздействовать на нервы, вызывать выпадение волос и приводить к нарушениям в формировании крови. В отличие от препарата Erubilin, Abraxane вводят внутривенно в первый, восьмой и пятнадцатый день каждого 21-дневного цикла. Марина успешно принимала Abraxane в течение последующих 4 месяцев, с июня по сентябрь 2013 года, до тех пор, пока он не стал пагубно влиять на ее здоровье. Вопреки первоначальным ожиданиям, в конце третьего месяца стало очевидным, что Марина не переносит Abraxane: она чувствовала постоянную усталость и была вынуждена спать практически целый день. Достаточно было просто посмотреть на нее, чтобы понять, что с ней не всё в порядке. Марина не жаловалась – она никогда не жаловалась – но днем, когда она не спала, из-за усталости она сидела неподвижно в своем любимом кресле в своей спальне, глядя перед собой широко открытыми глазами. Наиболее выраженными побочными эффектами у Марины были тошнота, потеря аппетита и отвращение к еде. Состояние Марины ухудшалось с каждым днем. Лекарство, которое обычно ей всегда помогало против тошноты, перестало действовать. Я предлагал ей всевозможную пищу, но она от всего отказывалась. Питательные смеси она не хотела пить, потому что они были для нее «слишком сладкими». Когда после долгих уговоров она все-таки соглашалась их пить, это вызывало у неё сильную изжогу и тошноту. За короткий промежуток времени Марина потеряла несколько килограммов веса и стала очень худой. Продукты, которые не вызывали у неё отвращения, это свежий куриный бульон, молочные коктейли и шоколадное мороженое Haagen Dazs. Иногда она ничего не ела целыми днями, кроме названных продуктов, да и то ела небольшими порциями. Когда настало время третьей инъекции препарата Abraxane, уровень ее энергии был настолько низким, что после телефонного разговора с медсестрой по поводу её состояния та назначила ей прием к онкологу уже на следующий день.

Когда мы припарковались у больницы, Марина была такой слабой, что мне пришлось везти ее в кабинет онколога в инвалидном кресле. Многие из тех, кто посещает многочисленные университетские клиники, не в состоянии двигаться самостоятельно, временно или постоянно. На главной парковке большой больницы, особенно возле лифта, всегда можно найти свободное инвалидное кресло, обычно оставленное там после пациента, которого ранее в паркинг доставили больничные транспортировщики. Так как во время неприятных сложных периодов лечения Марина могла сделать самостоятельно всего несколько шагов, инвалидное кресло было для нее незаменимым средством передвижения. Приехав на парковку, я оставил Марину в машине и пошел искать свободное кресло. Найдя его, я вернулся к ней. Мне было больно видеть, как моя жена, еще совсем недавно бодрая и полная сил и энергии, с трудом встает с сиденья автомобиля и медленно передвигается к инвалидному креслу, на котором я вёз её к врачу.

Когда секретарь в комнате ожидания заметила состояние Марины, она тотчас позвонила по внутреннему телефону медсестре и попросила, чтобы та незамедлительно забрала её в докторский кабинет. В докторском кабинете медсестра задала несколько вопросов, сняла жизненные показатели и, не прощаясь, вышла из кабинета, при этом игнорируя, что она оставила слабую пациентку сидеть на экзаменационным столе, на котором отсутствовала опора для спины. Хорошо, когда присутствует сопровождающий: я поднял для нее опускную часть экзаменационного стола.

Не сомневаясь в том, что доктор Арнольд, онколог с большим опытом, сможет найти правильное решение в создавшейся ситуации, мы с трудом могли дождаться, когда она осмотрит Марину. Выбор доктором лекарства для химиотерапии, это метод проб и ошибок. Каждый пациент имеет специфическую генетику, и невозможно предугадать, будет ли прописанное лекарство эффективным именно для этого больного и не будет ли организм его отвергать. Мы не сомневались, что если Abraxane не подошел Марине, то следующий выбор будет успешным.

Вскоре в дверь легко постучали, и в кабинет вошел студент-медик. Пока Марина отвечала ему, он делал пометки в блокноте. Когда Марина объяснила, как плохо она себя чувствует, он понимающе кивнул головой и покинул кабинет, предварительно сказав, что скоро вернется с доктором Арнольд. И правда, через несколько минут, сопровождаемая нашим студентом, в кабинет вошла доктор Арнольд. К тому времени мы знали ее полтора года и всегда были с ней в хороших отношениях, но сегодня, как никогда раньше, она подчеркнуто отстраненно и официально поздоровалась с нами. Сидя на стуле, доктор терпеливо слушала Марину. Как обычно, она не вводила информацию о развитии болезни в компьютер, как это делают многие врачи сегодня, а была вся внимание и не сводила глаз со своей пациентки. Не произнося ни слова, она осмотрела Марину, и, закончив осмотр, села рядом с Мариной и стала говорить.

– Мой студент уже передал мне ваши жалобы, да я и сама вижу, что вы сегодня выглядите плохо, – сказала она задумчиво, с озабоченным выражением лица. – Очевидно, Abraxane вам не подходит. Я помню, что и Erubilin вам не очень-то подходил. У меня создается впечатление, что в вашем случае дело не столько в лекарствах, которые мы вам даем, а в наличии у вас множественных метастазов. Я уверена, что именно этим объясняется ваше состояние. Повторите мне ваши жалобы еще раз, пожалуйста.

– Я чувствую невероятную усталость, доктор Арнольд, – сказала Марина усталым, монотонным голосом. – Я изо всех сил пытаюсь выбраться из этого состояния, но это невероятно сложно. Может, вы отмените Abraxane и назначите мне что-нибудь другое, более подходящее. Я чувствую себя очень неловко, что мне так плохо.

– Вы не должны извиняться за то, что вы плохо себя чувствуете, госпожа Цесис. К сожалению, иметь дело с осложнениями – это часть моей профессии. Как вы знаете, согласно врачебной этике, как врач я обязана говорить вам правду. Похоже, в вашем случае мы зашли в тупик. Я перепробовала для вашего лечения все препараты, которыми я пользуюсь для химиотерапии, и ни один из них на сегодняшний день вам не помогает. Других вариантов у меня на сегодняшний день нет. Думаю, что настало время предоставить природе делать своё дело и отменить химиотерапию, тем более что она вам все равно не помогает.

Слова доктора Арнольд были для меня громом среди ясного неба. Внутри меня все сжалось, но я молчал.

– Но ведь раньше я хорошо реагировала на химиотерапию, доктор Арнольд, – тихо, но решительно возразила Марина. – Неужели нет никакого другого средства, которое вы могли бы назначить для меня сейчас?

– Я не знаю, что еще может вам помочь и что ещё могу я вам назначить, – сухо ответила врач, глянув на часы, – и у меня нет никакого другого выбора, кроме того, как сказать вам, что наилучшим решением в создавшейся ситуации для вас будет прекратить лечение.

– Как это прекратить лечение? Но ведь только 3 недели тому назад вы сами похвалили меня за то, что я была в хорошей форме. Отчего сегодня у вас настолько другое отношение ко мне? – спросила Марина, пристально глядя на врача сквозь ее усталые прищуренные щелки глаз.

– Ну, по этому поводу у меня есть моё клиническое мнение, – бесстрастным равнодушным тоном ответила доктор Арнольд, не проявляя эмоций. Сестра и социальный работник оформят вас в хоспис. Гарантирую, что там за вами будут прекрасно ухаживать. В хосписе вы не будете страдать или испытывать боль.

Ещё один гром с ясного неба. В отличие от многих врачей, доктор Арнольд обычно приветствовала мое участие в разговоре, но сегодня она меня подчеркнуто игнорировала.

Как врач, я могу объяснить, почему врач не хочет общаться с сопровождающими пациента лицами, тремя причинами. Во-первых, врач преувеличивает правило неразглашения частных секретов. Во-вторых, врач может думать, что вмешательство сопровождающего может продлить визит. А в-третьих, оправданно или неоправданно, врача может раздражать, когда кто-то, без его или ее «высочайшего соизволения», вмешивается в разговор без разрешения или специального приглашения. Мне кажется, что третья причина преобладает.

До того момента, пока доктор не упомянула хоспис, я молчал и не вмешивался в разговор между ней и моей женой. Однако то, что сейчас сказала онколог бесстрастным тоном, для меня прозвучало, как катастрофа. Марина выглядела усталой и слабой. Ей было трудно говорить. Вскочив на ноги, я срывающимся голосом категорически заявил: «Нет, доктор Арнольд. Категорически нет. Мы не собираемся сдаваться. Мы не готовы капитулировать. Борьба за жизнь моей жены далеко не закончилась. Марина продолжает быть на баррикадах. Она будет продолжать лечение. Хоспис – не для нее, доктор. Абсолютно не для неё. Забудьте это слово».

Выражение лица доктор Арнольд было непроницаемым.

– Ну что же. В таком случае мы сделаем перерыв в лечении на два месяца, чтобы ваша жена набралась сил, – деловито сказала она после короткой паузы, словно минуту назад ничего серьезного не происходило и словно то, что она заявила минуту назад, столь категорически, было всего лишь пустым звуком. – Через два месяца я готова возобновить лечение новым препаратом.

Поскольку сейчас решалась судьба Марины она, на короткое время ожив, стала протестовать.

– Но как же я буду два месяца без лечения, – спросила она врача тихо. – За два месяца мой рак так распространится, что он уничтожит меня, не так ли?

– Не переживайте. Проблема с раковой опухолью вашего типа не в том, что она быстро растет, а в том, что она плохо поддается лечению. Я вас жду в своем кабинете через два месяца.

По дороге домой мы едва обменялись парой слов, но и без этого я знал, что мое твердое решение не соглашаться на пораженческое предложение доктора Арнольд совпадало с мнением Марины. О прекращении лечения не могло быть и речи. В отличие от доктора Арнольд, которая, ободряя команду, должна была вести себя, словно она была капитаном на тонущем судне, для нас с Мариной битва с раком была далеко не проиграна. Наше мнение зиждилось не на эмоциях и чувствах, а на элементарной логике.

Во-первых, до того, как Марина стала принимать Abraxane, для примера, она была достаточно энергична, чтобы выполнять всю работу по дому. Будучи независимой, когда я пытался помочь ей по дому, она решительно отвергала мою помощь, пытаясь доказать не столько мне, сколько самой себе, что она по-прежнему не нуждается в помощи. Во-вторых, нельзя было забыть насколько сильной и полной энергии она была, когда она проводила время с внуками, что неизменно производило на нее животворный эффект. Другими словами, вопреки приговору онколога мы с Мариной считали, что проблема кроется не в ее метастазах, а в препарате Abraxane, который ее организм не мог переносить.

Вечером мы поговорили с детьми. Александра, общий хирург, связалась со своими друзьями, практикующими онкологами. Этот консилиум пришел к выводу, что, действительно, сдаваться рано, что можно надеяться, что новое лекарство окажется эффективным и сможет помочь Марине избавиться от того состояния, в котором она сейчас пребывала. Знание – сила, и после длительных дискуссий наши советчики пришли к выводу, что есть хорошие шансы держать под контролем прогрессирующий недуг Марины, по крайней мере, временно. Во время перерыва в лечении, рак, безусловно, делал свою подлую работу, но, судя по внешнему виду, Марина становилась активнее с каждым днем, как это было всегда, когда ее не мучили побочные эффекты противораковых препаратов. Через неделю с каждым днем состояние здоровья Марины продолжало улучшаться, что лишний раз подтверждало, что главным виновником ее резкого ухудшения была не ее злокачественная болезнь, а побочные эффекты препарата Abraxane. Невзирая на сумятицу последних дней, мы жили так, словно ничего особенного не произошло, и старались не фокусироваться на мыслях о состоянии здоровья Марины. Делали мы это, поскольку жизнь есть жизнь, и нормальный человек не может непрестанно думать о своем здоровье. Единственным изменением в нашей жизни стало то, что мы полностью перестали путешествовать, развлечение, которым до болезни Марины мы были увлечены. Двух упомянутых предыдущих воздушных перелетов, которые закончились пневмонией, было достаточно, чтобы больше не рисковать. Вдобавок к этому, Марина утратила вкус к путешествиям. Как бы там ни было, это не было проблемой, так как для нас оставалось еще много, что можно было делать и без поездок. Главным хобби Марины оставалось чтение. Любовь к этому занятию она пронесла через всю жизнь. Читала она быстро и хорошо знала русскую, американскую и израильскую литературу. Ей удалось передать любовь к чтению и нашим внукам, которым она покупала книги, а потом обсуждала их по телефону или при встрече.

Перерыв в лечении

При любых обстоятельствах важно обладать независимым мышлением и относиться критически к советам даже авторитетного врача! Наша авторитетная, известная, уважаемая и опытная онколог, при всех ее положительных качествах, без всякого сожаления могла украсть у Марины целых 5 лет жизни. Если бы Марина согласилась поместить себя в хоспис и прекратить химиотерапию, она умерла бы наверняка в течение 6 месяцев. Вместо этого она прожила на радость всей ее семьи еще 5 лет деятельной и полноценной жизни. Видя, как Марина с каждым днем набирает силы, не принимая Abraxane, мы еще раз убедились в том, что доктор Арнольд совершила серьезную врачебную ошибку, без сожаления подписывая ей смертный приговор.

Это сложно понять, но Марина не сменила врача и продолжала лечиться у доктора Арнольд. Причина заключалась в том, что у нас просто не было альтернативы. А что если другой доктор окажется таким же или даже хуже? Гипотетически, если бы юрист потребовал у нее объяснить свое решение приговорить Марину к пребыванию в хосписе, лишая ее таким образом пяти лет жизни, она бы и глазом не моргнув оправдала бы свое решение двумя магическими фразами, которые я часто слышал от своих коллег. Первая: «таково было мое врачебное мнение», и вторая: «я основывалась на своем врачебном опыте». Это счастье, что у Марины были друзья и родственники врачи, они-то и посоветовали ей, что делать дальше. Но что происходит с теми пациентами, которым не к кому обратиться? Невидимые миру слезы…

Лечение возобновляется

После двух месяцев без лечения, полностью восстановив энергию, Марина снова явилась на визит к доктору Арнольд. Несмотря на то, что мы успели пережить, надежда на то, что Марина победит рак, нисколько не угасла. Во время конфликта между рациональным и иррациональным священное слово «надежда» продолжало ярко гореть в моей душе. Что касается Марины, она оставалась верной своей стратегии жить только сегодняшним днем и гнать от себя мысли о будущем. Тем более что у неё была ещё одна серьёзная причина не сдаваться. По случайно оброненным ею словам я знал, что главной причиной ее нескончаемой борьбы с заболеванием был долг перед ее семьей.

Во время следующей встречи с доктором Арнольд Марина поделилась с ней теми идеями, которые снабжали нас наши дорогие медицинские советчики. Внимательно выслушав то, что Марина рассказала ей, доктор Арнольд сказала, что в принципе она согласна с мнением нашего импровизированного консилиума и собирается назначить ей новый цикл химиотерапии препаратом Faslodex. Faslodex представляет собой сильный антиэстрогенный препарат, препятствующий росту раковых клеток. Главным образом его назначают женщинам после менопаузы на поздней стадии рака груди, который вызван гормональным фоном и распространяется на другие части тела. Блокируя действие эстрогена, Faslodex лишает клетки опухоли главного стимула роста. Побочные эффекты у препарата Faslodex такие же, как и у большинства антираковых препаратов. Вопрос был в том, будет ли он эффективен для Марины и как долго.

Faslodex вводится внутримышечно в обе ягодицы один, два или три раза в месяц. Каждая инъекция вводится медленно и может занимать до 2 минут времени. Как и в предыдущих случаях, Марина проходила лечение в Процедурном онкологическом центре. Мы хорошо отработали ритуал наших посещений. Утром мы приезжали на парковку. Оттуда, в зависимости от состояния Марины, она либо шла сама, либо, в редких случаях, я вывозил ее в инвалидном кресле. Обычно мы приезжали к онкологу за 40 минут до визита и первым делом шли в кафе, где брали по бублику с кунжутом и по порции сливочного сыра, а также чай Марине и кофе мне. Для нас визиты в кафе имели очень большое значение. Побыть в кафе и насладиться ранним завтраком надежно помогало нам временно забыть о горестях и невзгодах. Для нас обоих – друзей навек – было чрезвычайно приятно посидеть напротив друг друга, смотреть друг другу в глаза, наслаждаться вкусной едой, а, главное, взаимным присутствием. Хотя мы и находились в стенах больницы, в эти блаженные минуты нам удавалось забыть о болезни и, возможно, ожидавших нас мрачных новостях.

Какая, по большому счету, разница между судьбой здорового человека и человека опасно больного? Только фактор времени и наличие иллюзии здорового человека, что он никогда не умрет.

В комнате ожидания

После регистрации мы ждали в зале ожидания, где всегда было много больных, чаще всего в сопровождении близких. Медсестра вызывала пациентов на прием к врачу, на лабораторные пробы и другие процедуры. Большинство людей со злокачественными заболеваниями нельзя различить в толпе. Однако в комнате ожидания при более близком рассмотрении я мог без труда заметить, что многих пациентов отличали в разной степени признаки усталости. Среди пациентов всегда можно было видеть женщин без волос и женщин в самого разного фасона головных уборах. Всегда среди группы был кто-то в инвалидном кресле или с ходунками. Наиболее угнетающим было присутствие совсем молодых женщин. При виде их Марина не упускала случая сказать мне, «как ей повезло», что она заболела не в молодом, а пожилом возрасте.

Я крайне редко видел взрослых, которые приводили с собой детей в место, где жизнь боролась с силами, ее отрицающими. То, что почти все пациенты приходили в сопровождении друзей или родственников, лишний раз убеждало меня, что меня в основном окружают хорошие, добрые люди. И еще одно важное наблюдение состояло в том, что на лицах тех, кто ожидал вызова к врачу, светилась неугасимая надежда на благополучный исход. Эта надежда подкреплялась тем, что эти люди получали современное качественное лечение, и тем, что они не были единственными, кого постигла незаслуженная беда.

За много лет посещений онкологических больниц я беседовал с большим количеством пациентов и не могу припомнить хоть единого, кто не верил бы, что лечение продлевает ему или ей жизнь. Фактор времени не обсуждался. Снова и снова я убеждался в том, что надежда – это могущественная спасительная сила человечества. Об этом хорошо сказал американский психолог Джордж Вейнберг: «Надежда никогда тебя не покидает, это ты ее покидаешь».

Процедурный центр

Персонал онкологического центра был замечателен в их искреннем желании убедить пациентов, что они правильно выбрали это место, где им окажут первоклассное лечение. После того, как мы в очередной раз убеждались в психологически благоприятном эффекте от бубликов со сливочным сыром, Марина шла на анализы, которые определяли, может ли она получить в этот день очередной сеанс химиотерапии или нет. Как правило, эти анализы, определяющие общее состояние организма, у Марины были нормальными, за редким исключением, когда у нее обнаруживали низкий уровень красных кровяных телец. Когда результаты анализов были готовы, Марина из комнаты ожидания возвращалась в процедурный центр и при наличии нормальных результатов получала очередную дозу химиотерапии. В том случае, если результат был ненормальным, медсестра консультировалась с врачом по телефону и снабжала пациента необходимыми медицинскими средствами для устранения текущей проблемы. В случае серьезных проблем с анализами в процедурный центр вызывался лечащий доктор, который в присутствии пациента назначал соответствующее лечение. Я не переставал поражаться стойкости пациентов, их умению сравнительно быстро справляться с текущими проблемами.

Пациенты, у которых были особо тяжелые проблемы со здоровьем, получали лечение в специально оборудованных комнатах со всеми удобствами.

Несмотря на то, что тканевые ширмы, свисающие с потолка, обеспечивали всё необходимое для соблюдения конфиденциальности, подавляющее большинство пациентов предпочитало не отгораживаться от других. Подчиняясь солидарности, существующей между людьми в беде, как правило, во время визита пациенты делились своими историями с товарищами по несчастью. Подобно случайным попутчикам в поезде, которые больше не встретятся в будущем, люди охотно вступали в разговор и делились не только своими историями, но также посвящали своих собеседников в их волнения и тревоги.

Универсально было то, что я никогда не видел, чтобы кто-то из пациентов излишне драматизировал свою ситуацию. Напротив, люди общались без демонстрации каких-либо эмоций, хорошо зная, что их собеседники могут понять их намного лучше, чем их здоровые друзья.

Процедурный Центр работал четко по графику, и пациентам никогда не приходилось там долго задерживаться. В целях защиты от токсического эффекта химиотерапевтических препаратов во время обслуживания пациентов медсестры надевали два халата и работали в специальных перчатках.

Как и любой другой препарат, Faslodex потенциально мог вызывать много побочных эффектов, но в целом Марина переносила его хорошо. Среди побочных эффектов, с которыми Марина хорошо справлялась, были признаки поражения нервов, такие как онемение, покалывание, слабость в спине и ногах. Вдобавок к этому у неё наблюдались обычные для химиотерапии симптомы повышенной утомляемости и плохого аппетита.

Связанные с недостатком эстрогенов в организме приливы продолжали мучить Марину. Они могли проявляться в любое время дня и будили ее по несколько раз за ночь. Потение посреди ночи вынуждало Марину менять ночную сорочку каждый раз, когда она пробуждалась. В конце концов она решила, что она должна спать в отдельной комнате. Мы оба понимали, как нам повезло, что у нас было достаточно жилой площади, чтобы жить в комфортных условиях. Как и раньше, ни одно лекарство не помогало ей бороться с приливами. О том, что скоро наступит прилив, я знал, когда у нее появлялись красные пятна и капельки пота на лбу.

Врач и врачебная этика

Во время очередного визита в мае 2015 года произошел еще один случай, позволивший нам узнать, насколько наши взгляды на жизнь диаметрально противоположно отличаются от взглядов нашего общепризнанного известного онколога. К тому времени лечение препаратом Faslodex в течение полутора лет вернуло Марину к жизни. В этот период времени она хорошо себя чувствовала, и когда доктор Арнольд, которую мы знали уже более трех лет, заканчивала краткий осмотр, мы, находясь в плену всепобеждающей надежды и пребывая в расслабленном состоянии, не ожидали услышать от неё плохих новостей. В этот день доктор Арнольд была не очень занята и не напряжена, как это порой бывало. В завершение визита, как мы и ожидали, она подтвердила, что Марина находится в хорошей форме. Марина поблагодарила ее за добрые вести и справилась о ее близких. После короткого разговора о наших семьях мы перешли на общие темы, в ходе чего Марина сказала, как ей жаль молодую женщину, которую она только что видела в комнате ожидания. По виду этой женщины было ясно, что ей было плохо. Судя по реакции доктора Арнольд, она хорошо знала, о ком шла речь. Понимающе кивнув головой, она сказала, что она солидарна с сочувствием Марины молодой женщине.

– Мне тоже ее очень жаль, – сказала она. – Ни для кого не секрет, что все мы смертны. Я это хорошо понимаю, ведь мы, врачи, далеко не боги. Мы делаем все, чтобы помочь людям, но не всегда достигаем успеха. Рано или поздно кто-то из моих пациентов попадает в хоспис, если не хуже. Когда наступает этот трагический момент, мы обязаны сказать себе, что пора предоставить вещам естественный ход. Признаюсь вам, мне иногда кажется, что люди, поддерживающие эвтаназию, правы. Когда по природе своей профессии я вижу, насколько тщетны все наши героические усилия, чтобы спасти жизнь кого-то из моих пациентов, мне хочется закричать «хватит». Но, конечно, я не имею права произносить это вслух.

То, что доктор сказала об эвтаназии, было вторым серьёзным ударом для Марины после того памятного эпизода, когда ее доктор была готова вычеркнуть Марину из списков живых, настоятельно рекомендуя ей выбрать хоспис.

– Я – не бог, чтобы решать, когда я хочу уйти из жизни, – побледнев, перебила ее Марина. Она явно была шокирована. – Я не боюсь смерти, но эвтаназия – это не для меня. И давайте прекратим этот разговор о смерти. Сейчас для него не место и не время.

Глядя на стену перед собой, она продолжала:

– На сегодняшний день я жива, но, когда придёт время уходить из этого мира, я не буду этому сопротивляться. Тем не менее, я не хочу, чтобы кто-нибудь, вас включая, обсуждал, когда я должна жить и когда умирать. Каждый день я стараюсь жить так, словно жизнь только началась. Возможно, это иллюзия, но я сознательно выбрала для себя эту иллюзию. Не вы дали мне мою жизнь и не вам решать, продолжать таким, как мне, жить или умирать. Перед вечностью мы все равны.

Это был первый и последний раз, когда Марина вступила в конфронтацию со своим доктором.

Основной принцип клятвы Гиппократа: «не навредить». Мысли, которыми поделилась с нами доктор Арнольд, относились к дискурсам академической медицинской этики и обсуждать их с пациентом в том состоянии, в котором находилась Марина, было непростительной жестокостью и противоречило сущности профессии врача. Главное и основное в профессии врача – это ответственность за лечение людей, но не их желание избавиться от больных и непродуктивных членов общества. Интересно, как бы себя чувствовала доктор Арнольд, если бы она сама оказалась на месте своих пациентов, относительно которых она хладнокровно обсуждала вопросы жизни и смерти, включая возможность их эвтаназии.

– Забудьте то, что я сказала, – ответила доктор Марине, как ни в чём не бывало. В тоне ее голоса не было ни смущения, ни сожаления. – Согласна, я не должна вам всего этого говорить. Действительно, подобные мысли я должна держать при себе.

Даже после этого эпизода мы не ушли от нашего врача. Мы не сделали этого не только по той причине, по которой мы остались, когда в 2013 году она предложила Марине прекратить лечение и определиться в хоспис. В университетской больнице доктор Арнольд считалась звездой первой величины. Возможно, другой врач будет лучше ее, но это не исключало того, что новый врач будет в состоянии шокировать нас ещё более несовместимыми рассуждениями, противоречащими элементарной врачебной этике. Ещё одна причина состояла в том, что доктор Арнольд хорошо знала сложную историю болезни Марины. Как говорят американцы: «На переправе коней не меняют». А что касается чуждой нам ее точки зрения на жизнь и смерть, то здесь последнее слово будет за Мариной и, если надо, за мной. А в том, что наш доктор будет делать все возможное, чтобы обеспечить необходимое лечение, мы не сомневались. Подобно большинству людей, мы выбирали врачей не по их религиозным, социальным или философским взглядам, а по умению обеспечить наилучшее из возможных лечений. Единственным последствием разговора об эвтаназии стало то, что наше отношение к доктору стало менее сердечным и менее доверчивым, чем прежде.

Не отвеченные вопросы

Во время лечения препаратом Faslodex здоровье Марины улучшилось настолько, что, будучи одержимым неугасаемой мечтой об улучшении ее состояния, я даже пару раз спрашивал доктора, действительно ли нужно Марине делать MPT и сканирование тела каждые три месяца. Нельзя ли пореже? Видимо, предполагая – по ошибке – что, как врач, я и сам должен знать, зачем нужны эти тесты, доктор Арнольд отвечала мне молчанием. Ей казалось, что как врач я и сам автоматически должен понимать естественный ход онкологического процесса. Если бы она не считала меня всеведущим и уделила пару минут своего времени, чтобы объяснить мне, что происходит, я бы не задавал ей таких «глупых» вопросов. Как бы там ни было, моя ничем непобедимая надежда заставляла меня забывать о том, как коварна болезнь Марины. Ну а что касается ее самой, она никогда не изменяла своему принципу жить сегодняшним днем. Эти месяцы отдыха были такими невероятно счастливыми, что после долгих лет молчания она неожиданно снова заговорила со мной тем смешным тоном, каким Пятачок говорил с Винни-Пухом. В эти благоприятные моменты нашей жизни я был несказанно счастлив продолжать играть в нашу любимую игру.

Генетика не подвела

Во время передышки от хронического недуга Марине случилось прочитать статью о генетике рака груди в непрофессиональном журнале о здоровье, которая произвела на нее неизгладимое впечатление.

– Нужно что-то делать, – сказала она мне взволнованным тоном. – Послушай, я ведь ничего не знала о генетической предрасположенности к раку груди до того, как прочитала эту статью. Теперь я внезапно поняла, что мы должны не допустить, чтобы наша внучка – не дай Бог – унаследовала от своей бабушки предрасположенность к раку. Короче, пока я жива, я должна как можно быстрее узнать, есть ли у меня BRCA ген, который может повлиять на нашу внучку Рути. Я уже записалась на прием к врачу-генетику в университетской больнице, чтобы проверить, есть ли у меня BRCA ген, который создает предрасположенность к раку.

Через неделю в специальной лаборатории у Марины взяли анализ крови для генетических исследований, а через пару недель мы встретились с двумя врачами-генетиками, чтобы узнать результаты анализа. Марина нервничала. Ее глаза были широко открыты, а руки слегка дрожали. Она не скрывала опасений, что она может передать своей любимой внучке неблагоприятный ген.

После непринужденной беседы, которая обычно предшествует серьезному разговору, один из генетиков открыл папку и стала читать длинный отчет. Ни я, ни Марина ничего не понимали и с нетерпением ожидали разъяснений. Когда этот момент настал, женщина-генетик, читавшая текст, закрыла папку и посмотрела на мою не скрывавшую волнения жену.

– Не беспокойтесь, миссис Цесис, – сказала она, сменив официальный тон на сердечный, – у вас нет BRCA гена, а следовательно, вы не смогли передать его внучке.

Вздох облегчения вырвался из груди моей жены. Ее лицо сияло от радости.

– Видишь, Вовка, есть Бог на свете, – сказала она, не скрывая возбуждения. – Так что, благодарю тебя, Господи, что в будущем я не стану источником неприятностей для Рути!

Благодаря препарату Faslodex Марина пребывала в хорошей физической и духовной форме и небо для нас «сияло в алмазах». Забывая о постоянных предупреждениях врачей о том, какой коварной и подлой может быть болезнь Марины, и о том, что без лечения она не проживет и шести месяцев, мы пытались жить так, словно рак не стучал в нашу дверь. Всеобъемлющее чувство надежды, присущее человеческому сердцу, продолжало надежно защищать нас от бесплодных переживаний по поводу здоровья Марины.

Борьба с лимфедемой

В начале 2014 года, в тот промежуток времени, когда Марина начала получать Faslodex, ее состояние настолько улучшилось, что мы даже отправились в путешествие, сначала в Мексику, а потом во Флориду. Мы ездили с друзьями и чудесно провели время. Марине никогда не нравилось видеть и слышать проявления сочувствия по поводу ее здоровья. Следуя этому принципу, она удвоила свои усилия, чтобы хорошо одеваться и всячески улучшать свой внешний вид. Она ни разу не пропустила визит в салон красоты, где делала маникюр и педикюр. Что касается волос, в тот период они обрели более-менее нормальное состояние, за чем она не переставала следить. Она стала покупать одежду и обувь в дорогих магазинах и по каталогу. Я был рад поддержать ее в таких начинаниях и активно участвовал в обсуждениях новых приобретений. Возможно, это была оптическая иллюзия или простительное заблуждение, но мне казалось, что Марина одевается лучше женщин, которые окружали её.

В этот благословенный период нашей жизни Марина прочла статью о симптоме лимфедемы в популярном журнале для тех, кто страдает злокачественными заболеваниями. Лимфа – это внутритканевая жидкость, производная плазмы крови, которая пропитывает и омывает главным образом мышечную систему, собирая и удаляя вредные вещества. Удаление лимфатических узлов из подмышечной области приводит к ухудшению циркуляции лимфы и ее застою, в данном случае в соответствующей верхней конечности. Удаление всех лимфоузлов из левой подмышечной области Марины во время мастэктомии в 2005 году, как это можно было ожидать, привело к лимфедеме соответствующей руки, которая слегка опухла. Однако степень опухоли казалась Марине намного больше, чем это было на самом деле. В интернете она прочла, что со временем рука с поврежденной циркуляцией лимфы может опухнуть до такой степени, что лимфа станет выделяться, как пот, на поверхности кожи, и эта потоподобная субстанция придаст коже неприятный запах и липкость. Я был уверен, что лимфедема Марины была на расстоянии световых лет от того состояния, которое она себе воображала, но не хотел ей перечить. Лучше переживать по поводу несерьезной, нежели серьёзной проблемы. Я с энтузиазмом сопровождал Марину к хирургу, чтобы узнать, что нужно делать в ее ситуации. Невзирая на то, что хирурга, как и меня, не обеспокоила опухоль руки и он не счел нужным назначать какое-то специальное лечение, Марина была одержима мыслями о том, каковы будут последствия ее лимфедемы в далекой перспективе. Я, пытаясь быть ее верным рыцарем, не хотел ей перечить, продолжая считать, что её озабоченность по поводу лимфедемы отвлекает ее от потенциально куда более тревожных мыслей. Бесспорно, для нее самой было лучше волноваться о незначительной проблеме легкой лимфедемы, чем фокусироваться на главной проблеме своего здоровья.

Мы начали лечить опухоль ее левой руки, пользуясь здравым смыслом. Два раза в день я «выдаивал» ее руку – сначала сжимая пальцами на уровне запястья, а потом, двигаясь вверх, таким образом массируя, пытаясь переместить скопившуюся лимфу из отдаленной части руки по направлению к подмышечной области. Ожидалось, что из подмышечной зоны внутритканевая лимфа переместится и достигнет зоны общей циркуляции лимфы. Так как все лимфоузлы из пораженной области были удалены, мы надеялись, лимфа будет циркулировать через микроскопические коллатерали. После каждой процедуры нам казалось, что мы добились улучшения, но прошло несколько месяцев, а опухоль так и не спала. Марина пошла на прием в физиотерапевтический кабинет местной больницы. Я признаюсь, что со мной можно спорить, но к тому времени исходя из собственного опыта я пришел к выводу, что физиотерапия, несомненно, эффективна при лечении острых медицинских случаев, но значительно менее эффективна при лечении многих хронических заболеваний. По крайней мере, в случае Марины мое мнение подтвердилось – физиотерапевт, милая женщина, совершала ту же процедуру «выдаивания», какую делал я, с тем же нулевым эффектом.

После двух месяцев безуспешных попыток уменьшить лимфедему на руке, Марина вежливо спросила физиотерапевта, нельзя ли направить ее к другому специалисту, с опытом лечения состояния, подобного тому, которым она страдала. В тот же день ее осмотрел другой физиотерапевт, у которого был опыт лечения лимфедемы. В следующем месяце Марина ходила к этому физиотерапевту два раза в неделю, а та пробовала разные методы лечения, чтобы помочь Марине. Ничего не помогало до тех пор, пока новый специалист не познакомила Марину с действительно эффективным методом лечения специальным устройством, которое называется Sequential Compression Device, что переводится как Устройство Последовательного Сжатия. Оно производит ту же процедуру «выдаивания», но значительно более эффективно, чем если делать ее вручную. Вскоре мы приобрели этот аппарат, что позволило Марине получать лечение дома. Как и при других видах лечения, Марина была образцовым пациентом и не пропускала ни единой процедуры. Через три месяца лечения в домашних условиях Марина достигла хороших результатов и больше никогда не пользовалась аппаратом. Мы спрашивали специалистов, почему ее лимфедема больше не требовала лечения, но никто не смог дать нам удовлетворительного объяснения. Вероятнее всего, в пораженной руке произошли какие-то структурные изменения в соединительных тканях, которые способствовали разрешению проблемы.

Бабушка и внуки

Марина любила внуков искренне и безоговорочно. В 2013 году, когда Рути было 10, а Ариелю 8, чтобы иметь возможность видеть их два раза в неделю, она стала работать волонтером в частной школе, где они занимались. Эта школа находилась довольно далеко от нашего дома, но у Марины хватало энергии не только доехать туда на машине, но и провести 4 часа в школьной библиотеке. Ее работа заключалась в том, чтобы раскладывать книги по полкам в соответствии с библиотечным кодом и отвечать на вопросы детей о книгах. Марине нравилась ее работа, но больше всего ее привлекала возможность встречаться с внуками во время большой перемены. Недалеко от школы находилось кафе. Марина ходила туда покупать любимые внуками бублики с кунжутными семенами и сливочным сыром. Она придумала хитрый метод, как сохранять бублики теплыми, и когда один или оба внука заглядывали к ней в библиотеку во время большой перемены, она выдавала им эти лакомства в подогретом виде. Детям нравилось бабушкино угощенье не потому, что оно очень уж отличалось от школьных завтраков; оно было ценно тем, что бабушка покупала его специально для них. Со временем Рути и Ариель стали приводить с собой школьников из их класса, и вся веселая компания чудесно проводила время. Детям нравилось бывать с Мариной, а для Марины общение с внуками и их друзьями было источником радости и вдохновения.

Когда дети по каким-то причинам не могли прийти к ней в библиотеку, Марина находила их в классе, вручала им гостинцы. Бабушка с внуками шли в кафе или находили укромный уголок в школе, чаще всего на лестничной площадке. Марина считала, чем дарить детям подарки, гораздо важнее проводить с ними время.

Родители Рути и Ариеля проводили с детьми очень много времени, но иногда, когда они были заняты, Марина, а после выхода на пенсию, вместе со мной, водили их в музеи, в театры и на разные представления. Удовольствие от общения было обоюдным. Одним из наших любимых спектаклей, который мы старались никогда не пропускать, был балет Чайковского «Щелкунчик». На уровне мировых стандартов в Чикаго его прекрасно исполнял Joffrey Ballet в сезон Рождества и Нового Года. Задолго до представления Марина заказывала в театре Аудиториум наилучшие места в ложе. Только смерть Марины прервала прекрасную традицию ходить вместе с внуками в кино, на концерты и на разные спектакли.

Смена онкологов

В 2014 году, когда Faslodex продолжал успешно контролировать заболевание Марины, ее лечащий врач, доктор Арнольд, уехала из Чикаго, чтобы занять должность директора университетского онкологического отделения в одном из крупных городов в северных штатах. Мы с Мариной никогда не забывали, что качество лечения в очень большой степени зависит от лечащего врача. Мы хотели найти врача, который был бы не только опытным, но участливым и внимательным. В конце концов, мы последовали неписаному золотому правилу американской медицины: лучший способ найти врача – это расспросить тех, кого он лечил. С помощью друзей и знакомых мы разыскивали врача, которому можно доверять и кто принимает верные тактические и стратегические решения. Вскоре нам настоятельно порекомендовали обратиться к доктору Дебре Миллер. Она работала в той же университетской больнице, что и наш предыдущий врач, только в другом здании. Оно не было таким роскошным, как предыдущий центр, но оно нас более чем устраивало.

Новый Процедурный Центр

Первое посещение доктора Миллер произвело на нас хорошее впечатление. Мне нравилось, что среди прочих положительных качеств эта врач обладала бесценным свойством вселять в пациентов надежду на благополучный исход их заболевания. Было очевидно, что и она твердо верила в то, что надежда производит мощный терапевтический эффект на пациентов, помогая им преодолеть ежедневные трудности жизни. Мы с Мариной были счастливы, что нашли именно такого врача, о котором мечтали. По опыту мы знали, что сообщать пациенту дурные вести, не разрушая надежды, и уверять в том, что лечение движется в правильном направлении – это высокое искусство. Впоследствии мы с Мариной не раз становились свидетелями того, что наш новый врач обладает замечательным качеством убеждать своих пациентов в том, что, ход заболевания не предвещает ничего нежелательного.

Новый Процедурный Центр, с которым работала наш новый врач, находился на том же этаже, что и кабинеты врачей, но он был спроектирован по-другому, не так, как Процедурный Центр, куда мы ходили раньше. Тот состоял из общей территории и отдельных комнат, а этот из огромного холла, который занимал половину этажа. Окна холла выходили на восток и север. Группа врачей, в которой работала доктор Миллер, лечила не только рак грудной железы, а все онкологические заболевания. Сбоку холла находилось большое помещение для медсестер и вспомогательного персонала. Волонтеры активно помогали пациентам и медицинскому персоналу. В холле было место, где пациенты и те, кто их сопровождал, могли угоститься кофе, чаем и крекерами. В передней части холла также стояло два больших стола. На одном лежали информационные буклеты, на другом бывшие в употреблении книги художественной и нехудожественной литературы, которые при желании пациенты могли брать домой.

Пациенты получали лечение, сидя в раскладных креслах, в то время как тем, кто сопровождал их, тоже предоставлялись кресла, но не столь комфортабельные, как для пациентов. Как и в предыдущем Центре, персонал и здесь великолепно заботился о пациентах и уважал их личное пространство – пациенты, если они изъявляли такое желание, могли быть немедленно быть изолированы от других, пользуясь тканевыми шторами, свисающими с потолка. Как и в предыдущем Центре, пациенты, переживающие трагедии разного рода, редко когда прятались за занавесями и при первой возможности завязывали разговор с товарищами по несчастью. Пациенты, которые знали, что их процедуры займут много времени, приносили с собой еду и запивали ее бесплатными напитками, которыми в Центре их снабжали в изобилии. По-настоящему трогательно было наблюдать, как супруги или другие близкие люди пациентов суетились вокруг них, предлагая им всяческие угощения. В Центре, где все были равны, никто не мог пройти без очереди согласно принципу «первый идет первым».

Те же слова восхищения можно повторить о персонале в блоке, где врачи принимали пациентов. Медики, работавшие в онкоцентрах, были уважительны, сердечны и профессиональны. Кроме того, что такое положительное отношение к больным было результатом того, что медицинский персонал гордился своей профессией, позже я узнал, что больница принимала на работу в онкоцентре медсестер с наивысшей квалификацией. Несомненно, работая с пациентами, которые в скором будущем могут услышать от их врачей плохие новости, медицинский персонал не мог не быть вдохновляемым знанием того, что их работа принадлежит к сфере высокого гуманизма.

Никто из нас не совершенен

Марина и я были довольны, что мы сделали хороший выбор лечащего врача, однако никто не совершенен, и конкретно в докторе Миллер нам не нравилось то, как она относилась к информированию пациентов относительно результатов диагностики, таких тестов, как МРТ, СТ и сканирование тела. Когда лечащим врачом Марины была доктор Арнольд, либо она, либо ее медсестра вечером того же дня звонили нам домой и сообщали результаты. К сожалению, по правилам, установленным доктором Миллер, пациенты узнавали о результатах СТ, МРТ и сканирования тела только в тот день, когда они приходили к ней на прием. Это могло произойти через день, два или три после проделанных тестов. Наш врач, такой по всей видимости восприимчивый и сострадательный, почему-то не могла понять, как нервничают ее пациенты в ожидании результатов проделанных тестов. Было странно и непонятно, почему доктор недооценивала то нетерпение и тревогу, с которыми пациенты ожидали узнать, где они находятся после трёх месяцев лечения. Если метастазы уменьшались, это была хорошая новость, если они оставались прежнего размера, это тоже была неплохая новость, но, Боже избавь, если метастазы увеличивались. Вот это уже была плохая новость. Так как перечисленные тесты достоверно прогнозировали состояние пациента в ближайшем будущем, без преувеличения, пациенты и их близкие ожидали результаты с замиранием сердца.

Очень вежливо и осторожно мы пытались просить нашего доктора информировать нас о результатах вечером того же дня, когда проводилась диагностика, но, к великому разочарованию, она держала нас в неведении до тех пор, пока мы не приходили к ней на очередной прием. Наверное, не мы одни просили ее сообщать результаты пораньше, но, ничего не меняя, она только вежливо отмалчивалась в ответ. Из-за такого отношения Марина и я всегда не переставали нервничать перед теми визитами к врачу, когда нам предстояло услышать результаты диагностики. Возможно, она не хотела сообщать пациентам о результатах тестов, желая уберечь их от излишнего стресса во время разговора по телефону в случае, если результаты были плохими. Весьма возможно, что, будучи безупречной в своем желании и умении утешать, она думала, что при тревожных результатах лучше поговорить с больными при встрече, пытаясь с глазу на глаз убедить их в том, что ситуация не так плоха, как кажется.

Вопросы и ответы

Как было и раньше, во время временного облегчения, когда Марина принимала Faslodex, я вновь забывал, на каком свете я живу и вновь наивно спрашивал доктора Миллер, нельзя ли делать СТ и сканирование костей реже, чем раз в три месяца. Я не задавал бы доктору такой наивный вопрос, если бы доктор больше уважала мой ум и, потратив всего пару минут, объяснила бы мне, что прорыв рака может произойти в любое время. Только когда рак окончательно поднял свое уродливое лицо, я понял, что таило в себе ее загадочное молчание.

В общем и целом Марина продолжала быть довольной своим врачом, которая, не разубеждая нас в необходимости решительной борьбы, неустанно поддерживала в нас надежду на то, что еще слишком рано думать о наихудшем исходе. Проявляя искренний интерес к здоровью Марины, она не уклонялась от наших вопросов. В этом отношении мы были в хороших руках. Доктор Миллер обладала многими ценными качествами и, как многие врачи, с которыми мы имели дело прежде, хорошо объясняла симптомы и признаки текущей болезни, но, к сожалению, редко, если вообще когда-либо говорила о том, какое место тот или иной симптом занимает в общей картине заболевания. В конце каждого приема, в наш электронный век, администратор вручала Марине несколько страниц печатного текста с кратким изложением визита. К сожалению, как это часто происходит и с другими врачами, эти страницы представляли пациентам узкую сферу информации о том, что с ними происходит, и не могли помочь понять, какое место специфический симптом занимает в общей картине заболевания. К этому можно добавить еще то, что доктор Миллер, подобно большинству врачей, крайне редко говорила по своему почину о возможных побочных эффектах прописанных лекарств. Оправданием этому, конечно, может служить бесспорная занятость врача.

Бессчётные визиты к медицинским работникам научили меня, что единственный способ быть информированным пациентом – это не бояться задавать доктору вопросы. Эти вопросы нужно хорошо продумать перед приемом. Самый простой способ получить необходимую информацию – это перед каждым посещением врача составить список вопросов, чтобы задать их доктору в конце приема. Врачи всегда очень заняты, у них очень много обязанностей, они должны придерживаться графика приемов, и у них часто нет другого выбора, как, подчиняясь графику работы, стараться попрощаться, чтобы вовремя увидеть следующего пациента. Поэтому чаще всего в конце визита врачи отвечают на обоснованные вопросы пациента стоя, всем своим видом давая пациенту знать, «что пора закругляться». Врачи имеют право на свои приоритеты, но есть они и у пациентов, которые хотят получить ответы на свои вопросы перед уходом от врача.

Новая форма оказания больничной медицинской помощи в Америке

В апреле 2014 года у Марины появились боли в животе, явно не связанные с ее основным заболеванием, по поводу которых она была госпитализирована в больницу недалеко от нашего дома. В приемном покое доктор задал ей несколько общих вопросов и после поверхностного осмотра направил на СТ сканирование. После получения результатов исследования он вернулся к Марине и заявил, что он выписывает ее домой, потому что «Вашу проходимость ничто не затрудняет». На медицинском языке, с которым пациент, как правило, не знаком, это означает, что проходимость желудочно-кишечного тракта была ничем не затруднена. Марина протестовала против того, чтобы ее выписывали домой, и сказала, что хотя ей и сделали инъекцию морфина, у нее все еще не прошли острые боли в животе. Это наконец-то убедило врача принять ее в больницу на обследование и лечение. В течение следующих двух дней боль в животе постепенно утихала, и повторное СТ сканирование показало отсутствие патологии, «проходимость» желудочно-кишечного тракта не была затруднена, а значит, ее можно было выписывать из больницы.

Во время ее короткого благоприятного пребывания в больнице я сделал важное открытие, которое потом подтвердилось, когда я сам дважды попадал в разные больницы. Изменения, которые можно назвать революционными, произошли сравнительно недавно в американской системе оказания медицинской помощи. Если раньше, когда пациент поступал в больницу, как правило, его лечил частный первичный или дежурный врач, состоящий в штате больницы, то в настоящее же время большое число пациентов в больницах Америки лечит сравнительно новая категория врачей, врачи-госпиталисты. На личном уровне у меня категорически нет к ним абсолютно никаких претензий. Как и другие американские врачи, они высокообразованны, высокопрофессиональны и у них хорошие манеры. Проблема совсем не в них. Проблема в новой американской системе оказания медицинской помощи, когда частные врачи часто отстранены от оказания медицинской помощи. Знаменитый философ Гегель пишет, что бытие определяет сознание. Врачи-госпиталисты состоят в штате больницы и работают с пациентами из различных страховых компаний и, будучи частью системы, строго обязаны удовлетворять их требованиям и соблюдать их правила.

Эта тихая, но подлинная революция в оказании медицинской помощи произошла приблизительно за последние 20 лет, но значение ее вряд ли знает широкая публика. Результатом этой революции было то, что многие врачи разных специальностей и многие группы врачей в нашей стране, по своей воле или по воле администраторов, прекратили уход за своими госпитализированными пациентами и передали их в руки госпиталистов, работающих на больницу. Если между первичным врачом и его пациентом рано или поздно неизбежно формируется определенная эмоциональная связь, то типичный госпиталист свободен от такой связи с пациентом и, как мне известно по собственному опыту, в большинстве случаев – является пустой тратой времени ожидать от них отношений, которые можно было бы сравнить с отношениями с первичным врачом. Если первичный врач заинтересован в сохранении пациента для его практики, для госпиталистов это не проблема, поскольку больница гарантирует им постоянный поток людей, нуждающихся в медицинской помощи. Если пациент в Америке не доволен своим первичным врачом, он может его сменить, в случае же с госпиталистом такая смена хорошо отражена в выражении «менять шило на мыло».

Если частнопрактикующие врачи независимы в своих профессиональных решениях, то госпиталисты, несущие ответственность за больного, в первую очередь зависят от больницы, которая наняла их, и – косвенно – от страховой компании, которая оплачивает счета больницы. Когда пациент попадает в больницу, главная цель госпиталиста – хотят они этого или не хотят – это следовать правилам страховой компании и делать все возможное, чтобы больница достигла наилучших экономических результатов, главный из которых – сэкономить деньги, выписывая пациента вовремя, согласно параметрам страховой компании. Каждые 12 часов – длительность рабочей смены – к пациенту приходит новый врач-госпиталист, и при всём своём желании больной с первого дня пребывания в больнице не в состоянии понять, кто же из них непосредственно отвечает за заботу о нем.

Госпиталист видит больного в одном измерении, он знает его только по фамилии, может быть, по имени и – при всем желании – обладает только поверхностным знанием истории болезни пациента. Универсально известно, что люди хотят, чтобы их лечил «мой врач». Ничего удивительного в том, что экс-президент Обама, когда он рекламировал проект нового закона о доступной медицине (Affordable Саге Act), много раз обещал населению, что при его новой системе у каждого пациента будет свой персональный врач. Это не осуществилось, но, как всегда, политикам всё прощается. Поэтому, если говорить о преемственности ухода за больными и изменениях, произошедших в Америке в последнее время, то бесспорно, что по этой причине проблема общения между пациентом и врачом в период госпитализации значительно усложнилась. Там, где первичный врач или группа первичных медиков уступают свою профессиональную прерогативу лечить пациента в больнице госпиталисту, они автоматически передают ему все свои права принимать медицинские решения в отношении пациента. Все, что может сделать первичный или личный врач для пациента, который попал в больницу, это навестить его там по собственному усмотрению и не больше. Добровольно и недобровольно многие высококвалифицированные амбулаторные врачи США перестали оказывать помощь своим пациентам, которые попали в больницу. Многим врачам это нравится, по крайней мере, по двум причинам: их не вызывают в больницу в любое время суток и уменьшается вероятность судебных процессов за возможную небрежность в лечении. Бесспорно, в больнице пациент нуждается в более профессиональном уходе, чем амбулаторный больной. Когда первичные врачи передают своего пациента госпиталисту, они добровольно рискуют потерять медицинскую квалификацию практического ухода за больничным пациентом.

Риск судебных процессов за преступную небрежность при лечении в больнице выше, чем при амбулаторном лечении. Об этом беспокоятся больницы, которые обладают «большим карманом» и которые покрывают страховые издержки за врачей-госпиталистов.

Как этого и следовало ожидать, каждый день к Марине приходили разные госпиталисты. Все они были молодыми, красивыми и вежливыми, но в общении с ними не было и намека на тепло и поддержку, чего обычно ожидаешь от первичного врача. Подразумеваемое, но не высказанное вслух послание госпиталиста больному можно выразить таким образом: «Сегодня я ваш врач и я буду делать абсолютно все возможное для пользы вашего здоровья, но имейте в виду, что в мои функции не входит вступать с вами отношения на личном уровне. Мне платят, чтобы я лечил ваше тело, но не вашу душу. Если вы нуждаетесь в последнем, то я могу назначить вам консультацию психотерапевта или еще кого-нибудь подобного. И пожалуйста, не пытайтесь наводить мосты между нами, ничего не получится. И вообще я очень занят. У каждого из нас существует персональное пространство, так давайте будем его соблюдать».

Выписываясь из больницы, Марина спросила врача-госпиталиста, женщину, которую она видела впервые, каков её окончательный диагноз. Врач-госпиталист посмотрела на нее, не скрывая удивления. Она не могла понять, почему пациент может интересоваться «такими не соответствующие ее статусу вещами». Немного подумав, она ответила, что окончательный диагноз – это «боль в животе». Такой диагноз мог бы поставить и ребёнок. Врач предоставила Марине разбираться самой, что было причиной её недавних болей.

– Боли в брюшной полости бывают по многим причинам, – ответила врач Марине, когда та попросила все-таки объяснить ей причину её недавних болей. – В вашем случае – ничего страшного. Просто-напросто у вас были проблемы с вашей диетой.

– Если мне не требуется дополнительное лечение, то что мне делать, чтобы избежать повторной госпитализации?

– Знаете что? Перед выпиской с вами поговорит диетолог, – ответила врач. – Она проконсультирует вас относительно диеты.

– А почему не вы, доктор?

– Она специалист в области диететики, вот почему – ответила доктор, и быстро удалилась с чувством выполненного долга.

Вскоре пришла диетолог и вручила Марине стопку бумаг с инструкциями для диеты, которые она предварительно скопировала на принтере отделения из учебника по диетологии. Там были диеты на случай аллергии к различным пищевым продуктам, диеты против газообразования, диеты без глютена и еще много других диет на все случаи жизни.

Хорошо, что, будучи врачом, я, внимательно проанализировав детали заболевания, понял, что причина ее болей в животе заключалась в недавно развившейся непереносимости лактозы.

Оптимисты не сдаются

Существенное ухудшение болезни Марины произошло, когда в мае 2015 года, 18 месяцев после начала лечения препаратом Faslodex и 10 лет после того, как у нее диагностировали рак, доктор Миллер сказала, что на последних снимках она заметила небольшое увеличение количества и размеров метастазов в печени в то время, как другие метастазы оставались стабильными. Вследствие этого доктор отменила Faslodex, заменив его проверенной в практике комбинацией из двух лекарств, Letrozole и Ibrance. Доктор Миллер заверила нас, что эта комбинация может дать хорошие результаты.

Letrozole, или Femara, – это нестероидный ароматазный ингибитор, который понижает производство эстрогена в организме. Что касается препарата Ibrance, то на это лекарство в то время возлагали большие надежды. Его недавно ввели в онкологическую практику, и, судя по статьям в медицинских журналах и в прессе, он обладал большим потенциалом для улучшения лечения рака различных органов. Ibrans был одним из первых препаратов своего класса, который воздействовал на иммунную систему, усиливая ее способность противодействовать росту раковых клеток. К сожалению, проблема с Ibrance была та же, что и с другими противораковыми лекарствами – со временем раковые клетки, претерпев многочисленные мутации, приобретали способность не отвечать на противораковые средства.

Как всегда, Марина напоминала мне храброго солдата. Она восприняла обещания, связанные с новым циклом противоракового лечения, как хорошую новость, и готова была начать лечение новыми препаратами в любой момент. Что касается меня, то я продолжал верить, что Марина (в моих глазах, конечно) является «исключением из правил» и – вполне вероятно – «на нее не действуют законы природы». Находясь под впечатлением последних целых 18 месяцев успешного лечения препаратом Faslodex, я был полон надежд, что комбинация новых лекарств будет не менее, если не более успешна, чем Faslodex. Игнорируя непреложную агрессию раковых клеток, я продолжал ошибочно верить, что для того, чтобы продолжать жить с раком, нужно всего лишь на-всего продолжать лечение новыми эффективными препаратами. Моя надежда была настолько сильна, что даже после 10 лет болезни, я все равно не верил в устрашающую способность раковых клеток противостоять всем попыткам от них избавиться.

Тем временем Марина, продолжая бороться за свою жизнь, оставалась образцовым пациентом. Она старалась никогда не пропускать ни одного диагностического теста, ни посещения врача или лечебной процедуры. Таким образцовым пациентом она была не потому, что она цеплялась за жизнь, а, как я уже понял, она старалась не только ради себя, но и из-за ее ответственности перед семьей.

Разногласия Ортопедов

Через 2 месяца после начала лечения новой комбинацией, на которые возлагались большие надежды, у Марины появилась боль в правом бедре. Вначале это была тупая боль, но с каждым днем эта боль становилась все сильнее. Боль в костях у Марины могло быть дурным предвестником, поскольку уже долгое время все ее длинные кости были буквально «нафаршированы» метастазами. Раковые метастазы могут сделать скелет хрупким и ломким, вызывая боль и более серьезные симптомы. В основном мы волновались, поскольку боль в бедре могла грозить переломами костей. Подобно большинству людей, мы не любили ходить к врачам без веской причины, но боль в бедре у Марины усиливалась с каждым днем, и, наконец, мы отправились на прием к ортопедическому хирургу. Я знал доктора Лазаря много лет, и у нас с ним были дружеские отношения. Наши общие пациенты хвалили его. Он был не только доктором, но и талантливым писателем, писал художественные произведения и книги, в которых часто размышлял о всевозможных этических проблемах медицинской практики в сфере ортопедии.

То, что последовало за визитом к нему, подтвердило мое мнение о том, что и у хороших докторов есть предел совершенства. Когда профессиональные американские врачи информируют своих пациентов о мельчайших деталях их состояния, они, как правило, не объясняют важности того или иного симптома или показателей лабораторных тестов в общей картине заболевания. Этого бы не происходило, если бы медики в большей степени верили в интеллект пациента.

Судя по количеству людей в приемной, доктор Лазарь был популярным специалистом. Медсестра пригласила Марину в кабинет, сняла основные показатели состояния организма и попросила Марину изложить историю заболевания. Затем она отвела её в рентгеновский кабинет, где ей сделали серию рентгеновских снимков.

Вскоре снимки были готовы, и в кабинете появился доктор Лазарь со своим секретарем, функция которой была вводить данные осмотра в iPod и затем в документ пациента. Доктор сердечно поздоровался с нами, осмотрел Марину и стал рассматривать снимки. Чем дольше он их изучал, тем мрачнее становилось его вдумчивое лицо. Наконец он повернулся к Марине.

– Похоже, у вас серьезная проблема, – сказал он ей встревоженным тоном. – Все внутреннее пространство ваших обеих бедренных костей, особенно слева, вплоть почти до головки бедра заполнено метастазами. Боюсь, что у вас в любой момент может произойти перелом одного или обоих бедер. Я вижу на снимках ясно причину ваших болей. Удивляет только то, что при таком количестве метастазов в вашу костную систему, боль не появилась у вас много лет тому назад. Посмотрите! Вы сами можете убедиться, глядя на снимки, что полость ваших длинных костей утончена, что предшествует микротрещинам. Но меня тревожат не так микротрещины, как возможный перелом костей в ближайшем будущем. Если это случится на уровне головки бедра, то это может привести к серьезным проблемам. На данный момент я советую вам ходить как можно меньше и очень осторожно. После всего вышесказанного я вынужден признать, что последнее слово о том, как вас необходимо лечить принадлежит ортопедическому хирургу, который специализируется в области онкологии. Медсестра подскажет вам, где такого найти. Этот хирург ежедневно сталкивается с подобными проблемами, и его мнение о вашем состоянии будет более определенным. А тем временем, Марина, пожалуйста, будьте осторожны и поменьше ходите. Если избежать ходьбы никак нельзя, осторожно распределяйте вес тела на ноги. И пока вас не осмотрит специалист, я рекомендую вам пользоваться ходунком. Если специалист посчитает нужным, что вы должны пользоваться инвалидным креслом, то я уверен, ваша страховая компания покроет эти расходы. И не забудьте дать мне знать, что вам скажет специалист.

Марину, которая всегда реагировала на плохие новости намного лучше, чем я, результаты визита впечатлили намного меньше, чем меня. Когда все шло не так, как хотелось, она будто бы знала притчу знаменитого американо-армянского писателя Вильяма Сарояна. В этой притче король приказывает плотнику доставить ему на следующий день нереально большое количество опилок, иначе ему отрубят голову. Плотник в отчаянии приходит домой. Его друг просит его прекратить плакать и забыть о том, что должно случиться. Плотник и его семья всю ночь напролет едят, пьют, поют и танцуют, но с наступлением утра все плачут. Смерть плотника неотвратима. В назначенный час раздается стук в дверь. Плотник открывает дверь, приготовившись к худшему.

– Плотник, – говорит ему один из слуг короля, – король умер. Ступай во дворец и сколоти ему гроб.

В то время как я воображал, что вскоре Марина станет прикованным к постели инвалидом, она оставалась верной своему принципу жить только сегодняшним днем. Словно зная рекомендацию Гиппократа «Пусть еда будет твоим лекарством», по дороге домой она попросила отвести ее в ближайший ресторан.

Когда мы пришли домой, я немедля связался с офисом онкологического ортопеда, чтобы записать Марину на прием. Секретарь назначила прием через три дня. В тот же день я купил ходунок, который уменьшал риск перелома ног. Кроме того, я навел справки о том, где взять напрокат или купить инвалидное кресло, когда оно понадобится.

Приехав за 20 минут до назначенного времени, Марина, опираясь на ходунки, и я, поддерживая ее под локоть, вошли в приемную университетской клиники ортопедической хирургии. Марину зарегистрировали, и мы расположились в комнате ожидания. За много лет хождения по врачам мы научились быть терпеливыми, поскольку иногда, чтобы попасть в кабинет очень занятого врача можно прождать час и даже больше в ожидании вызова. Вначале, когда проходило полчаса ожидания, я начинал напрягаться, и меня одолевало нервное нетерпение, но со временем я понял, что нервничать для меня вредно и абсолютно бесполезно.

В тот день в приемной хирурга было много людей, и мы приготовились к долгому ожиданию. Мы глубоко ошибались. Во-первых, мы не знали, что в офисе работает несколько врачей. Но более важно и удивительно было то, что поток пациентов находился под жестким контролем. В первый и последний раз я видел, чтобы доктор – коренастый мужчина за 60, одетый по-джентльменски, при галстуке и в медицинском халате – время от времени появлялся в регистратуре, чтобы убедиться, что пациентам не приходится долго ждать. Он напомнил мне военного командира на поле сражения, когда он проверял истории болезни, заглядывал в зал, где сидели пациенты и разговаривал с персоналом.

Кабинет, куда мы вошли, был хорошо оснащен. Точно в назначенное время Марину вызвала медсестра. Как обычно, я сопровождал ее на визит. Мы вошли в персональный кабинет врача, и медсестра незамедлительно сняла основные показатели состояния организма. Она уже собиралась уходить, когда Марина протянула ей конверт с рентгеновскими снимками, которые были сделаны у доктора Лазаря. Медсестра взяла конверт, но сказала, что доктор доверяет только снимкам, проделанным в его кабинете. Система работала, как часы. Немедленно после того, как медсестра вышла, Марину взяли на рентген. Она вернулась всего лишь через 15 минут. Не прошло еще и 5 минут, как в кабинет вошел врач ортопедической хирургии, доктор Диамандис в сопровождении медицинского студента. Это был тот врач, который периодически выходил в приемную, чтобы убедиться, что график приемов исполняется строго. Доктор Диамандис держал в руках рентгеновские снимки.

Поздоровавшись с нами и перекинувшись двумя словами со студентом, доктор Диамандис поместил снимки на световой экран и стал их рассматривать. Затаив дыхание, мы с Мариной ждали, что скажет доктор, он же профессор Диамандис. Подтвердит ли он рекомендацию доктора Лазаря, чтобы ходить как можно меньше, чтобы пользоваться ходунками или инвалидным креслом, или еще хуже, скажет, чтобы Марина не вставала с постели?

Не в силах больше сдержаться, нарушив тишину, Марина дрожащим от волнения голосом задала волнующий ее вопрос: «Доктор Диамандис, буду я еще в состоянии ходить?»

Подобно любому профессионалу, включая врачей, доктор не любил выдавать свои эмоции. Зная, насколько важен для нас его ответ, он помедлив, повернулся к Марине и спросил:

– А почему вы решили, что не будете ходить?

– Мой доктор сказал, что… – начала Марина.

– Не переживайте, вы можете ходить без всяких ограничений, – к несказанному удивлению Марины и меня, промолвил профессор.

– Извините, доктор, как вы можете такое говорить? Наш доктор сказал, что я, возможно, должна буду пользоваться ходунком? Как вы пришли к такому выводу? – спросила его Марина, не скрывая волнения.

– Потому что метастазы в ваших костях не влияют на крепость этих костей.

– Тогда почему наш ортопед, которого мы уважаем, так меня напугал?

– Если бы он был уверен в своем заключении, то он не направил бы вас ко мне в клинику. Повторяю еще раз, риск перелома у вас не больше, чем у здорового человека, и вы можете ходить без всяких ограничений. Боль в ноге у вас вызвана не метастазами, а какими-то другими факторами, и вы можете принимать обычные обезболивающие средства, – ответил профессор Диамандис, с серьезным выражением лица, по дороге к выходу.

– И еще, профессор, если позволите. Могли ли бы вы рекомендовать мне что-нибудь от болей в спине, которая беспокоит меня по утрам? – спросила Марина.

– Если вы заметили, моя ортопедическая группа специализируется на проблемах бедер и ног – не скрывая легкого раздражения по поводу заданного вопроса, который он наверняка до этого слышал много раз, сказал профессор, уже выходя из кабинета. – Для квалифицированного совета по поводу болей в спине вам следует обратиться не ко мне, а к доктору Чапману.

Такова современная специализация в медицине. Еще в 1880 году великий русский писатель Федор Достоевский в Братьях Карамазовых пророчески предсказал то время, когда один специалист в Париже будет лечить левую ноздрю, а в Вене правую.

Несомненно, профессор Диамандис был талантливым врачом. Благодаря ему мы узнали прекрасную новость, которая помогла Марине избежать неподвижности в последующие годы. Но как жаль, что он недостаточно объяснил причины своей рекомендации.

Многие современные врачи, недооценивая интеллект пациентов, не расходуют минуту своего времени, чтобы в нескольких словах объяснить пациенту свои рекомендации, а это то же самое, что лечить диабетика инсулином, не объясняя, как действует этот препарат.

К счастью, будучи врачом, я знал, что совет доктора Диамандиса базировался на том, что существует два типа костных метастазов: остеолитические, которые разрушают нормальную кость, и остеобластические (или склеротические), которые откладывают новый костный материал. В отличие от остеокластических изменений, которые ослабляют кость, остеоблатические метастазы такого эффекта не производят. Проанализировав снимки, профессор без труда понял, что метастазы в костях Марины были остеобластического типа, и, следовательно, не влияли на крепость костей.

По дороге домой Марина переживала минуты счастья, радуясь тому, что она может ходить без ограничений, несмотря на мрачные предсказания моего высококвалифицированного хорошего друга, доктора Лазаря. Инвазия главных костей скелета метастазами обычно вызывает боль и приводит к переломам, но, к счастью, у Марины таких осложнений никогда не бывало.

Визит к Гастроэнтерологу

В жизни пациента на поздней стадии злокачественного заболевания происходит много неприятностей со здоровьем. Через две недели после визита к профессору боль в ноге у Марины прошла, но началась сильная изжога, результат либо химиотерапии, либо болезни, либо того и другого. Когда обычные лекарства, такие как Turns, пищевая сода, Carafate или Mylanta, перестали помогать, доктор Миллер направила ее к гастроэнтерологу. Согласно неписаным правилам, раковый больной обладает заслуженной привилегией быть осмотренным специалистом в самый краткий срок. Марина получила возможность визита уже на следующий день. Кабинет гастроэнтеролога, как и все другие врачебные кабинеты в университете, был удобным и просторным. В назначенное время Марину со мной, ее «тенью», вызвали на осмотр. Как всегда, медсестра, сняв основные показатели состояния организма, спросила о симптомах. Внесение медсестрой ответов пациента в компьютер в последующем поможет врачу сэкономить время приема.

Медсестра покинула кабинет, и вскоре вошел гастроэнтеролог. Обеими руками он держал перед собой открытый компьютер. Поставив компьютер на стол и, не отрывая глаз от экрана, он пробормотал слова приветствия. Затем, так ни разу и не взглянув на больную, он стал задавать вопросы в дополнение к тем, которые задавала медсестра.

По сравнению с тем, какими были между больным и врачом отношения с незапамятных времен, с появлением компьютера в медицинской практике они разительно и необратимо изменились. В наши дни большинство врачей делят свое внимание между общением с пациентом и «общением» с компьютером, а, как известно, нормальный человек может успешно концентрироваться только на одном занятии. Либо пациент, либо компьютер. Врачи, которые сосредоточены на введении информации в компьютер во время визита, урезают время личного контакта с пациентом, что неизбежно производит впечатление, что работа с компьютером для них важнее, чем живое общение с пациентом. В оправдание врача надо сказать, что небрежные записи в истории болезни могут привести к назначению ненужных анализов и неправильных рекомендаций. Много раз я наблюдал, как врачи a priori составляют мнение о том, чем страдает больной, а затем направляют ответы больного так, что, в конце концов, другие специалисты подтверждают мнимый диагноз, который они создали в своей голове.

За несколько минут разговора врач так и не удостоил Марину ни единым взглядом. Возможно, он бы и посмотрел на нее, но компьютер заслонял его поле видения. В старые добрые времена, когда еще не было компьютеров, пациент имел полное право пожаловаться, что врач «даже не взглянул на меня во время приема», но сейчас у врачей есть алиби; они могут легко оправдаться тем, что они обязаны составить электронный отчет о приеме.

К тому времени, когда мы пришли на визит к врачу, мы уже свыклись с тем, что компьютер стал посредником в отношениях между врачом и больным, но сейчас пространство, отделяющее нас от врача, было настолько невыносимым, что Марина, предварительно взглянув на меня, сделала глубокий вдох и решительно сказала громким голосом: «Извините, доктор, но это становится просто невозможным. Взгляните на меня хоть один раз. В конце концов, я все еще жива».

После того как Марина закончила фразу, я ожидал защитной реакции со стороны врача, но не тут-то было. Оказалось, этот доктор хорошо понимал, что личный контакт с пациентом является интегральной частью приема.

– Простите, пожалуйста, – сказал он извиняющимся тоном. – Мне и самому не нравится такой стиль работы, но администрация требует от меня, чтобы мы предоставляли электронный документ о приеме на каждого пациента. А мне сегодня предстоит принять еще 15 человек. Чтобы успеть, я должен экономить каждую минуту. Обычно пациенты не жалуются так, как вы сделали только что, но я прекрасно знаю, что я поступаю неправильно. Однако, если я не введу информацию сейчас, мне нужно будет делать это дома до того, как я лягу спать, и я могу забыть кое-какие существенные детали. Обещаю исправиться. Его симпатичное лицо озарила улыбка, он закрыл компьютер и стал делать пометки в блокноте, периодически поглядывая на нас, когда она говорила.

Завершение приема было безупречным. Доктор оказался отзывчивым человеком и делал все необходимое, чтобы помочь решить проблему со здоровьем Марины. В конце приема он разъяснил Марине то, что мы и так уже знали раньше – причиной ее изжоги могла быть либо химиотерапия, либо рак, либо и то, и другое.

– Я выпишу вам протонно-ионный ингибитор, – сказал он в завершение. – Это лекарство поможет вам независимо от природы изжоги. Что касается диеты, медсестра даст вам брошюру с информацией по этому поводу.

Новое лекарство помогло Марине с изжогой, хотя отнюдь не было настолько эффективным, чтобы противостоять агрессивным проявлениям рака.

ЧТО РАЗОЧАРОВАЛО ДЕРМАТОЛОГА?

Как любой человек, кто ухаживает за серьезно больным, я делал все возможное, чтобы помочь Марине преодолевать страдания. То, что она была больна, не мешало ей, исполняя ее «супружеский долг», следить за тем, как я выгляжу. Она любила меня и хотела, чтобы я был в хорошей форме. Однажды она заметила у меня наверху головы какую-то припухлость или шишку, которая слегка чесалась, но, в общем-то, меня мало беспокоила. Прошло три недели, и Марина стала настаивать, чтобы я сходил к дерматологу. Я, как обычно, отказывался, но кто может устоять перед натиском любящей жены?

В больнице, где я работал, врач-дерматолог, моя хорошая знакомая, приятная женщина с большим опытом и большой практикой, осмотрела опухоль с помощью увеличительного стекла. Кстати, увеличительное стекло в руках дерматолога – это все равно, что стетоскоп на шее терапевта. После тщательнейшего минутного осмотра она с уверенностью заявила, что у меня на голове небольшая раковая опухоль. Она настолько была уверена в своем диагнозе, что тут же назначила мне удаление новообразования через пару недель. Зная, что вид рака, который она назвала, хорошо поддается лечению, я совершенно не был испуган. Более того, следуя своей привычке во всем плохом находить что-нибудь хорошее, я стал размышлять, как из плохой новости сделать хорошую. Получив от дерматолога еще одно однозначное уверение в том, что у меня рак, я поспешил домой.

Придя домой, я с лучезарной улыбкой заявил Марине, что теперь у нас обоих рак и, следовательно, мы с ней – друзья по несчастью. Мой жест был похож на тот, когда супруг потерявшего волосы больного раком больного из солидарности сбривает собственные волосы. Я знал, что реакция Марины на такую новость будет далеко не положительной, но почему бы не попробовать? У меня рак, поэтому мы теперь как бы товарищи по оружию по отношению к общему врагу.

Я внимательно следил за своей «шишкой», и через несколько дней, к моему удовлетворению, моя якобы «раковая опухоль» начала засыхать и отшелушиваться. Так продолжалось до тех пор, пока она практически не исчезла. Марина, не выразившая никакой радости по поводу нашего «партнерства» по заболеванию, поздравила меня и предложила отменить следующее посещение к врачу. В тот день я был в больнице по другим делам и, закончив с ними, пошел в кабинет дерматолога, чтобы отменить следующий прием и – главное – операцию по удалению опухоли. Медсестра, правая рука дерматолога, милая женщина, с которой я разговаривал, не согласилась.

– Если врач сказала, что опухоль злокачественная, значит она злокачественная. Доктор, с которой я работаю, никогда не ошибается, – сказала она не терпящим возражения тоном, снисходительно улыбаясь.

– Но я больше не чувствую ничего наверху головы; ее там больше нет, – попытался я возразить ей.

– Это ничего не значит. Она под кожей, – категорически возразила медсестра.

Я хотел было возразить, сказав ей, что, по крайней мере, опухоль должна быть хоть как-то видна, но решил не спорить с просвещенным ассистентом эксперта.

На десятый день я пришел на назначенный прием к дерматологу. Меня осмотрел и ее ассистент.

– Доктор, у меня замечательная новость, – сказал я, когда дерматолог переступила порог. – Моя опухоль исчезла. К счастью, рака у меня нет.

Моя давняя хорошо знакомая дерматолог никак не отреагировала и подошла ко мне решительным шагом. Она вытащила свое увеличительное стекло и стала тщательно и долго осматривать то место, где у меня предположительно был рак. Прошло несколько напряженных минут, прежде чем она уложила увеличительное стекло в футляр и, отнюдь не разделяя моей радости и даже не скрывая разочарования, глубоко вздохнула и наконец произнесла, как бы разочаровавшись: «И действительно, рака нет». Посмотрев в компьютер, она убедилась в негативном результате биопсии на рак. Она могла расстроиться либо потому, что допустила ошибку, либо потому, что я нарушил деловой график операций, но, по очевидной причине, ее разочарования я никак не разделял.

На этом закончился эпизод с возможным диагнозом рак, так и не позволивший мне стать товарищем Марины по несчастью.

История эта не имеет и намека на вымысел.

«Надежды юношей питают…»

Комбинация препарата Letrozole и Ibrance была эффективной на протяжении 15 месяцев, с мая 2015 по октябрь 2016. Невзирая на многочисленные предыдущие неудачи, мы верили, что наконец-то нашли «волшебную пулю», которая будет держать рак под контролем долгое время. Мечтая о том, что Марине подойдет очередное лекарство, я продолжал упорно забывать, что «изобретательный» рак со временем создает мутации, не поддающиеся лечению.

Мои – и наверняка Марины – иррациональные упования не были нисколько необычными для того состояния, в котором она находилась. Можно без конца повторять, что надежда – это мощное чувство, которое поддерживает в людях жизнь и помогает им обрести душевный покой. Как бы там ни было, вместо того чтобы волноваться о будущем, Марина постоянно находила какие-то важные занятия, чтобы отвлечься от мрачных мыслей.

Мы всегда очень нервничали, когда шли к онкологу, чтобы узнать результаты очередных анализов, поскольку во время таких визитов у нас был шанс услышать о том, что болезнь прогрессирует. Однако, когда Марина была в хорошей форме и мы не ожидали услышать дурные вести, наша поездка к онкологу была безмятежна и восхитительна.

Марина не позволяла болезни сломить ее волю к жизни и делала все необходимое, чтобы сохранить видимость нормальной жизни. Как только она закончила первый курс лечения еще в 2006 году, она тут же возобновила занятия танцами и прогулки по улицам нашего района или – в холодное время года – тренировки в местном фитнес-клубе. Больше всего, однако, она по-прежнему любила ходить.

В 2012, когда после 5 лет улучшения наступило обострение заболевания, ее физические упражнения зависели от того, как химиотерапевтический препарат влиял на ее здоровье. Как правило, она была готова возобновить занятия на третий или четвертый день после получения очередной химиотерапии. Иногда же состояние здоровья вынуждало ее прерывать занятия.

Только в 2015 году из-за нехватки энергии Марина была вынуждена прекратить прогулки, хотя она продолжала делать всю работу по дому, ходила за покупками, готовила, стирала и ставила все на места. Каждые две недели наш дом убирала группа, состоящая из четырёх уборщиц. Хоть она делала все медленнее, чем раньше, Марина решительно отказывалась от какой-либо помощи. Когда общее состояние позволяло, она ходила в фитнес-клуб, где ее любимым занятием стал аква-класс. Иногда она становилась на беговую дорожку и ходила по ней с минимальной скоростью, но шла!

Сила любви

Встречи с внуками были любимым событием в ежедневной жизни Марины. Она относилась к ним очень серьезно, и задолго продумывала, как сделать так, чтобы эти встречи были радостными и интересными.

Однажды, чудесным июльским утром 2016, за два года до ее кончины, когда Марина только что закончила очередной цикл терапии препаратами Letrozole и Ibrance, мы забрали Рути и Ариеля из их дома и после приятного завтрака в кафе поехали в центр Чикаго. Сначала мы повели детей в Миллениум парк, где им было чем заняться. Проведя там несколько часов, Ариель и Рути предложили отправиться на катере на прогулку по реке. Перед тем как покинуть парк, мы вновь посетили кафе, где внуки угощались шоколадным мороженым, и потом отправились к реке. Был полдень, солнце стояло высоко, было жарко и влажно, а до причала, куда мы пошли, было довольно далеко. Когда мы добрались до Upper Walker Drive, где находился причал, я почувствовал усталость. В то же время, держа крепко детей за руки, Марина шла легко и проворно, а я тащился за ними следом. Я едва за ними поспевал, и, невзирая на все мои усилия, расстояние между нами все увеличивалось. Когда я наконец дошел до причала, Марина с детьми были уже давно там.

– Дедушка, что с тобой? – спросила меня Рути. – Отчего ты плетешься, как черепаха? Мы тебя ждем тут уже три минуты.

Пока я что-то бормотал в свое оправдание, меня осенило – ведь я только что стал свидетелем истинного чуда. Марина, которая закончила очередной курс химиотерапии всего 5 дней назад и еще вчера должна была отдыхать часами, чтобы восстановить себя, сегодня была полна энергии и сил. Могло быть только одно объяснение тому, свидетелем чего я только что стал. Марина, которая после недавней химиотерапии должна была быть усталой и медлительной, сейчас, под влиянием присутствия внуков, которых она так любила, на моих глазах преобразилась в женщину, полную сил. Она так любила детей, что ее желание сделать для них что-нибудь хорошее вдохновило ее до такой степени, что это произвело на нее удивительный духовный и физический эффект. Вместо женщины, находящейся под влиянием нескончаемых курсов химиотерапии, внуки и я видели совершенно здорового человека.

Как и следовало ожидать, невероятная трансформация, произошедшая с Мариной, продолжалась недолго. Как только мы расстались с детьми, прежняя усталость и упадок сил вернулись к ней. Этот знойный летний день был последним днем в ее жизни, когда она была такой сильной и энергичной, Воистину, только любовь – в этом случае к внукам – может творить такие чудеса.

Битва возобновляется

Под влиянием того, как Марина хорошо реагирует на лечение Letrozole и Ibrance, мы были счастливы и полны надежд до такой степени, что я вновь и вновь забывал, что распространение метастазов едва ли можно приостановить на длительное время. В который раз я игнорировал неумолимую правду о том, что клеточный атипизм раковых клеток при отсутствии адекватного контактного сдерживания приобретает тенденцию неконтролируемого беспрерывного деления, что ведет к неизбежному увеличению размера опухоли.

В августе 2006 года раковые клетки одержали седьмую победу над препаратами, применяемыми в химиотерапии, в данном случае над Letrozole и Ibrance, от которых так много ожидалось. Хотя Марина снова потерпела поражение, мы – в своем роде – были благодарны этой комбинации за то, что она так успешно контролировала распространение метастазов полных 15 месяцев. Новые агрессивные мутации раковых клеток в печени и в меньшей степени в легких перестали реагировать на применяемое лечение. Особенно огорчало то, что Ibrance, столь прославляемый в профессиональной и в средствах массовой информации как одно из первых лекарств этого класса, воздействующее на иммунную систему, был бессилен в борьбе с раком.

Хотя три года назад средство, применяемое в химиотерапии, Abraxane, произвело такое отрицательное действие на здоровье Марины, что доктор Арнольд, ее онколог в ту пору, готова была отправить мою жену в хоспис – печальное и непростительное решение – тем не менее доктор Дебра Миллер решила возобновить лечение этим препаратом. Когда Марина спросила ее о возможности повторного негативного воздействия препарата Abraxane, доктор Миллер, которая, вероятно, знала что-то, чего не знали мы, заверила Марину, что она знает, что она делает. Дальнейших объяснений не последовало. Мы пытались отогнать сомнения в отношении ее решения и, не ожидая конкретного ответа, не задавали дополнительных вопросов. Оглядываясь назад, я допускаю вероятность того, что доктор Миллер назначила Abraxane просто за неимением другого выбора.

В середине сентября 2016 года, помимо утомляемости и бессонницы, у Марины появились симптомы со стороны дыхательной системы. Она считала, что это была не реакция на Abraxane, а скорее вирусная инфекция. На следующий день мы пошли к нашему первичному терапевту доктору Мэттису. Высокопрофессиональный и сострадательный, доктор Мэттис наблюдал Марину в течение последних 20 лет. На основании результатов осмотра и лабораторных анализов он пришел к заключению, что плохое состояние Марины связано главным образом с её анемией, проявлявшейся низким уровнем красных кровяных телец и гемоглобина. По этому поводу доктор Мэттис госпитализировал Марину.

На следующий день после внутривенного вливания жидкостей состояние Марины улучшилось довольно незначительно. Она по-прежнему чувствовала себя очень плохо. Прошел еще один день, и на основании результатов анализов и рентгеновских данных ее доктор изменил первоначальный диагноз, считая, что главной проблемой Марины была не респираторная инфекция, а скорее неблагоприятная реакция на Abraxane. Когда он связался с доктором Миллер, та посоветовала прекратить лечение препаратом Abraxane до тех пор, пока Марину не выпишут из больницы. На второй день пребывания Марины в больнице во время вечернего обхода доктор Мэттис решил, что Марина нуждается в переливании крови. Несмотря на то, что официально переливание крови обычно рекомендуют, когда уровень гемоглобина падает до 6 г на децилитр, а у Марины он был тогда около 8 г на децилитр, он был уверен, что эта процедура пойдет ей на пользу. Доктор Миллер, с который он проконсультировался, сначала засомневалась, но потом согласилась на уместность трансфузии крови.

Перед переливанием крови, чтобы убедиться в том, что Марина хорошо перенесет эту процедуру, ей сделали дополнительные анализы. Переливание крови началась рано вечером и длилось несколько часов. На следующий день утром я пришел навестить Марину и не поверил своим глазам. Ее состояние улучшилось до такой степени, что она была активной, живой и, главное, она улыбалась. Во время самой процедуры не было никаких осложнений, и эта процедура ей чудодейственно помогла. Словно ничего особенного не произошло, Марина не повела и глазом, когда я делал ей комплименты по поводу улучшения ее состояния. Она предпочитала говорить о своем здоровье как можно меньше. Основной принцип ее житейской философии состоял в том, чтобы жить так, словно все было нормально. На следующий день доктор Мэттис выписал ее из больницы.

Проблемы с желудочно-кишечным трактом

Уже к этому моменту повествования ясно, что – к сожалению – жизнь пациента, страдающего раком с метастазами, никогда «не бывает скучной». Парадоксально, но помимо диареи, лекарства, применяемые при химиотерапии, могут вызывать и противоположное действие. У Марины запоры появились в середине ее болезни, и с тех пор этот симптом продолжал прогрессировать. Однажды, когда ей назначили новый агент для химиотерапии, у нее случился особенно серьезный случай непроходимости кишечника. Со временем сложности по этому поводу происходили у нее все чаще. На ранних стадиях проблемы с кишечником она успешно боролась с нею при помощи таких популярных смягчающих стул слабительных средств, как Senokot, Colace или Dulcolax. Все врачи, к которым она обращалась, в один голос говорили, что это побочный эффект химиотерапии.

Слабительные, которые продаются в аптеке, делятся на формирующие массу, смягчающие стул, стимулирующие, смазочного типа, содержащие слабительные соли, а также клизмы. Для борьбы с легкой и средней тяжести запорами Марина принимала средства, смягчающие стул. Однако случалось, что эффект движения кишечника отсутствовал более недели, невзирая на прием слабительного. Когда неприятный симптом длился долгое время, Марина по совету лечащего врача переходила к приему сильнодействующих слабительных средств, стимулирующих перистальтику кишечника. Благодаря этому классу слабительных средств ожидаемый эффект достигался, но достигалось это дорогой ценой. В течение долгих лет Марина пережила многочисленные приступы мучительных интенсивных болей после приема стимулирующих слабительных. Застенчивая от природы, чтобы делиться с кем-либо, в том числе со мной, деталями физиологических функциях ее организма, она ни разу не пожаловалась мне на то, какие тяжкие боли она переживала, когда после приема стимулирующего слабительного у нее пробуждалась перистальтика кишечника. Во время этих болей она была не в состоянии сдерживать стоны и крики, а иногда даже громко кричала во весь голос из-за сильнейших спазмов. Такие изнуряющие боли могли длиться иногда часами.

Такова проза жизни. Ее страдания забыть невозможно. После всего произошедшего она лежала на полу возле ванной, как поверженный воин, стонущая от боли, неподвижная, уставшая, изнуренная, с закрытыми глазами. Почему милостивый Бог допускает, чтобы миллионы невинных душ страдали так жестоко, для меня навсегда останется неразрешимой загадкой.

Я знал, что обычно люди совершенно нормально переносят прием стимулирующих слабительных, не испытывая при этом никаких болей, и поэтому не упускал случая обсудить с коллегами то, что происходило с моей женой, но все они недоверчиво пожимали плечами и продолжали рекомендовать те же методы лечения. В конце концов, после продолжительных и мучительных эпизодов запора, после длительных размышлений я принял правильное решение. Я вспомнил, что перед колоноскопией все пациенты, как правило, получают большие дозы слабительного Miralax, которое размягчает содержимое кишечника без каких-либо побочных эффектов. Попросту говоря, Miralax, осмотическим давлением притягивает воду в полость кишечника из окружающих тканей, размягчая и облегчая выведение содержимого кишечника. Я приобрел в аптеке Miralax и дал Марине большую дозу его, так, словно она готовилась к колоноскопии. Результат был поразительным. Никакой боли, никаких страданий, никаких проблем. Наконец-то волшебное средство для контроля запоров было найдено. С тех пор дешевое и эффективное слабительное осмотического типа Miralax успешно решило хроническую проблему Марины. Впоследствии дозы «лучшего друга», которым пользовалась Марина, бывали значительно меньшими, чем вначале.

У всего есть своя причина и, к сожалению, разгадка необычной проблемы с непонятной реакцией на предыдущие слабительные у Марины пришла только за 10 дней до ее смерти. Произошло это в стенах приемного отделения университетской больницы. И разгадал ее не гастроэнтеролог, не терапевт и не онколог, а рядовой врач приемного отделения ER.

Во время осмотра в приемном отделении – последнего в жизни Марины – я упомянул ему о ее тенденции к хроническим запорам.

– Ничего удивительного, – ответил тот, не задумываясь. – Ваша жена не могла реагировать иначе. С наличием у неё многочисленных метастазов было бы странно не страдать от нарушения функции кишечника. Ее болезненная реакция на слабительное была вполне естественной. Боль, которую испытывала ваша жена, была ожидаемой из-за усиленной кишечной перистальтики, которая под влиянием стимулирующих слабительных пыталась продвинуть содержимое кишечника вопреки сопротивлению кишечных сегментов, где располагались раковые метастазы. Я думаю, что врачи, которые рекомендовали вам такого типа слабительное, не осознавали, что главная болезнь вашей жены – это рак с метастазами на поздней стадии, и что в таком состоянии метастазы часто образуются на стенках кишечника, создавая преграду для прохождения кишечных масс.

В который раз высокообразованные специалисты, с которыми я советовался, «дружно» ошибались много лет, не сознавая того, что причиной хронических запоров может быть рак с метастазами в желудочно-кишечный тракт больного. Очередной жизненный повторный урок состоял в том, что безупречных врачей не существует. Что касается меня, то мне и в голову не приходило, что метастазы могут развиваться в кишечнике. Недаром латинская пословица гласит Dum habitas discite, что означает век живи, век учись.

Свет надежды на будущее. Жизнь без вазомоторных приливов. Пятачок и Винни-Пух

В конце октября 2016 года ежеквартальные СТ и сканирование костей показали дальнейший рост метастазов в легких и печени Марины. На этот раз Abraxane не вызвал значительных побочных эффектов, но, с другой стороны, он вновь оказался неэффективным в борьбе с раковыми клетками. Пришла пора его отменять. Решение доктора Миллер применять Abraxane напомнило мне лишний раз, что, невзирая на современные научные достижения, рак лечится методом проб и ошибок.

В ноябре 2016 года доктор Миллер отменила Abraxane и назначила химиотерапевтический препарат Navelbine, недавно открытый алкалоид барвинка, цветущего растения, содержащий 86 различных алкалоидов класса нитрогенных органических соединений, оказывающих выраженное физиологическое действие на организм человека. Марина переносила новое лекарство Navelbine хорошо, за исключением таких ординарных побочных эффектов, как потеря энергии, плохой аппетит, запоры, перемежающиеся с диареей. Марина привыкла к таким симптомам и научилась воспринимать их как неизбежное зло. В любом случае, она не уставала бороться, и дух ее не был сломлен. Каждый раз, когда утром я спрашивал ее, как она себя чувствует, вместо того чтобы жаловаться, она победно поднимала большой палец и отвечала: «Порядок. Не переживай. Могло быть значительно хуже».

За необычайную способность к выживанию, после более 10 лет лечения доктор Миллер и медсестры ее офиса удостоили Марину почетным званием «наша невероятная пациентка». Как ни тяжело в это поверить, но в тот период времени, когда Марина так хорошо отвечала на лечение Navelbine, как и много лет назад, мы продолжали не концентрироваться на грустных новостях об активном распространении метастазов и взамен этого лелеяли в сердце ярко горящий свет надежды на будущее. А как же жить иначе? В нашем оптимизме не было решительно ничего удивительного, поскольку мы, люди, не можем жить без надежды на лучшее. Марина переносила Navelbine на удивление хорошо, и мы надеялись, что этот положительный эффект продлится как можно дольше. В этот период времени произошло еще одно приятное событие – в один прекрасный день климактерические приливы, которые отравляли Марине жизнь не менее 30 лет, наконец прекратились. Наконец-то она перестала потеть по ночам и испытывать это противнейшее чувство жара во всем теле, особенно лица.

Настроение Марины благодаря этому быстро улучшилось. Чувство тревоги, озабоченности и беспокойства, появившееся у нее, когда она принимала Abraxane, уменьшились до такой степени, что однажды – мне на удивление – когда мы возвращались домой из магазина, к моей несказанной радости, Марина совершенно неожиданно вдруг заговорила, имитируя детскую речь. Как в старые золотые времена, мы болтали, будто сами были забавными незабываемыми персонажами книги Милна. Восхитительный диалог между воображаемыми Пятачком и Пухом пришёл к концу, когда мы приехали домой. В тот же день он возобновлялся еще пару раз, и после этого прекратился навсегда. Да, всему и хорошему, и плохому приходит конец.

Вирусный грипп типа А

На следующий день Марина была удивительно молчалива и задумчива. Как обычно, она не хотела беспокоить меня своими проблемами, и, когда я стал допытываться у нее, что ее беспокоит, она дала неопределенный краткий ответ. Наконец к вечеру она призналась, что у нее поднялась температура. С утра она пила мало воды и почти ничего не ела. Ее состояние ухудшалось от часа к часу. Хорошо зная о предрасположенности Марины к быстрой потере жидкостей тела, которая, как правило, заканчивалась тем, что у нее развивалось обезвоживание, я знал, что она остро нуждается в восполнении потерянных жидкостей и нормализации метаболизма. Я много раз убеждался в том, что введение внутривенных жидкостей для борьбы с обезвоживанием в медицинскую практику, которое началось на Западе еще в 1902 году, было огромным достижением, ответственным за спасение бесчисленных человеческих жизней. Это означало, что Марину наверняка потребуется госпитализировать для немедленного введения внутривенных растворов, чтобы восполнить потерю жидкостей.

Тем временем Марина изо всех сил старалась пить побольше жидкостей, но вскоре она достигла такого состояния, когда, невзирая на собственные усилия, она не была в состоянии пить. Из прошлого я знал, что, когда у Марины появлялись сложности с проглатыванием жидкости, скоро ее обезвоживание достигнет критической точки. И правда, поздно вечером этого дня состояние Марины ухудшилось до такой степени, что после недолгих уговоров мне удалось наконец убедить ее, что пришло время обследовать ее в приемном отделении больницы ER. Я хотел отвезти ее на нашей машине, но ей было так плохо, что она не могла ни ходить, ни сидеть. Пришлось вызывать парамедиков. Такое бывает, наверное, только в Америке: прошло всего 5 минут после того, как я повесил трубку, как к нашему дому под оглушительный вой сирен подъехали парамедики, полиция и пожарники. Пока пожарники и полиция ждали на улице, два парамедика со складными носилками и несколькими коробками с медицинскими принадлежностями поднялись к нам на второй этаж, где лежала Марина. Оба были профессиональны и дружелюбны. Они сразу поняли, что происходит с Мариной, которая к тому моменту уже едва могла говорить. Более того, без всяких промедлений они согласились отвезти ее именно в ту больницу, где работал ее первичный врач. Не теряя времени, носилки были разложены и на них бережно положили Марину. Стоя сверху, я наблюдал, как парамедики несли ее вниз по узкой лестнице. Вдруг я увидел, что Марина стала совершенно недвижима и в то же время её лицо стало белым, как бумага. Если бы я был в тот момент в здравом уме и если бы она не была моей женой, я бы понял, что она потеряла сознание, но я решил, что моя жена умирает или уже мертва, и меня охватила жуткая паника. В приступе смятения я стал, как только мог, громко кричать, произнося одно лишь слово «Марина», «Марина». Не останавливаясь, парамедики продолжали нести Марину в машину скорой помощи, изредка с сочувствием поглядывая в мою сторону. Для них моя реакция не была чем-то новым. Когда я спустился вниз и вышел на улицу, Марина уже лежала на носилках внутри кареты скорой помощи. Открыв глаза, она кивнула мне своей безволосой головой и слегка подняла руку, приветствуя меня. Почувствовав несказанное облегчение, я понял, что сознание вернулась к ней.

Один из парамедиков снова заверил меня, что они едут в больницу, где ее госпитализировали раньше. Я поблагодарил ее и побежал в гараж, но тут на моем пути вырос бригадир пожарников. Под впечатлением моего недавнего приступа паники он заверил меня, что все будет хорошо и приказал не следовать за скорой. Я уверил его, что полностью себя контролирую и что в мои планы не входило ехать за машиной скорой помощи. Это его не убедило, и он вновь и вновь приказывал мне не ехать следом. Я терпеливо ждал, когда иссякнут его увещевания, и при первой возможности убежал от него.

К тому времени, когда я приехал в больницу, Марина уже была в одной из палат ER. Поскольку IV жидкость парамедики начали вводить еще в машине, ее состояние слегка улучшилось. Она была слаба, но в сознании. Увидев меня, она попросила принести ей пару теплых одеял и что-нибудь попить. Когда я вернулся, в комнате уже была медсестра. Она сняла жизненные показатели и взяла кровь на анализы. В этот момент страх за жизнь Марины покинул меня, и меня захлестнула успокоительная волна надежды на то, что все будет хорошо.

До того, как выйти на пенсию, я работал именно в этой больнице, и в этой ER я осматривал многих моих пациентов. Я знал здесь всех, и все знали меня, поэтому я обрел спокойствие и уверенность. Сев рядом с Мариной, я стал успокаивать ее, заверяя ее, что скоро ее выпишут домой.

После того как Марине сделали рентген груди, в кабинет вошел врач, которого я раньше никогда не встречал. Он явно был здесь новичком. Одежда его под медицинским халатом свидетельствовала о том, что перед тем, как прийти в больницу, он занимался какими-то строительными работами. Обут он был в большие ботинки, предназначенные для рабочих нужд, на которых были следы грязи. Поздоровавшись с Мариной и демонстративно проигнорировав меня, он приступил к осмотру, сведенному до минимума. Как и большинство современных врачей, он явно больше полагался на рентгеновские снимки и анализы крови, чем на результаты собственного осмотра. Доктор говорил с достаточно заметным русским акцентом, но, когда я попытался завести с ним разговор на нашем общем родном языке, он не замедлил поставить меня на место. Закончив с Мариной, он выразил удовлетворение осмотром и завершил свою речь странной для ситуации фразой: «Ну что ж, состояние пациентки улучшилось». Он ушел, пообещав вернуться, как только будут готовы рентгеновские снимки и результаты анализа крови. Зная, в каком состоянии находится Марина, я не сомневался, что она нуждается в немедленной госпитализации, но под впечатлением беспрекословного тона доктора, которым он заявил о явно несуществующем «улучшении пациентки», я забеспокоился, что он собирается отправить Марину домой.

Тем временем, мирно посапывая, Марина заснула. Было 10 часов вечера, когда ее разбудил вернувшийся врач. По его виду было понятно, что мои опасения были полностью оправданы.

– Ну что ж, у меня на руках все результаты, я их проверил, миссис Цесис, – сказал он бодрым тоном, обращаясь к моей жене. – Я не вижу ничего, что вызывало бы у меня тревогу. Я только что узнал, что в нашей больнице очень много пациентов. Свободных коек – ни одной. Ваши анализы – в пределах нормы, хотя гемоглобин – да, гемоглобин, можно сказать, низкий. Но я уверен, что это из-за вашей инфекции и из-за рака с метастазами. Что касается рентгена, я заметил там небольшой легочной инфильтрат, возможно, это небольшая пневмония, но не надо беспокоиться, при выписке я дам вам сильный антибиотик на случай пневмонии, он поможет.

– Извините, доктор, но о том, чтобы отправить мою жену домой не может быть и речи, – вмешался я, протестуя. – Посмотрите на нее. Она изнурена. Перед тем как ее привезли в больницу, она теряла сознание, о чем вы можете прочитать в отчете парамедиков. Вы же сами видите, как часто она дышит. Это еще одно доказательство того, что у нее серьезная пневмония. Инфильтрат может быть и небольшой, но ее общее состояние явно плохое. Она страдает раком с метастазами в легких, костях и печени, ее сопротивление к инфекциям снижено вне всяких сомнений, и это вам хорошо известно. Её нельзя отправлять домой! Вы обязаны принять её в больницу. Ей нужны жидкости, антибиотики и больничный уход!

– Сэр, у меня есть медицинский опыт, и, по моему мнению, вашу жену можно лечить дома, – сухо и не выявляя эмоций возразил врач, глядя на Марину, которая лежала с закрытыми глазами и страдальческим выражением лица.

Я не успел возразить ему, как по счастливой случайности – бывает же такое – в кабинет неожиданно вошел наш любимый семейный доктор, Ричард Мэттис. Он находился в приемном покое в такой поздний час, поскольку пришел осмотреть своего пациента. Да, не так давно в этой стране большинство первичных частных врачей, при необходимости, приходили в больницу, чтобы осмотреть больных своей частной практики, особенно когда они поступали в больницу. Сегодня, в недавно наступившую эпоху, когда в больнице пациентами занимаются больничные агенты, госпиталисты, эта гуманная практика, которая раньше была обычной, постепенно уходит в забвение. Судя по выражению лица доктора Мэттиса, ему было трудно поверить, что врач ER отказывается принять Марину в больницу. Однако во избежание ненужной конфронтации он не стал доказывать врачу ER ничего, а просто сказал, что он принимает Марину в больницу под своим именем.

Все так удивительно просто, если имеешь дело с заботливыми, лучше сказать, нормальными людьми. Я уверен, что и сам смог бы добиться госпитализации Марины, но это стоило бы мне нервов, которые и так были на пределе. Счастливы пациенты, у которых есть люди, которые могут за них заступиться и помочь в тяжелую минуту. Будучи врачом, я много раз наблюдал, как жизнь больных была сохранена именно благодаря тем, кому они были небезразличны. Это могут быть медики, члены семьи или друзья.

Я испытывал глубокое чувство удовлетворения, когда меньше чем через час Марину положили в палату, где она продолжала получать IV жидкости, антибиотики и другие простые, но спасительные процедуры, которые начали делать еще в приемном покое ER.

Поздно ночью я ушел домой и вернулся к Марине рано утром, когда она еще спала. К моему огорчению, Марине по-прежнему было плохо – она была бледна и часто дышала. Я утешал себя мыслями, что нельзя ожидать слишком многого за такое короткое время. Вошедший в палату техник разбудил Марину, чтобы сделать ей анализ крови. Когда он ушел, моя жена слабо улыбнулась и сказала, что спала лучше, чем в предыдущую ночь. Наш разговор перебили два техника, которые ловко вкатили в палату рентгеновский аппарат, сделали рентген и ушли так же быстро, как и появились.

Вскоре пришел доктор Мэттис. Знающий, опытный, дружелюбный, заботливый, он всегда делал обход в самом начале рабочего дня. Иметь возможность быть осмотренным во время утреннего обхода – очень благоприятно для пациента, которому важно знать, что произойдет с ним в течение дня.

Осмотрев Марину, доктор Мэттис рассказал нам о результатах недавних тестов. Помимо признаков активного воспаления и снижения уровня гемоглобина, рентген показал, что пневмонические инфильтраты прогрессируют. Доктор Мэттис собирался назначить более сильные антибиотики внутривенно, и – основываясь на положительном опыте – сделать переливание крови, второе в жизни его пациентки.

Марина выздоравливала медленно, но, как и раньше, ее жизненная система в целом была сильной и выносливой. Во второй день её пребывания в больнице признаков ухудшения здоровья не было.

Будучи «образцовой пациенткой», которая никогда не забывала заботиться о своем здоровье, она спросила, нужно ли продолжать химиотерапию, пока она в больнице. Доктор пообещал связаться с ее онкологом и выяснить этот вопрос.

Вечером доктор Мэттис пришел со вторым обходом. Он говорил ранее с доктором Миллер, которая уверила его, что химиотерапию можно безопасно прервать на 10 дней.

– Вы уверены, что это не отразится на моем здоровье? – не скрывая беспокойства, спросила Марина, борец за свою жизнь.

– Не беспокойтесь, Марина, – уверенно заверил ее доктор. – Ваш доктор уверила меня четко и ясно, что это никак не отразится на течении вашего заболевания. Не переживайте.

Марина не скрывала своего облегчения. В наши дни существует огромное количество просветительных материалов относительно различных онкологических заболеваний. Но чего не хватает, так это разговора о главных универсальных принципах, позволяющих понять принципы лечения онкологических заболеваний. Чтобы не связывать себя ответственностью за возможные ошибки с прогнозами индивидуальных случаев, онкологи как могут уклоняются от обсуждения последующих поворотов заболевания. То, что само собой понятно онкологу, неизвестно непосвященному пациенту. Пациенты, которые желают получить полную информацию относительно их заболевания, имеют право этой правдой обладать. Вопрос Марины, можно ли прервать лечение, и ответ на него, который она должна была заранее знать, принадлежал к этой сфере. Другими словами, пациенты должны иметь четкое представление о том, что их ожидает в будущем.

На третий день госпитализации, несмотря на то что общее состояние Марины улучшилось, ее температура не падала, и у неё полностью отсутствовал аппетит. Безрезультатно я предлагал ей разную еду. Неоднократные попытки дать ей Ensure или другие высококалорийные напитки успехом не увенчались. Наконец, после многих проб и ошибок, мы выяснили, какие продукты Марина соглашалась есть. Это был дрожжевой хлеб, французский луковый суп с сыром и брокколи из местного ресторана Панера. От шоколадного мороженого Dove в умеренных порциях она почти никогда не отказывалась.

На четвертый день госпитализации Марине сделали переливание крови. Меня вновь впечатлили удивительные результаты, которые дала эта процедура. Через несколько часов после переливания уровень гемоглобина повысился с 8.0 г/дл до чуть выше 9.0 г/дл. Этого было достаточно, чтобы её тело вместо бледного приобрело нормальный телесный цвет. Когда поздно вечером я зашел в палату и увидел, что она погружена в чтение – ее любимое занятие – я получил наглядное подтверждение тому, что переливание крови эффективно возвратило ей энергию и силы.

Марину выписали на шестой день. Перед выпиской в палату зашел доктор Мэттис с таким выражением лица, словно он знает важную новость. Подойдя к Марине ближе, он вручил ей лист бумаги.

– Посмотрите только, через что вы прошли, Марина – сказал он, не пытаясь скрыть волнение. – Вы переболели не чем-нибудь, а гриппом типа А. Даже здоровые люди часто умирают от этой инфекции, а вам благополучно удалось выжить. Это значит, что вы очень сильный человек, Марина Цесис. Если вы смогли победить такой агрессивный вирус со всеми вашими проблемами, то вы доживете до 120 лет. Я могу только восхищаться сопротивляемостью вашего организма.

Марину выписали, снабдив рецептами на оральные антибиотики и на симптоматические средства.

По следам прошедших событий

На пятый день после выписки Марина пошла к доктору Миллер, которая задала ей много вопросов о ходе ее недавнего серьезного вирусного заболевания. Как и доктор Мэттис, она была поражена тем, что, невзирая на ослабленный злокачественностью иммунитет, Марина была в состоянии благополучно избавиться от классического гриппа группы А. Когда доктор Миллер закончила свои поздравления с тем, что она обладает такими надежными резервами организма, Марина, грустно улыбнувшись, напомнила ей, что в 2013 году, когда она не могла переносить лечение препаратом Abraxane, ее онколог доктор Арнольд, высоко уважаемый врач с многочисленными титулами, настоятельно советовала ей прекратить лечение и «ступать» в хоспис.

– Я очень уважала доктора Арнольд и безоговорочно доверяла ее мнению, – сказала Марина, – но до сих пор считаю непростительным то, что она хотела вычеркнуть меня из числа живых намного раньше времени. Если бы я последовала ее «мудрому» совету, то меня бы не было в числе живых три года тому назад. Как такой уважаемый врач может быть таким безответственным и как можно объяснить ее возмутительное решение? Надеюсь, я была первым и последним человеком, которому она дала такую жестокую рекомендацию. Представляете, что могло бы случиться с пациентом, которому повезло меньше, чем мне, у кого нет такого доступа к знаниям, как у меня? Чем можно оправдать такую форму своеобразного смертного приговора, который она мне вынесла, не задумываясь?

Марина прекрасно понимала, что по этическим и юридическим причинам доктор Миллер не могла искренне высказать свою точку зрения на поступок доктора Арнольд, однако ее ответ и без этого был достаточно красноречив.

– Я действительно не знаю, почему она так сказала, – ответила доктор Миллер, читая с экрана компьютера заметки доктора Арнольд, описывающие тот визит, на который ссылалась Марина. – Мне трудно ответить на ваш сложный вопрос. Единственное, что я могу сказать, это то, что, помимо препарата Abraxane, непереносимость которого у вас тогда проявлялась, в то время существовали и другие препараты, которые можно было попробовать. Не знаю, почему она не предложила их вам…

Итак, еще раз я имел возможность убедиться, насколько наша жизнь зависит от счастливого случая. Если бы не реакция Марины, меня и наших друзей и родственников, она давно была бы на небесах после того, как доктор Арнольд однозначно определила её место в хосписе. Все, что произошло с тех пор, без сомнения подтвердило, как преступно она ошибалась. Разве это не врачебная ошибка, когда серьезно больные люди не могут получить правильный совет и становятся жертвой истинного врачебного произвола. И это совсем не потому, что врачи злонамеренны. Категорически нет. Так происходит, потому что хронически загруженные врачи иногда делают слишком поспешные выводы и забывают, что неотъемлемой частью их профессии является бережное и внимательное отношение к человеческой жизни.

Foundation One CDx тестирование

Новости о появлении новых методов лечения онкологических заболеваний всегда помогают поднять дух раковых больных. Такая положительная информация служит горючим, поддерживающим огонь надежды в их сердцах. Одну из таких многообещающих новостей мы узнали в январе 2017 года, когда Марина продолжала получать лечение препаратом Navelbine. Во время очередного визита доктор Миллер сказала, что она хочет, чтобы Марина приняла участие в недавно ставшем популярным CDx тестировании, которое клинически и Foundation One аналитически было признано и утверждено для всех твердых опухолей.

Foundation One тестирование анализирует полный геномический профиль опухоли, проводя поиски мутаций рака в 324 генах ДНК пациента. Ожидается, что результаты тестирования помогут врачу проанализировать возможные подходы к лечению конкретного пациента. Но самое главное, базируясь на специфическом уникальном генетическом типе рака, это тестирование делает лечение индивидуальным, определяя, какие лекарства или их комбинации будут оптимальными для пациента, основываясь на уникальном генетическом проявлении рака в случае каждого отдельно взятого пациента. По ее словам, хотя тест Foundation One CDx не всегда давал правильные рекомендации, как лечить больного, но в случае с Мариной рекомендация предлагаемого лечения была однозначной.

Согласно полученному результату, идеальной комбинацией для лечения ракового процесса моей жены была комбинация препарата, который она уже принимала, с препаратом Tamoxifen. Tamoxifen, антагонист эстрогена, является популярным синтетическим лекарством, используемым для лечения у женщин рака груди и бесплодия. Онколог Марины возлагал большие надежды на полученный результат и немедленно добавил Tamoxifen к текущему режиму лечения Марины с препаратом Navelbine.

Новый подход к лечению и относительно хорошее состояние Марины не могли в очередной раз не обрадовать нас. Казалось, что после прошедших испытаний корабль нашей жизни поднял паруса и вошел в тихую гавань нормальной жизни. В очередной раз мы с радостью забыли, что жизнь Марины висит на волоске, и в момент вернулись к счастливому проживанию нашей жизни. И хоть мы вели себя так, словно жизнь никогда не кончается, в нашем поведении не было ничего необычного. Большинство людей из тех, кого я встречал в мире онкологии, вели себя точно так же в тот период времени, когда они нормально себя чувствовали и не испытывали болей. Другого конструктивного выбора нет. Хотим мы признать это или нет, но мы все смертны, что не мешает нам наслаждаться этой удивительной жизнью, пока позволяет здоровье.

Новый порт венозного доступа

Одним из побочных эффектов последней госпитализации Марины было то, что, хотя ее вены были хорошо видны, в них подчас было невозможно ввести иглу. Как и в 2005 году, когда Марина проходила первую химиотерапию, наиболее травматичными для нее были ситуации, когда нужно было использовать иглу более широкого калибра для введения контрастных растворов. В основном именно эти процедуры травмировали ее вены.

После нескольких очень неприятных процедур, связанных с установкой IV линий, Марина вспомнила, как ей ставили порт в 2005 году и как это облегчило для неё проблему с внутривенными процедурами. По её просьбе хирург поставил Марине второй порт в ее жизни, служивший ей верой и правдой до её последних дней. Он облегчал не только IV вливания, но и забор крови на многочисленные анализы в будущем. Уход за портом очень удобен для медсестер и пациентов. Медсестры, которые манипулируют на порте, должны обладать специальной квалификацией.

Метастазы сопротивляются лечению

Неожиданно, но так настойчиво рекомендуемая комбинация препаратов Navelbine и Tamoxifen была эффективной всего лишь менее полугода. С другой стороны, надо признать, что в положении Марины полгода, или шесть месяцев, или целых сто восемьдесят дней – это по-настоящему щедрый промежуток времени. В феврале 2017 года доктор сказала Марине, что, просматривая очередные СТ и сканирования тела, она заметила дальнейшее прогрессирование метастазов в печени и, в меньшей степени, в легких. Несмотря на то, что она сообщила это без видимых признаков тревоги, меня эта новость крайне огорчила.

– Стоит ли нам волноваться по этому поводу? Это серьезно? – напряженно спросил я. Марина, которая всегда концентрировалась только на текущих событиях, никогда бы не задала такой вопрос. Что касается доктор Миллер, то, когда она услышала мой вопрос, ее привычная ободряющая улыбка на секунду слетела с губ, придав лицу серьезное выражение. Она посмотрела сначала на меня, потом на Марину и твердо сказала: «Я так не думаю. Но если серьезная проблема когда-нибудь возникнет, обещаю, я дам вам знать об этом».

Ее слова успокоили меня. Что касается Марины, то мой милый философ от рождения, по крайней мере, внешне, не проявила никаких признаков беспокойства или озабоченности.

Ещё одно генетическое исследование

В качестве следующей попытки определить на научной основе, какое выбрать лекарство, доктор Миллер отправила Марину на очередные генетические исследования. Через две недели на очередном приеме она назначила новый курс лечения. На этот раз это была комбинация препарата Arimidex, который Марина принимала в 2005 году, и препарата Afinitor.

Afinitor (Everolimus) – это лекарство против рака, которое препятствует росту раковых клеток и замедляет их распространение в организме. Помимо лечения других видов рака, его используют также при лечении рака груди. Хотя у него было много побочных эффектов, моя крепкая женушка их не испытывала. Даже при помощи Medicare и дополнительной страховки Afinitor, как и многие другие лекарства, используемые при химиотерапии, отличался дороговизной. Месячный запас стоил приличную сумму для семьи со средним годовым доходом. Но кто думает о деньгах, когда на кону человеческая жизнь!

Afinitor – это киназный ингибитор, один из белковых тел нашего организма. Киназы помогают биологическим клеткам – как здоровым, так и раковым – восполнять энергию. Когда киназы в теле функционируют ненормально, особенно если чрезмерно, они могут способствовать росту раковых клеток. Ингибиторы киназы помогают прекратить снабжение раковых клеток энергией, необходимой для их роста. Сначала Arimidex в комбинации препаратом Afinitor производил на Марину благоприятный эффект, не вызывая серьезных побочных эффектов. После многочисленных курсов химиотерапии она вернулась к нормальному состоянию здоровья, и какое-то время ничто не мешало нам наслаждаться обществом друг друга. Хотя Марина перестала посещать фитнес-центр и мы больше не путешествовали, но, как и прежде, мы продолжали видеться с друзьями, ходили на концерты, смотрели телевизор и видео. Физическое здоровье Марины не было таким крепким, как раньше, но она не только могла следить за собой, но и продолжала вести хозяйство, исполняя необходимую работу по дому, а когда в этом была необходимость, я помогал ей. Никогда не жалуясь, она получала удовольствие от житейских забот. Она твердо верила, что занятость помогает ей забыть о болезни. Раз в две недели команда из четырех женщин по-прежнему приходила убирать у нас в доме.

Кожные метастазы

Однажды вечером я зашел к Марине в комнату и увидел, что она внимательно рассматривает кожу у себя под грудью. Она показала мне какую-то розовую сыпь с редким вкраплением розоватых элементов. Сыпь была гладкой, не содержала язв; она казалась доброкачественной и не таившей в себе угроз. Марина заметила сыпь три месяца назад, но не хотела меня беспокоить, потому что тогда сыпь была мало заметна. Когда через неделю доктор Миллер осмотрела сыпь, она сказала, что даже если это высыпание на коже не что иное, как проявление метастазов, то текущая химиотерапия должна влиять на положительное разрешение подобного типа новобразований. Тем временем она будет внимательно следить за этой сыпью.

Она оказалась права. Через 6–7 недель розовые припухлости кожи значительно уменьшились в размере, и, казалось, скоро исчезнут совсем. Мы были счастливы, что лечение препаратами Arimidex и Afinitor было настолько эффективным, что оно полностью избавило Марину от кожных метастазов. Теперь мы надеялись, что продолжающаяся химиотерапия сможет благотворно подействовать и на другие метастазы.

Восстановленное зрение

Марина, как обычно – такова была ее натура – не концентрировалась на своей болезни и сохраняла присущую ей способность быть счастливой и находить всевозможные причины, чтобы жить безмятежной жизнью, невзирая на все стоящие перед ней тяжёлые испытания. К сожалению, в этот период у нее появилась новая трудность: сложность с чтением. Так как она читала взапой, то проблема была серьезной. Когда офтальмолог поставил диагноз двусторонняя катаракта и предложил ей хирургическое вмешательство, она, не задумываясь, согласилась на операцию. Для Марины жизнь без чтения книг была немыслимой, в них она находила надежную гавань от всех проблем этого мира. Обладая ценной способностью не задумываться о своей главной проблеме, Марина оставалась неподражаемой в умении игнорировать будущее, и теперь полностью сосредоточилась на операции по удалению катаракты. Время операции было назначено, и с интервалом в две недели катаракту удалили с обоих глаз. Когда зрение к ней вернулось, радостная, словно полностью забыв о своей болезни, она любила делиться с друзьями результатами операции. «Я так рада, что мне сделали операцию, – говорила она с восторгом – Это так чудесно – иметь возможность читать книжки и работать на компьютере, когда глаза не устают. И еще, когда у меня были катаракты, мне все вокруг казалось каким-то желтоватым, размытым, в ореоле. Я думала, что так и должно быть в моем возрасте, но теперь мир вокруг меня четкий и ясный, без желтого оттенка. Я и представить себе не могла такого блестящего результата. Спасибо медицине, теперь я вижу мир, как в молодости.

Волосы приходят и уходят, а красота остается

Ранние службы в синагоге, которые мы продолжали посещать, начинались в 7:30 утра и требовали от прихожан жесткой дисциплины. Чтобы не опоздать в синагогу, Марине во время лечения требовалось больше времени на сборы, чем тогда, когда она была сильнее и здоровее. Благодаря тому, что у нас в семье было две машины, я мог приехать в синагогу раньше и вместе с другими прихожанами готовить молельню к службе, а Марина приезжала чуть позже ее начала.

В свое ухудшающееся состояние здоровья Марина не вовлекалась эмоционально, но она много внимания уделяла внешности, на которую болезнь накладывала неумолимый отпечаток. Человеком, которого она больше всего хотела ублажить, была она сама. Чтобы сохранить красоту и привлекательность в собственных глазах, в поисках красивой одежды она стала проводить больше времени в интернете. Как и раньше, она была совершенно равнодушна к драгоценностям, а я использовал всякие поводы, такие, как день рождения и годовщины, чтобы убедить пополнить ее коллекцию каким-нибудь новым приобретением, которое она называла «цацка». Когда я смотрел на Марину, 73-летнюю женщину, чье тело много лет неумолимо разрушала серьезная болезнь, я по-прежнему видел перед собой красивую, привлекательную, очаровательную девушку, какой она была 52 года назад, когда мы впервые встретились на песчаном черноморском пляже. При этом мой разум и глаза проделывали со мной удивительный трюк. Мой мозг умел отфильтровывать «ненужные детали» и предо мной представало молодое лицо Марины, ничуть не изменившееся с возрастом. Любовь умеет делать свое дело.

Теперь, когда состояние не позволяло Марине больше заниматься волонтерством в школе внуков, где, как она говорила, она «переживала золотые времена», она искала другое значимое занятие.

Наш сын Александр много лет интересовался трагическими событиями Холокоста. Как профессор университета, он получил от куратора Музея Холокоста много уникальных материалов о зверствах немцев, совершенных на оккупированных территориях Советского Союза во время Второй мировой войны. Его целью было написать книгу о преступлениях фашистов против человечности на территории Советского Союза, основываясь на информации из прямых источников. Большая часть этих материалов состояла из задокументированных – подписанных свидетелями – протоколов допросов тех, кто был свидетелем неслыханных гитлеровских зверств. Еще в 2015 году Марина уже занималась подобной работой с нашим сыном, за что в то время она получила официальную признательность сотрудников музея. Узнав о намерениях нашего сына, она предложила помочь ему с классификацией и организацией полученных материалов. С тех пор она работала с документами по два-три и больше часа в день, часто обсуждая вопросы с сыном по телефону. Своё участие в исследовании Марина прекратила только за два месяца до смерти, когда состояние ее здоровья больше не позволяло ей заниматься этой работой.

За полтора года до смерти она продолжала выполнять всю работу по дому, принимать активное участие в жизни семьи, посещать синагогу, изучать иврит, а главное, наслаждаться чтением хороших книг. Вечером перед сном она читала в постели. Чтобы не держать в руках толстых книг и читать более крупный шрифт, она стала пользоваться удобствами электронной техники. Со временем она полностью переключилась на пользование планшетом Kindle, нигде не расставаясь с этим устройством.

Духовные ценности

Хотя Марина верила в Бога, я не помню, чтобы она когда-нибудь первая заговаривала на эту тему. Она внимательно слушала, когда я хотел обсуждать с ней теологические темы, время от времени предлагая свои оригинальные комментарии. Религия была для нее глубоко личной и возвышенной темой, которую она не хотела обсуждать ни с кем, включая меня. Мы посещали службу каждое утро, соблюдали еженедельное празднование субботы и религиозные праздники и, в общем и целом, вели довольно традиционный консервативный еврейский образ жизни. Я читал книги по теологии, а Марина пыталась исполнять религиозные заповеди в обычной жизни, как это делали наши предки. В глубине сердца она была религиозной женщиной, соблюдала главные ритуалы, но всегда старалась избегать разговоров о религии и никогда не пыталась никого в нее обратить.

Я был немало удивлен, когда за полтора года до смерти Марины я неожиданно имел возможность получить весомое доказательство внутреннего интуитивного отношения Марины к религии.

По медицинским причинам мы спали в разных комнатах второго этажа нашего дома. Двери наших спален выходили в один коридор. Большую часть времени дверь в комнату Марины была открыта, но иногда она ее закрывала. Уважая ее личное пространство, я никогда не входил к ней без стука. Однажды вечером дверь в ее комнату была чуть приоткрыта, и я увидел, что она стоит, молчаливая и глубоко погруженная в свои мысли, перед открытой дверью гардеробной. Сначала я не понял, что происходит, пока через пару месяцев спустя, проходя мимо ее комнаты, снова не увидел ее в той же позе. Как и прошлый раз, она безмолвно стояла в халате перед гардеробной. Глаза ее были закрыты, а губы шевелились. Меня осенило. Я понял, что моя жена была погружена в очень личную молитву. Я не стал прерывать ее глубокий духовный уход от реальности, осторожно прикрыл дверь и отошел от двери.

Наблюдая еще несколько раз ту же картину, однажды я не смог сдержаться, и, очень осторожно, чтобы не ранить ее чувства, рассказав, что я видел через приоткрытую дверь, попросил ее подтвердить, что это была ее личная молитва. Мы до этого прожили вместе 55 счастливых лет, доверяли друг другу безоговорочно и у нас никогда не было друг от друга секретов. Однако в последовавшей «громкой» тишине я услышал то, о чем она не хотела говорить вслух. Сидя рядом и наблюдая за ней, я понял и без слов, что молитва имела для нее глубоко личное значение. Я понял, что нечто, неведомое мне, не позволяло ей поделиться со мной священными словами ее личной молитвы, искренний и чистый смысл которой мог показаться ей слишком банальным, если она произнесёт это вслух.

Через несколько недель, не усвоив предыдущего урока, я снова рискнул спросить Марину о содержании ее молитв. На этот раз она так долго смотрела на меня красноречивым укоризненным взглядом, что больше я подобных вопросов не задавал. Молчание красноречивее всяких слов.

Любовь, похожая на сон…

С прогрессированием болезни любовь Марины ко мне – вечная любовь, которая, словно маяк, освещала годы, проведенные нами вместе, – по-прежнему незримо присутствовала, но выражалась она теперь по-другому, не так, как в предыдущие годы. Если раньше моя Марина проявляла свою любовь любящим взглядом, милой дружественной улыбкой, случайным поцелуем и легким прикосновением рук, когда я проходил мимо, то теперь она стала намного сдержанней в проявлении своих чувств. Теперь самым весомым доказательством того, что я все еще был ее любимым, была не внешняя демонстрация ее любви – она во многом исчезла, – а обрывки разговоров с друзьями, в живом общении или по телефону, которые мне удавалось невольно подслушать. «Мой Вовка сказал…», «Мой Вовка думает, что так будет правильно…», «Мой Вовка упоминал…» – эти случайно подслушанные фразы говорили мне о том, что я все еще занимаю особое место в ее душе и что она, как и раньше, любит меня.

Я глубоко понимал, что после многих лет сложной и изнурительной болезни с бесконечными взлетами и падениями Марина не имела другого выхода, как все больше и больше концентрироваться на себе. Почти беспрерывно получая лечение и преодолевая симптомы, один хуже другого, следуя неумолимым законам природы, ее рассудок сейчас сознательно или бессознательно концентрировался на выживании. Невзирая на это, как всегда, с тех пор как я ее знал, ни слова жалобы никогда не слетало с ее уст, а ее живые глаза по-прежнему загорались при виде внуков.

Несмотря на то, что она никогда не жаловалась, иногда она проговаривалась о том, что действительно было у нее на уме, когда я настойчиво спрашивал ее, как она себя чувствует. Сначала она отвечала, что, мол, хорошо, но иногда я слышал, когда она как бы про себя добавляла: «Я живу для тебя и для наших детей». Постепенно, ее обычное мировоззрение, мировоззрение здорового человека все больше и больше, согласно законам природы, менялось на мировоззрение человека, страдающего хроническим недугом. Постоянные обострения ракового процесса вынудили ее прекратить работу с сыном над материалами Холокоста. Главными и самыми успешными способами бегства от болезни, помимо чтения, для нее оставались разговоры с друзьями по телефону и изучение иврита. Она все еще продолжала что-то делать по дому, но теперь я сопровождал ее, когда она ходила за покупками. При всём при этом Марина воспринимала жизнь не как обременение, а как подарок судьбы.

Желудок – зеркало души

Напряжение, связанное со здоровьем Марины, сказалось и на мне. Больше всего пострадал мой желудок. Изжоги, от которых я страдал с детства, усилились, и теперь, кроме сильнодействующих антацидов, мне приходилось пригоршнями глотать средства, нейтрализующие желудочную кислоту. Будучи сама серьезно больной, Марина всегда была внимательна к моим нуждам. Как и все предыдущие годы, она была моим ангелом-хранителем, вернее, теперь она была моим «замедленным в движениях» ангелом-хранителем, и когда я в очередной раз шел к врачу, она неизменно настаивала на том, чтобы сопровождать меня.

Враг не дремлет

Тем временем, оставаясь человеком, который никогда не переживает о том, что случится завтра, Марина уже не могла избежать ударов болезни. Вскоре стало очевидным, что серьезная болезнь начала взимать с нее мзду.

Дважды, когда мы задушевно беседовали и когда казалось, что наши души сливались воедино, она смотрела мне в глаза и спокойным печальным голосом, как бы про себя, выговаривала вполголоса: «Бедный Вовка, тебе будет очень тяжело без меня».

– Прекрати предсказывать то, что предсказать невозможно, Марина, – возражал я. – Ты только вспомни, 20 лет назад я перенес пять операций шунтирования сердца. Ты вполне могла стать вдовой, но с божьей помощью мы уйдем из этого мира в один день.

Моя Джульетта ничего не отвечала в ответ. Она только закрывала свои усталые глаза, печально качала головой и повторяла как бы про себя, тихим голосом: «Бедный, бедный Вовка». Я возражал и просил ее снова и снова прогнать мрачные мысли и продолжать то, что она делала успешно все эти годы, продолжать сражаться. Марина не отвечала, но я знал, что она будет продолжать бороться за жизнь не столько ради себя, как ради тех, кого любила и кому она была без оговорок предана. Марина была моим образцом для подражания. Следуя ее примеру, я гнал от себя мрачные мысли о жизни. На нашем заслуживающем доверия корабле надежды, который не боялся ни ураганов, ни штормов, мы продолжали плыть по широкому потоку нашей жизни.

Внешность должна быть привлекательной

Лечение химиотерапевтическими препаратами требует жертв, и женщин, страдающих злокачественными заболеваниями, можно иногда отличить по драматическому отсутствию волос не только на голове, но также по отсутствию бровей и ресниц. Степень потери волос зависит от того, какой препарат используется при химиотерапии. За долгие годы лечения волосы Марины несколько раз исчезали полностью, иногда частично и столько же раз до некоторой степени вырастали вновь. То же происходило с бровями и ресницами.

При очередной смене противоракового препарата волосы иногда отрастали, словно ниоткуда, в соответствующих частях тела. В этом случае вновь отросшие ресницы, брови и волосы на голове вновь украшали прекрасное лицо Марины. В соответствии с возрастом, волосы были седыми, а вот новые ресницы и брови всегда темными. В те периоды, когда она была без волос, а это подчас могло длиться по несколько лет, она носила разные головные уборы, шляпку-колокол, шляпу с полями или тюрбаны.

Марина стала принимать Afinitor в феврале 2017 года, а три месяца спустя нас ожидал большой сюрприз. Я всегда думал, что поседевшие волосы не могут обрести их оригинальный цвет. Я ошибался. Марина ненавидела головные уборы и была счастлива ходить с непокрытой головой. Через пару месяцев после начала приема препарата Afinitor у нее не только заметно отрасли волосы, но, по крайней мере, половина их приобрела темный цвет, что заметно ее украшало, к нескрываемой радости Марины.

Рак продолжал свое гнусное дело, но Марина не переставала заботиться о своей внешности. А потом она стала тщательно заботиться не только о своем гардеробе, но также и моем. Сначала я не мог понять, откуда у меня вдруг взялись новые рубашки, брюки и даже пару костюмов. Когда я протестовал против ненужных, как мне казалось, вещей, Марина молча выслушивала меня, ничего не говоря в ответ, пока однажды посреди моих горячих протестов против появления очередной новой вещи, меня наконец, осенило. Я смог прочитать это в ее глазах. Никогда не забывая о тех, за кого она чувствовала ответственность, она готовила меня к тому времени, когда ее, Марины, с ее заботами, больше не будет рядом со мной.

Мы – живые

За все то долгое время, пока я наблюдал многочисленных жертв грозных заболеваний, меня не переставало удивлять их мужество и способность сохранять чувство собственного достоинства. Сталкиваясь с трудностями, вся степень серьезности которых была доступна только их пониманию, они продолжали жить с высоко поднятой головой. Перед лицом неминуемого постепенного исчезновения из мира бесчисленных чудес, где они живут, эти люди, в неведомом и невидимом – к счастью для многих – мире онкологии, перефразируя слова популярной американской песни, имеют мужество вести себя так, будто они собираются «жить вечно» и словно они «никогда не перестанут жить». Все эти бесчисленные жертвы смертельных болезней заслуживают похвал и истинного восхищения. Что касается Марины, она до последнего вздоха не верила в то, что ее страдания не напрасны и не теряла желания жить.

Теперь, когда Марина постепенно покидала мир образов и звуков, уровень ее энергии уменьшался день ото дня. К примеру, работа по дому, которую она продолжала выполнять, занимала у нее все больше времени. Теперь она была вынуждена прекратить ежедневные прогулки и почти все время проводила дома. В такое время, когда мы ходили за покупками, она медленно шла по магазину, толкая перед собой пустую тележку, а я бегал от полки к полке со списком в руках, возвращаясь к ней, пока тележка не наполнялась продуктами.

Как бы ни была слаба Марина, она продолжала принимать душ каждый день. Она уже не могла долго стоять и ставила в ванну специальное сидение. По-прежнему дорожа своей независимостью, худенькая и хрупкая, она категорически отказывалась от моей помощи в ванной комнате.

Рекорд долголетия

Новый 2018 год, последний в жизни Марины, мы праздновали в тесном семейном кругу. Помимо прочих тостов, мы пили за здоровье Марины. К этому времени она уже прожила 13 лет, страдая терминальным раком с многочисленными метастазами. То, что, ей поставили диагноз, когда размер ее опухоли был как минимум двухлетней давности, означало, что в общей сложности она прожила с этим заболеванием по меньшей мере 15 лет. Она символизировала рекорд долголетия для такой тяжелой формы рака, которой она страдала. Вне всяких сомнений, она никогда бы не прожила столько лет, если бы она не была такой ответственной и мужественной в заботе о своем здоровье. В тот Новый год она произнесла эмоциональный тост за детей и внуков. На семейной фотографии, сделанной в завершение этого праздничного вечера, моя жена улыбается и выглядит здоровой и полной жизненных сил.

Путешествуя вдвоём

Когда мы ехали на встречу Нового года, обычно за рулем была Марина, но во время возвращения домой в первый день 2018 года она так устала от праздничных волнений, что передала вождение машины мне. Много лет, как многие водители, которые находили себя в роли пассажира, Марина пространно комментировала все, что считала неправильным в моем вождении. Я знал, что она делала это из наилучших побуждений и инстинкта самосохранения, но в то же время я считал, что иногда давать мне советы в ситуациях, которые не требовали ее вмешательства, может приводить к обратным результатам. Я редко оспаривал ее замечания не только потому, что любил ее, но еще и потому, что не хотел тратить драгоценное время на мелкие пререкания. Чаще всего я в шутливой форме предлагал ей поменяться со мной местами и вести машину вместо меня. Марина никогда не соглашалась на такое «щедрое» предложение и продолжала делать «бесценные» замечания по поводу моего вождения. Наконец однажды я придумал мягкий, но весомый аргумент, чтобы заставить Марину прекратить ее ненужное «участие» в вождении машины. Вместо того, чтобы спорить, я деликатно заметил, что ее аргументы могут привести к аварии и что за 40 лет вождения у меня не было ни единой аварии. «Когда ты ведешь машину, – закончил я, – мы разговариваем, я читаю тебе книжку, мы слушаем радио, но я никогда не критикую твое вождение. Так доверь же мне свою жизнь так же, как я доверяю тебе свою».

В прошлом мои аргументы не всегда были действенными, но на этот раз, к собственному удивлению, я оказался настолько убедителен, что Марина раз и навсегда прекратила исполнять роль пассажира-водителя. Это сделало наши путешествия более безопасными.

Однако во время поездки в ту памятную новогоднюю ночь Марина почему-то не могла отвести глаз от дороги.

– Что происходит? – не выдержал я. – Что-то не так?

– Да, – ответила она. – Я знаю, что не должна вмешиваться в то, как ты ведешь машину, но тебе не кажется, что ты едешь слишком близко к левому краю полосы? Разве это не опасно?

Я внимательно проверил положение машины на полосе, по которой ехал, но не заметил, чтобы что-то было не так, как требуется.

– Нет, Марина, с положением машины на полосе все нормально, уверяю тебя, – ответил я. – Может, у тебя оптическая иллюзия в связи с недавней операцией по удалению катаракты?

– Может быть. Ладно, я тебе верю, – согласилась Марина, – но все-таки я никак не могу понять, почему мне кажется, что ты едешь слишком близко к левому краю полосы.

Я был неправ, возлагая вину на операцию катаракты, и об истинной причине оптической иллюзии узнал только несколько месяцев спустя.

Потеря слуха

Еще один симптом начал беспокоить Марину. Вот уже год она жаловалась на все усиливающиеся проблемы со слухом. В ее возрасте потеря слуха – не редкость, поэтому я ни на минуту не допускал, что это как-то связано с главной проблемой с её здоровьем. Меня также удивляло, что ее потеря слуха не сопровождалась такими часто встречающимися симптомами в пожилом возрасте, как сложность слышать низкочастотные звуки, шепот и ощущать звон в ушах. Поскольку проблемы со слухом не прекращались, она обратилась к врачу-отоларингологу. Я ожидал, что специалист объяснит понижение слуха у Марины возрастными изменениями, но этого не произошло. Так и не выяснив причину понижения слуха у Марины, отоларинголог отправил её к аудиологу. Аудиолог, приятная женщина средних лет, подтвердила, что Марина теряет слух и прописала слуховой аппарат. Следующие несколько визитов были посвящены тому, чтобы настроить дорогой слуховой аппарат в соответствии с индивидуальными нуждами Марины. Если посещение онколога могло быть связано с неприятной возможностью узнать плохую новость об опасном прогрессировании заболевания, то визиты к аудиологу были приятным событием. Марина, человек общительный, была счастлива пользоваться полученным слуховым аппаратом и не расставалась с ним, когда она была в окружении людей.

Как и в случае с упомянутой выше проблемой координации, тогда я не знал, что вскоре я получу объяснение обоих этих, казалось бы, не связанных между собой симптомов: проблемы с ориентацией и загадочного понижения слуха.

Приключения с морфином

В июне 2018 года ранее наблюдавшиеся боли в спине у Марины стали непереносимыми. Как и раньше, установить их причину было невозможно. Ей не помогали доступные без рецепта как слабые, так и сильные болеутоляющие. Заметно ухудшилась также координация движений. В конце концов Марина была вынуждена проконсультироваться по поводу своего состояния с онкологом по телефону. Выслушав ее, врач сказала, что она должна явиться в приёмное отделение ER университетской больницы, откуда она будет госпитализирована. Мы быстро собрали все вещи, необходимые для пациента в больнице, и отправились в гараж. С болью в сердце я наблюдал, как Марина нетвердой походкой, с измученным, но решительным видом, медленно шла к нашей машине.

Было раннее утро, дороги были еще свободны, и скоро мы прибыли в больницу. Марина подписала документы в приёмном покое, после чего больничный транспортировщик покатил ее в инвалидной коляске в больничную палату, комфортную и сияющую чистотой и оснащенную современным технологическим оборудованием. Меня, в ее палате на одного пациента, как сопровождающего ожидали удобное кресло и удобная складная деревянная кровать.

Через короткое время сначала медсестра, потом студент-медик, а за ним врач-резидент осмотрели Марину. В заключение в палату зашел дежурный по отделению врач. Он сказал, что помимо диагностических тестов для того, чтобы понять причину ее невыносимых болей в спине, ей сделают МРТ завтра утром.

После того как Марина несколько раз повторила, что боли в ее спине не отвечают на приём сильных болеутоляющих средств, врач предложил перевести ее на прием морфина. Он старательно объяснил, что для разных ситуаций требуются разные дозы морфина, и – соответственно больничному протоколу – он начнет с наименее сильной дозы. Если эта доза окажется недостаточной, он будет постепенно увеличивать ее, доводя до оптимальной, такой, которая должна быть не слишком большой и в то же время не слишком малой. В завершение врач сказал, что завтра во время утреннего обхода Марину осмотрит больничный лечащий врач, который продолжит постепенный подбор необходимой дозы морфина. Вскоре после этого Марина стала получать морфин внутривенно.

До того, как наркомания превратилась в Америке нашей стране в эпидемию, дозировка морфина госпитализированным больным не представляла никакой проблемы. С помощью одной кнопки на соединенном с капельницей электронном насосе пациент мог сам, без чьей-либо помощи увеличивать дозу морфина до тех пор, пока боль не уменьшалась. Но в те времена, когда Марина попала в больницу, чтобы не допустить возможного привыкания к морфину, этот простой и эффективный метод уже контролировался бюрократическими государственными предписаниями. Согласно новой политике, пациент все еще мог регулировать дозу морфина, но в четко лимитированных пределах. Когда пациент доходил до максимальной последней предписанной дозы и когда это доза не приносила ожидаемого эффекта, он должен был позвать медсестру и попросить её об увеличении дозы. После этого, согласно инструкции, медсестра должна была сообщить о необходимости увеличить дозу врачу, а уже врач мог ее увеличить, но не более чем на 10 %. Вот такая канитель.

Пролежав час под капельницей, Марина не чувствовала никакого облегчения. Медсестра, которую она позвала, обещала проинформировать об этом доктора. Очевидно, доктор разрешил увеличить дозу на 10 %, потому что, вернувшись, она молча нажала кнопки на IV капельнице, чтобы ускорить поступление морфина. После этого моя заботливая жена, которая по-прежнему страдала от острых болей, сказала, что поскольку я наверняка проголодался, я должен пойти в кафе что-нибудь поесть, Надеясь, что к моему приходу боль под влиянием увеличенной дозы морфина стихнет, я сознательно провел в больничном кафе больше времени, чем это было нужно. Увы, мои надежды не оправдались. Произошло легкое улучшение в поясничной области, но по ходу позвоночника мучительная боль продолжалась и не давала Марине прийти в себя. Я собирался позвать медсестру, чтобы она попросила доктора увеличить дозу, но Марина хотела подождать, в надежде на то, что морфин в конце концов начнет действовать. Прошло еще 4 часа, боль не утихала, и Марина, позвав медсестру, попросила ее снова увеличить дозу. К сожалению, медсестра относилась к распространенной категории служащих, которые не особенно скрывают, что им не нравится, когда их беспокоят по одному и тому же поводу больше одного раза.

– Я обсужу с врачом вашу просьбу, – пообещала она сухо.

Вернулась она только через полтора часа и торжественно сообщила, что доктор согласился увеличить дозу еще на 10 %. Но и эта доза не помогла. Прошло два часа, а боль все не утихала. Она продолжалась всю ночь, и Марина терпеливо ждала утреннего обхода, чтобы попросить врача дать ей, наконец, нужную дозу обезболивающего.

Утром в палату Марины зашла большая группа медиков во главе с лечащим врачом. Помимо лечащего врача группа состояла из двух резидентов, трех студентов-медиков и больничного фармацевта. Не дожидаясь вопросов лечащего врача, Марина категорически потребовала избавить ее наконец от болей. Твердым тоном она заявила, что это жестоко – оставлять ее без помощи и добавила, что она практически не сомкнула глаз прошлую ночь. По-прежнему морфин не контролировал ее боль.

Выслушав внимательно Марину, больничный лечащий врач заверил ее, что он сделает всё возможное, чтобы ей помочь.

– Поймите, мы находимся между молотом и наковальней, – сказал он, обращаясь не только к Марине, но и ко всем медикам в палате. – С одной стороны мы хотим остановить боль, но с другой, не хотим, чтобы пациент стал зависимым, особенно от морфина. Вот почему мы увеличиваем дозу только на 10 % за раз.

– Доктор, к вашему сведению, я получаю наркотики первый раз в жизни. Я – человек высокосознательный, мне 75 лет, так что это просто абсурдно предполагать, что в моем-то возрасте и с моим характером я стану наркоманом. Разве сам факт того, что у меня терминальный рак на последней стадии, не убеждает вас в том, что я не принадлежу к категории людей, которые могут стать зависимыми от наркотиков. Неоправданно усложненный метод, которым вы пользуетесь, – это, извините меня, подлинное издевательство над больным человеком.

Врач, утвердительно кивнув головой, не удостоил Марину ответом. Зачем ему было отвечать такой пациентке? Тот факт, что кто-то является врачом, отнюдь не значит, что сострадание к больному является частью его или ее характера. Медики были, так сказать, на своей территории. Если врач или медсестра, между прочим, решат поставить на пациенте невидимое клеймо «слишком требователен», или «истеричен», у них есть много средств, чтобы доказать, что требования пациента неразумны. При желании доктора в мгновение ока «упрямым больным» может заняться психолог или психотерапевт. Мне, человеку непостороннему в системе здравоохранения, такая возможность известна. За сочувствие и сострадание страховые компании не платят, так зачем заморачиваться? Доктору ничего не стоит объяснить, что он не ответил на высказывание пациента, потому что слова пациента на короткое время лишили его дара речи. Несомненно, доктор относился бы к жалобам Марины гораздо серьёзнее, если бы он на себе испытывал такую же боль, как она в ту ночь. Как будто все, что сказала Марина, было не более чем сотрясение воздуха, он повернулся к коллегам и стал вещать о принципах контролирования боли. Главным образом он обращался к больничному фармацевту, который в перерывах между записями в блокнот авторитетным тоном излагал рекомендации по дальнейшему контролированию болей.

В 8 часов утра, к тому времени, когда медики покинули палату Марины, максимальная доза морфина была увеличена вдвое. Тем не менее она продолжала страдать от болей. В 9 часов вечера я вынужден был оставить Марину из-за неотложных дел дома. Никогда не переставая быть заботливой, она настоятельно просила меня позвонить, как только я приеду домой. Через три четверти часа, как только я переступил порог комнаты, памятуя свое обещание, я позвонил в больницу. Моя жена подняла трубку. Если в начале разговора она говорила вполне разумно, то потом вдруг стала путаться, и в ее словах и фразах утратилась всякая логика. Я понял, что, по чистой случайности, именно во время нашего разговора концентрация морфина в ее крови превысила терапевтический уровень и произвела на нее усыпляющий эффект. В последующие несколько минут она говорила совершенно невнятно и наконец замолчала совсем. Мне было нетрудно сообразить, что в конечном счёте, несмотря на научный подход в контролировании дозы морфина, произошла передозировка этого препарата, и я звонил ей снова и снова, на этот раз уже на мобильный телефон, но ответа не было. Было ясно, что Марина полностью отключилась. Смерть от передозировки морфина – обычная вещь в наши дни. Так как морфин в больших дозах угнетает дыхание, то я живо представил себе возможность того, что в итоге доза морфина могла быть ошибочно увеличена до такой степени, что дыхание Марины может остановиться в любой момент, и тогда смерть неизбежна. Другой возможностью, которую рисовало мое теперь воспаленное воображение, было то, что с Мариной мог случиться инсульт. Дрожащими руками я набрал номер поста медсестер, и, к счастью, дозвонился до медсестры. Она выслушала мои опасения и пообещала перезвонить после того, как она проверит, в каком состоянии находится Марина. Это обещание она сдержала и через 10 минут перезвонила, сообщив, что, хотя показатели состояния ее организма были удовлетворительными, но она находится в таком глубоком сне, что ей не удалось ее разбудить. По этой причине она вызвала дежурного врача, и он сейчас проверяет состояние Марины. Медсестра пообещала перезвонить и сообщить мне о результатах. Я очень волновался, что из-за передозировки морфина Марина может перестать дышать в любую минуту, и почувствовал облегчение, только когда зазвонил телефон. На этот раз это был дежурный врач. Он сообщил, что «как ни сложно в это поверить», у Марины передозировка морфина. Я спросил его, не дал ли он ей Naloxone, антагонист морфина, который в таких случаях, несомненно, помогает разрешить проблему, и он ответил, что он планирует введение этого препарата. Перед тем как положить трубку, я высказал дежурному врачу свои опасения по поводу того, чем чревата для моей жены передозировка морфина, на что он ответил мне, что медсестра будет заходить к ней каждые 10 минут и перезвонит мне через полчаса, чтобы сообщить о ее состоянии. Я терпеливо ждал звонка, но прошло 45 минут, а никто так и не позвонил. Страшно нервничая по поводу того, как Марина отреагирует на обещанную инъекцию препарата Naloxone, я позвонил Марине, надеясь, что она уже пришла в сознание. Не получив ответа, я снова перезвонил медсестре. Когда она, наконец-то, взяла трубку, оказалось, что она понятия не имеет, в каком состоянии находится вверенная ей пациентка. Медсестра вежливо извинилась и пообещала вскоре перезвонить. Увы, прошло 20 минут, потом больше, но телефон молчал.

С колотящимся сердцем, не находя себе места, я побежал в гараж, завел машину и помчался в больницу. Я превышал скорость, но, к счастью, полиция меня не остановила. Доехав в больницу в рекордно короткое время и, запыхавшись, я побежал к Марине в палату. Рядом с ее дверью группа медсестер передавала смену.

– Кто из вас отвечает за мою жену из 72 палаты? – спросил я на бегу.

Очаровательная медсестра, розовые щечки которой так и напрашивались на поцелуй, подняла руку, дружелюбно улыбаясь мне.

– Вы обещали перезвонить мне, чтобы сообщить о состоянии моей жены, но так и не сделали этого. Это возмутительно! – громко сказал я, глядя на нее.

Медсестра посмотрела на меня так, словно она не понимала, о чем я говорил. Пожав плечами, словно я был музейным экспонатом, она посмотрела на коллег, ища сочувствия, вроде, вот с какой публикой ей, бедняжке, приходится работать.

Оставив их, я побежал к Марине. Она спала глубоким сном. Я потратил несколько минут, чтобы её разбудить. Наконец, проснувшись, она медленно открыла глаза, и, узнав меня, попросила стакан воды. Сделав пару глотков, она, одарив меня слабой улыбкой, тихо поздоровалась со мной.

С облегчением вздохнув, я подумал об иронии того, что произошло. Все, чего достигло сложное научное регламентирование дозировки морфина, привело ни мало, ни много к передозировке, которая могла закончиться остановкой дыхания и последующей смертью пациента, тем более что Марина находилась в палате одна и за ней не велось никакого наблюдения. Неизвестно, что могло бы случиться, если бы я не позвонил Марине, когда симптомы наркотической передозировки только начали проявляться.

На следующий день, обеспокоенный тем, что медсестра оказалась недостаточно ответственной, чтобы наблюдать за пациентом и держать меня в курсе о ее состоянии, я пожаловался старшей медсестре. Та выслушала меня, периодически кивая головой, тем самым как бы демонстрируя свой интерес к тому, что я ей говорил, а когда я закончил, пообещала разобраться. Однако, судя по ее тону, я понял, что она отнеслась к моим словам скептически и ничего после моей жалобы не последует. За много лет работы врачом мне уже давно было пора запомнить., что жаловаться на медсестру главной медсестре почти всегда бессмысленно, поскольку моя жалоба может квалифицироваться в разряде «мое слово против ее слова». В Америке служба медсестер – это независимая единица в структуре больницы под непосредственным руководством старшей медсестры. Для поддержания хорошей репутации вверенной ей крупной части структуры больницы, естественно, что ее лояльность должна принадлежать больше ее персоналу, чем тем, кто жалуется на ее подчиненных.

Сразу же после передозировки морфина дежурный врач временно отменил этот препарат с тем, чтобы возобновить его на следующий день. Однако утром боли в спине, которые мучили Марину, практически исчезли. Такие непонятные парадоксы происходят в медицине постоянно. Когда уже знакомая нам группа медиков вошла в палату Марины, я попытался рассказать им о печальных событиях прошлой ночи, но вошедшие были слишком заняты, чтобы выслушивать то, чего у них не было на повестке дня. Воспользовавшись первой же паузой в моем повествовании, врач спросил Марину, как она себя чувствует. В ответ, услышав, что она спала хорошо и сегодняшнюю боль может легко переносить, лечащий врач тут же заявил, что Марина страдала функциональной болью неустановленной природы и поэтому она может быть выписана домой незамедлительно.

– Но что делать, если боль вернется? – спросил я.

– Это не проблема, – ответил он с участием. – Мой ординатор выпишет вам морфин в таблетках, и она сможет принимать его, если боль вернётся.

– Без 10 % титрования?

– Без.

– В таком случае я ничего не понимаю. Когда моя жена получала морфин внутривенно, ей повышали дозу смехотворно медленно, а теперь, когда она будет дома и за ней не будут наблюдать, как в больнице, она может принимать его без ограничений?

– Видите ли, после кризиса, связанного с опиатами, государственные учреждения требуют, чтобы мы контролировали дозировку морфина, как мы это делали в случае с вашей женой. Я понимаю, о чем вы говорите. Вы правы: когда препарат принимается орально, мы не контролируем дозировку. Правила устанавливаем не мы, а медицинские власти, а мы должны их соблюдать, – ответил врач, подтверждая роль бюрократии в медицинской практике.

Поздно утром мы вернулись домой. Нигде так не хорошо, как дома. Через пару часов боль Марины утихла вовсе. Ей везло в том смысле, что, несмотря на бесчисленные метастазы в костях, которые потенциально способны могут причинять невыносимую боль, каким-то чудом они никогда ее не беспокоили и, действительно, ее боль явно относилась к категории функциональных болей. Мы так никогда и не заказали морфин в аптеке, и не только потому, что в нем больше не было необходимости, а еще потому, что Марина ужасно боялась стать зависимой от опиатов.

Травма ночью и неожиданное открытие

Это было ночью в конце июля 2018 года, когда я услышал доносившийся из ванной жуткий грохот, за чем последовал пронзительный крик. Я побежал на звуки в ванную и увидел лежащую на полу стонущую Марину. Включив свет, я увидел, что ее рот и нос были в крови. К счастью, Марина была в сознании, и, как мне показалось, ничего не было сломано. Увидев меня, она протянула мне руку, чтобы я помог ей встать. Поднявшись, она отпустила меня, и, опираясь на стену, сама дошла до кровати, легла и попросила воды. Сделав пару глотков, она объяснила мне, что произошло. Посреди ночи она вошла в ванную, которая была слабо освещена проникавшим через окна уличным светом. Не подозревая, что раздвижные дверцы душа были открыты, выходя из ванны она хотела на них опереться. Протянув руку и не найдя опоры, она рухнула на пол.

Я осмотрел Марину, и, к своему удовлетворению, не нашел никаких повреждений. Когда я предложил ей, чтобы ее осмотрели в ER, она отказалась, сказав, что хорошо себя чувствует и очень хочет спать. Вскоре, когда она заснула, ее дыхание стало спокойным и ровным.

Только на следующий день мы узнали о последствиях падения. Марина не повредила ни костей, ни мышц, но все ее тело было в кровоподтеках, и не только из-за падения, но и потому, что она уже много лет ежедневно получала инъекции препарата Lovenox для разжижения крови. Чтобы уменьшить побочные эффекты химиотерапии, она сама колола его в переднюю стенку живота два раза в день. Весь следующий месяц Марина выглядела ужасающе. Если она легко могла спрятать одеждой синяки на теле, то синяки вокруг глаз и на щеках сделали ее похожей на енота.

Через пару дней мы пошли на очередной прием к доктору Миллер. При виде Марины она от удивления всплеснула руками, и, выразив искреннее сочувствие, «на всякий случай» отправила ее на МРТ.

Когда через 10 дней мы снова пришли к онкологу на прием, она, не говоря ни слова, протянула нам результаты МРТ. Описание было длинным и содержало тревожные термины, один из которых я ошибочно прочитал как leptomeningitis. Окончание – itis должно было означать наличие воспаления. Присутствие неспецифического воспаления – обычная вещь в любой части тела, и если оно несимптоматично, то вряд ли оно имеет какое-то значение. По этой причине я не придал ему особого значения. Позже я узнал, что по причине моего неведения в неврологической терминологии я принял термин «leptomeninginigomatosis» за «leptomeningitis». Как я узнал позже, термин leptomeninginigomatosis говорил о наличии опухолевого процесса в мозгу, чего я не мог знать. Хоть я и прочел результаты неправильно, тем не менее они меня очень взволновали, и я спросил доктора, что она думает по поводу результата МРТ.

– Все, что я могу сказать, это что на основании результата этого теста я не буду ничего менять в моем плане лечения. Мы будем продолжать нынешнее лечение, – ответила она.

– Но что означают находки, указанные в описании исследования, доктор Миллер? Замечаете ли вы что-то угрожающее в снимках ее мозга? – продолжал спрашивать я.

– Давайте подождем пару месяцев, и тогда повторим МРТ. Тогда мы сравним снимки и будем знать, происходит ли что серьёзное в головном мозгу у Марины. Но тем временем не забывайте, что она неплохо отвечает на химиотерапию, которая благотворно воздействует на все метастазы – ответила доктор.

Возможно, если бы я продолжал задавать вопросы, я еще тогда мог бы узнать крайне неприятную новость, но, как я понял месяцы спустя, врач, видимо – такова моя догадка, поскольку мне было трудно понять уклончивые ответы доктора Миллер, – не желала быть вестником дурных вестей и не хотела без необходимости расстраивать меня и мою жену. Как бы там ни было, я тогда не смог понять, что у Марины в мозгу появились раковые метастазы. Только значительно позже я узнал, о чем говорило в тот день описание МРТ головного мозга Марины.

Рак с метастазами – заболевание, трудно поддающееся лечению, и для его лечения существуют разные методики. С тех пор как Марина заболела, я прочел обширную литературу о лечении рака, но теория – это одно, а применять ее на практике – совсем другое. Так как я был дилетантом в области онкологии, я был уверен, что мое вмешательство в процесс лечения может только привести к нежелательным результатам. Я был знаком с описанием лекарств, но не знал, как они применяются, поэтому каждый раз, когда Марине назначали новую химиотерапию, я не знал, насколько эффективной она окажется и каких побочных эффектов от нее можно ожидать. Если в своей сфере, в области педиатрии, я не сомневался в выборе того или иного лекарства для разных заболеваний, то в сфере онкологии мои знания, какое лекарство применять при каком виде патологии и на какой стадии, были недостаточными для определенных решений. Из-за нехватки знаний о подходах к лечению я чувствовал себя потерянным, когда продумывал, какое лечение является наиболее оптимальным в новой ситуации. Поэтому я безоговорочно полагался на рекомендации онкологов. В каком-то смысле это упрощало мне жизнь. Поскольку от меня ничего не зависело, это освобождало меня от сомнений, какой путь лечения избрать. Что касается «образцового пациента», какой была Марина, то она была более фаталистична, чем я, и редко сомневалась в решениях врачей.

Когда мы во время последующих визитов вновь расспрашивали доктора Миллер о МРТ головного мозга Марины, ее ответ был практически таким же, как и в предыдущий раз.

«Я ЧУВСТВУЮ СЕБЯ ПРЕКРАСНО»

С нового 2018 года прошло 2 месяца, и я стал замечать, что болезнь и возраст стали отнимать у Марины ту вечную молодость, которая всегда исходила от нее. Она по-прежнему настаивала на том, чтобы заниматься хозяйством, ходила на утренние молитвы, у нее по-прежнему ничего особенно не болело, аппетит был неплохим, но теперь она могла ездить на машине только на короткие расстояния и утомлялась от незначительных усилий. Теперь ей надо было поспать днем, чего раньше она никогда не делала. Болезнь начала действовать на ее внешность, постепенно отнимая ее красоту. Она стала выглядеть старше, чем на самом деле. И только глаза, ее прекрасные карие глаза, которыми я восхищался с тех пор, как впервые встретил свою будущую жену, оставались молодыми и живыми. Однако и речи не было, чтобы моя воительница думала сдаваться. Она резко ограничила свои прогулки, но продолжала делать многое из того, что делала раньше, хотя теперь это занимало у нее больше времени. Иногда я заставал ее за тем, как она несла тяжелую корзину с бельем на второй этаж из подвала, где у нас стояла стиральная машина и сушилка. Я настоятельно говорил ей, что в первую очередь из-за ее костных метастазов такую работу обязан делать я. Я не успевал еще закончить предложение, как Марина отводила мою руку от тяжелой корзины с бельем и с решительным «нет» упрямо продолжала медленно взбираться по лестнице наверх. Тем не менее, теперь иногда, хоть и неохотно, она позволяла мне делать то, что требовало значительных усилий.

Невзирая на все эти изменения, когда ей звонили друзья и спрашивали ее, как она себя чувствует, как и много лет назад, она неизменно отвечала одним словом «Отлично!», произнося его с огоньком и искренним энтузиазмом.

– Марина, почему ты говоришь «отлично», когда чувствуешь себя такой усталой? – спрашивал я, и в ответ слышал то же, что все эти долгие годы.

– Ничего-то ты не понимаешь, Вовка. Ничего. Во-первых, я могла бы себя чувствовать значительно хуже, чем я чувствую себя сейчас, во-вторых, мои жалобы ничего не могут изменить, а в-третьих, зачем портить людям настроение.

Дерматолог в узких брючках

В феврале 2018 года нас ожидало новое испытание. Марина заметила, что кожные метастазы, вопреки предсказаниям доктора Миллер, вместо того чтобы исчезнуть, напротив, увеличились. После многих лет бесконечного потока дурных вестей мы решили не волноваться по поводу очередной опухоли, по крайней мере, до визита к онкологу.

Когда через неделю доктор Миллер осмотрела Марину, она направила ее к дерматологу, которая специализировалась в области онкологии. Как обычно, пользуясь привилегиями онкологических пациентов, незамедлительно, уже через два дня, Марина была осмотрена специалистом по кожным заболеваниям.

Дерматологом оказалась молодая и очень красивая женщина. Ее внешность излучала бессмертие, свойственное поздней юности, что свидетельство еще и о том, что она была новичком в ее профессии. Юная специалистка была воплощением современной женщины. Вместо халата она была одета в спортивные обтягивающие брючки, симпатичную блузку и модные спортивные туфли. Если бы не больничная обстановка, можно было бы подумать, что мы пришли не к врачу, а, скажем, к инструктору йоги. Невзирая на юный возраст, она наверняка была отличным профессионалом, но вела себя как красивый робот. Наблюдая ее поведение, легко могло создаться впечатление, что она и ее пациенты жили в двух разных мирах. С пациентами она вела себя так, словно те были неодушевленными послушными куклами, а она опытным механиком, который осматривает человека-машину и сейчас будет ее настраивать. Несомненно, у нее было отличное образование в дерматологии, но, видимо, никто не объяснял ей, что ее пациенты такие же люди, как и она. Мне казалось, что если бы кто-то упрекнул ее в отстраненном и официальном отношении к людям, то она с искренним удивлением ответила бы, что за теплом и состраданием надо обращаться к работникам умственных профессий.

Закончив осмотр, дерматолог внесла свои заключения в компьютер и сказала, что сейчас она проделает биопсию. Эта процедура заняла несколько минут. В заключение врач сказала, что Марине больше не надо приходить к ней. Дней через 10 она ожидает получить результат биопсии, который со своим заключением она незамедлительно передаст доктору Миллер, а та в свою очередь вызовет Марину к себе на прием.

Чувство юмора не покидало Марину ни при каких обстоятельствах. «Ты совершил большую ошибку, Владимир, что не стал дерматологом, – сказала она мне, когда мы возвращались домой. – Не только потому, что никто не звонил бы тебе посреди ночи, не было бы тебе нужды мчаться в больницу в любое время дня и не требовалось бы тебе ломать голову над диагнозом. Чтобы быть дерматологом, не надо кончать университетов. Все гораздо проще: делаешь биопсию, и через 10 дней лаборатория сообщает тебе диагноз».

В назначенное время мы пришли к доктору Миллер, чтобы обсудить результаты биопсии. До того как доктор вошла в кабинет, Марина несколько раз повторила, что она уверена, что кожные опухоли – злокачественны и прогрессируют, но это ее уже не волнует. «Разве у меня уже нет многочисленных метастазов? – объясняла мне моя вечная оптимистка. – Ну и что? Одной опухолью больше, одной меньше, какая разница? Я надеюсь, что доктор найдет способ, как решить проблему с кожными делами. Она это может. Прорвемся, Вова».

Одним метастазом меньше

Доктор Миллер вошла в кабинет, тепло с нами поздоровалась и, как Марина только что предсказывала, сообщила, что согласно результатам биопсии, кожные опухоли – не что иное, как метастазы рака груди. Марина не выражала никаких эмоций. После стольких лет потока дурных вестей, сыпавшихся на нее, как горох, похоже, она стала неуязвимой.

– Я считаю, лекарство, которое вы теперь принимаете, действует по назначению, – сказала врач. – Мы его менять не будем. А кроме того, вы пройдете облучение в нашем радиологическом отделении.

Облучение начали через два дня. Перед облучением Марину осмотрел врач, который подробно объяснил ей, в чем заключается предстоящее вмешательство. Разум Марины был светлый и ясный, как у молодого человека, и, задавая много вопросов, она активно участвовала в диалоге.

Лечение облучением состояло из нескольких сеансов. Каждый длился всего лишь несколько минут. Сидя в комнате ожидания, я был удивлен количеством людей, нуждавшихся в процедурах этого рода. Каждого пациента вызывали строго по графику. Присутствие других людей производило на Марину успокоительный эффект. Я снова убедился, что мир не без добрых людей, при виде того, что почти всех пациентов сопровождали и морально поддерживали друзья и родственники. Так же, как в онкологическом отделении, в добротно оборудованных кабинетах радиологического отделения работали образцовые профессионалы, дружелюбные и человечные.

Когда курс текущего лечения подходил к концу, Марина снова была осмотрена врачом отделения. Он остался доволен результатами терапии и порекомендовал ей еще одну процедуру – лечение инфракрасными лучами. Тепло, производимое инфракрасными лучами, может быть дополнительным средством для разрушения злокачественных клеток. Этот метод использовался в этом отделении нечасто, последний раз – более года назад, но для Марины сделали исключение.

Лечение инфракрасными лучами требует использования сравнительно дорогой аппаратуры и сравнительно больших временных затрат от тех, кто ее проводит. Медицинская страховка этот вид лечения не оплачивает, но в лучших традициях благотворительности, которую можно встретить в системе здравоохранения, Марине предоставили его бесплатно.

Помимо усталости и слабости, здоровье Марины оставалось на удивление неплохим – она перенесла весь курс облучения без единого побочного эффекта.

Время, потраченное на лечение опухолей кожи, было потрачено не напрасно. Лечение оказалось настолько эффективным, что в скором времени кожные метастазы практически исчезли. Положительный результат лечения поднял наш дух, и, хотя, как мы знали, все тело Марины было «нашпиговано» метастазами, у нас возродилась надежда, что, по крайней мере, в ближайшем будущем ее состояние можно будет успешно контролировать химиотерапией, «а там посмотрим».

С ярмарки жизни. Прощай, Пятачок, прощай, Винни Пух

К сожалению, жизнь такова, что рано или поздно приходит время, когда чудеса заканчиваются. Через месяц у Марины произошло явное ухудшение: пропал аппетит, и с каждым днем она слабела все больше.

В этот период времени во время одного из приемов Марина в очередной раз спросила доктора Миллер, не связано ли каким-то образом ухудшение ее состояния с находками на недавнем МРТ головы. Доктор Миллер отрицательно покачала головой, но, как и в прошлый раз пару месяцев назад, ничего не сказала. К тому времени я знал, что допытываться у нее было бесполезно. Очень многие люди отделываются молчанием, когда они не желают высказывать затаенные мысли.

Впервые за всю нашу совместную жизнь Марина стала принимать мою помощь по дому. Под ее руководством я овладел искусством простой кулинарии. Надежная команда уборщиц как обычно убирала наш дом два раза в месяц. Марина по-прежнему ходила на утренние молитвы и, теперь реже, на празднование субботы. Ей было тяжело просыпаться рано утром и нужно было больше времени на приготовления к выходу из дома. На своей машине она приезжала в синагогу часто после того, как богослужение уже началась. Продолжая тщательно следить за собой, всегда элегантно одетая, она оставалась женственной и выделялась из толпы своей привлекательностью. Как и всю предыдущую жизнь, она не пользовалась косметикой, зато любила хоть недорогие, но стильные украшения, которые я ей регулярно поставлял.

Марина теперь ела далеко не все, и незамысловатые угощения, которые ей предлагала синагога после утренней службы, ей не нравились. Вместо этого, перед службой она в своей машине ехала в местный Dunkin Donut, чтобы купить там свой любимый капучино с пончиками либо без начинки, либо с кремом внутри, которые вместе с другими членами группы она ела по окончании богослужения.

Помимо чтения книг, главным культурным развлечением Марины стала Чикагская Lyric опера. Она любила оперу и старалась не пропускать ни одного представления. Мы ехали в город на машине и парковались на стоянке напротив оперного театра. Понимая, какой медлительной она стала, Марина начинала собираться за несколько часов до спектакля. Мы приезжали за полчаса до начала, парковались на подземном этаже паркинга, лифтом поднимались на главный этаж, где Марина, периодически опираясь о стену коридора, медленно, но решительно, шла в здание оперы.

Наблюдая за ней во время спектакля, я видел прежнюю Марину. Это была Марина прошлых лет, вдохновленная, забывшая о жестоких ударах судьбы, полная эмоций, находившаяся под волшебными чарами оперных шедевров. Время от времени мы также ходили слушать русских певцов и, реже, американские мюзиклы. Последний концерт в своей жизни Марина посетила 17 сентября 2018 года. Выступал популярный русский певец Михаил Шуфутинский. Марине нравился концерт, и она вместе с залом награждала исполнителя щедрыми аплодисментами. Такова сила музыки, и таким несгибаемым воином была моя жена.

Хотя Марина постепенно теряла энергию, это не сказывалось на ее настроении и жалобы не были частью ее репертуара. Она посещала врачей, работала на компьютере, оживленно болтала по телефону с друзьями и родственниками, изучала иврит и слушала любимую музыку. Когда у нее совсем не было энергии на любимые дела, самым мощным целителем для нее, как всегда, оставалось чтение. Читать она никогда не уставала. Марина обычно читала, сидя в удобном кресле, держа в руках планшет Киндл, с которым она теперь не расставалась.

Рассудок Марины оставался ясным и живым, но теперь она редко сама вступала в разговор, хотя охотно поддерживала беседу, если ее начинали другие. С каждым днем она все больше уходила в себя. Я прекрасно понимал, что с ней происходит, и знал, что по-другому быть не может. Она говорила меньше не потому, что она была подавлена – она этим никогда не страдала – а потому, что берегла энергию. В последний раз мы говорили в детской манере в феврале 2018 года. Мы ехали откуда-то домой, как вдруг совершенно неожиданно посреди разговора Марина забыла о реальности и, внезапно изменив тон, как в старые добрые времена заговорила со мной, будто она была Пятачком, а я ее верным и забавным Винни-Пухом. Спустя короткое время она замолчала и ушла в себя. Это был последний раз, когда мы говорили в детской манере, и с тех пор я знал, что ни за какие деньги на свете она бы не вернулась к нашему когда-то любимому времяпровождению.

Аппетит Марины ухудшался с каждым днем. Теперь она ела только свежеприготовленную еду и отказывалась есть индустриально обработанную. Я изо всех сил старался найти пищу, которую она бы она не отвергла, но мои кулинарные способности были ограничены и вскоре мы наняли женщину, которая готовила для Марины у нас дома. Каждое утро я ездил в Panera Bread кафе, чтобы купить ей дрожжевой хлеб.

И даже посреди ухудшения болезни Марина оставалась заботливой женой. Она не забывала делать критические замечания по поводу моей внешности, следила за тем, чтобы я был хорошо выбрит, вовремя пострижен, подобающим образом одет и все на мне было бы чистым и аккуратным. Сама же она ни в коем случае не пропускала ни единого визита на маникюр и педикюр.

Пришло время, когда Марина перестала спрашивать, как я себя чувствую. Не было больше нежных комплиментов в мой адрес, в которых я эмоционально всегда нуждался и в прошлом слышал много раз в течение дня. Атака безжалостного и беспощадного внутреннего врага делала свое дело, вынудив Марину отдавать все силы на то, чтобы адаптироваться к бесконечным ударам, выпавшим на ее долю. Теперь она тратила всю оставшуюся энергию на то, чтобы бороться с попытками рака беспощадно украсть ее ценную жизнь.

С июля 2018 года состояние Марины не очень изменилось, кроме того, что она все больше теряла аппетит и все больше утомлялась. Печально было признавать, что, невзирая на все усилия, рак продолжал свою разрушительную работу. Каждый день, глядя на Марину, я понимал, что моя еще совсем недавно юная жена превратилась из сияющей красавицы в, скажем, пожилую гражданку. Как в старые времена, несмотря на то, что я ясно видел на лице моей Марины черты подкрадывающейся старости, благодаря неизвестному мне психологическому механизму мои глаза иногда трансформировали реальность и за оболочкой нынешней внешности я видел ее здоровой и счастливой. Более того, сквозь маску нынешнего состояния я видел Марину такой, как она была при нашей первой встрече более полувека назад. Любовь легко творит чудеса; как по волшебству, мое воображение без труда разглаживало морщины и мешки под ее глазами, и я видел жену молодой и красивой. Впрочем, в этом не было ничего необычного. Будучи педиатром, я много раз наблюдал подобные психологические метаморфозы на лицах матерей, которые ухаживали за детьми с серьезными врожденными дефектами. Неподдельная любовь светилась в их глазах, когда они смотрели на своих любимых деточек с чертами видимой всем, но только не ей неизгладимой патологии.

Как это было принято у нас с Мариной, мы никогда не пропускали время встречи на кухне за трапезой 3 раза в день, но никогда в разговорах мы не касались темы ухода из этого мира. И хоть я ни на секунду не забывал об этой теме, хотел я или не хотел, глубоко внутри у меня оставалась спокойная неумирающая надежда, что текущий курс химиотерапии чудесным образом сможет изменить состояние Марины к лучшему. Как и в прошлые годы, всякий раз, когда мы ехали по отрезку пути от нашего дома до автострады в университетскую клинику, я повторял про себя, что мы с Мариной едем по «Дороге Надежды».

В те дни, когда мы возвращались от онколога, узнав плохие новости, я сжимал кулаки и вместе с моим лучшим другом был готов к дальнейшей борьбе против ее внутреннего, неутомимо злобного, беспощадного врага.

Но при этом, когда результаты исследований не были угрожающими к нам возвращалась надежда и возвращалось счастье быть вместе. Наши тревоги и беспокойство уходили на задний план, и, как пела когда-то знаменитая Майя Кристалинская, хорошее настроение не покидало больше нас.

Коллатеральный ущерб

Жизнь людей, которые долго живут вместе, супругов, партнеров, друзей, хотят они этого или нет, переплетается во многих измерениях. Это особенно очевидно, когда неизбежные неприятности подвергают союз испытаниям. В течение многих лет я страдал от болезней желудка и чем больше прогрессировали проблемы со здоровьем Марины, тем больше мои проблемы проявлялись в форме сильных изжог и дискомфорта в животе. Доктора разных специальностей убеждали меня в том, что причиной тому являются моя диафрагмальная грыжа и солидный возраст. При диафрагмальной грыже верхняя часть желудка выпячивает диафрагму в грудную полость. Не оспаривая диагноз, памятуя о выражении «Желудок – зеркало души», я повторно справлялся у докторов, возможно ли, что мои проблемы как-то связаны с переживаниями по поводу состояния моей жены. На этот вопрос я никогда не получал утвердительного ответа. Их ответ всегда был похож на тот, который мне давали много лет назад, когда мне делали операцию на открытом сердце. Тогда я спрашивал кардиологов, может ли быть, что моя боль в груди связана с умственным стрессом и волнениями. В один голос все специалисты уверяли меня, что эмоциональные проблемы вторичны при любом заболевании. Когда я слышал, что научная медицина не верит в прямую связь органического заболевания с душевным благополучием, я не мог игнорировать личный опыт, который говорил мне совсем другое. Более того, литература и жизненный опыт людей, с которыми мне доводилось общаться, подтверждали мое убеждение в том, что многие симптомы проявляются, когда человек подвержен разного рода умственным стрессам.

Тем временем рак Марины часто давал о себе знать все новыми неприятными симптомами. Утром или вечером она звала меня к себе в комнату, чтобы рассказать о новых тревожных знаках, которые она заметила. В большинстве случаев это были несерьезные проблемы, но после всех предыдущих проблем и бедствий я, будучи врачом, каждый раз, когда осматривал ее, ожидал худшего – начала инфекции, перелома или новых метастазов. Каждый раз, когда мое воображение рисовало мне новую потенциальную проблему со здоровьем моей жены, я чувствовал жгучую боль под ребрами в области желудка и за грудиной, да такую, что был вынужден, помимо предписанных лекарств, пригоршнями глотать Turns и другие антациды. Помимо болей в животе я также чувствовал легкую боль в левой стороне груди. Это был очень тревожный симптом, так как эту боль я чувствовал в районе сердца и боялся, что она могла быть связана со стенокардией, от которой меня лечили в 1995 операцией на открытом сердце. Вскоре Марина несмотря на то, что моё присутствие по многим причинам было важно для нее самой, категорически и не терпя возражений, настояла на том, чтобы я пошёл провериться в ER больницы. Более того, хотя это случилось в середине сентября 2018 года, за полтора месяца до ухода Марины из жизни, моя героиня сопровождала меня в ER. После осмотра врачом в ER меня приняли на лечение в больницу.

На следующий день больничная команда гастроэнтерологов отказалась со мной работать, когда они узнали, что в прошлом у меня были проблемы с сердцем. Они сказали, что прежде, чем они займутся моими GI проблемами, они должны исключить связь моих симптомов с кардиологией. В лучших традициях американской медицины через два дня проделанная ангиография показала, что из пяти коронарных артериальных шунтов, которые мне сделали во время операции на открытом сердце 23 года назад, три были закупорены. На основании этих данных врач-кардиолог немедленно после ангиографии, когда я продолжал лежать на операционном столе, ввел стенты в две закупоренные коронарные артерии и сказал, что через месяц мне нужно будет стентировать еще одну, по-прежнему закупоренную коронарную артерию. Во время этой возвращающей меня к жизни процедуры мой преданный страдающий друг Марина, невзирая на собственное плохое состояние, вместе с другими членами семьи ждала результатов в больнице. Вопреки моим решительным протестам, она посещала меня каждый день. После операции, на четвертый день пребывания в больнице, меня выписали, и состояние у меня было значительно лучше, чем раньше.

После того как я выписался из больницы, состояние Марины начало ухудшаться со всевозрастающей скоростью. Что касается меня, хотя я сидел на строгой диете и принимал нужные лекарства, боли в брюшной области по-прежнему не переставали меня беспокоить. Хотя мне приходилось каждый день увеличивать прием средств, нейтрализующих кислоту, я старался не беспокоить Марину своими проблемами. Теперь, когда ее рак поднимал свою омерзительную голову все выше и выше, она выполняла только несложную работу по дому. С моей помощью она следила, чтобы все в доме было чистым и свежим, ухаживала за цветами, созванивалась с друзьями и продолжала ограниченно во времени посещать богослужения.

Однажды вечером в октябре 2018 года через три недели после того, как мне стентировали две коронарные артерии, я почувствовал резкую боль в груди. Я умолял Марину не сопровождать меня в ER, она была слишком слаба для этого. Парамедики отвезли меня в ER, где меня немедленно положили в больницу.

Как и в предыдущую госпитализацию, мной занималась только команда кардиологов и так же в духе американской медицины, как это было недавно, уже на следующий день по прибытию мне поставили еще два стента в нефункционирующие коронарные сосуды. В течение трех дней моей второй госпитализации, вопреки моим ярым протестам, моя бедная преданная жена, мой ангел-хранитель, ежедневно навещала меня в больнице. Дважды она пользовалась услугами Uber, а один раз ее привез сын. Нас окружают сострадательные люди. Когда Марина однажды приехала, пользуясь Uber’ом, один из работников в больнице заметил, как неуверенно она шла по лобби по направлению к лифту, схватил инвалидное кресло и привез ее ко мне в палату. На следующий день то же проделал другой работник больницы.

Каждый раз, когда Марина неожиданно появлялась в дверях палаты, я умолял ее не приезжать в больницу, но спорить с ней было бесполезно. Невзирая на слабость, тихим, но твердым голосом она возражала и говорила, что она самостоятельный человек и будет поступать так, как считает нужным. Переубедить эту женщину было невозможно.

Нет худа без добра. Если бы не мои проблемы с желудком, от которых я страдал много лет, я бы не попал в больницу, где мне оперативным путем поставили стенты и, улучшив коронарное кровообращение сердца, также улучшили моё общее здоровье. А когда человек здоров, ему ещё больше хочется жить. Если бы я пришел к своему лечащему врачу и пожаловался не только на боли в животе, но и в груди, то этот лечащий врач направил бы меня к кардиологу на стресс и таллиевый тест. Эти тесты, которые с 1995 я проделал несколько раз, никогда не выявляли сердечных проблем. Оба этих теста далеки по степени конкретности выявления сердечной патологии по сравнению с золотым стандартом – ангиографией, и я продолжал бы страдать своими симптомами. Только благодаря тому, что больничный кардиолог заподозрил что-то неладное у меня с сердцем, уже на следующий день я лежал на операционном столе, где под контролем ангиографии кардиолог через бедренную артерию ввел мне три стента в закупоренные коронарные сосуды. Ангиография гарантирует непосредственную диагностику состояния коронарных сосудов. После того как интервенционный кардиолог поместил стенты в закупоренные сосуды, там сразу же восстановилось кровообращение. Благодаря этому, еще во время пребывания в больнице трудноопределимые боли в моей груди полностью исчезли на следующий день после операции. Я почувствовал себя сильнее и здоровее.

Силы неравные, но борьба продолжается

К сожалению, если мне удалось подправить свое здоровье, то у Марины этого не происходило. С тех пор как я вернулся домой после госпитализации, ее усталость, нехватка энергии и нетвердая походка только усиливались. Слух также продолжал ухудшаться. Утром 17 октября 2018 года, на следующий день после моей выписки из больницы, пока мы шли к гаражу, чтобы поехать в синагогу, я заметил, что Марина шла неуверенной походкой, одной рукой придерживая себя за жакет, а другую вытягивая перед собой. Этим она напомнила мне нашего сына, когда в 11-месяцев он делал первые шаги. Как Марина сейчас, он шел тогда, держась за собственную одежду.

– Марина, что с тобой? Почему ты держишь себя за жакет, когда идешь? – спросил я.

– Да я и сама не знаю, – ответила она, улыбаясь своей очаровательной извиняющейся улыбкой, словно она была маленькой девочкой.

Разгадку её нетвёрдой походки, её проблемы с координацией и её загадочной потери слуха, к сожалению, мне предстояло узнать через 4 дня.

Тем временем мне как врачу должно было быть понятно, что неуверенная походка может быть симптомом серьезной проблемы, но какая-то часть меня просто отказывалась думать о плохом сценарии. Даже собственными глазами, наблюдая серьезные проблемы со здоровьем Марины, я бы за все сокровища мира не согласился утратить надежду на то, что рано или поздно химиотерапия начнёт действовать и мы «выйдем из леса». Не в первый раз Марина переживала сложный период жизни, и не в первый раз, словно мистическая птица Феникс, она «возрождалась из пепла», чтобы снова принять участие в празднике жизни.

Внутренние органы Марины работали удовлетворительно, у нее не было депрессии, и – в большой степени – она сохраняла самостоятельность. В это сумеречное время меня утешало то, что она хорошо спит, не испытывает сильных болей и наслаждается чтением. Она по многу часов проводила, сидя в любимом кресле, держа в руках своего верного помощника, планшет Киндл, читая одну книгу за другой. Чтение, истинное благо, теперь стало для нее главным прибежищем, пока метастазы распространялись по её телу.

В связи с тем, что здоровье Марины не улучшалось, мы вернулись к вопросу, который мы обсуждали ранее, но не так усердно, как теперь. Так как Марине было все сложней подниматься на второй этаж в свою спальню, логическим решением этой проблемы было бы установить домашний лифт. Однако это обсуждение пришло к концу после того, как Марина решительно заявила, что ей не нужны никакие «костыли и другие приспособления», пока она сама может подниматься по лестнице. Независимость была для нее показателем того, что все идет не так плохо, как кажется. С упрямой решимостью эта женщина медленно, но решительно продолжала подниматься, иногда карабкаться на второй этаж по лестнице. Теперь помощница, которая выполняла разную работу по дому, стала приходить почти каждый день. Главной ее обязанностью было готовить еду, которая могла бы удовлетворить требовательный вкус Марины.

Последний раз Марина посетила богослужение в конце октября 2018. В последующие дни жизненная энергия медленно ее покидала. Наши ожидания того, что ей станет лучше, не оправдались. Невзирая на все сознательные усилия Марины побольше есть, это у неё никак не получалось. Её организм отказывался принимать любую еду, которая ей предлагалась. О питательных шейках, таких как Ensure или Boost, не могло быть и речи. Они были слишком сладкими для нее. Когда я спрашивал, почему она не ест, она очень неохотно объясняла это либо тошнотой, либо изжогой, но чаще всего просто пожимала плечами и вообще не отвечала. Для меня ее жест означал, что мне, здоровому человеку, она не может объяснить свое отвращение к еде. Лекарство против тошноты, Ondansetron (Zofran), которое хорошо возвращало ей аппетит в прошлом, перестало действовать.

Невзирая на все проблемы, Марина продолжала отвечать на телефонные звонки друзей и родственников. Как всегда, когда кто-то спрашивал её, как она себя чувствует, сильным и бодрым голосом, кратко, как юная пионерка, она отвечала: «Отлично».

Мы прорвемся, Вовка

20 октября 2018 года симптомы резко ухудшились. Она практически перестала есть и слабость ее увеличилась. Как правило, во время ухудшения я предлагал ей быть осмотренным в больнице, чтобы проверить состояние, но она всегда отказывалась, говоря, что это, мол, временно, что ей скоро станет лучше и что она люто ненавидит ходить по врачам. Однако на этот раз она ничего не ответила, а просто стала собираться. Я знал, что, если бы кто-нибудь сказал ей, что это будет последняя поездка в ее жизни, она бы только пожала плечами. Даже в этот период жизни она по-прежнему воспринимала жизнь такой, как она есть, и только когда ничего нельзя было изменить, она безропотно подчинялась судьбе.

Собрав все, что нам могло понадобиться у врача, мы вышли из дома. Без моей помощи Марина сама дошла до гаража. Меня охватила глубокая грусть, когда мы ехали по Дороге Надежды, поскольку на этот раз голос Надежды не был слышен. По дороге в больницу мы не перемолвились ни единым словом. Когда мы приехали, моя изжога достигла такой степени, что мне казалось, внутри меня плещет Ниагарский водопад кислоты. К счастью, исходя из предыдущего опыта, я предвидел подобную ситуацию. Я достал из кармана брюк добрую пригоршню таблеток питьевой соды и Turns, затолкал их ладонью себе в рот, быстро разжевал и запил водой из бутылки, которая у меня была с собой.

Оставив машину у входа, я вышел, чтобы помочь Марине войти в дверь приемного покоя больницы, но, когда я попытался помочь ей войти, она отказалась от помощи. Недвусмысленным жестом она указала мне, что она войдет без посторонней помощи. Ей это удалось и, войдя в холл, медленно двигаясь, она села в одно из инвалидных кресел, стоявших на полу.

Я оставил Марину и пошел припарковать машину. Когда я вернулся, она словно статуя, неподвижно и выпрямив спину, сидела в инвалидном кресле, терпеливо ожидая, когда ее вызовут. Она была бледной и неразговорчивой. Я сел рядом с ней, готовый в любой момент помочь ей. Слабые искры надежды мерцали у меня внутри; я не хотел поверить, что 13-летняя битва за жизнь, которую упорно вела моя любимая подруга, скоро будет проиграна.

Людей, ожидавших приема, было много и, когда я подошел к медсестре и спросил ее, когда вызовут Марину, та ответила, что она хорошо знает, в каком она состоянии, и что ее вызовут при первой же возможности. И правда, уже через 10 минут мы оказались в одной из комнат ER. На этот раз Марина вела себя необычно. Она была молчалива, разговором не интересовалась, но при этом она не проявляла признаков тревоги. Она создавала впечатление человека, смирившегося со своей судьбой, который сидит в лодке «без руля и без ветрил», оторванный от всего мира, и плывет по воле волн.

В кабинете все шло своим чередом. Сначала Марину осмотрела медсестра, сняла жизненные показатели, справилась об истории болезни. Минут десять после того, как она вышла из комнаты, явился врач. Внимательный и вежливый, он задал несколько вопросов, на которые Марина ответила слабо, но ясно и адекватно. Закончив осмотр, перед уходом он сказал, что среди прочего он назначил СТ сканирование головного мозга и вернется, когда получит результаты. Перед его уходом Марина слегка оживилась и открыла глаза. Казалось, ей было чуть лучше, чем когда мы приехали. Затем, слишком усталая, чтобы со мной говорить, она снова закрыла глаза, а я принялся читать книгу, которую я захватил с собой из дому. Вскоре в кабинет вошли техник СТ и ассистент, чтобы забрать Марину на сканирование. Они переложили ее на каталку и увезли. Вернулась она через полчаса. Когда ее переложили на койку, она открыла глаза, кратко посмотрела на меня и снова закрыла их, отключившись от окружающего мира.

Врач не заставил себя долго ждать. Когда он пришел, Марина открыла глаза и вопросительно посмотрела на него. Врач немедленно стал говорить. Когда он закончил, я понял, что в этот момент я услышал худшие вести, которые я слышал за всю свою жизнь. Обыденным тоном, без драматизма, он сообщил нам, что на СТ скене можно легко различить две метастатические опухоли в мозжечке и признаки лептоме-нинигоматозиса в мозгу. При звуках этой зловещей новости Марина ничего не сказала, она лишь слегка кивнула головой и снова закрыла глаза. С минуту я был не в силах вымолвить слова. Потом я спросил врача, что будет дальше. Он ответил, что Марину госпитализируют для дальнейшей диагностики и лечения.

Когда врач вышел, я взял Марину за руку и слегка ее сжал. Она открыла глаза и слабо улыбнулась.

– Расслабься. Все будет хорошо, – сказала она мне. – Сообщи детям. Не волнуйся. Мы прорвёмся, Вовка.

Мы уже знали о метастазах во всем организме: в груди, костях, легких, на коже, но сейчас нам стало ясно, рак теперь добрался до мозга. Что можно сделать с метастазами в мозгу, думал я, всё ещё не сознавая, что Марина подошла к концу долгого пути.

И вот, наконец, здесь, в комнате ER, я смог сопоставить и расшифровать необъяснимые до этого момента события прошлого года. Теперь все стало ясно. Опухоль в мозжечке объясняла нетвердую походку Марины, проблемы с балансом и с координацией, а также странную прогрессирующую потерю слуха. Вероятно, к этому относилось и падение в ванной два месяца назад.

Была почти полночь, когда Марину пришли забирать в больничную палату. Марина сидела в инвалидной коляске, которую толкал больничный транспортировщик. Я шел рядом. Мы проходили сеть разветвлённых подземных коридоров, соединявших здания больницы.

В больничной палате

Палата, куда нас доставил транспортировщик, была удобной, чистой и оборудована всеми необходимыми техническими устройствами. Марина встала с инвалидного кресла, в котором ее привезли, и, не ожидая моей помощи, сама медленно взобралась на кровать. Не сказав ни слова, она тут же уснула. Через пару часов, когда она все еще мирно спала, я пошел домой. Когда я вернулся рано утром, она ещё не проснулась.

Когда она открыла глаза, было видно, что ее состояние вряд ли улучшилось со вчерашнего дня, хотя в прошлом ей всегда становилось лучше после внутривенного вливания жидкостей. В дни, предшествующие ее поступлению в больницу, она вошла в ту фазу существования, которую невозможно понять тем счастливчикам, у кого не было серьезных проблем со здоровьем, и кто никогда не был катастрофически болен. В конце июня 1995 года я понял это на своем опыте, когда, будучи до этого совершенно здоровым, проснулся ночью от невероятно сильной боли в груди. У меня было ощущение, что через мое тело проходил высоковольтный электрический ток, который сотрясал мою грудь, левую челюсть и левую руку. Это сопровождалось онемением тех же частей тела. Я понял, что у меня острый приступ стенокардии и, возможно, инфаркт миокарда и криком разбудил Марину. Она отвезла меня в ER ближайшей больницы, где меня немедленно госпитализировали в отделение ICU (реанимации). На следующий день ангиография выявила пять непроходимых закрытых тромбами закупоренных коронарных артерий сердца. Благодаря невероятной американской медицине, уже на следующий день мне сделали операцию на открытом сердце и успешно поставили 5 коронарных шунтов. В этот тяжёлый период времени у меня было ощущение того, что чья-то невидимая рука переместила меня из категории здоровых людей в категорию людей, обездвиженных болезнью. Главной чертой этой трансформации было то, что у меня исчезла свойственное всем здоровым людям жизненная энергия, позволяющая им бороться за жизнь. Желание бороться за жизнь в такой ситуации подвергается глубокой анестезии, парализуя стремление к самовыживанию. На себе я понял, что серьезное заболевание так сильно и глубоко влияет на недавно здоровый организм, что все, что остается больному человеку, это предаться судьбе.

Я хорошо помню, как я, всего два дня назад здоровый человек, под воздействием боли, вызванной стенокардией вместо того, чтобы сопротивляться болезни, желал только одного: чтобы меня никто не тревожил и чтобы я мог, фигурально выражаясь, продолжать плыть по воле волн. Это состояние здоровья, которое длилось 6 дней, научило меня тому, что, как это ни странно, если у человека есть еще силы сопротивляться, жаловаться, вопить, требовать, то он еще не болен серьезно. У по-настоящему серьезно больного человека ни слов, ни энергии, чтобы выразить свои страдания. Словно выпавший из потока жизни, он лежит, непричастный к тому, что происходит вокруг него и не борется за свою жизнь.

И вот теперь в том же состоянии «прощай оружие» была моя героиня, моя воительница, моя дорогая жена. Казалось, Марина была готова к визиту Харона из древнегреческой мифологии, переправлявшего людей с берега жизни в подземный мир. Она все еще была с нами, с живыми, но, в то же время она принадлежала к миру, отличному от мира здоровых людей.

На второй день пребывания в больнице, когда Марина проснулась утром, она чувствовала себя немного лучше. Она была сильнее, и тошнота и изжога не терзали ее, как это было накануне. Совсем неожиданно она смогла съесть завтрак, который сама себе заказала в пищеблоке больницы рано утром. Я стал забывать о кошмаре предыдущих дней и тоненький лучик призрачной надежды проник в мое сердце. Совсем неожиданно ко мне вернулся ничем не оправданный оптимизм, что всё обойдётся. Увы, очень скоро лечащий врач с группой ординаторов и студентов, которые пришли на утренний обход, вернули меня в реальность. Марина, хоть и выглядела усталой и изможденной, проснувшись, была более оживлённой, чем в предыдущий день, и безупречно отвечала на задаваемые ей вопросы. Своих же вопросов у нее сегодня не было. Прогноз, который мне пришлось услышать во время этого визита, был однозначно неблагоприятный.

Я не мог смириться с мыслью, что скоро потеряю Марину. Все еще не потеряв окончательно надежды, я спросил у врача, что еще можно сделать для здоровья моей жены. Он только многозначительно пожал плечами и сказал, что все, что можно было сделать, уже сделано.

Думая больше сердцем, чем разумом, я, как собака с поджатым хвостом, последовал за группой врачей в коридор, желая задать еще какой-то вопрос, и когда я почти догнал их, до меня вдруг дошло, что ничего, ничего, ничего уже не поможет моему другу и жене. Я понял, что я, как утопающий, хватаюсь за соломинку, ожидая от медицины чуда, каким она не обладает. Когда я вернулся в палату, Марина уже позавтракала. Теперь, осознав, что я скоро потеряю самое дорогое, что у меня есть в земной жизни, я пытался найти самые главные слова, которые мог бы сказать ей, пока не было слишком поздно. Но не в силах придумать ничего, я только повторял раз за разом, что я люблю ее больше всего на свете.

Под влиянием смертельной болезни Марина продолжала терять жизненные силы, и постороннему могло казаться, что она сосредоточена на медленном мысленным созерцании постепенно исчезающих видений жизни. Перед лицом надвигающейся дисфункции жизненно важных органов и систем у неё истощились внутренним импульсы, заставляющие людей беспокоиться о продолжении жизни.

Визит онколога-радиолога

Каждый последующий день приносил худшие новости. Новых симптомов не было, зато старые усилились. На четвертый день пребывания в больнице Марину проконсультировал онколог-радиолог. Доктор была красивой женщиной средних лет, принадлежавшей к той редкой категории врачей, главной функцией которых состоит в помощи людям, которые ступили на узкое минное поле между жизнью и смертью. Поздоровавшись с Мариной, она сказала, что пришла обсудить с ней план действия по отношению к злокачественной опухоли в ее мозгу. Так как ей приходилось делать это ежедневно, с непроницаемым лицом, на котором не отражалось никаких эмоций, с безукоризненным профессионализмом эта доктор сказала, что единственным существующим методом лечением опухоли головного мозга Марины может быть только радиотерапия. Марина, настороженная и на удивление здравомыслящая, слушала врача с большим вниманием, и, когда та сделала паузу в своей речи, голосом, лишенным каких бы то ни было эмоций, спросила ее о том, что требовалось от нее в данной ситуации.

– Этот вопрос я собиралась обсудить с вами завтра, – ответила доктор, – но, поскольку вы задали мне его сегодня, давайте обсудим его прямо сейчас. У меня к вам один единственный вопрос: согласны ли вы на курс радиотерапии?

– Расскажите мне, пожалуйста, более детально о побочных эффектах радиотерапии, – слабым голосом, но удивительно твердо и рационально попросила Марина.

– Именно с этим я и хотела вас ознакомить, – ответила онколог, и лицо ее приняло серьезный вид. При всем своем профессионализме она не могла скрыть того, что у нее было на уме. – Да, я должна вам сказать, что у метода облучения мозга существует много побочных эффектов. Облучение рентгеновскими лучами действует на аппетит, вызывает тошноту; у вас будет ощущение, словно голова зажата в тиски. Могут быть головные боли, головокружения, вы будете чувствовать слабость и крайнюю утомляемость. Однако самый нежелательный эффект облучения – это потеря памяти. Мы пользуемся специальной терапией против этого, но каждый пациент реагирует на нее по-своему. Гарантировать позитивный результат мы не можем.

– Понимаю, – Марина, которая была при полном сознании, продолжала говорить слабым, но решительным голосом. – Так вот оно как. Значит я – в конце пути. Тем лучше. Да, тем лучше. Я не хочу превращаться в зомби, я хочу оставаться собой, Мариной, до конца. После 13 лет лечения пришло время попрощаться с миром. Я готова.

Слова Марины ударили меня, словно тяжелый кирпич. Все, что мне сейчас оставалось – это распрощаться с надеждой долгих лет. Как ни крути, медицина бессильна помочь моей жене и остановить процесс невозможно.

Когда радиолог ушла, Марина была усталой, и невидимая нить, которая соединяла нас столько лет, становилась все тоньше и тоньше. В палате стояла тишина. Любые слова были неуместны. Марина уходила из мира живых в мир неизвестный и, весьма возможно, она уходила в мир ангелов.

Незабытая

Вскоре после того, как ушла онколог-радиолог, Марину пришла навестить доктор Миллер. При виде знакомого лица Марина приободрилась и дважды улыбнулась во время разговора. Это была слабая улыбка, но настоящая, и не последняя. Марина была сильной женщиной, она гордо противостояла внутреннему процессу разрушения ее организма. Метастазы головного мозга могли забрать у нее жизнь, но они не были в силах отобрать ее ум и ее мужество.

Глава 5

В хосписе

К последнему берегу

Следующий день ознаменовался еще одной печальной, но предсказуемой новостью. Во время утреннего обхода после того, как Марина подтвердила, что она отказывается от дальнейшего лечения, лечащий врач сообщил, что завтра он планирует выписать ее из больницы. И в заключение с его губ сорвались роковые слова «со следующего дня».

Я пытался держать себя в руках и при этом понять, что практически означает решение доктора? Если Марина, будучи пациентом хосписа, завтра прибудет в наш дом, это означает, что ей будет нужна помощь медсестры и ее комната должна быть снабжена специальным медицинским оборудованием, таким как электрическая больничная койка, стульчак и различное другое медицинское оборудование. Когда я спросил лечащего врача обо всех этих и других необходимых компонентах ухода, он успокоил меня и заверил, что у компании, оказывающей услуги хосписа, этот процесс налажен, и завтра они предоставят все необходимое оборудование.

Когда Марина заснула, я позвонил женщине, которая готовила Марине еду, и объяснил ей ситуацию. Я был очень рад, когда она согласилась помочь в организации хосписа на дому.

Марина проспала час, а когда она проснулась, то стала говорить не о том, что она думает по поводу предстоящего пребывания в хосписе, а о практических вещах, за которые она не переставала чувствовать ответственность. Эта женщина долга в день до поступления в хоспис в первую очередь спросила меня, как я себя чувствую и ел ли я сегодня, проинструктировала, какие счета я должен оплатить и какие продукты нужно купить на завтра.

Чем больше я думал о хосписе, тем больше я волновался по поводу организации необходимых услуг хосписа у нас на дому. Это было не потому, что я чувствовал себя измотанным за последние жуткие дни и не был уверен, смогу ли положиться на постороннюю помощь, это все было решаемо. Главная проблема была связана с моей профессией и моей индивидуальной чувствительностью. Будучи врачом и желая сделать для жены все, что в моих силах, я знал по предыдущему опыту, что, ухаживая за Мариной, что бы я ни сделал, этого будет недостаточно, чтобы я не испытывал патологическое чувство вины, что я не сделал для нее всего того, что нужно было сделать. Я постоянно буду чувствовать вину за то, что в последние часы жизни моей жены, я не смог обеспечить ей тот уровень ухода, какой она заслуживала. Как никогда раньше, я почувствовал уместность совета, который с незапамятных времен давали врачам – никогда не лечите своих родственников, тем более самых близких. Я был уверен, что невозможность обеспечить степень совершенства в наилучшем уходе за Мариной попросту убьет меня физически и морально. Со временем, однако, сомнения оставили меня, и я решил, что выхода нет и я должен сдаться на волю судьбы.

На пути в хоспис

В тот же день, ближе к вечеру в палату к Марине позвонила медсестра компании хосписа Journey Саге, что приблизительно переводится на русский язык как «Заботы во время [последнего] путешествия», и сообщила, что все необходимое оборудование и материалы будут доставлены ко мне домой завтра утром.

Поблагодарив медсестру, я сказал, что моя жена находится в критическом состоянии и что я ни за что на свете не могу оставить ее в больнице одну. Если ее завтра выпишут, она будет дома не раньше, чем после полудня. Тем временем, чтобы поддерживать ее физически и морально, я обязан быть рядом с ней в больнице, а позже в санитарном транспорте, когда ее будут транспортировать домой. Получается, что, когда доставят медицинское оборудование, в моем доме некому будет открыть дверь, пока мы не явимся домой.

Медсестра перебила меня на полуслове и сказала, что она свяжется со мной в ближайший час.

В 3 часа дня, когда Марина заснула после того, как я тщетно пытался уговорить ее поесть, в палату вошла медсестра службы хосписа Journey Саге. Представившись, она сказала, что вместо того, чтобы звонить, она решила прийти сама.

– Вы не будете возражать, если сегодня вечером мы перевезем вашу жену в хоспис, который располагается при Rush University Medical Center? – спросила она меня.

Есть Бог на свете! О, да, да есть Бог на свете! Бог услышал мое самое потаенное желание. О том, что предложила мне медсестра, я не смел даже мечтать. Ухаживать дома за уходящей из жизни Мариной, видеть, как на моих глазах жизнь покидает ее и постоянно сомневаться в том, сделал ли я всё правильно, меня это просто бы убило. Обеспечить моей дорогой жене и моему лучшему другу наилучший из возможных уходов было для меня светлой мечтой. Знание того, что 24 часа в сутки она будет обеспечена профессиональным уходом в отделении, специально предназначенном для людей, находящихся в таком же состоянии здоровья, как она, было для меня одним из наилучших подарков, какие я когда-либо получал во время всей жизни. Я от всего сердца поблагодарил медсестру, не подозревавшую, насколько я был благодарен ей за ее предложение. Перед уходом она в деталях объяснила мне, как практически произойдет перевод Марины в новую больницу.

Когда медсестра ушла, я, как мог деликатно, разбудил Марину, которая сейчас уже находилась в двух мирах – в одном из них был я, а другой был выше моего познания – и объяснил ей, что было запланировано на сегодняшний вечер. Хотя клешни безжалостного и неукротимого рака не переставали сжиматься над ее уходящей жизнью, моя героиня меня внимательно выслушала и понимающе кивнула мне в ответ.

К вечеру пришло время готовиться к переезду в хоспис. Впервые в жизни приготовлениями к переезду занималась не Марина, а я. Пришла медсестра, чтобы отключить IV установку, которая Марине больше никогда не должна была понадобиться. Лежавшая неподвижно в постели моя верная супруга по-прежнему была прекрасной в моих глазах. В этот день она не страдала от боли, не испытывала никаких неудобств, и ее разум был нисколько не замутнен. Еще много лет спустя она могла бы быть здоровой и сильной женщиной, если бы не рак.

Диспетчер скорой помощи позвонил мне и сказал, что через час приедет машина, чтобы забрать Марину в хоспис. Что касается меня, я должен ехать на своей машине. Диспетчер объяснила мне подробно, как добраться туда, куда отвезут Марину.

Те, кто был на моем месте, поймут, как сердце разрывается на мелкие куски, когда твой партнер по жизни, с которым было проведено много незабываемых лет, отправляется в последнее путешествие, откуда еще никто не возвращался. Я чувствовал себя в положении тех, кто был бы рад, если бы судьба забрала их самих, но не их любимого человека.

Было уже темно за окном, когда парамедики вошли в палату. На бледном лице Марины не было и намека на страх и беспокойство. Подчинившись судьбе, она была спокойной и усталой, и только ее глаза говорили о том, что ее незаурядный ум светел и чист.

Парамедики, две молодые сильные женщины, легко и заботливо переложили Марину с кровати на каталку.

– Место, куда мы забираем вашу жену, трудновато найти, – сказала одна из парамедиков перед тем, как забрать Марину из палаты – но вы не волнуйтесь, мы подождем вас у здания больницы. Постараемся вас не потерять.

Перед тем, как техники увезли Марину, я подошел к ней, и мы обменялись коротким поцелуем. Парамедики с Мариной исчезли в глубинах больничных коридоров, а вместе с ними полностью исчезла и Надежда, которая не покидала меня с тех самых пор, как 13 лет назад Марина беспечно сообщила мне о том, что она говорила по телефону с радиологом по поводу подозрительной опухоли в тканях ее левой груди. Неумирающая надежда сменилась чувством того, что я должен покориться судьбе и делать всё, что от меня потребуется. В то же время я старался думать как можно меньше о том, что ждет моего друга в ближайшем будущем.

Пункт назначения достигнут

Была уже поздняя ночь 25 октября 2018 года, за 10 дней до смерти Марины, когда скорая помощь подъехала к зданию больницы, где находился хоспис JourneyCare. С разрешения охраны я незаконно припарковался на улице и скоро вошел в хоспис, куда в этот момент парамедики вкатывали каталку с Мариной. Мое внутреннее напряжение от нескончаемых мыслей о том, что ждет Марину и меня в ближайшем будущем, ослабло, когда в комнату вошли медсестра-филиппинка и нянечка-афроамериканка. Эти женщины были воплощением человеческой заботы в действии. Через день я узнал, что отношение к пациентам этих медицинских работников далеко не были исключением. В отделении хосписа, предназначенном для облегчения страданий пациентам, уходящим из жизни, царила атмосфера любви и заботы. Во время приема Марины в отделение медсестра и нянечка говорили с моей женой тоном, который можно назвать не иначе, как уважительно-материнским. Они детально рассказали мне об этом новом для нас месте. К сожалению, они упустили очень важную деталь о парковке, что в дальнейшем стоило мне много сил и энергии. В последующем отношение персонала к Марине и ко мне, ее мужу, было таким, словно все мы были членами одной дружной семьи.

Даже в этот заключительный период в жизни Марины она не утратила свой жизнеутверждающий характер. В создавшейся ситуации, когда занавес опускается над человеческой жизнью, у этой женщины было две заботы технического характера: первая – знать, где ее мобильный телефон и зарядка к нему, и вторая – убедиться в том, что кнопка вызова медсестры или нянечки была под рукой. Даже здесь, в последней станции отсюда и в вечность Марина мужественно и без колебаний оставалась верной своему принципу полнокровно жить одним днем и не заботиться чрезмерно о том, что принесет день завтрашний. Эта концентрация на проблемах текущего дня заслоняла ее многие годы от решения прекратить нескончаемую битву с раком. Даже в хосписе, глядя внимательно на медиков, объяснявших ей новое медицинское решение, глазами, в которых не угасал живой разум, она переспрашивала их, когда что-нибудь недопонимала.

На следующий день я узнал, что JourneyCare – это одно из отделений большой компании, которая арендует помещение у больницы. JourneyCare была независима от Rush University Medical Center и, имея свой собственный персонал, работала по собственным правилам.

Хоспис – это последнее пристанище, где живая тайна человеческой жизни медленно или стремительно превращается в другую, неведомую нам реальность. Дизайн отделения был тщательно продуман. Главной идеей дизайна палат была забота не только о пациентах, но и о тех, кто за ними ухаживает, – о членах семьи, партнерах, друзьях. В отделении было 10 палат, все просторные и с большими окнами. Необыкновенная ширина удобных матрасов на больничных койках позволяла близкому человеку лечь рядом с пациентом, обнять ее или его, обменяться теплом человеческих тел с тем, кто отправлялся в последний путь. Простыни, наволочки и одеяла сияли чистотой, а на полу не было ни пылинки. Для удобства близких, родственников и значимых для пациента людей, которые хотели проводить с больным долгие часы, палата была оснащена специально спроектированной кроватью, которая легко складывалась в дневное время. Внутри этих складных кроватей был щедрый запас свежего белья, а в случае его необходимости его выдавали безотлагательно в любых количествах.

Хотя здоровье пациентов хосписа было в критическом состоянии, палаты здесь, как и в других отделениях больницы, были оснащены современным оборудованием. Дизайнеров не смущало то, что пациенты хосписа – к сожалению – были не в состоянии оценить окружающую их обстановку. Планировка отделения обеспечивала максимальный комфорт и удобство для пациентов и тех, кто их посещал, но, самое главное, она подчеркивала уважение к человеческой жизни. Примечательная обстановка хосписа не была результатом государственных бюрократических предписаний, она была результатом усилий тех, кто проектировал отделение, тех, кто хотел лишний раз подчеркнуть уважение к святости человеческой жизни людей всех возрастов, рас, и полов, дань, которую смерть не в силах отобрать.

Внимание, которым окружили Марину в день приема, было выше похвал, и я надеялся, что оно останется таким же в дальнейшем. Вечером, когда Марина удобно устроилась в своей кровати, медсестра спросила, не хочет ли она есть. Когда Марина ответила, что, может быть, она поест позже, сестра повернулась ко мне и задала мне – посетителю – тот же вопрос, лишний раз демонстрируя искреннюю заботу не только о пациентах, но и о тех, кто заботился о них.

Утомленная переездом, Марина крепко спала. Я разложил кровать и тоже уснул.

Утром состояние Марины не изменилось. Судя по внешности, нельзя было сказать, что она была пациенткой в хосписе. Цвет лица был удовлетворительный, жизненные показатели – нормальные, только дыхание было слегка учащенным. Она по-прежнему хорошо ориентировалась во времени, пространстве и ситуации. Но самым замечательным в её трагической ситуации оставался ее светлый ум. В ее состоянии было необычным думать и переживать о внешнем мире, но она продолжала задавать вопросы, что всегда ее интересовали: о детях, о близких друзьях, о моем самочувствии. Услышав, что в семье все хорошо, она замыкалась в своем мире. Медленно и, для неопытного наблюдателя, незаметно в мире и покое она плыла по Реке Времени к берегам универсального исхода человеческой жизни.

Меня радовало, что медсестра и нянечка утренней смены следующего дня были такими же хорошими и профессиональными, как и вчера. Я ощущал большое счастье, что в эти трагические времена Марина находится в надежных и добрых руках. Позже я не один раз убеждался, что весь персонал хосписа прекрасно исполняет свои обязанности. Избранные люди, даже среди медиков, обладают способностью ежедневно функционировать нормально, имея дело со смертью своих пациентов и с горем их близких. Нормальным людям, и медикам в том числе, невозможно не ощущать скорбь при виде ежедневно умирающих людей. При всём при этом, как это ни было удивительно, ни один из членов персонала не проявлял знаков депрессии, связанной с их нелегкой работой. Как раз наоборот. Все медсестры, нянечки и вспомогательный персонал были радостны и дружелюбны. Они не скрывали, что они были духовно удовлетворены своей миссией. Фигурально выражаясь, их сердца горели желанием облегчить страдания пациентов. Секрет такого отношения нельзя записать в правилах и инструкциях. В этом уникальном медицинском учреждении, где происходили драматические сцены, во время которых люди расставались с жизнью, медицинский персонал, вдохновленный избранной ими миссией, не терял прочной и нерасторжимой связи с торжеством жизни. Эти поистине необыкновенные люди добровольно избрали служение детям, женщинам и мужчинам в последние дни и часы их жизни. По роду их профессии медицинский персонал иногда по нескольку раз в день ежедневно был активным участником сцен горя и скорби. Только особые люди способны полностью отделить работу, где каждый день они сталкиваются со смертью, с ходом нормальной повседневной жизни.

В первые дни поступления в хоспис Марина всё ещё была достаточно сильна. Она все еще ела мало, но самостоятельно и с минимальной помощью могла медленно дойти до туалета.

На встречу с вечностью

Я не хотел зря тревожить Марину и говорил с ней как можно меньше. Теперь наше общение сводилось к нескольким словам в день. Невзирая на это, Марина сохранила свою удивительную способность отвечать на телефонные звонки близких, словно это была ее святая обязанность. Как всегда, она не хотела отягощать других людей своими проблемами. Месяцы спустя после ее ухода из жизни, я узнавал от разных людей, что, оказывается, она звонила им из хосписа, пока я отлучался из палаты. Она не говорила тем, кто был на другом конце провода, что звонит попрощаться, а просто говорила о том, как она их любит и как они важны в её жизни. Присущее ей чувство долга можно оценить по тому, как внимательна она была к своему главному инструменту для коммуникации: казалось, что невидимая нить связывала её с мобильным телефоном. Она крепко сжимала его в руке, словно это была пуповина, соединявшая ее с миром, который она скоро покинет. До последних дней жизни она не забывала самостоятельно заряжать свой телефон.

Нежелание Марины принимать пищу было результатом ее постоянной тошноты и изжоги. Теперь уже не химиотерапия, а прогрессирующий злокачественный процесс постоянно отравлял ее организм. Когда лечащий врач прописал ей Haldol, новое лекарство против тошноты и изжоги, меня это немало удивило, поскольку из предыдущего опыта я знал, что Haldol был ничто иное, как психотропный препарат. Теперь же я узнал, что это лекарство является благословенным средством для помощи людям на пороге смерти, оказавшимся жертвами боли, тошноты и изжоги. После того как сестра первый раз вколола его Марине, к моему величайшему облегчению, тошнота и изжога уменьшились настолько, что она даже смогла проглотить небольшое количество еды. Однако за все хорошее в нашей жизни нужно платить. Haldol помог Марине с ее нежелательными симптомами, но сделал ее намного более усталой и сонной. Когда она немного поела и закрыла глаза, мне трудно было сказать, спит она или нет.

Со временем у меня появилась возможность более подробно узнать, как устроено отделение хосписа. Все комнаты располагались радиально, по одну сторону периметра большего просторного холла. Помимо палат, по этому же периметру, но по сторонам периметра находились разные офисы. Эти комнаты использовались врачами, духовенством, психиатрами, медсестрами и нянечками.

Большая комната на этаже служила просторной кухней отделения. Кухня была необычной и заслуживает более подробного описания. То, как она функционировала, указывало лишний раз, что ее создатели уважали нужды не только пациентов, но также членов их семей и значимых для них людей, приходивших и присутствующих в отделении, чтобы проститься с дорогими для них людьми. Хоспис снабжал кухню крекерами, печеньем и напитками. Посетители вносили собственный вклад, в основном, принося пищу, купленную в ресторанах фаст-фуд: это были пицца, разные блюда из курятины и всевозможные сладости. Часто эту еду предлагали не только семьям доноров, но всем посетителям отделения, даже тем, кто не имел никакого отношения к семье, угощающей пищей. Как правило, посетители ели за длинным столом в просторной кухне или в креслах в главном холле.

Огромный главный холл был уникален, его пространство было заполнено как медиками, так и посетителями. Вместо традиционного поста медсестер, вдоль круговой стены прямо у входа в соответствующую палату располагались мини-посты для каждой из медсестер. Каждый такой мини-пост был оборудован всем необходимым для его функционирования, включая компьютеры и принтеры. Такое необычное планирование этажа обеспечивало непосредственный доступ профессиональной помощи к пациентам и к тем, кто за ними ухаживал. Кроме мини-постов для медсестер, расположенных по периметру холла, с противоположной стороны стояли столы для нянечек. У них было такое же оборудование для работы, как и у медсестер.

Всех семей в отделении хосписа объединяло общее горе, все семьи в отделении либо ожидали, либо совсем недавно утратили того, кого любили и о ком заботились. Чтобы обеспечить максимальный комфорт многочисленным посетителям хосписа, все свободное пространство зала или холла было занято удобной функциональной мебелью.

Трагедий, свидетелями которых были стены этого холла, невозможно перечислить. Так как пациенты уходили из жизни в любое время суток, главным образом по ночам, не было ограничений; любой, кто имел отношение к пациенту и хотел остаться с ним, мог оставаться в отделении так долго, как пожелает.

Для удовлетворения духовных нужд пациентов и их любимых, в дневное время можно было искать помощь со стороны капеллана или от специально обученных волонтеров. Духовных наставников часто можно было видеть в холле, когда они делали всё возможное в стремлении удовлетворить эмоциональные нужды пациентов и их близких.

Когда я вернулся к Марине в палату, она разговаривала с кем-то по телефону. Ее рука крепко сжимала телефон. Разговаривала она короткими фразами и недолго. В ее разговорах никогда не было ни малейшего намека на жалобу. Она мужественно продолжала игнорировать разрушительные результаты прогрессирующей агрессии болезни; эта женщина была выше этого. В таком критическом состоянии моя героиня продолжала чувствовать себя обязанной поддерживать контакты с теми, кто был на стороне жизни; она отказывалась говорить о своем несчастье и заверяла окружающих, что состояние ее здоровья вполне сносное и о ней не стоит беспокоиться.

Не сомневаюсь, что если бы я, как раньше, спросил ее, почему она не скажет правду о здоровье, она ответила бы сдержанно и без горечи: «Мне никак не помогут их волнения по моему поводу. Пусть они продолжают наслаждаться быстротекущей жизнью».

Время от времени Марина нажимала кнопку вызова, и сестра быстро являлась в палату. Медсестры отлично знали, что их вызывают в палату главным образом из-за болей, которые быстро прогрессировали во всем теле Марины, а также из-за неослабевающей тошноты и изжоги. С каждым днем ей требовалось все большая доза препарата Haldol. Инъекция препарата Haldol давала Марине 3 часа передышки от мучительных симптомов, а потом требовалась новая доза обезболивающего.

Каждый день утром в хосписе, как и в других обычных отделениях больницы, группа медиков во главе с лечащим врачом, приходила на обход. К Марине они заходили приблизительно в 9.30 утра.

В первые дни госпитализации лечащий врач сказал мне, что ее скоро выпишут и что таким образом она будет получать услуги хосписа дома. Однако состояние Марины ухудшалось быстро, и уже на четвертый день стало ясно, что она должна оставаться в стационаре.

В прошлом, когда я не раз находился в больницах, у меня обычно складывалось положительное впечатление от обслуживающего персонала, но нигде я не видел так много сострадания и внимания к пациенту, как здесь, в отделении хосписа.

Это на самом деле было…

Медицинская группа, проводившая утренний обход, обычно состояла из 6 медиков. Перед тем как войти в палату, они обсуждали историю болезни пациента в коридоре отделения, благодаря чему, когда они входили к пациентам, они уже были хорошо осведомлены об их состоянии в этот день. Перед осмотром врач обычно задавал Марине несколько вопросов, на которые после короткой паузы она давала односложный ответ. Судьба так распорядилась так, что скоро наступил день, когда Марина была настолько бессильной, что не была в состоянии говорить, и тогда по данному ей знаку и с одобрения врача я рапортовал о состоянии ее здоровья за последние 24 часа.

Я старался говорить как можно короче, чтобы не отнимать драгоценное время у профессионалов, но, к моему непередаваемому удивлению, члены группы настолько искренне заинтересовались тем, что я говорил, что незаметно для самого себя я стал рассказывать им о жизни Марины. Я старался говорить как можно быстрее, законно подозревая, что в любую минуту кто-то прервет меня и попросит не отнимать у группы много времени. Случилось, однако, обратное. К моему удивлению, медики внимательно слушали каждое мое слово с искренним интересом. Никто не проявил ни раздражения, ни нетерпения во время моего рассказа. С тех пор, каждый день, пока Марина неподвижно лежала на больничной койке, с группой общался только я. В конце концов, настал тот день, когда я рассказывал им не только о состоянии здоровья Марины, но и разные занимательные эпизоды из ее жизни, чтобы проиллюстрировать, какой сильной, активной и полной жизни эта, сейчас поверженная болезнью, женщина когда-то была. Невозможно знать, слышала ли и понимала ли Марина то, что я о ней говорил, но я продолжал рассказывать эпизод за эпизодом, описывая, кем она была во плоти и крови в реальной жизни, пока разрушительная болезнь ни обездвижила ее когда-то сильное тело.

С того времени как Марина стала пациентом хосписа, я принес из дома несколько самых памятных фотографий, которые нашел в семейном альбоме. Теперь, наблюдая постоянный интерес к моим историям, видя широко открытые глаза занятых медиков, я дополнял свой рассказ о характере Марины фотографиями. По лицам медиков, будущих и настоящих, я видел, какое сильное впечатление произвел на них контраст между обреченной, но не сломленной духом пациенткой, которая лежала перед ними, и изображениями полной энергии, юмора и женственности женщины, которые они видели. Шаловливая внешность и молодость Марины на снимках символизировали жизнеутверждение, счастье и здоровье. Наверное, интерес медиков к моим рассказам можно было объяснить тем, что они уводили их от гнетущих впечатлений увиденного в хосписе и возвращали их в мир, в котором они жили и где чувствовали себя счастливыми и в безопасности.

Продолжая наблюдать искренний интерес к моим рассказам, каждый день я рассказывал все новые и новые истории из жизни Марины. Вскоре настал день, когда я наступил на собственные грабли. Мои воспоминания о Марине начали эмоционально воздействовать на меня до такой степени, что иногда я был готов расплакаться на полуслове. Тем не менее, я не мог прекратить рассказывать о Марине, потому что это был мой долг перед ней. Я чувствовал, что должен говорить о моей жене, отдавая дань за всю ту любовь, которой она меня одарила. До сих пор я не знаю окончательно, почему врачи слушали меня. Может быть, кроме всего сказанного выше, благодаря моим историям, это лежащее неподвижно тело, покидающее этот мир, к которому они не имели никакого отношения, возрождалось к жизни и позволяло им увидеть не уходящую из бурлящей жизни Представительницу человеческого рода, а человека во плоти и крови с яркими чертами характера. Кто знает, может быть – я очень надеюсь – я смог донести до них то, что видел я: триумф человеческого духа над плотью, подавляемой болезнью.

Может быть, потому, что время группы было строго ограниченным, несмотря на их неослабевающее внимание, они почти не задавали мне вопросов. Однако трудно забыть комментарий, услышанный мною в тот день, когда среди студентов-медиков во время утреннего обхода присутствовала красивая молодая женщина, размер живота которой указывал на то, что она была на последних месяцах беременности. Как и остальные студенты, она внимательно слушала, пока я рассказывал о Марине в то время, как в ее собственном теле она несла новую жизнь. Лечащий врач, который редко делал какие-либо замечания, когда я закончил рассказ о еще одном эпизоде из жизни Марины, вздохнул и обратился к беременной студентке: «Когда я слушаю истории о жизни наших пациентов, так же, как и вам, мне кажется несправедливым, что жизнь рано или поздно заканчивается, и скорбь тех, кто остается – это дань любви к уходящим. Но это далеко не все, из чего состоит наша жизнь, – продолжал он, обращаясь сначала ко всей группе, а потом к беременной студентке. – Цикл жизни никогда не заканчивается. Мы покидаем этот мир, а новое поколение неизменно входит в нее. Да, мы, люди, – смертны, но цикл жизни никогда не заканчивается и скоро ваше дитя поможет нам в который раз прославлять мистику той реальности, в которой мы живем».

Побочный эффект ухода

Чувства – это неотъемлемая часть человеческой души. Атмосфера хосписа была пронизана грустью, эмоциональной болью и разочарованием, связанными с неминуемой потерей близких. Не только пастор и волонтеры помогали пациентам и их близким справиться с эмоциями в самые тяжелые времена их жизни. Доброе слово и поощрение можно было услышать практически от всех медиков хосписа. Уважение к пациентам на пороге неумолимой смерти сделало всех причастных отзывчивыми к всеобщим и неотвратимым человеческим страданиям.

До того как Марину поместили в хоспис, я никогда не думал, что одна из нескольких серьезных проблем того, кто ухаживает за критически больным человеком, это элементарная жуткая усталость. К тому времени я был уже настолько истощен непрерывным потоком медицинских проблем за последние полтора месяца до госпитализации Марины, что чувствовал постоянную усталость, и каждое утро мне было необходимо поспать на кровати для посетителей. Частично я был ответственен за свою усталость. Когда Марину оформляли в хоспис, мне не сказали, а я не поинтересовался об удобной парковке автомобиля. Я не знал, что в хосписе существует удобная валет-служба, которая за небольшую плату паркует машину непосредственно у здания хосписа. Вместо этого, по незнанию, я парковался в гараже главной больницы, который находился настолько далеко от хосписа, что когда я наконец добирался до палаты Марины, мне требовалось отдыхать. Мой утренний и более поздний сон в палате так часто прерывался приходом врачей, посетителей, телефонными звонками и законными просьбами Марины, что по утрам я был постоянно усталым и сонным. Мне ужасно жаль, что хроническая усталость и сонливость забрали у меня драгоценное время, которое я мог бы провести с уходящей от меня женой. С другой стороны, разве существует предел тому времени, которое хотелось бы провести с любимым человеком? Только поспав час или два, я мог преодолеть усталость и вернуться к нормальному состоянию, когда я мог быть полезен Марине. Меня очень угнетала такая непривычная для меня усталость, но я ничего не мог поделать.

Прощания

Марина, когда её посещала семья моего сына, на короткое время становилась оживленной, до тех пор, пока болезнь снова не замыкала ее в скорлупе ее ежедневно ухудшавшегося состояния. Но, когда Марина не спала, она всегда старалась общаться с посетителями, которые приходили ее навещать. Лекарства, которые получала Марина, не отнимали ее сознания; она продолжала сохранять желание быть полезной для ее близких. Она берегла энергию только для самых важных для нее действий и в последние дни жизни она почти ни с кем не говорила, включая меня. Иногда, в короткие промежутки времени, когда ее ум не был замутнен обезболивающими средствами, она брала телефон и по памяти, да, по памяти! набирала номер одного из друзей. Один из таких звонков был к бывшей жене моего брата, с которой после их уродливого развода она не говорила десятилетиями.

– Привет, Маня, это я, Марина, – сказала она слабым, но твердым и приглушенным голосом. – Все, все, все, хватит конфликтов. Все в прошлом, и я звоню тебе, чтобы пожелать тебе всего наилучшего.

На этот разговор у нее хватило энергии не более чем на минуту.

Когда приходили дети, они проводили с ней много времени и уходили только вечером. Время от времени наш сын Саша деликатно пытался вовлечь Марину в разговор, но у Марины хватало сил только на совсем короткую беседу. Она отвечала сыну короткими фразами или словами, которые иногда было сложно понять. В один из таких дней, когда Марина едва ли открывала глаза за целый день, перед его уходом Саша чисто символически взял ее нежно за руку и сказал: «До свидания, мама». Неожиданно Марина открыла глаза и тихо и внятно ответила: «До свидания, мой дорогой сыночек». Она произнесла это с таким чувством материнской любви и нежности, что ее короткая фраза была красноречивее тысячи слов.

Несомненно, если бы не метастазы в мозгу, Марина прожила бы намного дольше, но болезнь, которая недаром называется злокачественной, безжалостно отнимала ее драгоценную жизнь. Кроме ее удивительного незатронутого заболеванием ума, все ее органы и системы рушились один за другим под воздействием прогрессирующей неоплазмы.

Последняя улыбка принадлежала миниатюрной лошадке

Альтруистические мероприятия, происходящие в отделении хосписа, были предназначены вызывать положительные эмоции у тех, кто прощался с миром звуков, цветов и образов. Одно из таких мероприятий была встреча с миром животных. За три дня до того, как Марина покинула этот мир, в хоспис приехали волонтеры, три приятные женщины среднего возраста, которые привезли с собой двух дружелюбных сенбернаров, болонку и миниатюрную лошадку. В тот день, когда приехали волонтеры с животными, Марина, регулярно получавшая Haldol, не проронив ни слова, недвижно лежала на больничной кровати, почти не открывая глаза. Она казалась сонной и вялой. Когда волонтеры с животными зашли в ее палату и подошли к ее постели, она лежала лицом к двери. Казалось, что она была погружена в глубокий сон, волонтеров это не обескуражило. Они обратились к Марине, бережно прикоснувшись к ее руке и назвав ее по имени. Марина медленно приоткрыла глаза и с совершенно неожиданным любопытством посмотрела на то, что происходило перед ней. Увидев дружелюбные мордашки собак, она посмотрела на них с явным интересом, но в тот никогда не забываемый момент, когда она заметила миниатюрную лошадку, она слегка приподняла брови и у нее внезапно на лице появилась настоящая улыбка. Да, это была слабая, но это была настоящая улыбка, какую я не видел уже более месяца. Губы ее зашевелились. Она явно хотела сказать лошадке что-то приятное, но у нее не хватало на это сил. Потом она подняла свободную руку, до сих пор лежавшую неподвижно на ее боку, и протянула ее к лошадке. Дрессированное животное послушно вытянуло шею и позволило погладить ее гладкий лоб и мокрый нос. Слабая улыбка не сходила с лица Марины, пока животные не покинули комнату. Посещение волонтеров с животными было маленьким чудом и последним развлечением Марины перед смертью. Это была последняя улыбка на лице моего дорогого друга. Я всегда буду благодарен этим безымянным волонтерам, которые обладают бесценной способностью украшать последние дни людей.

А последний поцелуй принадлежал тому, кто обожал ее

Большую часть времени в хосписе я провел, сидя рядом с Мариной, неподвижно лежавшей на спине, на широченном матрасе. По многим причинам я почти никогда не ложился рядом с ней, чтобы обнять ее и дышать одним воздухом, мне это было эмоционально очень тяжело, и, кроме того, это бы означало, что я буквально прощаюсь с ней в то время, как к этому я все еще не был готов. Очевидно, искорки надежды все еще тлели во мне и потому разделить с ней эту постель, которая была предназначена для расставания с самым дорогим в жизни человеком, в моем воображении означало рвало последние нити моей иррациональной уверенности в том, что она еще будет продолжать жить. За два дня до последнего вздоха Марины, уже без сознания, она перестала сжимать в руке телефон. Я сидел рядом, и, нежно гладя ее руку и волосы, прислушивался к ее слабому дыханию. Потом, автоматически, не осознавая того, что я делаю, я встал со стула и лег на кровать рядом с ней, лежавшей на спине. Все еще продолжая не осознавать того, что я делаю, но подчиняясь подсознательному импульсу, я приподнялся и склонился над Мариной, лицом к лицу, пристально вглядываясь в такие до боли знакомые ее черты. И тут случилось нечто совершенно неожиданное. Губы Марины приняли такую форму, словно она хотела меня поцеловать. К тому моменту, когда я понял, что происходит и приблизил к ней свое лицо, выражение поцелуя постепенно сошло с ее губ и ее лицо приняло прежнее выражение. Это был последний поцелуй моей все еще живой жены, последний поцелуй, память о котором люди уносят с собой в могилу.

Good bye my love, good bye – До свидания, моя любовь, до свидания

Мой бесстрашный воин, моя героиня рассталась со своим земным существованием в ночь на 5 ноября 2018 года. Она умерла с удивительно умиротворенным выражением лица. Рационально я был готов к ее смерти, и знал, что так, как ей удалось умереть, позавидовали бы многие жители земли. Благодаря обезболивающим и седативным препаратам и трогательной человеческой заботе тех, кто работал в хосписе, она ушла из мира живых без боли и страданий. Жизнь без надежды теряет смысл, и в тот момент, когда ее сердце перестало биться, у меня неожиданно для меня самого возродилась надежда, на этот раз на то, что сейчас моя жена пребывает на небесах среди ангелов, тем более что она этого более чем заслуживала.

Семья моего сына присутствовала у одра, я поцеловал Марину в лоб, и вместе мы прочитали короткую молитву.

Сознательно предвидя неминуемую кончину, я уже сделал несколько необходимых распоряжений в похоронной службе. Для персонала хосписа смерть пациента – это ежедневное событие, и ими было сделано все, чтобы помочь мне с формальностями. Практика похорон хорошо отработана, что физически и эмоционально помогает семье умершего в это тяжелое время.

Рано утром, сказав Марине последнее прощай, мы собрали вещи, сердечно попрощались с работниками хосписа и покинули здание больницы. Сын с женой и Рути поехали домой, а я с Ариэлем, который выразил желание меня сопровождать, поехали прямо в синагогу, где приближалось время утреннего богослужения. Ариэль и его сестра много лет ходили в консервативную еврейскую школу в своем районе и посещали утреннюю молитву каждый день.

Согласно традиции, в моей консервативной синагоге религиозный сервис каждый другой день недели вели разные члены группы. Как и любой другой человек на моем месте, физически и эмоционально я был глубоко душевно ранен смертью Марины, но при этом я чувствовал, что я лично обязан провести религиозную службу, чтобы почтить память моей ушедшей жены. Держа молитвенник в руке, я был на пути к лектерну, как вдруг я почувствовал прикосновение к моему плечу. Я обернулся и увидел, что это был мой внук.

– Дедушка, а можно мне с тобой? – прошептал он.

Бог мой, да будь я королем, я отдал бы полцарства за такое предложение.

– Конечно, – ответил я, безумно счастливый, что я буду вести эту религиозную службу вместе с моим внуком, – следуй за мной.

Присутствие Ариэля рядом со мной в тот момент имело для меня незабываемое глубокое символическое значение. Я мог только представить себе, как бы отреагировала Марина, увидев, как ее муж и внук проводят утреннее богослужение.

Когда после службы мы с Ариэлем вернулись домой, пережитая мной эйфория сменилась умственным стрессом и беспокойством, которые овладели мною и не покидали много дней в последующем. Я чувствовал себя наполовину парализованным. К счастью, на помощь ко мне пришли друзья. Вместе с ними я совершил действия, которые, по традиции, нужно совершить в еврейском доме после смерти одного из членов семьи. На какое-то время скорбь покинула меня. Вместе мы закрыли зеркала, приготовили низкие скамеечки и сделали все, что нужно для начала Шива. Шива означает семь, и относится к семидневному периоду официального траура в семье усопшего.

Когда к соблюдению периода Шива все было приготовлено, друзья ушли, и мной снова овладело глубокое горе. Я был совершенно опустошен, предельно утомлен и пуст внутри. Самыми изматывающими симптомами моего состояния были постоянная тревога и беспокойство, от которых, невзирая на все усилия, я не мог избавиться в любое время суток. Я прекрасно понимал, что после 15 лет болезни и 13 лет лечения потеря жены не могла быть для меня неожиданным событием, но мое бессознательное сознание сотрясали волны тяжелой эмоциональной бури.

Медовый месяц длиною в 56 лет

Марина ушла из мира живых в четверг, 5 ноября 2018. Согласно древней иудейской традиции, похороны умершего должны состояться как можно раньше, до грядущего Шабата, то есть до наступления субботы. В соответствии с этим религиозным требованием, Марину похоронили в пятницу, уже на следующий день после смерти. По традиции перед захоронением проводилась церемония прощания в синагоге, которую, пока Марина была жива, мы посещали почти 40 лет. Во время церемонии зал был заполнен людьми.

Сын и внуки произнесли трогательные речи, в которых они говорили, насколько важна была Марина в их жизни. Это же чувство повторялось в речах наших родственников и раввина. Пытаясь быть кратким, но выразительным, я старался высказать в своей речи то, что таилось в глубине моего сердца. Аудитория поверила моим словам. В начале речи я сказал, то, что было сущей правдой и что вызвало всеобщую грустную улыбку на лицах присутствующих. Я сказал, что 56 лет совместной жизни с Мариной, в сущности, были не браком, а 56-летним всегда счастливым медовым месяцем.

Последнее прощай…

Когда церемония закончилась, все, что мне оставалось, это следовать за гробом жены на кладбище. На кладбище пришло на удивление много людей: близкие родственники, друзья и знакомые. Большее число присутствующих было представлено членами конгрегации. Ни Марина, пока она была жива, ни я никогда не представляли себе, что она может быть настолько популярной. Она была скромным искренним человеком и никогда не искала всеобщего внимания. Как раз наоборот, хотя она была скромной, ей как-то удавалось быть заметной без всяких усилий с ее стороны. Когда порой она уверенно высказывала свое мнение, то это было ради идеи, в которую она верила, но вовсе не для того, чтобы выиграть спор и показать себя умнее, чем она была на самом деле. Она была погружена в свои дела и в одобрении окружающих не нуждалась. Все это было причиной того, почему мне было трудно поверить, что скромная Марина заслужила такое заметное общественное признание.

Мой душевный стресс во время похорон было настолько силен, что, к собственному удивлению, я не помню почти никого, кто там присутствовал, и почти ничего из того, что происходило на кладбище. Если бы не официальные списки с кладбища, я бы вообще не знал всех, кто присутствовал на похоронах.

Раввин закончил молитвы, и наступил час последних, завершающих аккордов этой мучительной, но столь необходимой церемонии. Во время похорон моя семья стояла плечом к плечу рядом со мной и поддерживала меня жаром их искренней любви. Некоторые из моих близких доверенных друзей, видя в каком нервном состоянии я пребывал, советовали мне дать волю слезам, чтобы снять внутреннее напряжение. Но ни тогда, ни позже, слезы никогда не помогали мне справиться с горем, которое меня охватило. Можно ли плакать по заказу? Есть люди, которые легко плачут во время жизненных невзгод, но я не принадлежу к их числу. Если я и плачу, то только тогда, когда рядом со мной никого нет. Для меня слезы, если они не вызваны красивой музыкой, песней, стихотворением или трогательным содержанием книги, означают погружение в темное пространство, а это противоречит моей вере в жизнеутверждающее начало человеческого существования. Более того, исходя из многолетнего опыта, я знал, что, если я заплачу, мне будет еще сложней выбраться из темноты, в которой я уже пребывал. Когда гроб Марины коснулся дна ямы, согласно традиции, я бросил первую пригоршню земли на его крышку. Те, у кого было такое же желание, засыпали крышку гроба, нагружая лопату из кучи земли, лежащей рядом с могилой. Потом наступил еще один ритуал: раввин рассыпал содержимое небольшого пакета с землей из Израиля в еще не засыпанную могилу. Похороны закончились, и все стали расходиться по домам, а я еще раз осознал, что той женщины, моей неразлучной подруги многих лет, которую я любил больше собственной жизни, этой женщины отныне никогда не будет рядом со мной.

Шива, семидневный ритуал

Согласно ритуалу, Шива, следующие три дня траурные церемонии проводились в моем доме вечером. Каждый раз я не переставал удивляться, как много людей пришли отдать Марине последнюю дань уважения. Хотя изо всех сил я пытался скрыть, что творилось у меня в душе, присутствие большого количества людей, выражавших свои искренние соболезнования, только усиливало мою усталость. Если не принимать это во внимание, то было очень отрадно видеть у себя в доме так много людей, чествующих мою жену в последующие три вечера. Волонтеры, женщины, друзья по синагоге после религиозной службы приготовили для гостей угощение. Мне было очень ценно и приятно, что Марина оставила добрую память о себе не только в моем сердце, но и в сердцах стольких людей. Я снова убедился, что искренние усилия Марины не выделяться среди других не помешали ей быть на удивление популярной.

Скорбь

После стольких лет тесной жизни с Мариной, страдавшей тяжелой формой рака с метастазами, я думал, что я буду морально и эмоционально готов к ее уходу, но то, что случилось позже, было для меня полной неожиданностью.

Будучи врачом с 40-летним стажем и специализируясь на проблемах поведения, я много раз сталкивался с ситуациями, когда меня удивляло, почему мои пациенты не могут решить, на мой взгляд, столь простые, как мне тогда казалось, проблемы. Теперь настал мой черед. Вопреки неутомимым усилиям, когда я сам оказался в подобной ситуации, я не мог избавиться от трех главных проблем: постоянной тревоги, функциональной депрессии и бессонницы. Они превратили мою жизнь в нескончаемую муку. К счастью, ни на минуту не теряя способности к самоанализу, я прилагал колоссальные усилия, чтобы избавиться от охватившей меня скорби. Самым мучительным испытанием была непроходящая тревога: я не мог не думать, что в любую минуту со мной должно случиться что-то ужасное. Это смутное чувство не покидало меня много дней. Когда тревога достигала наивысшей точки, у меня начинали стучать зубы, и я ничего не мог с этим поделать. Был еще один симптом, изводивший меня: постоянное ощущение давления в голове и груди.

Так как я был врачом и много раз дежурил и ездил на вызовы по ночам, у меня никогда не было и намека на проблемы со сном. Теперь же было наоборот. В прошлом после ночного звонка от пациента или из больницы я засыпал, как только заканчивал разговор. Сейчас я утратил способность засыпать. Я не мог уснуть всю ночь напролет, что доводило меня до отчаяния. Мой мозг активно сопротивлялся сну, и я ничего не мог с этим поделать. Настала моя очередь осознать, как тяжело постороннему человеку понимать людей, которые страдают от эмоциональной боли. Ничего удивительного, что часто люди искренне удивлены, когда кто-то, кого они хорошо знали, совершает самоубийство. «Я видел его только вчера, и он выглядел совершенно нормально. Он улыбался и даже рассказал мне анекдот. Не понимаю!», – часто говорят они после этого трагического события.

«Когда человек улыбается, весь мир улыбается вместе с ним, но, когда человек плачет, никто не плачет вместе с ним», – поется в еврейской песне. Что происходит в душе человека, понять невозможно. Будучи экстравертом, я не прятал своей боли, в то же время не афишируя ее. Я знал, что даже люди, хорошо меня знавшие, не понимали, что происходит внутри меня. Я еще раз убедился, насколько бесполезно говорить людям, страдающим от эмоциональной боли, что-то типа: «Соберись. Прекрати себя мучить. Посмотри, как прекрасна жизнь». Причина бесполезности подобных выражений заключается в том, что люди не могут понять – в большинстве случаев, что многие из тех, кто страдает, и сами не в восторге от своих проблем; больше, чем кто-либо, они хотят, но не знают, как разрешить прежний психологический конфликт.

Постепенно мое горе достигло стадии кризиса. Невзирая на все мои гигантские усилия, я не мог избавиться от растущей тревоги, боли в груди, депрессии и бессонницы. Одна из моих подруг, семейный терапевт из конгрегации, связала меня с психиатром, которого я хорошо знал в прошлом. Он изо всех сил старался помочь мне своими ценными советами и выписал психотропное лекарство. Не знаю, то ли из-за моего предубеждения против психотропных лекарств, то ли из-за врожденной непереносимости этих средств, но, невзирая на многочисленные попытки, я так и не смог их принимать. После приема психотропного средства я становился усталым, нервным и еще более взвинченным, чем обычно. Кроме того, когда я принимал психотропные препараты, у меня появлялось странное чувство, будто я существую в двух ипостасях: одна из них – это я настоящий, а другая – тень меня, которая порой действовала по собственной воле. Еще один эффект – это периодически возникавшее странное ощущение, что моя голова отделяется от тела и плывет надо мной, находясь с телом на одной вертикали. Промучившись неделю с этими деформированными образами самого себя, я пришел к выводу, что в целом мире есть только один человек, который может мне помочь выбраться из этого состояния, и это я сам.

С юности я много читал о разных аспектах психологии и пришел к выводу, что одним из самых правдоподобных объяснений человеческого поведения является то, во что невозможно поначалу поверить, а именно мазохизм: парадоксальная, но научно доказанная тенденция человека получать удовольствие от неудовольствия. В моем случае я был настолько одержим своей скорбью, что, как ни сложно это понять, на бессознательном уровне я получал от этого карикатурное удовольствие. Меня никогда не убеждала степень зацикленности Фрейда на сексуальности как движущей силе поведения человека, но теории его учеников, например Эдмунда Берглера, Карла Меннингера и Теодора Рэнка, о мазохизме были очень близки моим убеждениям о том, что же является одним из главных тайных мотивов, определяющих поведение человека. Благодаря накопленным в предыдущие времена знаниям я понял, что моя скорбь постепенно превратилось в орудие внутренней пытки. Вне всяких сомнений скорбь – это нормальная реакция на потерю любимого человека, предмет обожания. Но если яркие проявления скорби продолжаются слишком длительное время, они приводят к нежелательным результатам и серьезно разрушают личность страдающего. Другими словами, острая пронзительная скорбь после недавней потери любимого человека нормальна и естественна, в то время как затянувшаяся скорбь разрушительна для человека, лишая того, кто ее испытывает и порой культивирует, продуктивной и счастливой жизни. Логическим возражением против затянувшегося чувства скорби является то, что, если бы тот, любимый, о котором скорбят, каким-то чудом ожил, он, конечно же, был бы несчастлив видеть, что оставшийся в живых не может преодолеть парализующую волю скорбь и не в состоянии вернуться к нормальной конструктивной жизни. Я не сомневался, что, если бы Марина была жива, она бы активно возражала при виде того, как я себя безжалостно мучаю и изолирую от потока нормальной жизни. За время нашего долгого брака она много раз говорила, что она гордится тем, что я, ее муж, продуктивный и творческий человек, и она бы активно протестовала против того, чтобы я был пассивным, отрицательно настроенным и слабым. И в один прекрасный день я решил, что как бы это ни было тяжело, я должен вырваться из саморазрушения, куда меня втянула моя скорбь.

Скорбь не должна убивать. 12 принципов

Описание того, как я вернулся из состояния скорби к нормальному умственному здоровью, заслуживает отдельного подробного описания. Здесь я упомяну только несколько главных шагов, которые помогли мне освободиться от парализующей затянувшейся скорби, которая, чем она дольше длится, тем крепче держит жертву в своих руках. У некоторых людей затянувшееся горе может продолжаться много лет и, подобно наркотической зависимости, стать невидимой силой, которая разрушает радость бытия.

После длительного самоанализа я составил свою программу 12 шагов, которые помогли мне преодолеть скорбь. Эти принципы, пригодные для тех, кто верит в Бога, и для тех, кто хоть в Бога не верит, но верит в высокое предназначение собственной жизни, помогли мне постепенно обрести свободу от суровой скорби, последовавшей за смертью Марины.

Дорогой тебе человек, по которому ты скорбишь и из-за кого ты мучишься, больше не страдает, и твое горе и скорбь не могут его или ее воскресить. Те, кто нас оставил и о ком мы так скорбим, если бы они были живы и, если они действительно нас любили, хотели бы видеть нас свободными от боли, довольными и счастливыми. Поэтому парадокс состоит в том, что мы мучаем себя не ради того, кого мы потеряли, а… из жалости к самому себе. [1]

Наша самая первичная обязанность перед самим собой состоит в том, чтобы заниматься своей жизнью и стараться быть счастливыми, главным образом по той причине, что мы живы, здоровы и что у нас есть возможность почитать тех, кого мы потеряли. [2]

Несомненно, потеря любимого человека это большая трагедия, но смерть каждого из нас это неизбежный исход жизни. В то же время знание того, что мы так же смертны, как и любимый человек, которого мы потеряли, не влияет на наш позитивный взгляд на жизнь в целом. Это знание не мешает людям любить жизнь, получать от неё удовольствие и иметь детей. [3]

В удивительной мудрости 30:19 стихе Второзакония Библии сказано: «Я предоставил вам жизнь и смерть, благословения и проклятья. Так выбирайте жизнь, чтобы вы и ваши дети могли жить». Бессмертная глубина этих строк приказывает нам жить, быть конструктивными и ценить нашу жизнь. [4]

Наши мучения не могут ничего изменить в этом мире. Если вы в печали, не ожидайте, что окружающие смогут до конца понять, что происходит в вашей душе. У каждого живущего на этой Земле есть свои проблемы и вам повезёт, если кто-нибудь, увидев ваши слёзы, поймёт степень вашей боли. Есть много источников психологической помощи для людей, находящихся в состоянии патологического горя но наиболее важными для выздоровления является собственное желание, мотивация и усилия горюющих людей вырваться из невидимых тисков пассивности и вернуться к нормальному уровню активности, чтобы получить возможность наслаждаться течением собственной мимолетной жизни. [5]

В любом случае, наши страдания не могут ничего изменить в этом мире. Цинично говоря, «за те же деньги» вместо того, чтобы страдать, можно попытаться направить свою энергию на восстановление нашей способности наслаждаться потоком собственной быстротекущей жизни. [6]

Независимо от того, насколько велика потеря, скорбящие должны стараться найти что-то положительное в своей жизни: как бы ужасна ни была потеря, нужно помнить о том, что ситуация могла бы быть намного хуже, чем она предстоит перед нами сейчас. [7]

«Пройдет и это» – гласит древняя мудрость. Сознательное преодоление эмоциональной боли должно быть не пассивным, а активным действием. Как правило, все сложности в нашей жизни – временные: колесо Фортуны вращается и «небо снова становится голубым». [8]

Конструктивно совершать желаемые изменения мы можем только в настоящем. Мы никак не можем изменить прошлое или контролировать будущее. Поэтому нужно учиться жить сегодняшним днем. [9]

Скорбь подобна глубокому колодцу: чем дольше люди скорбят, тем глубже они в него погружаются и тем темнее становится вокруг них. Фундаментальный секрет жизни состоит в том, что патологическую скорбь можно победить только творческой конструктивной жизнью. [10]

Латинская пословица гласит: «Mens Sana in Corpore Sano», что означает «Здоровый дух в здоровом теле». Один из элементов, гарантирующих преодоление скорби – это ни в коем случае не забывать о собственном здоровье и следить за питанием, сном и физическими упражнениями. [11]

Мы, живые, верим в то, что в конечном счете жизнь каждого из нас имеет высокое предназначение. Для тех, кто верит в Бога и в бессмертие души, и для тех, кто в Бога не верит, но верит, что индивидуальная жизнь – это не слепой и нелепый случай, существует моральный императив заменить чувство патологической скорби на прославление каждого нового дня нашей жизни. [12]

Эпилог

Перефразируя название известного стихотворения Джона Донна «Не гордись, смерть», можно сказать, что агрессивному раку с метастазами, которым страдала Марина, нечем гордиться: он не смог заставить ее капитулировать и ни при каких обстоятельствах не смог сломить ее боевой дух. Забрав её жизнь, рак уничтожил себя.

Диагноз рак Марине поставили в 2005 году, но размер ее опухоли на то время говорил о том, что начался он за два года до этого. Это означает, что, вопреки изначальному мнению специалистов, что ей осталось жить всего лишь шесть месяцев, в общей сложности – несмотря на метастазы во всем теле – она прожила целых 15 лет. Истинным победителем стала она, потому что она прожила в 30 раз больше, чем ей было предсказано экспертами. Подавляющую часть времени за эти 15 лет она была счастлива и продуктивна, как каждый нормальный человек. Многочисленные курсы химиотерапии и связанные с ними побочные эффекты не помешали ей быть самой собой: она наслаждалась жизнью, постоянно вносила в нее свою творческую лепту и не переставала выражать любовь ко всей семье. Она ни единого раза не пожаловалась на то, что больна раком, и в течение всей болезни не прекращала заниматься домашним хозяйством. Она помогала друзьям; годами работала волонтером в школе внуков; проводила серьезные исследования документов, связанных с Холокостом, была активной в религиозной конгрегации, прочла массу книг и жила в мире искусства. Она сосредотачивалась только на текущих проблемах, поистине жила одним днем и никогда, ни разу, при каких обстоятельствах не выставляла себя жертвой. За исключением последних дней жизни она никогда не теряла контроль над ситуацией, в которой она находилась. В течение всех многочисленных неприятных событий, связанных с болезнью, она относилась к ним как ко временным трудностям и никогда не теряла надежду на счастливый исход.

Да, Марина проиграла битву с раком, но она выиграла войну с ним. Рак с метастазами во всех жизненно важных органах не смог поставить ее на колени. Она боролась с ним до последнего дыхания, и, победив рак, она победила смерть.

* * *

Марина не одинока. Она только одна из многих миллионов женщин, страдающих раком груди, которые встречают врага, как настоящие воины, как настоящие героини. Они воюют до последней пули, и их «не взять голыми руками». Желание поделиться с читателем безграничным восхищением перед многими храбрыми сильными женщинами с сердцами львиц, которые не боятся встретиться лицом к лицу с беспощадным противником, и, в конечном счете, побеждают его в духовной битве, – вот истинная цель этой книги, которую я имею честь им посвятить.

Чикаго,

Февраль 05, 2019 – январь 09, 2022

Content

Владимир Цесис
Моя бесстрашная героиня

Введение. гром среди ясного неба

Глава 1 Эта женщина по имени марина

Девушка в купальнике в белый горошек

Первые опыты работы

Брак как творческий процесс

Прибавление семейства

Урок дипломированным врачам

На страже ребенка

Новая профессия

В Одессе холера

Быт и идеология

Пора на Запад

Италия за 150 долларов

Мы американцы. Рабочая карьера Марины

Первые шаги в американской школе

Путь к вере

Воссоединение семьи

Кошка Маня

Брак, скрепленный на небесах

Беда с матерью

Спорт и другие развлечения

Вазомоторные приливы

Глава 2 В эпицентре бури

Испытания проводом локализации

Лампэктомия

Радикальная мастэктомия в университетской больнице

В день операции

Визит к новому онкологу и начальная химиотерапия

Вазомоторные приливы не унимаются

Лечение и побочные эффекты

Забота о волосах – общее дело

Забота о сердечной мышце

Первый порт венозного доступа

Радиотерапия

Партнер по лечению

Первый курс лечения (first-line therapy) продолжается

Глава 3 Передышка, подаренная судьбой

Дорога надежды

У Марины новый онколог

Глава 4 И снова буря

Подозрительный кашель

Рак – тебе нечем гордиться

Решение моего друга Рона

Борьба за жизнь – святое дело

На пользу людям

Плохие новости, хорошие новости

Имитация детской речи

Внуки

Жить в настоящем

Новое химиотерапевтическое лечение

Жестокий врачебный приговор

Перерыв в лечении

Лечение возобновляется

В комнате ожидания

Процедурный центр

Врач и врачебная этика

Не отвеченные вопросы

Генетика не подвела

Борьба с лимфедемой

Бабушка и внуки

Смена онкологов

Новый Процедурный Центр

Никто из нас не совершенен

Вопросы и ответы

Новая форма оказания больничной медицинской помощи в Америке

Оптимисты не сдаются

Разногласия Ортопедов

Визит к Гастроэнтерологу

«Надежды юношей питают…»

Сила любви

Битва возобновляется

Проблемы с желудочно-кишечным трактом

Свет надежды на будущее. Жизнь без вазомоторных приливов. Пятачок и Винни-Пух

Вирусный грипп типа А

По следам прошедших событий

Foundation One CDx тестирование

Новый порт венозного доступа

Метастазы сопротивляются лечению

Ещё одно генетическое исследование

Кожные метастазы

Восстановленное зрение

Волосы приходят и уходят, а красота остается

Духовные ценности

Любовь, похожая на сон…

Желудок – зеркало души

Враг не дремлет

Внешность должна быть привлекательной

Мы – живые

Рекорд долголетия

Путешествуя вдвоём

Потеря слуха

Приключения с морфином

Травма ночью и неожиданное открытие

Дерматолог в узких брючках

Одним метастазом меньше

С ярмарки жизни. Прощай, Пятачок, прощай, Винни Пух

Коллатеральный ущерб

Силы неравные, но борьба продолжается

Мы прорвемся, Вовка

В больничной палате

Визит онколога-радиолога

Незабытая

Глава 5 В хосписе

К последнему берегу

На пути в хоспис

Пункт назначения достигнут

На встречу с вечностью

Это на самом деле было…

Побочный эффект ухода

Прощания

Последняя улыбка принадлежала миниатюрной лошадке

А последний поцелуй принадлежал тому, кто обожал ее

Good bye my love, good bye – До свидания, моя любовь, до свидания

Медовый месяц длиною в 56 лет

Последнее прощай…

Шива, семидневный ритуал

Скорбь

Скорбь не должна убивать. 12 принципов

Эпилог